Джордано Бруно и генезис классической науки

В "Луллиевой лампаде" Бруно поместил предисловие, посвященное и обращенное к ректору и сенату Виттенбергского университета. Патетический тон обращения не столько скрывает, сколько подчеркивает его полемический характер.

Бруно говорит о лояльности и терпимости в Виттенбергском университете, но по существу благодарный панегирик служит предлогом для обвинений, {59} адресованных другим университетам, обвинений в нелояльности и нетерпимости.

Вскоре обстановка в Виттенберге существенно изменилась к худшему. В университете взяла верх партия кальвинистов, противостоящая и покровителю Бруно, и тем более ему самому. После смерти герцога, покровительствовавшего лютеранам, власть перешла к его сыну, стороннику кальвинистов. В Виттенберге философы были лютеранами, а богословы - кальвинистами. Последние отличались большей религиозной нетерпимостью и были врагами Бруно. Ему пришлось переехать в Прагу.

Накануне отъезда Бруно обратился с прощальной речью к профессорам Виттенбергского университета. Неизвестно, имело ли место выступление Бруно перед университетским собранием, но речь была напечатана в Виттенберге в 1588 г. под названием "Прощальная речь".

Эта речь была апологией немецкой антиперипатетической мысли. Бруно утверждал, что в истории философии {60} сохранилось "семь колонн дворца мудрости": 1) древневосточная философия в Египте и Месопотамии, 2) философия Зороастра, 3) индийская, 4) фракийская,

5) греческая начиная с Фалеса, 6) "италийская" (Бруно объединяет здесь и Эмпедокла, и Архимеда, и Лукреция) и, наконец, 7) германская в XVI в.

"Не думайте, ученейшие слушатели, - говорил Бруно, - будто я собираюсь льстить вам, если намерен ближе взглянуть на ваши сокровища, которые вы сами лицезреете лучше других... С того времени как у вас создалась империя, у вас возникло много наук и появилось много гениальных людей, подобных которым не найдется нигде среди других народов. Кто в эпоху шваба Альберта Великого был ему подобен? И неужели не был он в течение долгого времени выше Аристотеля, к приверженцам которого недостойным образом отнесен, так как принадлежал к числу церковников по условиям того времени? Боже милостивый, а кто может сравниться с Кузанцем, который тем меньшему числу людей доступен, чем более сам велик? Если бы облачение священника не запятнало его гения, то неужели я не признал бы его равным Пифагору и даже значительно превосходящим его? Как вы расцениваете Коперника, который был не только математиком, но - что еще выше - и физиком? В этих двух головах заключалось больше понимания, чем в Аристотеле и всех перипатетиках, вместе взятых, со всеми их размышлениями о природе" 34.

В Прагу Бруно приехал в середине 1588 г. За полгода он успел переиздать "Луллиеву лампаду" и опубликовать новый труд "Сто шестьдесят тезисов против математиков и философов нашего времени".

Книга вышла с посвящением, адресованным императору Рудольфу II. Последний в награду за книгу велел выдать Бруно 300 талеров.

Император покровительствовал наукам, но в пределах магии, астрологии и алхимии, не посягавших на философские каноны. Однако в этой католической стране Бруно не мог найти применения своему все более разгоравшемуся творческому темпераменту. На деньги, полученные от Рудольфа II, он переехал в герцогство Брауншвейг. Уже в январе 1589 г. он был включен в состав открытого здесь в 1576 г. Хельмштедтского университета, однако, как и в других германских университетах, он {61} как иностранец был допущен только к необязательным студенческим семинарам. Все же здесь нетерпимость лютеранских богословов сдерживалась и даже подавлялась рукой герцога Юлия Брауншвейгского. Отношение герцога к богословам характеризуется речью, произнесенной им 6 мая 1582 г.

"Мы не позволим, чтобы наши богословы управляли нами, ибо они так же подвластны слову бога, как и миряне. Бог вовсе не собирается населить небо одними только богословами, так как он пострадал не за одних лишь богословов, а за все сословия мира, как за младших, так и за старших, как и за самых бедных, невзирая на лица. Мы находим, кроме того, что сами богословы отличаются друг от друга, как небо от земли, ибо, к сожалению, ни один из них не в состоянии жить с другими в мире, любви и согласии и в очень многом они зависят от своих человеческих помыслов и мнений. Мы вовсе не хотим, чтобы богословы наступили на нас сапогом, так как одной ногой они стоят на церковной кафедре, а {62} другой норовят попасть в зал заседаний государственного совета. И другие государи также не намерены настолько уступать богословам, чтобы в результате вновь разразилась над христианским миром религиозная война и началась кровавая бойня. С этими завистниками и стремящимися к власти головами нельзя строить и сохранять церковь. Богословы предписывают друг другу формулы примирения, а по существу втихомолку затевают враждебные козни" 35.

Под покровительством герцога Бруно готовил новые труды. Некоторые были вскоре опубликованы во Франкфурте, другие увидели свет только через 300 лет. В этот период Бруно интересовали вопросы медицины и он им посвятил трактат "Луллиева медицина" и в значительной мере трактат "О началах вещей, элементах и причинах". Работал Бруно и над сочинением "О сочетании образов, символов и представлений", завершенным во Франкфурте.

Брауншвейгский период был сравнительно спокойным периодом жизни Бруно, и здесь его творчество развернулось широко. Но вскоре обстановка изменилась. 6 мая 1589 г. герцог Юлий Брауншвейгский умер. На церемонии погребения Бруно произнес речь, которая затем была опубликована в Хельмштедте под названием "Слово утешения".

Речь была произнесена в присутствии двора, светских и духовных сановников и членов университета. Ее острие было направлено против папской тирании, но оно затронуло и слушавших речь протестантских пасторов, пресвитеров, магистратов, интендантов и суперинтендантов.

"Это чудовище извращеннейшей папской тирании, это отрубленная голова Горгоны, у которой вместо волос множество змей и все они действуют против бога, природы, и люди с нечестивыми языками отравляют мир ядом гнуснейшего невежества и подлости. И вот мы узнаем, что благодаря твоей доблести эта Горгона разрублена и выброшена из твоих владений. Этот стальной меч, красный от крови убитого чудовища, мужество непреклонного разума, которым ты прикончил этого ужаснейшего зверя" 36.

Сын умершего герцога также был покровителем Бруно, однако это не помешало лютеранской церкви преследовать его.

{63} Во главе лютеранско-евангелической церкви Брауншвейгского герцогства стоял суперинтендант Гильберт Боэций, наиболее реакционный лютеранский "грамматик". Он предал Бруно церковному суду - пресвитериуму церковного конвента. Конвент вынес приговор об отлучении от церкви. Бруно не принадлежал к лютеранской церкви, но компетенция церковного суда распространялась на всех граждан, проживающих в герцогстве и пользующихся в нем гражданскими правами. Отлучение приводило к лишению прав, запрещению любой публичной деятельности и позорящим обрядам наказания.

Неизвестно, был ли осуществлен приговор, но, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы оставаться и печататься в Хельмштедте. Бруно собирался направиться в Магдебург, где рассчитывал издать подготовленные им труды. Но вскоре он решил переехать во Франкфурт. Там существовало издательство Иоганна Вехеля. Его владельцем был эмигрировавший в свое время из Франции гугенот, с которым Бруно был знаком еще в лондонский и парижский периоды. Сейчас он возобновил связи и получил согласие на издание у Вехеля накопившихся трудов. Было условленно, что Бруно переедет во Франкфурт и будет работать над выпуском книг. Издательство же принимало его на это время на содержание и предоставляло жилище. Вероятно, средства на переезд ему также предоставил Вехель.

Летом 1590 г. Бруно прибыл во Франкфурт. Иоганн Вехель хотел поселить его у себя, однако это не удалось.

С просьбой о разрешении поселиться у Вехеля Бруно обратился к бургомистру, но получил отказ. Среди рукописных бумаг Бруно, хранящихся в Библиотеке имени Ленина в Москве, есть черновик прошения Бруно. Текст подвергался исправлениям и перечеркиваниям и не поддается полному восстановлению. Приведем его в том виде, в каком удалось разобрать.

"... просит... нельзя ли... на несколько недель поселиться в доме Вехеля... предприятием которого пользуется для печатания... необходимо внимательно наблюдать за... другие удобства... целесообразнее для собственной работы... милость вашего превосходительства... буду в высшей степени признателен" 37.

Вместе с тем протоколы сената Франкфурта содержат следующую резолюцию бургомистра:

{64} "Его прошение надлежит отклонить, и пусть ему скажут, что он может тратить свои гроши в другом месте".

В конце концов Бруно устроился в Кармелитском монастыре.

Обзаведясь кровом, Бруно погрузился в работу. Всю вторую половину 1590 и начало 1591 г. он работал в типографии Вехеля над выпуском трех латинских поэм.

Первой вышла книга "О тройном наименьшем и об измерении" (сохранилось разрешение франкфуртской цензуры на ее издание). Книга эта продавалась на весенней книжной ярмарке в 1591 г. Бруно уехал из Франкфурта до ее выхода.

В этом же году две другие поэмы - "О монаде, числе и фигуре" и "О необъятном и неисчислимом" появились на осенней ярмарке. В трех книгах Бруно формулировал свои философские идеи, созревшие еще в лондонский период. Но теперь за плечами было десятилетие раздумий, дискуссий, пересмотра, уточнения и совершенствования концепций.

В книге "О тройном наименьшем" изложены атомистические представления Бруно.

Поэма "О монаде, числе и фигуре" открывается стихотворением, в котором Бруно повторяет мотив, уже прозвучавший в цитированном ранее стихотворении 1584 г. Вновь Бруно поднимается к небу на крыльях истины, оставляя внизу глупцов с их слепой верой.

В поэме "О необъятном и неисчислимом" формулируются космологические идеи Бруно. Поэма заканчивается панегириком Копернику:

"Взываю к тебе, прославленный своим достойным изумления умом, гениальности которого не коснулся позор невежественного века и чей голос не был заглушен шумным ропотом глупцов, о благородный Коперник, великие произведения которого волновали мой ум в нежном возрасте... И когда тысячи доводов освятили истинное суждение и легко была раскрыта природа, тогда только познание дало мне возможность воспринять твой гений и признать твою правоту. Я понял, что тебе доступен смысл Тимея, Гегесия, Пикета и Пифагора. И ты уже не только отрицал, что Земля находится в середине, - это и другие могли видеть еще значительно раньше, - но утверждал и то, что она несется в годовом кругообороте вокруг Солнца и уже не остается места для этих {65} семи концентрических сфер. Она стремительно вращается также вокруг своего собственного центра, и это движение внушает обманчивое представление о мировом движении, а отсюда возникает представление о множестве вращающихся сфер, открытых научным познанием.

Удивительно, о Коперник, что при такой слепоте нашего века, когда погашен весь свет философии.., ты смог появиться и гораздо смелее возвестить то, что приглушенным голосом в предшествующий век возвещал Николай Кузанский в книге "Об ученом незнании" 38.

Поэма включает энергичную антиклерикальную филиппику:

"Некогда у египтян были разные басни, служившие для того, чтобы ум лучше воспринимал некоторые тайны, чтобы недоступное непосредственным чувствам лучше воспринималось при помощи знака или образа. Но затем. .. для народов была выдумана нелепая сказка, появилось варварство и начался преступный век, для которого знание считалось опасным, предметом благочестия стало нечестивое и жестокое, а религии вменялось в обязанность держать мир в состоянии раскола и ставить насилие выше права. Так, место истины и справедливости заняла глупая басня, которая извратила разум и испортила жизнь... Мудрость и справедливость впервые начали покидать Землю, когда секты стали превращать мнения в источник доходов. Тогда за мнения партий начали бороться, словно за собственную жизнь или за жизнь своих детей, вплоть до окончательного истребления противников. При этих мрачных знамениях религия и философия попраны, а республики, государства и империи вместе с государями, знатными лицами и народом приходят в смятение и уничтожаются" 39.

Вместе с тремя поэмами в 1591 г. вышла книга Бруно "О сочетании образов, знамений и идей".

Как уже говорилось, книги эти поступили на книжные ярмарки Франкфурта, устраивавшиеся два раза в год - весной и осенью. Сюда стекались книготорговцы из многих стран; здесь они производили оптовые закупки и отправляли грузы морем и сушей на свои склады. Франкфурт был международным центром не только книготорговли, но и книгопечатания. Именно здесь рождалась и распространялась по Европе популярность многих авторов разных национальностей, а подчас и {66} убеждений. Она шла не только легальными путями. Благодаря инквизиционным запретам и преследованиям широко процветала контрабандная торговля книгами. В числе главных ее каналов были венецианские пути. Из Венеции книги распространялись по всей Италии. Известность их авторам создавали также немецкие студенты, в большом числе завершавшие свое образование в университетских центрах Италии. Распространение запрещенных книг приобрело размеры, встревожившие папский престол, и в 1589 г. римская инквизиция решила подвергать строгой проверке книги, привозимые в Венецию.

Тем не менее контрабандная торговля продолжалась, и книги Бруно пошли в Италию этими же путями. Во время весенней и осенней ярмарок Бруно уже не было во Франкфурте. По-видимому, власти не разрешили ему проживать в городе, и он выехал в Цюрих, откуда и связывался с издательством Вехеля.

В Цюрихе проживал в это время ученик Бруно, богатый и родовитый молодой {67} немец Иоганн Генрих Гайнцель фон Дегерштейн из Аугсбурга. В Аугсбурге он, как и его отец, принадлежал к кальвинистской оппозиции, что привело его к необходимости покинуть родину, когда лютеранские круги начали его преследовать. В Цюрихе его обширный замок Эльгау стал центром объединения группы прогрессивно настроенных ученых; здесь они собирались, веди беседы и дискуссии. Сюда ранней весной 1591 г. приехал Бруно и прожил здесь до конца года.

В Цюрихе Бруно нашел среду сочувствующих ему людей и преданных учеников, с одним из которых, Рафаэлем Эглином, он предпринял новый труд. Как обычно, по наброскам или прямо он диктовал текст, а Эглин записывал его. Так был создан в Цюрихе в 1591 г. "Свод метафизических терминов".

Когда Бруно покинул Цюрих, Рафаэль Эглин продолжал работать над "Сводом". Позже, хотя арест Бруно держался в тайне, до Цюриха дошли сведения об исчезновении Бруно. Это побудило Эглина приступить к изданию сохранившейся у него рукописи. Либо сведения, получаемые в Швейцарии, доходили в искаженном виде, либо сам Эглин не ждал ничего иного от инквизиции, но он рассматривал это издание как посмертное и в посвящении, адресованном сыну Иоганна Гайнцеля, он говорил об "исходе бытия" Бруно как о совершившемся факте. Издание было подготовлено и посвящение написано в 1592 г. Но выход его в свет задержался до 1595 г.

Когда книга вышла, Бруно уже три года находился в заточении и подвергался допросам венецианской, а затем римской инквизиции.

{67}

Инквизиционный процесс

Почему Бруно, вынужденный оставить Франкфурт, избрал именно Цюрих? Только ли потому, что там ждала его помощь Иоганна Гайнцеля? Может быть, Цюрих был преднамеренно избранным этапом, приближавшим Бруно к границам родины? Кратчайший путь из Франкфурта в Венецию шел через Цюрих. Не задумал ли Бруно свое {68} возвращение в Италию еще во Франкфурте? Основания для этого были.

После смерти Сикста V папская власть пережила период внутренней борьбы и дезорганизации. За один год произошла смена трех пап (Урбан VII, 1540: Григорий XIV. 1590-1591; Иннокентий IХ, 1591). Папа Григорий XIV, вступивший на папский престол в 1590 г., считался покровителем искусств и наук. Нет ничего невероятного в том, что у Бруно, глубоко убежденного в непреложности и убедительности проповедуемых им мыслей, могла возникнуть надежда добиться у папы прощения и снисходительного отношения к трудам.

Так Бруно объяснил свое возвращение в Италию на допросе в венецианской инквизиции. Может быть, это был только тактический ход, но может быть, таково было действительное намерение изгнанника, не нашедшего второго отечества, чужестранца, гонимого обоими религиозными лагерями.

Осуществление такого намерения вовсе не требовало ни сделок с научной совестью, ни необратимых шагов. Не нужно было ни возвращаться в Неаполь, ни отдаваться в руки Рима. Была Венеция, казавшаяся средоточием образованности и гуманистической терпимости. Венеция, где процветали типографии и библиотеки, академии и кружки, где жили Паоло Сарпи и Андреа Морозини, вельможи и философы, покровители свободомыслия, открывшие свои дворцы и сады талантливым искателям истины.

Бруно решил перебраться в Венецию. Думал ли он о том, что в Венеции есть свои инквизиторы и сидит апостолический нунций? Будучи в Цюрихе, он часто наезжал во Франкфурт к своему издателю. Установив связи с книготорговцами, пересекавшими со своим контрабандным товаром границу Швейцарии, а затем Венеции, Бруно с их помощью отправился в путь. Вновь по горным дорогам, через реки и перевалы он преодолел альпийские массивы и по долинам Ломбардии прибыл в Падую. Это было осенью 1591 г.

Здесь Бруно нашел то, к чему стремился. - атмосферу научных интересов, среду, жившую этими интересами. Он готовил свои рукописи, сносился с Вехелем и страсбургским издателем Лазарем Цецнером, встречался с профессорами и студентами, рылся в книжных лавках и {69} засиживался в библиотеках. Еще во Франкфурте Бруно получил письмо от Джованни Мочениго, молодого венецианца, отпрыска знатнейшей и старейшей фамилии, давшей Венеции дожей, военачальников и епископов. Мочениго звал Бруно к себе, предлагал прекрасные условия жизни и вознаграждение. От Бруно требовалось обучить Мочениго "искусствам памяти и изобретения".

Находясь в Падуе, Бруно часто бывал в близко расположенной Венеции, встречался с Мочениго и, наконец, решился принять его приглашение.

Перед отъездом в Венецию Бруно привел в порядок свой архив и значительную часть его оставил в Падуе Иерониму Беслеру и некоторым другим своим друзьям. С собой он взял материалы для подготавливаемого переиздания своих трудов и некоторые новые рукописи. Приехав в Венецию, Бруно некоторое время прожил в гостинице и, наконец, поселился у Мочениго. Складывается впечатление, что он это сделал не очень охотно и что пребывание в доме Мочениго его тяготило. Уже через два месяца он собирался покинуть этот дом и даже уехать во Франкфурт. Он заявил Мочениго, что считает свои обязательства выполненными и что его ждут издательские дела.

Вряд ли Бруно исчерпал бы в два месяца программу обучения, если бы у него установился интеллектуальный контакт с учеником. Но, по-видимому, в Мочениго он не нашел ни способностей, ни гибкости ума, вызывающих интерес учителя. Можно думать, что у Бруно возникли подозрения об истинных намерениях Мочениго, а эти намерения вряд ли созрели внезапно. Мочениго тайно от Бруно собирал компрометирующие его сведения.

С другой стороны, разговоры, которые вел Бруно с Мочениго, его беседы и поучения не отличались сдержанностью и осторожностью. Таков был характер Бруно. Он сам признавал, что по складу своей натуры склонен увлекаться собственными мнениями и публично развивать взгляды, вызывающие повсеместное неодобрение. Об этом он писал в предисловии к "Луллиевой лампаде", об этой же черте Бруно писал и Котэн.

Позже Бруно мог пожалеть о такой несдержанности и ощутить известную тревогу и настороженность по отношению к своему ученику и слушателю.

Во всяком случае, чувствовал ли Бруно предательскую ловушку или не догадывался о ней, но он рвался скорее {70} покинуть дом Мочениго. Однако тот действовал быстрее. В ночь на 23 мая 1592 г. Мочениго в сопровождении слуг ворвался в спальню Бруно, поднял его с постели, силой отвел на чердак и запер там, якобы потому, что Бруно не выполнил своих обязательств по обучению. Без полномочий, без ордера на арест, без того внешнего декорума законности, который соблюдался даже в странах инквизиционного беззакония. Однако ордер на арест не заставил себя ждать. В течение суток Бруно оставался запертым в доме Мочениго, на чердаке, а затем в подземелье, а в ночь на 25 мая его под стражей перевели в тюрьму венецианской инквизиции. 26 мая 1592 г. началась судебная процедура.

Дело Бруно рассматривал трибунал святого судилища - церковный суд Венеции. Председательствовал на нем один из децемвиров - членов Совета десяти. В состав трибунала входили папский апостолический нунций, венецианский патриарх и венецианский инквизитор. Заседания происходили во Дворце дожей. В книге "Прибавления к римским письмам", изданной в 1847 г. в Петербурге, дается описание этого места:

"Возвратясь из придворной церкви через залы сената и четырех портиков, входишь в самое страшное отделение дворца, в палату десяти таинственных правителей республики и трех инквизиторов... В преддверии залы, где сидели письмоводители и обвиняемые ждали суда, а осужденные приговора, сохранились еще львиные пасти, или отверстия для приема доносов... Дубовая дверь, вроде шкафа, ведет в небольшую комнату, которую избрали для своих совещаний три инквизитора, и одна только уцелевшая на стене картина с фантастическими изображениями всякого рода казней украшает это страшное средоточие управления республики.

Около покоя инквизиторов есть несколько тесных проходов в кельи, где хранились архивы и совершались иногда пытки; в одном углу - роковая дверь, которая из одного места одновременно вела и на горькоименный мост вздохов, в темницу, что за каналом, и в глубокие подземелья дворца, и под свинцовую крышу, в пломбы, где томились жаром узники. Однако последнее заключение не было столь ужасно и назначалось для менее важных преступников... И надобно сойти на дно колодцев, чтобы там постигнуть весь ужас сих темниц, где {71} в сырости и совершенном мраке изнывали жертвы мщения децемвиров и где пропадали без вести навлекшие на себя их подозрения. Еще видно каменное кресло, на которое сажали осужденных, чтобы удавить их накинутою со спинки кресла петлею, и то отверстие сводов, куда подплывала гондола, чтобы принять труп и везти его в дальний канал Орфано для утопления" 1.

"Горькоименный мост вздохов" - мост, с которого всегда были слышны стоны пытаемых или подвергшихся пытке узников, - вел через канал к тюремной башне, где содержались узники. Узники помещались в колодцах-подземельях либо в камерах под свинцовой крышей, где они страдали от мучительной жары летом, и мучительного холода зимой. Сюда, в одну из этих темниц бросила Бруно тюремная стража. В той же камере во время пребывания в ней Бруно находились и другие подследственные. Среди них были Франческо Вайа, плотник из Неаполя, капуцин Челестино из Вероны и еще несколько арестованных инквизицией монахов.

Исчезновение Бруно осталось незамеченным; многие знали, что он собирался во Франкфурт, да и круг его знакомых был невелик.

Больше 250 лет все обстоятельства ареста и процесса Бруно оставались неизвестными. Попав в руки инквизиции, Бруно был потерян для друзей и знакомых. Даже те из них, кого магистр-инквизитор допрашивал как свидетелей, обязаны были хранить молчание и, конечно, не оставили никаких воспоминаний или записей. Доносы, протоколы допросов и вообще все материалы процесса хранились в архивах в полной недоступности.

Только итальянская революция 1848 г. открыла доступ некоторым историкам к венецианским архивам. Во время краткого существования республики видный палеограф Цезарь Фукар получил из архива венецианского Совета мудрых ряд документов, и в том числе материалы процесса Бруно.

Летом 1849 г. Римская республика пала и Венецию наводнили австро-франко-испанские солдаты. Фукар вынужден был вернуть документы, но он снял с них копии. Эти копии он передал в 1862 г. биографу Бруно Доменико Берти. В 1868 г. появилась книга Берти "Жизнь Дж. Бруно Ноланца" 2, в которой были опубликованы материалы Венецианского процесса Бруно. Протоколы {72} допросов переведены, как уже говорилось, на русский язык В. С. Рожицыным и опубликованы в 1950 г. Сюда вошли кроме опубликованных Берти и другие документы, напечатанные в Италии в 20-30-е годы нашего столетия 3.

Вернемся к начальным событиям венецианской трагедии. Заперев Бруно у себя в доме, Мочениго явился к венецианскому инквизитору Габриэле Салюцци, который немедленно принял меры, чтобы узаконить поступок Мочениго. По-видимому, официальная процедура, необходимая для заключения в тюрьму, еще не была подготовлена, и полицейский чин, посланный Салюцци, просто перевел Бруно с чердака в подвал дома Мочениго 4. Тем самым действия Мочениго получили официальную санкцию. Но для ареста по подозрению нужен был донос, и Мочениго принялся его составлять в тот же день. Его первый донос датирован 23 мая и гласит следующее:

"Я, Джованни Мочениго, сын светлейшего Марко Антонио, доношу, по долгу совести и по приказанию духовника, о том, что много раз слышал от Джордано Бруно Ноланца, когда беседовал с ним в своем доме, что, когда католики говорят, будто хлеб пресуществляется в тело, то это - великая нелепость; что он - враг обедни, что ему не нравится никакая религия; что Христос был обманщиком и совершал обманы для совращения народа и поэтому легко мог предвидеть, что будет повешен; что он не видит различия лиц в божестве, и это означало бы несовершенство бога; что мир вечен и существуют бесконечные миры, что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, как и апостолы, и что у него самого хватило бы духа сделать то же самое и даже гораздо больше, чем они; что Христос умирал не по доброй воле и насколько мог старался избежать смерти; возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое; что, подобно тому как рождаются в разврате животные, таким же образом рождаются и люди.

Он рассказывал о своем намерении стать основателем новой секты под названием "новая философия". Он говорил, что дева не могла родить и что наша католическая вера преисполнена кощунствами против величия Божия; надо прекратить богословские препирательства и отнять доходы у монахов, ибо они позорят мир; что все они - {73} ослы; что все наши мнения являются учением ослов; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед богом; что для добродетельной жизни совершенно достаточно не делать другим того, чего не желаешь себе самому.., что он удивляется, как бог терпит столько ересей католиков.

Он сообщил, что уже раньше был обвинен инквизицией в Риме по 130 пунктам и, если бы не скрылся, был бы схвачен.

Сперва я намеревался учиться у него, как уже докладывал устно, не подозревая, какой это преступник. Я брал на заметку все его взгляды, чтобы сделать донос вашему преосвященству, но опасался, чтобы он не уехал, как он собирался сделать. Поэтому я запер его в комнате, чтобы задержать, и так как считаю его одержимым демонами, то прошу поскорее принять против него меры" 5.

Написав донос, Мочениго на следующий день доставил его инквизитору Салюцци. Это было основанием для начала судебного процесса, и Салюцци немедленно составил представление в церковный суд. 25 мая 1592 г. Мочениго передал второй донос. С ним вместе он доставил все имущество Бруно, книги, рукописи, личные вещи и деньги.

Через два дня после заключения Бруно в тюрьму, 26 мая 1592 г., состоялось первое заседание трибунала. Председательствовал сенатор Фускари. Членами суда были: патриарх Венеции как представитель венецианского церковного управления, апостолический нунций, представлявший папский престол и ведущий допрос венецианский инквизитор.

Каждый из членов суда имел своего чиновника, участвовавшего в заседании, но не имевшего решающего голоса, - аудитора нунция, викария патриарха и комиссария святого судилища, назначаемого инквизитором. В протоколе этого заседания говорится:

"Был введен человек среднего роста, с каштановой бородой, на вид лет сорока. Ему предложено принести присягу. Он поклялся, возложив руки на Евангелие" 6.

Дальше приводятся показания Бруно - рассказ о знакомстве с Мочениго и подробности насильственного заключения во дворце последнего. Затем записана со слов Бруно его биография 7. После этого Бруно в течение {74} нескольких дней не вызывали на допрос. В это время Мочениго составил еще один донос:

"Так как мне приказано вашим преосвященством внимательно обдумать и припомнить все, что приходилось слышать от Джордано Бруно, противного нашей католической вере, то я припомнил слышанное от него кроме уже донесенного мною письменно вашему преосвященству, что образ действий церквей в настоящее время иной, чем тот, какой был в обычае у апостолов, ибо они обращали народы проповедью и примерами доброй жизни, а в настоящее время тех, кто не желает быть католиком, подвергают пыткам и казням, потому что ныне воздействуют насилием, а не любовью, и такое состояние мира не может более продолжаться, так как процветает невежество и нет ни одной хорошей религии; что католическая вера нравится ему больше других, но и она нуждается в крупном преобразовании; что долго это продолжаться не может и скоро мир увидит всеобщее преобразование, ибо совершенно невозможно, чтобы такая испорченность могла долее существовать; что он ожидает великих деяний от короля Наваррского и потому намерен поторопить его явить свету свои замыслы.

Он говорил также, что не знает времени, когда процветало бы большее невежество в мире, чем теперь; что некоторые хвастают, будто обладают большей мудростью, чем на деле у них имеется, так как уверяют, будто знают то, чего сами не понимают, например, что бог един и вместе с тем троичен, а это - нелепость, невежество и величайшее кощунство против величия господа.

Я приказывал ему замолчать и учить лишь тому, чему он обязан учить, ибо я - католик, а он - хуже лютеранина, и я не могу вынести этого. Он же сказал:

- О, вы сами увидите, далеко ли уйдете с вашей верой!

Затем он со смехом заявил:

- Ждите суда, когда все воскреснут, и тогда получите награду за свои добродетели.

В другой раз он сказал, что не понимает, как эта республика, которую он считает самой мудрой, попускает, чтобы монахи владели такими богатствами. Надо поступить, как во Франции, где доходами монастырей пользуются дворяне, а монахи питаются жалкой похлебкой, и это очень хорошо, ибо те, кто ныне поступает в монахи, {75} сплошь ослы, и позволять им пользоваться такими благами - величайший грех..." 8

Донос был представлен трибуналу 29 мая. Назавтра, 30 мая, Бруно предстал перед трибуналом для второго допроса. Второй допрос был посвящен выяснению всех обстоятельств биографии Бруно. На заседании трибунала не присутствовали ни папский нунций, ни патриарх Венеции. Председательствовал Алоизи Фускари в присутствии Габриэле Салюцци и аудитора апостолического нунция. Бруно рассказал всю свою биографию, доведя ее до событий в доме Мочениго, рассказанных им на первом допросе. Он показал, что намеревался вернуться во Франкфурт, чтобы напечатать последнюю написанную им рукопись книги "О семи свободных искусствах", а также ряд других книг. В целом они должны были составить те его новые труды, которые содержат взгляды, поддерживаемые им в настоящее время. Он собирался "повергнуть их к стопам папы", изложить ему свои взгляды и испросить отпущения грехов и разрешения сохранить духовное звание, находясь вне ордена. Бруно утверждал, что это намерение у него окончательно сложилось как раз в дни, предшествовавшие аресту. Он рассказал, что встречался и беседовал об этом с некоторыми доминиканскими монахами из Неаполя, в том число с преподавателем из монастырской школы отцом-регентом Доменико Ночера.

Бруйо подчеркивал свое намерение лично обратиться к папе. "Мне известно, что он любит способных людей".

Как уже говорилось, решение о возвращении в Италию возникло у Бруно еще при жизни папы Григория XIV, умершего в 1591 г. Теперь папский престол занимал Климент VIII, избранный 30 января 1592 г. Уже одно имя, принятое кардиналом Альдобрандини при получении папской тиары, обязывало нового папу к милостивым поступкам (clement - по-латыни милостивый, кроткий). Имя Климент было им принято намеренно как символ предстоящей деятельности на папском престоле. Тучный, болезненный, мнительный и суеверный, он окружил себя врачами и астрологами, и это питало слухи о его склонности к людям науки и о терпимости к их религиозным и философским воззрениям.

Быть может, Бруно действительно намеревался припасть к стопам папы, но сейчас во всяком случае он {76} рассчитывал на уместность такого заявления. В конце Допроса Бруно подтвердил, что некоторые книги, написанные и изданные им раньше, он не одобряет, "ибо высказывался в них и рассуждал чрезмерно философски, нечестивым образом, а не так, как подобает доброму христианину". Однако Бруно признает нечестивым только образ рассуждений, а отнюдь не существо. Философские вопросы божественной мудрости, благости и могущества он излагал "согласно христианской вере". Не одобряет же он эти свои труды только потому, что "основывал свое учение на чувствах и разуме, а не на вере" 9.

Инквизиция вызвала в качестве свидетелей обвинения знавших Бруно книготорговцев Чотто и Бертано, которых назвал Мочениго. Но они ничего не говорили о еретических идеях Бруно и, наоборот, характеризовали его как лояльного католика. В свою очередь Бруно сослался на свидетеля его давних юношеских настроений Доменико Ночера, преподававшего в 1572-1574 гг. учение Фомы Аквинского в школе монастыря св. Доменика в Неаполе, как раз в те годы, когда там учился Бруно. Ночера сразу же был вызван на допрос. Он подтвердил, что, встречаясь в Венеции, Бруно советовался с ним о намерении предстать перед папой со своими трудами.

И этот свидетель не подтвердил обвинений, содержащихся в доносах Мочениго. Пока что показания свидетелей ничего не подверждали, сам Бруно признавал свою вину в очень небольшом объеме, книги и рукописи, которые Мочениго передал вместе с вещами Бруно, составляли незначительную часть опубликованного и к тому же не были прочитаны ни членами трибунала, ни кем-либо по его поручению. Единственным документом следствия оставались доносы Мочениго. Ими Салюцци и руководствовался в своих допросах.

Третий допрос происходил 2 июня, через два дня после второго допроса. На нем председательствовал уже не Фускари, а другой сенатор - Себастиан Барбадико. В составе суда присутствовали все основные члены трибунала апостолический нунций, патриарх Венеции и несменяемый следователь-инквизитор Салюцци.

Бруно представил трибуналу список всех своих опубликованных трудов, который он составил уже в тюрьме, включающий и перечень неопубликованных рукописей. Список этот не сохранился.

{77} Бруно указал, что книги, на которых местом издания указаны Венеция и Париж, в действительности почти все изданы в Англии и что Венеция была указана по желанию издателя, чтобы способствовать более широкому распространению книг. Предметом всех книг является философия, и в основе анализа лежат естественнонаучные принципы - "естественный свет", по терминологии Бруно. Положения, отвечающие требованиям веры, не выдвигаются в них на первый план, и задача этих трудов - не опровержение религиозных догматов, а возвеличение философии, хотя при этом, конечно, высказаны многие естественнонаучные взгляды, враждебные вере.

На вопрос, не высказывал ли он в своих выступлениях и беседах положений, противоречащих и враждебных католической вере и установлениям церкви, Бруно ответил, что непосредственно не учил тому, что противоречит религии, хотя косвенным образом, как можно было полагать, выступал против. Но книги Платона и Аристотеля косвенно противоречат вере в гораздо большей степени, и тем не менее их разрешено излагать и объяснять.

Далее Бруно изложил основу своих взглядов.

"В целом мои взгляды следующие, - говорил он. - Существует бесконечная Вселенная, созданная бесконечным могуществом. Ибо я считаю недостойным благости и могущества божества мнение, будто оно, обладая способностью создать кроме этого мира другой и другие бесконечные миры, создало конечный мир.

Итак, я провозглашаю существование бесчисленных отдельных миров, подобно миру этой Земли. Вместе с Пифагором я считаю ее светилом, подобным Луне, другим планетам, другим звездам, число которых бесконечно. Все эти небесные тела составляют бесчисленные миры. Они образуют бесконечную Вселенную в бесконечном пространстве.

Таким образом, есть двоякого рода бесконечность - бесконечная величина Вселенной и бесконечное множество миров, и отсюда косвенным образом вытекает отрицание истины, основанной на вере.

Далее, в этой Вселенной я предполагаю универсальное провидение, в силу которого все существующее живет, развивается, движется и достигает своего совершенства.

Я толкую его двумя способами. Первый способ - сравнение с душой в теле: она - вся во всем и вся в {78} каждой любой части. Это, как я называю, есть природа, тень и след божества.

Другой способ толкования - непостижимый образ, посредством которого бог по сущности своей, присутствию и могуществу существует во всем и над всем не как часть, не как душа, но необъяснимым образом...

Что же касается духа божья в третьем лице, то я не мог понять его в согласии с тем, как в него надлежит веровать, но принимал согласно пифагорейскому взгляду, находящемуся в соответствии с тем, как понимал его Соломон. А именно: я толкую его как душу Вселенной или присутствующую во Вселенной, как сказано в премудрости Соломона: "Дух господен наполнил круг земной и то, что объемлет все". Это согласуется с пифагорейским учением, объясненным Вергилием в шестой песне "Энеиды":

Небо и земля, гладь моря в начальном веке,

Светлый шар Луны, титанки яркие звезды

Дух в их безднах питает. В жилах разлитой

громады

Ум ее движет...

От этого духа, называемого жизнью Вселенной, происходит далее, согласно моей философии, жизнь и душа всякой вещи, которая имеет душу и жизнь, которая поэтому, как я полагаю, бессмертна, подобно тому как бессмертны по своей субстанции все тела, ибо смерть есть не что иное, как разъединение и соединение. Это учение изложено, по-видимому, в Экклезиасте, там, где говорится: нет ничего нового под солнцем. Что такое то, что есть? - То, что было..." 10

Приведенная декларация пантеистического отождествления святого духа с "душой Вселенной" и отрицание акта творения представляют не только биографический интерес. Это - краткое изложение гносеологического и космологического кредо - бесконечности пространства, бесконечности миров, одушевленности природы и бессмертия, приравниваемого к сохранению субстанции. Что же касается биографического значения этого отрывка, то оно также велико: Бруно сформулировал те идеи, от которых он не отрекался в течение всего процесса.

Но натурфилософские идеи пока не подвергаются прямой атаке со стороны следователя инквизиции. Сейчас {79} такая атака направлена на выводы из натурфилософии Бруно - на отрицание троичности божества - христианской формы теизма в собственном смысле, догмата о боге, стоящем над природой. Салюцци задает прямой вопрос, признавал и признает ли Бруно догмат единой различающейся по ипостасям троицы. Бруно ответил, что сомнения у него возникали еще с 18-летнего возраста и тогда же сформировались взгляды, которые он только что изложил по этому вопросу. "Но свое отрицание я никогда не высказывал, не излагал ни устно, ни письменно, а только сомневался наедине с собой, как сказано мною". Далее Бруно утверждал, что он никогда не защищал взглядов ариан, а только комментировал их, что и могло послужить причиной подозрения, вызвавшего привлечение его к суду в Неаполе в 1576 г.

Третий допрос закончен. Бруно уводят из зала заседаний трибунала. Но теперь Салюцци уже не ждет и не размышляет. В тот же день, не давая опомниться Бруно, трибунал собирается прямо в помещении, где находятся камеры заключенных, и там ведется четвертый допрос. И вновь мертвая хватка Салюцци, стрелы направлены в одну точку - заставить признаться в отрицании божественной природы Христа.

Вначале задается общий вопрос: какие еще помимо ранее высказанных утверждения, прямо или косвенно направленные против католических установлений и христианской веры, содержатся в письменных или устных высказываниях Бруно.

Утром Бруно уже отвечал на подобный вопрос и признал, что в его "Ста двадцати тезисах" и в других изданных во Франкфурте книгах содержится косвенная возможность найти такие утверждения. Теперь Салюцци снова возвращается к этому вопросу.

Первая фраза ответа Бруно звучит вполне определенно: "Я полагаю, что в моих книгах можно найти много враждебного католической вере"12. Но уже следующая фраза придает ответу двусмысленную окраску: "Точно так же в своих рассуждениях я высказывал взгляды, которые могли вызвать соблазн". Речь идет уже не о прямой еретичности высказывания, а только о возможности, о "соблазне" толковать его таким образом. Последняя фраза ответа должна полностью выбить оружие из рук обвинения: "Однако я высказывал подобные взгляды не {80} с умышленной и прямой целью вести борьбу против католической веры, а основывался исключительно на философских доводах или излагал мнение еретиков". Излагать мнение еретиков - не значит разделять его, философские доводы могут привести к иному, отличающемуся от общепринятого толкованию церковной догмы, однако это не значит, что они отрицают ее как таковую.

Но Салюцци помнит фразу Бруно, записанную в утреннем протоколе, отрицающую субстанциальную истинность троицы, и требует от Бруно ответить, какова его точка зрения на второе лицо троицы (т. е. на Иисуса Христа) и что он писал или говорил по этому поводу. Бруно отвечает, что относительно воплощения второго лица он вообще не высказывался и не писал. Далее Бруно утверждает, что всегда признавал тройное единство бога, по сомневался в приложимости термина "лицо"; что верил в воплощение божественного слова в человеческой сущности Христа, но сомневался в том, что это соединение подобно соединению души и тела. В заключение Бруно говорит, что колебался относительно непостижимости характера воплощения, но не выступал ни против догмата "и слово стало плотью", ни против символа воры "и вочеловечился". Из этих сомнений "не вытекает взгляда, противного божественности Христа и той божественной ипостаси, которая называется Христом" 13.

Салюцци задает вопрос о взглядах Бруно, касающихся чудес, деяний и смерти Христа. Бруно отвечает, что всегда держался взглядов, предписанных католической церковью, и никогда не говорил, не верил и не думал ничего, противного этим взглядам.

Далее следует вопрос относительно таинства обедни и пресуществления тела и крови Христовой в хлебе и вине. Бруно отвечает, что всегда верил в таинство обедни и пресуществления. Не посещал же он обедни только из страха нарушить запрещение, налагаемое отлучением. Что касается общения с кальвинистами и лютеранами в еретических странах, то чтения, диспуты и беседы ограничивались только философскими вопросами и не затрагивали религиозных.

Но Салюцци наступает, требует признания, не выдвигал ли Бруно суждений, противоположных только что высказанным, не говорил ли, что Христос был не богом, а обманщиком? Этот вопрос вызывает возмущение Бруно:

{81} "Меня удивляет, как могут задаваться подобные вопросы, ибо никогда не держался такого мнения, не говорил ничего подобного и не думал ничего, отличающегося от того, что сказал сейчас о личности Христа. Я считаю о нем истиной то, чему учит святая матерь - церковь". И когда он это говорил, то сильно опечалился и многократно повторял: "Не понимаю, как можно предъявлять мне подобные обвинения" 14.

Салюцци добился своего. Он вывел Бруно из равновесия. Спокойное течение допросов первых дней, когда Бруно рассказывал, а судьи бесстрастно слушали, сменила атмосфера нервозности подсудимого и агрессивности допрашивающего. И нужно нагнетать напряжение, не давать передышки. Допрос длился весь день, и надо его продолжать, надо измотать Бруно и психологически, и физически, нужно игнорировать его объяснения и вновь возвращаться к, казалось бы, исчерпанной теме.

В доносе Мочениго указывалось, что Бруно отрицал необходимость "добрых дел". Это один из основных догматов католической церкви, против которого выступал протестантизм. В католической церкви догмат добрых дел сводился главным образом к обилию постов, покаяний, эпитимий, к паломничеству, многочисленным праздникам святых и, что особенно важно, к пожертвованиям в пользу церкви и активному участию в ее начинаниях.

Салюцци задает Бруно вопрос: необходимо ли для спасения совершать добрые дела или, по его мнению, достаточно вести добродетельный образ жизни и не делать другому того, чего не желаешь себе. Бруно твердо ответил, что всегда признавал необходимость добрых дел. В подтверждение он обращается к своим книгам "О причине, начале и едином" и "О бесконечности, Вселенной и мирах". Из последней он наизусть указывает страницу и цитирует отрывок, который, как он говорит, находится на странице 19-й его книги. Речь идет, по-видимому, о книге, изданной в Лондоне в 1584 г. Если обратиться к национальному изданию, то в первом томе итальянских сочинений, содержащем диалог "О бесконечности, Вселенной и мирах", можно найти соответствующий отрывок. Совпадая по смыслу, он звучит несколько иначе, чем в протокольной записи допроса. По-видимому, зная, что трибунал не располагал в тот момент этим сочинением, Бруно усилил звучание нужного ему утверждения, {82} Мочениго обвинил Бруно в том, что он требовал отнять доходы у монахов, и Салюцци задает вопрос - порицал ли Бруно монашеские доходы. Бруно отрицает и утверждает, что, наоборот, он осуждал нищенство монахов.

Салюцци не отступает - говорил ли, что образ жизни монахов не согласуется с образом жизни апостолов? Бруно решительно отрицает. Возмущенный и расстроенный, он "поднимал руки и очень удивлялся, как могут задавать ему такие и подобные вопросы" 15.

Но допрос продолжается, и его не прервут, пока не будут исчерпаны все обвинения, представленные трибуналу Мочениго, и Бруно не будет доведен до еще большего отчаяния. Его обвиняют в проповеди преобразования всех религий, в особенности католической. Он категорически отрицает. Салюцци спешит нанести новый удар, черпая обвинение из того же доноса Мочениго, утверждал ли Бруно, что Христос и апостолы совершали мнимые чудеса и были магами и что сам он способен на большее, если пожелает, чтобы мир пошел за ним. Вновь Бруно поднимает в отчаянии руки и восклицает:

"Что это значит? Кто это выдумал подобную дьявольщину? Я не говорил ничего подобного. У меня и в воображении не было ничего подобного. О боже, что это такое? Лучше умереть, чем подвергаться подобным обвинениям".

Салюцци не знает пощады. Он повторяет слова, якобы высказанные Бруно (в разговоре с Мочениго) : "Посмотрим, далеко ли вы уйдете с этой вашей верой; ждите страшного суда и тогда увидите награду за свои добродетели". Следует новое восклицание потрясенного Бруно:

"Я никогда не говорил ничего подобного! Господи! Посмотрите мои книги! И хотя я нечестив, вы можете увидеть, что я не высказывал и не думал ничего подобного. Из моих книг можно видеть, что у меня не было подобного мнения" 16.

В заключение допроса Салюцци разражается длинной тирадой, в которой повторяет и подтверждает все высказанные в течение четырех допросов обвинения.

Измученному Бруно заявлено, что его оправдания не приняты, что его собственное частичное признание только подтверждает остальные обвинения. Ему угрожают карой, применяемой к нераскаянным еретикам, т. е. пытками и костром.

{83} Салюцци не рассчитывает на немедленное покаяние, он предупреждает и грозит, он знает, что ночь в мрачном каземате не принесет облегчения, не восстановит сломленного духа узника.

Но дух Бруно вовсе не сломлен. Он подавлен происшедшим, его ужасает обстановка, но он не может отречься. Он будет всеми силами стараться доказать, что его убеждения не противоречат церковным установлениям, не содержат ереси, но не откажется от них. Он готов на тактический ход, на признание очевидных, но второстепенных проступков. Он будет стараться сгладить острые углы, скрыть истинный смысл суждений, уйти от противоречий с католическими догмами. Но каяться он не будет.

Поздно ночью закончился этот продолжавшийся весь день допрос и Бруно увели в каземат для "увещевания души".

Салюцци не делал передышки. На следующий день, утром 3 июня, трибунал собрался вновь; Бруно был зачитан протокол вчерашнего допроса и был задан вопрос, обдуманы ли им предыдущие допросы и намерен ли он отвечать правдиво на эти вопросы, если признает себя виновным в том, что выяснилось на этих допросах.

Не добившись признания в ереси, Салюцци начинает атаку в новом направлении - не восхвалял ли Бруно еретических государей? Бруно помнит, что в книге "О причине, начале и едином", которая, возможно, известна Салюцци, сказано о королеве Елизавете, отлученной и проклятой папой еще в 1588 г., что "божественная Елизавета одарена, возвеличена и благословлена небесами и пользуется их защитой и поддержкой". Поэтому он отвечает, что восхвалял многих еретиков, и в том числе еретических государей, не за то, что они еретики, а за их добродетели. Эпитет "божественная" был применен им к английской королеве не в качестве религиозного атрибута, а по существующему в Англии обычаю обращения к государю. Бруно сознается, что впал в заблуждение, восхваляя эту женщину-еретичку.

Тогда Салюцци называет имя Генриха Наваррского, так как в своем третьем доносе Мочениго писал, что Бруно ожидает великих деяний от короля Наваррского и намерен поторопить его явить свету свои замыслы.

{84} Бруно отвечает, что не считает Генриха еретиком, "он живет еретически лишь из желания царствовать" 17.

Исчерпав материалы доноса, Салюцци вдруг задает неожиданный вопрос собирался ли Бруно стать военачальником и захватить чужие богатства. Бруно отвечает, что никогда не имел намерения заняться чем-либо иным, кроме научной деятельности и занятий философией.

Допрос как будто подходит к концу; Салюцци задает вопрос, имеет ли Бруно что-либо сообщить, добавить или убавить в дополнение к предшествующим показаниям. Бруно не видит в этом необходимости.

Но это, оказывается, еще не заключительная фаза. Следуют дальнейший вопрос Салюцци и ответ Бруно:

"Ему сказано:-Продолжаете ли держаться заблуждений и ересей, в которые впали и сознались в этом, или отрекаетесь от них?

Ответил: - Проклинаю и осуждаю все заблуждения, в которые впал до настоящего дня, относящиеся к католическому образу жизни и священническому сану, какие только мне известны, и все ереси, которых придерживался, и все сомнения, какие только имелись у меня относительно католической веры и всех предметов, установленных святой церковью. Раскаиваюсь, что думал, делал и говорил, сомневался или веровал в то, что не является католическим. Умоляю святой трибунал, да будет ему угодно, снисходя к моей слабости, принять меня в лоно святой церкви, даровать необходимое излечение для моего здравия, а также проявить свое милосердие" 18.

И вопрос, и ответ вызывают некоторое сомнение 19.

Вопрос поставлен так - отрекается ли подследственный от ересей, в которых сознался? Но Бруно сознался в очень немногом, поэтому, имея в виду только это малое, он мог подвергнуть его проклятию или осуждению, рассчитывая, что все остальные обвинения при этом остаются неподтвержденными. Но такая недоговоренность оказалась бы достаточно прозрачной для обеих сторон и вряд ли могла быть оставлена незамеченной. С другой стороны, ответ Бруно - это обычная формула отречения и признания вины, не исключавшая ни одного обвинения; странно, что Бруно мог произнести ее, не подчеркнув ограниченности толкования, которое он ей придает.

Так или иначе, протокол на этом не заканчивается, {85} допрос продолжается. Теперь он направлен на выяснение возможности представить Бруно человеком, уже подвергавшимся суду инквизиции. Это чрезвычайно важно, так как укрепляет возможность передачи дела Бруно папскому суду. Салюцци задает вопрос, привлекался ли Бруно когда-либо к суду инквизиции, в какой стране, по каким обвинениям, чем заканчивались судебные процессы, отрекался ли ранее от каких-либо ересей? Бруно повторил то, что уже известно из первого допроса.

В течение трех дней Бруно измучили непрерывными допросами. Затем его оставили в темнице в забвенье, в неизвестности в течение почти двух месяцев. 30 июля 1592 г. трибунал вновь собрался, чтобы в последний раз допросить Бруно. Присутствовали все главные лица - нунций, патриарх, инквизитор. Это была последняя попытка принудить Бруно к признанию основных обвинений. Ему задали вопрос - находит ли он своевременным сообщить истину, если глубоко продумал, то, в чем сознался в предыдущих допросах. Бруно заявил, что продумал все и ничего добавить не может.

Суд настаивает - длительное отступничество ставит под подозрение его утверждения о преданности святой вере, слишком долго он выказывал пренебрежение к наложенному на него отлучению, отсюда вытекает несомненность и других преступных взглядов, помимо тех, в каких признался. Поэтому сейчас он должен без всяких оговорок очистить свою совесть. Бруно отвечает:

"Мне кажется, что вопросы, по которым я дал показания и в связи с которыми высказывался в своих сочинениях, достаточно показывают, какое значение я придаю своему преступлению, и я исповедуюсь в нем настолько, насколько оно имело место. Сознаюсь, что подал немаловажные поводы подозревать себя в ереси. Я утверждаю, сверх того - и это истина, - что всегда испытывал угрызения совести и намеревался исправиться. Я всегда искал наиболее подходящего и верного случая, чтобы совершить это, вернувшись к строгости монашеского повиновения. Как раз в это время я приводил в порядок свои сочинения, чтобы обратиться к милости его святейшества и получить, таким образом, возможность жить более свободно, чем это обычно возможно в католическом монашеском ордене. Я надеялся, что изложенные доводы и дальнейшие оправдания {86} засвидетельствуют мое обращение, и тогда выяснится, как я уверен, что не обнаружится пренебрежения к католической религии, а лишь страх перед строгостью святой службы и любовь к свободе" 20.

Ему не верят. Находясь достаточно долго в еретических странах, он ни разу не подумал поделиться с кем-либо из прелатов католической церкви намерением вернуться в ее лоно. Более того, приехав в Венецию, он вовсе не обнаружил подобного намерения и преподавал ложные и еретические догмы и доктрины.

Бруно возражает, он апеллирует к своему показанию на допросе 2 июня и вновь повторяет историю своей попытки получить прощение через папского нунция в Париже. Он утверждает, что не преподавал в Венеции никаких еретических доктрин и догматов, а только вел беседы в кругу дворян на философские темы. В них он издевался над религиозными верованиями еретических стран и осуждал эти верования как нечестивые, невежественные и пагубные. Он не оставлял намерения примириться с церковью, но отложил его, чтобы, напечатав во Франкфурте свои труды "О семи свободных искусствах" и "О семи изобретательных искусствах", представить их папе и, таким образом, оправдаться и быть принятым в лоно церкви.

Салюцци пускается на провокацию. Бруно утверждает, что не преподавал еретических учений и любой из дворян, с которыми он вел беседы, сможет это подтвердить. У него же, у Салюцци, есть противоположные показания. Но расчет не удается, Бруно нельзя смутить. Он возражает, что, кроме Мочениго, нет никого, кто бы мог утверждать подобное.

Вновь, в последний раз, Салюцци обращается к Бруно с грозным внушением - слишком долго он был отступником, подлежащим осуждению, и поэтому легко мог совершить преступления помимо тех, которые признал в своих показаниях. Поэтому ему предлагается надлежащим образом очистить свою совесть. Бруно отвечает:

"Возможно, что на протяжении столь долгого времени я впадал и в другие заблуждения и отступления от святой церкви, кроме тех, в которых сознался. Возможно, что и сейчас еще я подлежу какому-либо другому осуждению. Во всяком случае я обдумал все и не вижу более никаких заблуждений. Я откровенно каялся {87} и каюсь в своих прегрешениях и нахожусь в руках светлейших синьоров, чтобы получить излечение от грехов, для спасения через покаяние, но я не могу сказать более того, что имеется, и выразить все лучшим образом, как жаждет моя душа" 21.

Судебный процесс закончен. Бруно отправлен в каземат. Здесь он просидит еще полгода. Его признания недостаточны. Он смирился и каялся. Но каялся в том, что здесь, в Венеции, не повлечет свирепой репрессии. Какой бы приговор ни вынес ему церковный суд, его судьбу определит светский суд венецианского сената, сената республики, где немало сторонников веротерпимости и свободомыслия. Наказание будет ничтожным в сравнении с тем, чего хотят нунций и инквизитор. Последние хотят, чтобы Бруно осудил не сенат Венеции, а святое судилище Рима. Это нужно Риму, и не только потому, что Бруно отступник, еретик и, более того, основатель и глава еретической системы взглядов, ниспровергавших католические догмы.

Дело Бруно было важно папской курии для установления прецедента. Выдача Бруно закрепила бы юрисдикцию римского святого судилища в Венеции. Более того, она была бы ступенью в борьбе за авторитет папского престола в любом католическом государстве, в том числе и в не раз фрондировавшей Венецианской республике.

Папской агентурой в Венеции были в данном случае патриарх, нунций и инквизитор. Закончив следствие, они сообщили об этом конгрегации инквизиции в Риме. Во главе конгрегации стоял тогда генеральный инквизитор Джулио Антонио Санторио кардинал Сансеверина. Он направил в адрес инквизитора Салюцци письмо с требованием выдачи Бруно. Венецианский трибунал принял решение об отправке Бруно в Рим, но это решение само по себе не обладало силой, оно лишь служило основой для возбуждения вопроса в сенате.

Члены трибунала предстали перед дожем Венеции Паскуале Чиконья. Речь держал викарий патриарха Венеции. Он сообщил, что Бруно находится в руках святой службы, что обвиняется он не только как еретик, но как ересиарх, "писавший разные вещи, относящиеся, в частности, к религии и неподобающие, хотя он говорил философски", что в своих книгах он усиленно восхвалял английскую королеву Елизавету и других еретических {88} государей, что он доминиканский монах-отступник, многие годы живший в еретических странах, что он уже в свое время привлекался к суду инквизиции в Неаполе и других городах по таким же обвинениям. Далее викарий огласил часть письма кардинала Сансеверина с повелением венецианскому инквизитору отправить Бруно в Анкону для доставки в Рим.

Дож ответил, что ему ясна суть дела и он обсудит его с синьорами и о решении уведомит. С этим члены трибунала покинули коллегию.

Итак, Бруно был представлен ересиархом, излагавшим неподобающие в отношении религии взгляды, но при этом не в прямом богословском смысле, а в философском. Как могло выглядеть это крайне неопределенное обвинение в глазах Паскуале Чиконьи и сенаторов, покровительствовавших развитию естественных наук и философии, привлекавших в республику философов-гуманистов, приютивших Чезаре Кремонини, преследовавшегося церковниками, считавших украшением республики Паоло Сарпи - одиозного в глазах Ватикана инициатора венецианской фронды против Рима.

Бруно обвинялся в восхвалении протестантских государей. Но именно правительство Чиконьи признало Ренриха Наваррского.

Обвинение Бруно в том, что он беглый монах, ранее подвергавшийся суду инквизиции, - единственно существенное. Оно выходит за рамки личности Бруно. Дело идет о прерогативах власти, и республике следует отстоять свою юрисдикцию. Именно в этом пункте республика вскоре потерпит поражение, а через 16 лет вопрос о юрисдикции приведет к грандиозному конфликту и иезуиты покинут Венецию. Но решающие силы себя еще не проявили, папа еще не вмешался, признаков решительного конфликта нет, ничто не настораживает Чиконью и коллегию Совета мудрых, и они решают отказать генеральному инквизитору. Но сделают они это не грубо, не сжигая кораблей и пока что просто затянут решение.

Вечером того же дня в Совет мудрых явился один Салюцци. Он просил сообщить ему решение, напоминал, что у пристани уже ждет готовый к отплытию корабль. Салюцци торопился, и не только потому, что этого требовала тактика предпринятого шага. Дело в том, что доставить Бруно из Венеции в Анкону, крупнейшую адриатическую крепость Папской области, было нелегко. Морской путь был опасен, итальянские торговые суда подвергались нападению турецких пиратов, и потому они пускались в плавание только в сопровождении военного корабля. Такая возможность представлялась нечасто, и нужно было ею воспользоваться.

Тем не менее Салюцци было сказано, что мудрые сочли это дело важным и требующим глубокого обсуждения и поэтому оно отложено, поскольку на очереди много срочных вопросов государственной важности. Поэтому пусть его преосвященство венецианский патриарх разрешит отплытие корабля без Бруно. Салюцци, как и подобало, ответил, что поступит согласно воле синьоров, и ушел.

Через пять дней, 3 октября 1592 г., этот вопрос был доложен сенату. Сенат принял решение оставить Бруно в руках венецианского трибунала. В тот же день решение было официально сообщено Салюцци, и тогда же Чиконья сообщил о нем письмом экстраординарному послу Венеции в Риме Леонардо Донато. Официальное уведомление об отказе выдать Бруно было направлено генеральному инквизитору Сансеверина через венецианского инквизитора Салюцци. Посла же обязывали дать ответ только в том случае, если этого потребует папский престол.

По-видимому, это и случилось, и ответ был дан достаточно категоричный и энергичный. Леонардо Донато был близок к Паоло Сарпи и, как и он, принадлежал к группе венецианских вельмож, находившихся в резкой оппозиции к папской власти. Это он, став в 1606 г. дожем Венеции, вступил в резкий конфликт с Римом, не побоялся папского интердикта и изгнал иезуитов из Венеции. Сейчас, вскоре после переговоров с папой, он прибыл в Венецию и принял участие в деле Бруно.

Рим реагировал на отказ вмешательством самого папы. Теперь все переговоры велись от его имени. Представительство по делу Бруно перешло в руки папского нунция. Почти три месяца шла подготовка новых переговоров. Наконец, 22 декабря 1592 г. состоялось заседание Совета мудрых, на котором выступил папский нунций Лодовико Таберна. Его аргументация свелась к следующему.

Джордано Бруно Ноланец из Неаполя - отступник, опубликовавший ряд еретических книг. Он, кроме всего, {90} совершил подлог, указав на некоторых книгах местом издания Венецию, тогда как они были изданы в еретических странах. Еще в Неаполе он преследовался инквизицией и бежал от ее суда в еретические страны, где проживал в постоянном общении с еретиками, открыто защищая свои взгляды. В целом он заведомый ересиарх, учение которого опровергает помимо прочего самый основной христианский догмат воплощения спасителя и святой троицы. Его святейшеству папе Клименту VIII угодно, чтобы судебное преследование Бруно, начатое римской инквизицией, было ею же доведено до конца. Он просит его светлость дожа Венеции отправить заключенного в Рим, "ибо там обитает правосудие", как сказал его святейшество синьорам венецианским послам.

Таберна не стал разворачивать панораму всех преступлений, в которых обвинялся Бруно по доносу Мочениго. Он напирал на наиболее существенное Бруно действительно еретик, выступивший против первого догмата христианства; он беглец, давно преследуемый папским судом; его выдачи требует сам папа. Все остальное - еретические книги, общение с еретиками, подложность места издания - было спорным, но создавало психологический фон, подчеркивавший главные мотивы.

С ответом выступил уже вернувшийся из Рима прокуратор Леонардо Донато. Он заявил, что по поручению венецианского сената он лично представил папе следующие соображения. По воле самого папы святой венецианский трибунал уполномочен судить преступников и осуществлять правосудие здесь же на месте. Папский нунций заседает в трибунале наравне с другими судьями. Поэтому было бы неправильным отсылать преступников в Рим. Это может быть подтверждено множеством ссылок на установления святой службы. Имеющаяся небольшая практика в данной области не знает нарушений порядка. По мнению Донато, папа удовлетворился этим объяснением. Тем не менее венецианским послам дано указание выяснить обстановку. Пока же никаких новых решений не вынесено.

Таким образом, Донато выдвинул исключительно правовую аргументацию, ни словом не коснувшись дела Бруно. Он даже не коснулся вопроса о подданстве обвиняемых, подлежащих суду венецианского трибунала. Зато это сделал вновь выступивший нунций.

{91} Таберна заявил, что Бруно не подданный Венецианского государства, а неаполитанец; что за тягчайшие преступления, по которым он привлечен венецианским трибуналом, он уже ранее был предан суду в Неаполе и Риме; что трибунал Рима является высшей инстанцией для всех других трибуналов и существуют две дюжины случаев, столь же исключительных, как и этот, когда преступники уже выдавались Риму. Здесь Таберна явно передергивал: в течение XVI в. только однажды Риму был выдан сторонник Реформации Помпонио Алджери, обвиненный по идейным мотивам, все остальные известные случаи касались беглых монахов, совершивших уголовные преступления. Но Таберна не хотел разбираться в существе этих казусов, ему важно было создать впечатление о прецедентах. Тем более что и Бруно - беглый монах и можно сгустить краски, намекнув на какие-то его другие, не относящиеся к религии темные преступления. И Таберна так и делает: он заявляет, что Бруно запятнан разными другими тягчайшими преступлениями, о которых он не говорит, так как они не относятся к вере.

Таберна согласен с тем, что преступник должен быть осужден там, где начался его процесс, но данное дело именно и было начато в Неаполе и продолжалось в Риме.

Конечно, вся эта аргументация была опровержима. Донато мог бы легко показать, что если Ноланец не подданный Венеции, то он и не поданный Папской области; что судебный процесс ни в Милане, ни в Риме по существу не имел места и Бруно не подвергался аресту; что состав преступления, за которое Бруно был привлечен венецианским трибуналом, еще отсутствовал во времена Милана и Рима. Но Донато больше не выступил. Нунцию сказали, что коллегия Совета мудрых обсудит дело, "воодушевленная желанием всегда оказывать его святейшеству всяческое возможное удовлетворение".

Дожу и мудрым было ясно, что в деле Бруно зреет решительный конфликт между папским престолом и республикой. Истоки его уходили в прошлое, в политическую борьбу государств, в претензии церкви на светские прерогативы власти, в меркнущее могущество блистательной и независимой республики.

Венеция лавировала, вспышки решительной оппозиции сменялись акциями компромисса. Три месяца {92} назад 117 членов сената проголосовали за отказ в выдаче Бруно, только шесть человек голосовали против и два воздержались. Но тогда отказали не папе, а генеральному инквизитору, теперь же нужно было отказать верховному владыке церкви. Донато и Сарпи были готовы на это. "Венецианцами мы родились, а католиками стали", - говорил Сарпи. Но решающей фигурой был дож, а он был человек осторожный и не склонный к решительным шагам. Да и не в нем одном было дело. Паскуале Чиконья опирался на тех сенаторов, которые склонялись к политике компромиссов, к лояльности в отношении Рима. Они не посчитались с папой, когда устанавливали отношения с еретическими монархами, отстаивали авторитет республики, противодействовали террору инквизиции, но рвать с Римом они не хотели. Примерно в это время они пригласили в Падуанский университет Галилея, но они, да и никто другой тогда еще не видели в нем ниспровергателя религии и ее канонов. Бруно же был еретиком, в этом их было нетрудно убедить. Такая оценка позволяла избежать конфликта, который грозил интердиктом.

Дож поручил главному прокуратору республики Фериго Контарини исследовать дело Бруно. Возможно, Контарини имел беседу с Бруно. 7 января 1593 г. коллегия Совета мудрых собралась на заседание, чтобы заслушать сообщение генерального прокуратора. Контарини был сторонником компромисса, и это определило его отношение к делу Бруно. Он начал с того, что Бруно был в Неаполе предан суду инквизиции и заключен в тюрьму за тяжелое еретическое преступление; что, бежав из тюрьмы, Бруно направился в Рим и там снова был заключен в тюрьму и предан суду по поводу прошлых и новых обвинений и снова бежал из тюрьмы. Такое искажение фактов требовалось, чтобы решить вопрос о юрисдикции в том смысле, к которому стремились сторонники компромисса. Контарини сообщил, что сам Бруно хочет написать труд, который откроет ему путь к доброй жизни, и тогда он охотно отдаст себя в руки римского правосудия. Контарини высказал предположение, что целью Бруно было затянуть процесс и добиться отсрочки каких-либо решительных мер.

Что в действительности имел в виду Бруно? В течение всего процесса он настойчиво подчеркивал одно {93} желание - он должен написать труд (о семи свободных и семи изобретательных искусствах), который обелит его в глазах папы и докажет его лояльность в отношении католической религии. Возможно, он хотел придать своим основным идеям еще более вуалирующую их форму внешней, трудно опровергаемой благонамеренности. Может быть, он просто стремился затянуть процесс и выиграть при изменении ситуации. Может быть, хорошо сознавая, что ни раскаяние, ни упорство уже не вернут его в мир, он жаждал оставить современникам и новым поколениям то, что уже родилось, но еще не было высказано, что открывало новую истину.

Выступление Контарини решило судьбу Бруно. Республика отступила. Синьория приняла решение о выдаче Бруно; 142 сенатора голосовали за это решение, 10 были против и 20 воздержались.

Через два дня было принято еще одно решение, направленное венецианскому послу в Риме Паола Парута.

"Как видно из прилагаемой копии извещения монсеньора нунция, им было сделано настоятельное представление от имени его святейшества разрешить отсылку в Рим к святому трибуналу инквизиции брата Джордано Бруно, находящегося в тюрьме этой службы инквизиции. Мы со своей стороны охотно удовлетворим требование его святейшества, отсылая его правосудию Рима.

Он будет передан монсеньером нунцием с такими предосторожностями и таким способом, какие покажутся ему наилучшими.

Доводя об этом до сведения его преосвященства, сообщаем также и вам, чтобы вы сделали первосвященнику представление об этом как об акте почтения и сыновнего повиновения его святейшеству. При этом вам надлежит выразить от нашего имени сочувствие по поводу его нездоровья, если же с получением настоящего письма его здоровье улучшится, передать надлежащее приветствие. Уповая на милость божию, надеемся, что вы возрадуетесь с ним" 22.

Паоло Парута тотчас же явился к Клименту VIII. О своем посещении он доложил дожу Венеции в письме от 16 января 1593 г.

"Я известил его святейшество о полученном от вашего сиятельства поручении сообщить относительно брата Джордано Бруно и представил на его усмотрение.

{94} При этом я засвидетельствовал, что это решение еще раз подтверждает желание вашей светлости угодить ему. Он действительно принял это сообщение как в высшей степени радостное и ответил мне весьма любезно и обязательно. Он заявил, что очень желает всегда находиться в согласии с республикой. Кроме того, он не хочет, чтобы ей приходилось разгрызать сухие кости, подкладываемые теми, кто не в силах спокойно глядеть, как высоко он ценит засвидетельствованную ему преданность. На это я ответил столь же обязательными словами, выразив искреннее почтение республики к нему. Так как в моих словах ничего существенного не заключалось, то я не передаю их содержания"23.

Конфликт был улажен. Ради этого можно было пожертвовать жизнью гениального пришельца и выказать сыновнюю покорность. Избежал опасного конфликта и Климент VIII. Он вышел победителем, не скрывал своей радости и не отказал себе в удовольствии вульгарной нотации, намекнув на партию Донато, заставляющую республику "ломать зубы о подкладываемые ей сухие кости".

В это время в Венеции находился видный доминиканец из Рима Ипполито Мариа Беккария. Он взял на себя отправку Бруно. 19 февраля 1593 г. корабль, на котором находились Беккария и закованный в кандалы Бруно, направился из Венеции в Анкону. 27 февраля Бруно был доставлен в Рим и брошен в тюрьму инквизиции.

Фатальный для Бруно компромисс был результатом и выражением некоторых общих особенностей венецианской внешней политики на исходе XVI в. Эти особенности в свою очередь демонстрировали еще более общие экономические и политические тенденции указанного периода.

Конец XVI в. - это период ослабления экономической мощи Венеции и соответственно уменьшения ее политической и дипломатической самостоятельности. Сказанное не следует понимать в буквальном смысле. Венеция продолжала быть суверенным государством, и с ней должны были считаться и император, и Франция, и Испания, и итальянские государства, включая Папскую область. Но и сама Венеция должна была во все большей степени учитывать сложные политические {95} комбинации в Европе, лавировать, взвешивать каждый шаг, менять свою политику при перегруппировке сил в Европе, при победах и поражениях придворных групп в Мадриде, Париже, Праге и итальянских герцогствах.

Основной причиной заката Венеции был перенос главных путей мировой торговли из Средиземного моря в Атлантический океан. Последствия этого коренного изменения экономической географии мира стали явными позже, но в конце XVI в. могущество Венецианской республики уже в значительной мере. лишилось своей экономической базы.

На этом фоне разыгрывалась длительная борьба республики против налоговых и юридических прерогатив монашествующих орденов и католического духовенства. Наиболее острая борьба разгорелась позже, в 1606 - 1607 гг.; когда республика отклонила требование Рима о снижении налогов на доходы духовенства, подверглась интердикту, подчинила себе венецианское духовенство и изгнала из страны не подчинившихся ей иезуитов. Арест двух священников обострил положение еще больше, и дело шло к войне, в которой папа надеялся на помощь Филиппа II, а Венеция-на помощь Генриха IV. Но ни Испания, ни Франция не торопились с помощью, и в конце концов сенат и Ватикан пришли к компромиссу.

В момент ареста Бруно и инквизиционного процесса Венеция уже не раз пыталась защищать свои экономические и политические интересы от притязаний Рима. Энергия, с которой республика отстаивала свои интересы, зависела от обстановки к северу от Альп и от сравнительного влияния радикальной группы, руководимой Сарпи, и более осторожных венецианских политиков.

Разумеется, выдача Бруно не была однозначно предопределена ходом политических событий и в последнем счете экономическими сдвигами. Обстановка была достаточно неопределенной и оставляла место случайным поворотам и решениям, в том числе самым трагическим.

Если бы на месте Чиконьи был Сарпи или Донато, гибель Джордано Бруно была бы предотвращена. Но это нисколько не мешает видеть в судьбе Джордано, как и в позднейшей судьбе Галилея, проявление той реакции, которая, как ночь, опускалась на Италию, не {96} мешает видеть исторические корни все нараставшего инквизиционного террора и засилья иезуитов.

Семь лет провел Бруно в тюрьмах Ватикана - с февраля 1593 до февраля 1600 г., когда он взошел на костер. Это были мучительные годы физических лишений и творческой безысходности. Его заковали в кандалы, он терпел холод и пытки, творчество сузилось до изощренных попыток отвести нависшие обвинения. Ему давали перо и бумагу со строгим учетом только для ответов и объяснений, связанных с допросами. И он писал их, и эти крайне интересные для потомства рукописи уходили в инквизицию и затем в тайные архивы, чтобы по большей части исчезнуть бесследно.

Сохранились книги, в которых велись записи, излагавшие содержание декретов, распоряжений и решений конгрегации. В них было обнаружено 26 записей, касающихся процесса Бруно. Они были опубликованы в 1925 г. Эти сухие и лаконичные строки не раскрывают содержания диалогов между инквизиторами и Бруно. В качестве примера можно привести запись заседания конгрегации 20 декабря 1594 г.

"В этой конгрегации были допрошены все нижепоименованные заключенные святого судилища... Джордано Бруно из ордена проповедников допрошен и заслушан, представил томы писаний в опровержение показаний свидетелей" 24.

Сами "томы писаний" отсутствуют.

В 1896 г. один из хранителей ватиканского архива обнаружил рукописный сборник извлечений из протоколов и других документов венецианской и римской инквизиции, относящихся к процессу Бруно. Это было при понтификате Льва XIII. Папа повелел держать в секрете не только содержание этого сборника, но и факт его существования. Почти через 30 лет тайна оказалась известной ватиканскому архивариусу Анджело Меркати, который еще через 15 лет, в 1940 г., обнаружил рукопись в личном архиве папы Пия IX, а в 1942 г. опубликовал содержавшийся в ней компендиум, который он назвал "Кратким изложением следственного дела Джордано Бруно"25. В 1958 г. это "Краткое изложение", как уже было указано в вводной главе, появилось в русском переводе 26. Кроме того, известны документы о казни Бруно и неполная копия приговора 27.

{97} В течение четырех лет (1593-1596) инквизиция готовила судебный процесс, и Бруно в эти годы редко выводили на допросы в заседания конгрегации, не чаще одного-двух раз в год. В записях повторяются решения кардиналов продолжать просмотр его сочинений и извлечение из них основных криминальных положений. Это потребовало нелегкого и кропотливого труда. В руках инквизиции находились протоколы венецианского процесса, показания свидетелей, в том числе соседей Бруно по камере в венецианской тюрьме и доносы Мочениго. Существенную помощь им мог оказать пересданный из Англии экземпляр книги "Изгнание торжествующего зверя", снабженный комментариями анонимного автора. Бруно, по-видимому, ознакомили с этими материалами, и от него поступили "томы писаний", содержавшие объяснения и опровержения доносов. Потом в руки римской инквизиции попали и другие произведения Бруно.

В начале 1597 г. было начато упоминавшееся краткое изложение следственного дела, которое весной 1598 г. было закончено и передано конгрегации.

В этом изложении доносы, показания свидетелей (главным образом соседей Бруно по камерам в венецианской и римской инквизиционных тюрьмах), показания самого Бруно сгруппированы в пункты обвинения. Из собственно богословских пунктов биографический и исторический интерес представляют утверждения, что Бруно был не только противником догмата о боге как повелителе Вселенной (отказ от этого догмата оставлял место деизму), но шел гораздо дальше. Прямые атеистические заявления редко встречались в философской литературе до того, как Фейербах перешел от пантеистического спинозовского "deus sive natura" к "deus aut natura".

Пантеистическое отождествление бога с природой объединяло весьма различные направления. Иногда акцент ставился на понятии бога или Аристотелевой энтелехии, воплощенной в физический мир; иногда бог растворялся в природе - такова была идея пантеизма XVII в., пантеизма Спинозы, которого с полным основанием называли "князем атеистов" и которого в качестве такового травили и теисты, и деисты. Но и Спиноза не рвал с понятием бога.

У Бруно пантеистическое мировоззрение не приводило к такому разрыву в его известных нам {98} произведениях. Но не приходил ли он к прямому отрицанию бытия бога и не высказывал ли он такого прямого отрицания в беседах с друзьями? По-видимому, дело обстояло именно так, только Бруно при этом не ограничивался кругом друзей. Он не таил своих взглядов и в обществе врагов - будущих доносчиков и предателей. И Мочениго, и соседи Джордано по камере инквизиционной тюрьмы, когда их допрашивали, приводили произнесенные им слова, среди которых повторяется: "бог предатель - он плохо правит миром". Подобные фразы собраны в пункте "Относительно кощунств" "Краткого изложения следственного дела"28. Это не антиклерикальные фразы (которых достаточно и в произведениях, и в записях разговоров), а антирелигиозные.

Из тех пунктов обвинения, где речь идет о космологических идеях Бруно, отметим прежде всего идею бесконечности Вселенной и представление о звездах как о мирах. Соседи по тюремной камере приводили на допросах множество заявлений философа. Франческо Грациано рассказывал, как Бруно подвел к окну Франческо Вайю (своего земляка-неаполитанца) и указал ему на звезду. Это - мир, сказал ему Бруно, и все звезды - миры29. Эта сцена интересна не только с точки зрения характеристики основных идей Бруно, к которым он возвращался всегда и о которых не забывал в самые тяжелые моменты своей жизни. Он в этот момент забывал о себе, о своей судьбе, или, еще вернее, в его сознании личное "я" сливалось с внеличным объективным бытием. Множество миров было для него не только космологическим тезисом, но и постоянным психологическим ощущением, оставаясь при этом объективной, онтологической истиной, о чем речь впереди.

Когда Бруно предъявили обвинительные замечания, сделанные по поводу содержания его книг, одно из таких замечаний относилось к бесконечности мироздания. В этом вопросе ответ подследственного узника не отличается от того, что сказано в диалоге "О бесконечности, Вселенной и мирах" 30. Очень интересен ответ на вопрос о сохранении субстанции31. Этот момент допроса одна из историко-научных иллюстраций антагонизма идеи сохранения и креационизма. Именно с этой стороны концепция Бруно и представлялась криминальной. Пункт "Краткого изложения" сформулирован так:

{99} "Относительно следующего положения, а именно: в мире ничего не рождается и не уничтожается по сущности, если мы не захотим таким образом именовать изменение; произведенное же, каково бы ни было это изменение, по сущности всегда остается тем же" 32.

Это был один из существенных пунктов обвинения, так же как и следующий: "Относительно движения Земли". Задолго до внесения книги Коперника в Индекс гелиоцентризм стал криминальным.

Когда еретические извлечения были готовы и все "Краткое изложение" составлено, допросы стали несколько чаще.

В январе 1599 г. Бруно были предъявлены "восемь еретических положений". Содержание их в большей части неизвестно.

Существует мнение, что Бруно был готов признать эти восемь положений еретическими и отречься от них. Оно основывается на тексте приговора, вынесенного конгрегацией инквизиции. Подлинник приговора отсутствует, сохранилась его копия со значительными купюрами. По поводу признания Бруно там говорится следующее:

"Ты заявил, что признаешь эти восемь положений еретическими, готов проклясть их и отречься от них в том месте и в то время, когда будет угодно святой службе" 33.

Это было 15 февраля 1599 г. Но вскоре, как это видно из дальнейшего текста приговора, Бруно заявил, что он не отречется от своих взглядов. Так он держался до конца, оставаясь "настойчивым, упорным и непреклонным в упомянутых своих лживых и еретических мнениях" 34.

Приговор конгрегации инквизиции был вынесен 20 января 1600 г. Он предусматривал отлучение и предание светскому суду, который должен был свершить губернатор Рима. Все труды Бруно были внесены в Индекс запрещенных книг. Текст приговора светского суда не сохранился.

Торжественное оглашение приговора конгрегации состоялось у врат церкви св. Агнессы на площади Навона. Выслушав приговор, Бруно сказал, обращаясь к генеральным инквизиторам:

"Вероятно вы с большим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его".

{100} На рассвете 17 февраля 1600 г. на площади Кампо ди Фиоре Бруно был сожжен на костре. Он отвернулся от протянутого ему в последний момент распятия.

Поведение Бруно во время инквизиционных допросов в Венеции, в Риме и трагический финал процесса послужили поводом для весьма общих оценок и обобщений, относящихся к кардинальным проблемам философии, истории и психологии. Для темы этой книги особенно важно сопоставление Бруно, отказавшегося отречься, и Галилея, который отрекся от своих взглядов.

Подобное сопоставление представляет первостепенный интерес для истории науки вообще и для проблемы генезиса классической науки в особенности. Но в таком историческом аспекте судьба и поведение Бруно и Галилея должны рассматриваться как отражение особенностей двух периодов в развитии науки.

Галилей был всего на 16 лет моложе Бруно, по стиль и содержание его научного творчества характерны для нового периода. В чем же состоят те различия в стиле и содержании науки, которые могут в

какой-то мере объяснить различное отношение мыслителей к своему научному credo?

Уже постановка такого вопроса исключает морализирующую тенденцию, которая ограничивается моральными оценками и отказывается от вопроса "почему" или отвечает на него теми же оценками: Галилей-де отрекся от гелиоцентризма, потому что он был менее мужественным, чем Бруно, а последний не отрекся от своих идей, потому что он был мужественнее Галилея.

Есть другая точка зрения на поведение Бруно и Галилея: различие здесь объясняется тем, что для Галилея гелиоцентризм был объективной онтологической истиной, а для Бруно - содержанием его сознания. Такова в этом вопросе позиция экзистенциалистов.

Как и многие другие концепции экзистенциализма, она идет от Киркегора. Киркегора интересует истина как частное дело человека, не имеющая отношения к чему-то, существующему вне сознания. Для Киркегора истина не только существует в сознании, она заполняет его и в сущности тождественна с ним. Экзистенциальная истина, тождественная с сознанием, не может быть оторвана от сознания. Перенести истину из внутреннего мира во внешний, из сознания в объективное бытие значит лишить сознание того, что тождественно с ним, {101} что гарантирует его существование, т. е. уничтожить сознание.

Иначе говоря, объективация истины - это опустошение сознания, его уничтожение, т. е. самоубийство. По словам Киркегора, мыслитель, который отдал бы себе отчет в действительном смысле требования объективности, "понял бы, что самоубийство есть единственное практическое истолкование его требования"35.

Современные экзистенциалисты высказали некоторые соображения об отношении объективной и экзистенциальной истин к позиции мыслителя при отстаивании истины. Марсель в книге "Быть и обладать" говорит, что никто не умирал за объективную истину 36 . Ясперс переходит к сопоставлению Галилея и Бруно. Для первого истина - это онтологическая истина, и отказ от научного кредо не означал для него самоотречения, уничтожения того, что придает его сознанию предикат существования.

Для Бруно криминальные в глазах церкви идеи были экзистенциальной истиной, и отречение было бы самоубийством 37.

Негативная сторона этой концепции, т. е. оценка онтологической истины как оторванной от существования человека и соответственно несущественной для него, выражена Камю. Существенное значение для человека имеет только один вопрос: "быть или не быть". В отличие от экзистенциальной истины, онтологическая истина не имеет отношения к этому вопросу. Поэтому проблема строения мира и логические контроверзы не стоят того, чтобы пойти на костер. "Я никогда не видел, - пишет Камю, - чтобы кто-либо умер за онтологическую истину. Галилей, придававший ей значение, тем более легко отрекся от нее публично, как только она поставила под угрозу его жизнь. В известном смысле он поступил правильно. Вертится ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли - это с более глубокой точки зрения безразлично"38.

Однако и для Галилея, и для Бруно надличная онтологическая истина как предмет рационального постижения была причастна к индивидуальному бытию. Для Бруно несколько иначе, чем для Галилея. Не только в силу индивидуальных различий, но и благодаря изменению стиля и задач науки в XVII в. по сравнению {102} с XVI. Но для обоих познание (в противоположность вере) познание интуитивное или систематическое - было приобщением к надличному и содержанием индивидуального бытия.

Попробуем подойти к этой проблеме не со стороны априорных схем и противопоставлений, а со стороны того, что нам известно о фактическом отношении Бруно и Галилея к научной истине. От чего Бруно не мог отречься? Что было тем содержанием его сознания, от которого он не мог отказаться?

Сохранившиеся протоколы инквизиционных дознаний дают не так много для ответа на этот вопрос, но то, что они дают, позволяет увидеть основное именно онтологическая истина была той линией обороны, от которой Бруно не отступал ни разу. Богословские вопросы, оправдание верой, три ипостаси божества, оценки протестантских государей - здесь Бруно мог ссылаться на неправильные толкования своих слов и текстов, доказывать отсутствие в них чего-либо криминального, заверять инквизиторов в своей лояльности. Но когда речь шла о бесконечности Вселенной, ему и в голову не приходило сказать, что это утверждение сводится к канонической схеме. Такая возможность существовала. Но только в одной форме: можно было лишить концепцию бесконечной Вселенной онтологической ценности, онтологического смысла. Именно так поступил Николай Кузанский. Для кардинала из Кузы бесконечность мира - чисто логическая конструкция, которая своей непредставимостью показывает ограниченность разума. Коперниканская система тоже могла быть лишена антитеологического острия, если считать ее не онтологической истиной, а условной схемой - так ее представил в своем предисловии Оссиандер, и такую интерпретацию подскажет впоследствии Галилею официальный теоретик Ватикана, а в 1593 - 1599 гг. - один из главных участников инквизиционного процесса Бруно кардинал Беллярмино. От этой-то онтологической трактовки (как мы увидим дальше, неотделимой от гносеологических идей) коперниканства (обобщенного, раздвинутого в бесконечность) Бруно не отказывался ни разу. В конце инквизиционного дознания он, можно думать, увидел, что чисто теологические уступки ничего не дадут, и отказался вообще от какого-либо отречения. Во всяком случае идеи Бруно, его истина {103} была связана с вопросом "быть или не быть" именно потому, что она была онтологической, именно потому, что Бруно придавал ей объективный смысл.

Но почему же он не мог сделать того же, что сделал Галилей, который тоже придавал своим идеям объективную ценность, для которого тоже основным содержанием жизни было отстаивание объективной, онтологической истины. Здесь мы подходим к реальному (причем историческому, а не априорно-психологическому различию. Галилей отрекся от "Диалога"потому, что в его сознании уже складывались "Беседы и математические доказательства", в которых идеи "Диалога" получили развитие, исключавшее возврат к перипатетической картине мира. Более того, Галилей предвидел дальнейшую эволюцию классической науки. Он был убежден, что сражение между традицией и наукой уже окончилось победой науки, что отречение - это эпизод тех арьергардных боев, которые уже не могут изменить финал сражения. И действительно, в "Беседах и математических доказательствах" и в еще большей степени в работах учеников Галилея и его продолжателей - Вивиани, Торичелли, Гассенди - уже почти нет полемики, классические основы механики рассматриваются как нечто экспериментально подтвержденное и не требующее других аргументов, кроме логической (в основном математической) стройности и эмпирической проверки.

Эйнштейн писал о Галилее:

"Что касается Галилея, я представлял себе его иным. Нельзя сомневаться в том, что он страстно добивался истины - больше, чем кто-либо иной. Но трудно поверить, что зрелый человек видит смысл в воссоединении найденной истины с мыслями поверхностной толпы, запутавшейся в мелочных интересах. Неужели такая задача была для него важной настолько, чтобы отдать ей последние годы жизни. .. Он без особой нужды отправляется в Рим, чтобы драться с попами и прочими политиканами. Такая картина не отвечает моему представлению о внутренней независимости старого Галилея. Не могу себе представить, чтобы я, например, предпринял бы нечто подобное, чтобы отстаивать теорию относительности. Я бы подумал: истина куда сильнее меня, и мне бы показалось смешным донкихотством защищать ее мечом, оседлав Россинанта..." 39

{104} Эйнштейн смотрел на Галилея с позиции своего века, причем приведенные строки относятся к периоду, когда ему еще не пришлось развернуть широкую борьбу против противников теории относительности. Но у Галилея действительно были основания для того, чтобы уповать на "истину, которая куда сильнее меня". Такая уверенность характерна для Ньютона и вообще для конца XVII в. В начале XVII в. она еще не была столь сильной. Психология Галилея и его стиль были в этом смысле промежуточными.

Бруно писал свои памфлеты, когда еще не было ни принципа инерции, ни учения об ускоренном движении, не было, с другой стороны, телескопа, не было того, что, собственно, и создало эйнштейновское "внешнее оправдание" и "внутреннее совершенство" классической науки и сделало ее "куда более сильной", чем ее творцы.

Во времена Бруно сила научной теории в гораздо большей степени зависела от личности ее творца, от его эрудиции, таланта, убежденности. Отстаивание теории было неотделимо от демонстрации этих личных качеств, и этим исторически объясняются те самовосхваления, за которые так часто упрекали Бруно позднейшие историки, смотревшие на XVI в. из другого века. Уже для середины XVII в. эта персонифицированная борьба за научную истину казалась чуждой и странной, ее рассматривали на фоне объективированного изложения, которое еще обладало эмоциональным и личным аккомпанементом у Галилея, но уже лишилось его у Ньютона.

Новое отношение к научной истине Отто фон Герике, младший современник Галилея и старший - Ньютона, выразил в предисловии к "Новым магдебургским опытам". "Там, где налицо свидетельства вещей, не нужны слова. А с тем, кто отрицает осязательные эксперименты, не нужно спорить или вступать в бой" 40.

Значит ли это, что идеи Бруно были простым результатом внутреннего процесса перегруппировки понятий, почерпнутых не из природы, не из наблюдения, а из книг? Такое заключение было бы неправильным. В творчестве Бруно существовала резкая сенсуалистическая тенденция, направленная к эмпирическому познанию природы, к эксперименту. Только направленная и не достигшая его: эмпирическое обоснование космологических и физических концепций если и включало {105} мысленные эксперименты, то они были по большей части почерпнуты из книг и не выпадали из ткани гуманистической эрудиции. Эмпирическое обоснование научной истины было по преимуществу интуитивным.

Это понятие мы встречаем у Эйнштейна наряду с "внутренним совершенством" и "внешним оправданием". Дело в том, что особенности творчества Бруно входят не только в число истоков классической науки, но и в число ее компонент. И не только классической науки, но и позднейшей, неклассической. Эйнштейн говорил, что исходные принципы, гарантирующие "внутреннее совершенство" теории, должны включать интуитивно угадываемую возможность эмпирической проверки и соответственно "внешнего оправдания".

По-видимому, в свете этой концепции и следует рассматривать творчество Бруно и его стиль. Мы приходим к мысли о своеобразном синтезе гуманистической эрудиции и интуитивного угадывания таких схем, которые могли воплотиться в мысленные и затем в реальные эксперименты.

Все дело в том, однако, что такое воплощение было уделом следующей эпохи. Бруно не мог пойти дальше интуитивного предвосхищения экспериментальной науки. Соответственно он не мог достичь той объективации науки, которая таким коренным образом изменила отношение мыслителя к его концепциям. Уже Галилей мог предложить своим противникам убедиться с помощью телескопа в существовании спутников Юпитера, гор на Луне, фаз Венеры и распавшегося на отдельные звезды Млечного пути. Для Бруно научная истина, эмпирическое постижение которой он лишь интуитивно угадывал, была неотделима от его собственной личности. Таким образом, историко-научный анализ, а не априорный субъективизм "экзистенциальной истины" и не морализирующие реприманды в адрес Галилея могут приблизить нас к пониманию своеобразия личности, поведения и судьбы Бруно.

Отсюда вовсе не следует, что с Бруно кончились мученики науки и отошел в прошлое научный героизм. Повторим еще раз: в истории науки ее этапы разделяются не столько исчезновением старых компонент, сколько появлением новых компонент научного творчества. Галилей, несмотря на отречение, был мучеником науки, но для исторической оценки этого отречения и судьбы ученого {106} существенна та возможность дальнейшей объективации новой науки, которая была реализована после процесса 1630 г. в "Беседах и научных доказательствах" - этого реального эквивалента легендарного "Eppur si muove".

Речь идет об исторической оценке. Она не означает каких-либо гипотез о тех умозаключениях, которые привели Бруно к костру, а Галилея к отречению и к реальному "Eppur si muove". Речь идет о другом.

Мы хотим выяснить, какие реальные исторические тенденции и реальные особенности каждого исторического этапа воплотились в биографических фактах. Если у Бруно не было мысли об интуитивном характере научного творчества и его экспериментальной объективации и даже не было таких понятий, это вовсе не устраняет последние из исторического анализа, так же как картина экономического и политического заката Венеции, вряд ли возникавшая в сознании сенаторов, выдавших Бруно Ватикану, является необходимой для собственно исторической интерпретации этого шага.

{106}

Бесконечность Вселенной

Исходная идея космологии Бруно - бесконечность Вселенной. Это исходная идея и его гносеологии. Каждый взлет диалектической мысли сближает проблему познания с проблемой бытия. Для Бруно это две стороны одной и той же проблемы. Их единству и будет посвящена эта глава. Нужно также отметить, что идея бесконечности Вселенной ближе всего демонстрирует истоки натурфилософии Бруно. Она была обобщением античной мысли, очищенной гуманистической критикой от позднейших наслоений, а также того положительного развития, которое, несмотря ни на что, происходило на Востоке и в средневековой Европе в форме комментирования античных авторов, и, наконец, новых идей, появившихся в литературе Возрождения. Вместе с тем в идее бесконечности Вселенной - в той форме, в которой она {107} высказывалась, обосновывалась и отстаивалась Бруно, мы видим нечто принципиально новое, то, чего не было раньше. Эта новая форма понятия бесконечности Вселенной и была исходным пунктом принципа однородности пространства - иначе говоря, принципа, наиболее общим образом определяющего классическую науку в ее отличии от перипатетической.

Как уже говорилось, каждый радикальный поворот в науке связан с переоценкой ценностей прошлого. В данном случае переоценка шла очень далеко. Мы видели, что в отличие от большинства гуманистов, Бруно пересматривал не только традиционные интерпретации Аристотеля и Платона в средневековой литературе, но и уходил от Аристотеля и Платона к досократикам. Именно там, у истоков античной философии, была поставлена в наиболее общем виде проблема, которая в первую очередь интересовала Бруно.

Это - проблема субстанции. Ионийские натурфилософы искали то пребывающее, сохраняющееся и неизменное, что остается тождественным самому себе при изменении и придает смысл самому понятию изменения. Фалес приписывал эту роль воде, которая уплотняется или, наоборот, становится более тонкой, создавая таким образом все многообразие природы, но остается водой - тождественным себе субъектом качественных изменений. Анаксимандр приписывал эту роль некоторой субстанции, которая отличается от конкретных элементов бытия, Анаксимен - воздуху, Гераклит - огню. Концепция Гераклита была наиболее глубокой для своего времени, концепцией качественного изменения единой тождественной себе субстанции. У Эмпедокла она сменилась качественно различными неуничтожаемыми субстанциями, сохраняющими свои качественные отличия, и многообразие природы объяснялось пространственными смещениями этих различных субстанций. Наконец, Левкипп и Демокрит свели многообразие мира к различным сочетаниям единой гомогенной материи атомов, окруженных пустым пространством.

У Бруно проблема субстанции ставится иначе. Для него она неотделима от космологической проблемы. Существование единичных элементов вещества неотделимо от существования бесконечного мира. Каждое конечное тело - точка в этом мире, но оно не теряет {108} субстанциального бытия, не становится только точкой, сохраняет физический смысл, потому что оно является отображением бесконечного мира, локальной реализацией всеобщего бытия.

Другое направление древнегреческой философии в сущности не решало проблему пребывающей, тождественной себе субстанции и ее возникающих и исчезающих, изменяющихся свойств, а пыталось снять эту проблему. Элеаты объявили изменяющиеся свойства призрачными и приписали бытию абсолютную неподвижность.

Бруно видел в неотделимости двух полюсов - сохранения тождественной себе субстанции и ее изменения - исходную черту бытия. "Время все берет и все дает; все меняется, и ничто не гибнет; лишь одно не может измениться; лишь одно вечно и всегда пребывает единое, подобное и тождественное самому себе" 1.

Бруно исходит из себетождественности субстанции, но он отказывается видеть в мироздании нечто неподвижное и приписывает многообразию реальное существование. При этом он иногда ссылается на красоту мира - она состоит в сочетании различных элементов, в разнообразии целого 2. Но красота у Бруно - один из критериев реальности. Она свидетельствует о совпадении противоположных определений единого. "И так как все формы находятся в нем, то, следовательно, к нему приложимы все определения, и благодаря этому противоречащие суждения оказываются истинными", - пишет Бруно в диалоге "О причине, начале и едином" 3. А в поэме "О тройном наименьшем и мере" он говорит о совпадении противоположностей как об особенности сущего. "Во всем сущем" нет ничего столь различного, что в чем-либо или даже во многом и даже в важном не совпадало бы с тем, от чего отличается и чему противостоит. Даже толпе философствующих ясно, что здесь все противоположности однородны благодаря общей им материи... Разнообразие и противоположность не препятствуют высшему благу целого, так как оно управляется природой, которая, подобно предводителю хора, направляет противоположные, крайние и срединные голоса к единому, наилучшему, какое только можно представить себе, созвучию" 4.

Для Бруно характерно постоянное подчеркивание онтологического, объективного характера совпадения {109} противоположностей. Глубоко диалектическое объединение онтологической, космологической проблемы ("какова Вселенная?") и гносеологической проблемы ("как она познается?"), объединение, которое не растворяет онтологическую проблему в гносеологической, а выводит гибкость, изменчивость форм и бесконечность познания из противоречивости и бесконечности природы, отличает Бруно от его предшественников, и в особенности от Николая Кузанского.

С этих позиций Бруно рассматривает соотношение субстанции и формы. Официальный средневековый перипатетизм, в значительной мере опираясь в интерпретации Аристотеля на комментаторов-неоплатоников, приписывал форме самостоятельное бытие. Плотин говорил о генезисе материального мира как об эманации или деградации, ведущей от реальности чистых форм (абсолютная реальность - бог) к чисто иллюзорной материи, которая сама по себе не существует и приобщается к бытию в меру приобщения ко все более идеальным формам.

(ldn-knigi, Плотин, 204-270г.г. н.э. - основатель неоплатонизма)

Это в какой-то мере соответствует христианской, богословской версии самостоятельного бытия форм: бог ("в начале было слово и слово был бог") может создать материальный мир.

Отсюда нарисованная Фомой Аквинским иерархия вещей, состоящих из материи и формы и благодаря форме все более теряющих материальный характер и все более причастных божеству.

Концепция онтологического, объективного совпадения противоположностей позволяет Бруно решить проблему материи и формы. Если рассматривать их как разобщенные категории - именно так, по мнению Бруно, рассматривает их Аристотель, - то материя становится пассивным началом, а форма - либо случайной, акцидентальной категорией, либо выражением предсуществующей и стоящей за пределами природы идеальной реальности. Нужно сказать, что для Бруно философия Аристотеля не была чем-то живым и противоречивым, содержащим поиски и "разноголосицу" 5. Она казалась ему весьма определенной системой взглядов; впрочем, она представлялась такой и подавляющему числу мыслителей следующих веков.

Бруно утверждает, что акцидентальные формы Аристотеля не находят обоснования в пределах философии {110} природы и при попытке обоснования приводят либо к платоновским предсуществующим идеям, либо к априорной пифагорейской мистике чисел.

"Итак, пусть сколь угодно выдвигает Аристотель логическое различение материи и формы, ибо никогда он не сможет, оставаясь на позициях философии природы, доказать, что форма является действительным и физическим началом, разве что прибегнет к идеям, обратившись в платоника, или к числам - став пифагорейцем" 6.

Может ли форма стать "действительным и физическим началом"? Может, отвечает Бруно, но только в том случае, если она становится субстанциальной в том смысле, что она вытекает из материи. В "Камераценском акротизме" Бруно пишет:

"Формы, коль скоро они выводятся из потенции материи, а не вводятся извне действующей причиной, более истинным образом находятся в материи и основание своего бытия имеют в ней" 7.

Форма не случайна и вместе с тем не является предсуществующей платоновской идеей. Иными словами, Бруно отказывается от основных посылок и Платона, и Аристотеля. Остается приписать материи активную формообразующую функцию. Бруно подробно разбирает мысль о материи как субстанции, которая образует формы. При этом он противопоставляет Аристотелевой концепции, в которой помимо материи фигурирует упорядочивающая мир энтелехия, античную атомистику, где пространство - это реальное "небытие", а бытие состоит только из гомогенной материи. Но Бруно не удовлетворяет материя, не обладающая активной формообразующей функцией. Он ищет такую функцию. Разумеется, не находит: целое столетие отделяет Бруно от Лейбница, приписавшего материи динамические предикаты, и от Ньютона, построившего стройную классическую систему мира, исходя из понятия силы. Но в поисках активной формообразующей функции материи Бруно продвинулся далеко - мы столкнемся с этой тенденцией его мысли, когда рассмотрим атомистику Бруно.

Рассматривая античную атомистику, Бруно сближал ее с позднейшими пантеистическими концепциями тождества материи и бога. В диалоге "О причине, начале и едином" Бруно цитирует философа XIII в. Давида {111} Динантского, говорившего о таком тождестве. Далее он говорит об Ибн-Габироле (Авицеброне), называвшем материю "божественной природой".

Какая рациональная тенденция скрывалась под этой пантеистической идеей? Разумеется, она направлена против религии, против понятия антропоморфного личного бога и даже против деизма. Но что она означает для понятия материи, для натурфилософской стороны мировоззрения Бруно?

Если рассматривать идеи Бруно в их "вопрошающей" функции, т. е. как вопросы, адресованные будущему, то пантеистическая трактовка атомистики имеет очень глубокий смысл. Бруно хочет видеть в материи некое активное начало. Если бы мы попытались несколько модернизировать его идеи, мы бы вспомнили о природе не только сотворенной (natura naturata), но и творящей (natura naturans). Однако, как мы увидим немного позже, можно вспомнить об этих категориях Спинозы, и не модернизируя идеи Бруно, сближая с позднейшими концепциями не ответы, а вопросы, неявно содержавшиеся в построениях натурфилософа XVI в.

Пантеистическая трактовка материи, сближение атомистов с Ибн-Габиролем и Давидом Динантским, содержала вопрос об активной формообразующей функции материи, т. е. о субстанциальной, материальной упорядоченности бытия. Но не давала ответа на этот вопрос, ответа не только физического, т. е. претендующего на возможность "внешнего оправдания", но даже натурфилософского.

Если формы случайны, то это представление не только не ведет к допущению предсуществующих платоновских идей, но и не дает возможности объяснить образование форм в рамках философии природы. Это и значит, что логическое различение материи и формы не позволяет Аристотелю, "оставаясь на позициях философии природы, доказать, что форма является действительным и физическим началом", - как писал Бруно в уже цитированном отрывке.

В этом - все дело. Недостаточно отбросить неоплатоновскую традицию. Пантеистическая версия, считающая формы случайными, также ставит их за пределы "действительного и физического начала". Поэтому Бруно отказывается от мысли о случайности форм. {112}

В диалоге "О причине, начале и едином" Бруно вкладывает в уста излагающего его идеи Теофила следующий рассказ:

"Итак, Демокрит и эпикурейцы, которые все нетелесное принимают за ничто, считают в соответствии с этим, что одна только материя является субстанцией вещей, а также божественной природой, как говорит некий араб по прозванию Авицеброн, что он показывает в книге под названием Источник жизни. Эти же самые, вместе с киренаиками, киниками и стоиками, считают, что формы являются не чем иным, как известными случайными расположениями материи. И я долгое время примыкал к этому мнению единственно потому, что они имеют основания, более соответствующие природе, чем доводы Аристотеля. Но, поразмыслив более зрелым образом, рассмотрев больше вещей, мы находим, что необходимо признать в природе два рода субстанций: один - форма и другой - материя, ибо необходимо должна быть {113} субстанциальнейшая действительность, в которой заключается активная потенция всего, а также наивысшая потенция и субстрат, в котором содержится пассивная потенция всего: в первой имеется возможность делать, во второй - возможность быть сделанным" 8.