Дикий плющ(Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина).

В то время я не видел иной возможности провести остаток жизни. Я решил все свое внимание сосредоточить на изучении каллиграфии и сочинении стихотворений на китайском языке. Пусть мне достанется высочайшая награда как самому блистательному художнику своего века. Я познакомился с величайшими поэтами и писателями эпохи Тан: с Ли Бо, Ду Фу, Хань Юем и Аю Цзунь-юанем. Я изучал образцы каллиграфии Сонэна и Есэцу (36).

Наступил следующий год, и я отправился в странствие на юг провинции Мино. Меня влекли туда рассказы о человеке, чье имя было Бао-родзин. Он обитал в Дзиун-дзи в деревне Хино к северо-западу от замка Огаки (37). Говорили, что никто из наших современников не мог сравниться с ним в области поэзии и литературы. Я отправился к нему вместе с несколькими монахами. Прибыв в Дзиундзи, мы обратились за разрешением остаться и в тот же день поселились в храме Бао.

Не было храма, который мог бы сравниться с Дзиундзи по бедности. Ученики вынуждены были сами добывать себе пропитание и топливо. Что же касается Бао, которого называли "Диким конем Мино", то он по натуре своей оказался человеком тяжелым и резким, как кремень, и производил поэтому чрезвычайно отталкивающее впечатление. Свой яд он изрыгал повсюду, причем всем, вне зависимости от ранга или способностей, доставалась равная доза: В результате всего этого монахи, с которыми я прибыл, вскоре озаботились проблемой, как бы ускользнуть и спастись от этого старика. Наконец они решили прервать свои занятия и отправиться восвояси.

Я же был убежден, что даже обыскав всю страну, трудно найти учителя, равного Бао по образованности. И в этом убеждении я был одинок. Что же касается его свирепости, то я просто не позволял ей напугать меня. Сохраненные про запас деньги моей матери, взятые мною в путешествие, могли обеспечить меня всем необходимым: рисом, топливом и даже такими богатствами, как мисо и сею. Таким образом, мне не о чем было волноваться. Я пообещал себе, что не стану покидать храм в поисках нового учителя даже в том случае, если мне будет грозить смерть.

Вот почему я оставался наедине с собой и сидел на корточках, наблюдая как монахи в спешке собирают пожитки, возбужденно вскрикивают и переговариваются, а затем отправился мыть себе редис. Я и не догадывался, что Бао подошел и встал надо мной - до тех пор, пока не услыхал его голос: "Эй, журавль [каку]! Юные птенцы разлетаются по случаю хорошей погоды, не так ли?" (38).

Нас осталось двое на все случаи жизни: и на ясную, и на дождливую погоду. Однако Бао находил себе удовольствие в Огаки, и он отказывал себе в этом удовольствии только в том случае, если шел сильный дождь. Поэтому люди, жившие вокруг храма, стали называть безоблачную погоду "погодой Бао" (39). Я оставался при храме один и в тишине предавался чтению. Единственным учеником Бао был некто Онбадзан - достаточно известный поэт (40). Часто он появлялся у меня и помогал мне в сочинении длинных стихотворений. Поначалу мы вместе сочиняли сто строк, причем Онбадзан писал первую, а я - следующую. Мы заканчивали свою сотню очень быстро - часто только пара благовонных палочек успевала сгореть (41).

Однажды днем я сидел один в храме и размышлял. Внезапно меня будто озарила мысль, что даже если произойдет невероятное, и мое мастерство возрастет до такой степени, что мои стихи превзойдут Ли Бо или Ду Фу, то и тогда я не смогу после смерти уберечься от трех адских дорог. И вновь я погрузился в меланхолию, с грустью оплакивая то состояние, в котором оказался.

Случилось так, что мой взгляд обратился к террасе, на которой стоял стол, а на нем несколько сот старинных книг разложены были в стопки для проветривания. Как только я увидел все это, я испытал неописуемый прилив радости. В спешке я возжег благовония и прочитал отрывок из сутр. После этого я совершил три глубоких поклона и взмолился: "О Будды десяти сторон света! О боги, стоящие на страже Дхармы! Я полагаюсь на вас. Если существует путь, по которому я должен следовать остаток своей жизни, то, прошу вас, укажите мне его".

Я медленно приблизился к столу и закрыл глаза. Затем я протянул вслепую руку и вытащил из кипы какую-то книгу. Три раза в знак почтения поднял я ее над головой. Только тогда я раскрыл глаза и понял, что в руках у меня величайшее из сочинений - "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн!" (42)

Я был вне себя от радости. Осторожно раскрыв трактат, я уставился на слова, которыми был заполнен лист бумаги передо мной. Я пролистал книгу и остановился там, где описываются величайшие трудности, которые много лет назад пришлось преодолеть китайскому наставнику Цы-мину, когда он был еще учеником и учился под руководством дзэнского наставника Фэнь-яна.

Дзэнское странствие

Пришел следующий год, я отправился в Хофукудзи в Хорадо и присоединился к числу монахов, находившихся под водительством Нандзэна-осё (43). В честь Нового Года Нандзэн сочинил стихотворение, увидев которое, я составил свое, применив те же самые рифмы:

Потрясая мечом Тайя, морозным кулаком,

Он вновь вызывает миру весну.

Благословенный свет заливает келью настоятеля -

То почтенный дядюшка Юг совершает приношения

Новому Году (44).

Вернувшись в Дзуиндзи, я преподнес стихотворение Бао. Он посмеялся и заметил: "Несомненно, в течение этого лета твое положение среди монахов станет более высоким" (45).

Предсказание Бао оказалось совершенно справедливым. В собрании под руководством Нандзэна насчитывалось шестьдесят человек. Ближе к концу года я получил ранг третьего старшего монаха. Мне был в это время двадцать один год.

А весною следующего года в Дзуиндзи явился монах по имени Эсё, мой младший брат по Дхарме (впоследствии он стал известен как Кайре, а его резиденцией стал Гэнрюдзи) (46). Шаг за шагом он выследил меня, проделав путь, которым я шел в Дзуиндзи. Когда он прибыл, за душой у него не было ни одной монеты. Храм Дзуиндзи, как я уже говорил, был крайне беден, так что не могло быть и речи о том, чтобы позволить Эсё остаться. Самое лучшее, что можно было придумать, это найти для него временное пристанище в ближайшем храме.

Вскоре я отправился в Обама, что в провинции Ва-каса, для того, чтобы присутствовать на лекциях по "Записям Ши-гэна", которые читал наставник Банри (47). Возобновив там старые знакомства, я разузнал, в каком храме позволено было бы остаться ради продолжения практики поиздержавшемуся монаху. Некий монах, заявив, что не знает такого места поблизости, все же предположил, что можно отправиться в храм Сёдзюдзи, расположенный в Мацуяма в провинции Иё. Земли замка Мацуяма плодородны, местные жители благоденствуют, и все это весьма благоприятно для монаха, кошель которого пуст - прося подаяние, он сможет содержать себя. Вернувшись в Дзуиндзи, я предложил Эсё отправиться со мной в Мацуяма. Он согласился и вскоре занял свое место в монашеском зале Сёдзюдзи (48).

Мы пребывали летом в Мацуяма, и слухи о том, что местный храм посетили весьма разносторонне образованные монахи, достигли ушей военного наместника высокого ранга, семья которого служила правящему клану в течение многих поколений. Он пригласил в свою резиденцию пятерых из Сёдзюдзи для беседы и чаепития. Я был одним из тех, кому выпал жребий идти.

Пришел назначенный день, и мы отправились в его обиталище. Мы обменялись словами приветствия и несколькими замечаниями относительно погоды, после чегохозяин вынес показать нам коллекцию рукописей. У него было около двенадцати свитков, среди которых были и образцы каллиграфии. Хозяин признался, что некоторые из них он не в состоянии разобрать, и при этом монахи с усмешкой посмотрели в мою сторону.

Среди рукописей была одна, очертания иероглифов которой были не вполне правильны. Ни один прием чтения не помог нам угадать, о чем гласили эти надписи. Пока остальные восседали с нахмуренными бровями, покачивая озадачено головой, я взял этот свиток и написал на обратной его стороне иероглифы "свекровь" и "старуха". Присутствующие вскинули брови и сжали кулаки.

"И что же это все значит?" - спросил один. "Ну, это понять не легче", - пробормотал другой. "Теперь вообще ничего разобрать не могу", - сказал третий. "Пожалуйста, старший монах, - попросили они, - слезьте со своего высокого сидения, спуститесь в наш относительный мир и расскажите, что это значит".

Тогда я посвятил присутствующих в свою маленькую шутку: "Спуститесь ниже облаков. Вот эти два иероглифа значат "Трудно... прочитать..."" Монахи откликнулись громкими взрывами смеха и хлопками в ладоши (49).

Был там один свиток, находившийся в двойной деревянной коробке, которая, в свою очередь, была закутана в мешочек из тонкой дорогой парчи. Пока его вынимали наружу, мы смотрели на него со смешанным выражением удивления и почтения. Надпись была образцом каллиграфии Дайгу Сотику (50). Ощущением подлинности и слаженности были наполнены и динамичные удары его кисти и те слова, которые он выбрал для надписи. Все в ней было именно так, как и должно было быть. Я подумал тогда: "Вот произведение подлинно просветленной деятельности". Эта надпись значила для меня много больше, чем все остальные свитки, так что мой интерес к ним тут же угас. Как только мы вернулись в храм, я удалился в свою келью и разложил собственную небольшую коллекцию надписей и рисунков, которая состояла из нескольких каллиграфических тетрадей, специально для меня записанных, надписей и рисунков, которые были сделаны по моей просьбе (и которыми я необычайно дорожил), а также нескольких образцов моей собственной кисти. Связав все в узел, я отправился на кладбище, поставил их у могильного камня, напоминавшего формой яйцо, и поджег. Я сидел там до тех пор, пока огонь не поглотил их без остатка.

Преодоление преграды

С тех самых времен я считал "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" своим наставником. Я возобновил свои упражнения и без жалости к себе выполнял их днем и ночью. Читая "Три учения буддийских патриархов" (51), я натолкнулся на одну фразу и тут же радостно вскочил с места. Монах, посвятивший себя изучению Великой колесницы, сравнивался там с бревном, плывущим по реке: не приставая ни к одному, ни к другому берегу, оно в конце концов доплывает до океана.

Весной же, по настоянию монаха, брата моего по Дхарме, я отправился в Фукуяма и присоединился к монахам храма Тэнсёдзи. Поскольку мои упражнения были тяжелыми и принудительными, я удалился в черную, словно деготь, пещеру, ведь если я шел куда-нибудь или даже тогда, когда был занят чем-либо, я был не в состоянии обращать внимание на что-либо, кроме упражнений (52). Пришла осень, и я отправился назад вместе с группой хорошо знакомых мне монахов.

Мы обошли берега моря в Майко и побережье Сума, видели курган поэта Хитомару и могилу Ацумори, миновали поля Мояно и леса Икута (53). Но перед лицом столь знаменитых мест мои глаза оставались слепы. Всю дорогу мне казалось, что мы вообще никуда не идем, и я один стою на дороге, а деревья, люди и дома движутся мимо меня по направлению на запад.

Прошло около двух недель, и мы вернулись домой. Моя семья, родственники и друзья собрались приветствовать меня, ведь им не терпелось услышать рассказы обо всем дурном и хорошем, что я пережил во время странствия. Однако в ответ на расспросы они не услышали ничего, кроме какого-то неприветливого неразборчивого хмыканья: "Гм... гм...", и были поражены. Они обвиняли меня в том, что я сильно изменился и стал вообще странным типом.

Однако все мое поведение в то время полностью находилось в соответствии с известными рассказами о том, что пришлось испытать в течение многих столетий другим преданным дзэн ученикам. Например, известно, что наставник страны Кандзан двадцать раз путешествовал по Великому восточному тракту, пройдя его весь, но, подходя к подножию горы Фудзи, так ни разу и не взглянул на нее (54). По сей день я помню, сколь глубокое впечатление произвела на меня эта история, когда я услышал ее в первый раз. Я преисполнился восхищения наставником Кадзаном, которое с годами не ослабло.

Спустя некоторое время я достиг того места "Побуждения ученика пройти сквозь препятствия дзэн", в котором повествуется о вечно плачущем бодхисаттве. Он услыхал голос, который обращался к нему невесть откуда, говоря, чтобы он в одиноком своем пути не смотрел ни направо, ни налево, не глядел ни вниз, ни вверх, ни в других четырех направлениях. Я уверовал в эти слова (55) и стал относиться к ним как к коану. Возможно, в них причина того, отчего я стал так глупо выглядеть с точки зрения окружающих.

Приблизительно в то же самое время до меня дошли известия о том, что в провинции Этиго проживает монах, который получил печать Дхармы от наставника линии Обаку Эгоку Домё (56). В храме Эйгандзи в той же провинции вскоре должны были состоятся лекции по трактату "Око людей и богов", и это было весьма кстати, так что с наступлением весны я в сопровождении трех монахов отправился в город Такада. Сразу по прибытии я принялся за поиски монаха, о котором столько слышал. Вступив с ним в длительный диспут, я смог в подробностях выяснить, насколько глубоко его понимание дзэн, и я понял, что он далек от приписываемого ему просветления.

Я был разочарован. Дав обет семь дней провести в упражнениях, не обращая внимания ни на что другое, я скрылся в глубине святилища, посвященного местному божеству провинции. Даже сопровождавшие меня монахи не знали где я и чем занят. Поиски оказались бесполезны, и все решили, что я в тайне покинул храм и отправился восвояси.

Была уже седьмая и последняя ночь упражнений. Около полуночи моего слуха коснулся удар колокола далекого храма. Внезапно тело и сознание полностью меня покинули. Из самой глубокой скверны я восстал совершенно чистым. Я был вне себя от радости, и сама глубина моих легких издала громкий крик: "Древний Янь-тоу жив и здоров!" (57)

Мои крики вызвали из келий монахов, с которыми я путешествовал. Взявшись за руки, они разделили со мной величайшее счастье этого мига. Однако вскоре я стал необычайно гордым и заносчивым. Всякий, кто бы ни встретился, казался мне не более, чем комком грязи.

Принять участие в обсуждении лекций явилось пять сотен монахов. Поскольку обычный монашеский зал был слишком мал, в качестве дополнительного пристанища был испрошен и приспособлен главный зал соседнего храма школы Сото. В главе тридцати человек, которых отправили из основного храма для того, чтобы занять этот зал, был поставлен я в качестве главного монаха. В числе моих подопечных было семь или восемь моих знакомых. Одним из них был монах по имени Дан Дзэн-нин (впоследствии он стал известен как Кёсуй-осё, священнослужитель в храме Риндзайдзи). Он был моим помощником (58). Однажды в величайшем волнении и спешке он прибежал из основного храма. Он говорил, что "новый, необычнейший монах прибыл к нам. Ростом он более шести локтей и смотрит угрожающе. Он расположился прямо у входа в храм, а в руке держит огромную дубину. Он стоит прямо и неподвижно, словно огромное иссохшее дерево. Он кричит и просит разрешения остаться, а голос его груб и отдает произношением области Бандо (59). Он совершенно не похож на монаха, уверяю вас. Не думаю, что было бы разумным позволить ему остаться с нами". Выражение нескрываемого неудовольствия появилось тогда на лицах остальных монахов.

Вскоре Дан прибежал опять. "Они обсудили этот вопрос в главном храме, - рассказывал он второпях, - и решили отослать его к нам. Они считают, что здесь помойка, место для тех, кто их не устраивает или может принести несчастье" (60).

Я приструнил Дана: "Перестань бегать туда-сюда и не уподобляйся слухам, которые сам разносишь по всей округе. Ты отвлекаешь своих товарищей от упражнений. Отчего бы тебе не перечитать "Око людей и богов" и не подготовиться к лекции?"

Но тут в нашем пристанище показался Тё Ёдза, старший монах из главного храма (тот самый, ради которого я прибыл в провинцию Этиго), и привел с собою новичка. Знакомство происходило в обстановке необычайной серьезности и участия: "Вот новый монах, прибывший из провинции Синано. Он останется здесь вместе с вами. Мы поместили его в самый конец списка монахов. Мы полагаем, вы будете столь любезны, что будете к нему внимательны, а также назначите ему какую-нибудь работу - мытье полов или уборку".

Я отвечал: "Не понимаю, почему вы привели его к нам. Среди нас есть семь или восемь монахов, весьма искусных в том, чтобы мешать другим заниматься в зале для упражнений. И вообще, это строение нам не принадлежит: мы сняли его у храма Сото. Не кажется ли вам, что разумнее было бы отослать сюда более серьезно настроенного монаха? При вас этот человек выглядит вполне отесанным, однако когда он поймет, на что похожи остальные, здесь начнется сущий ад. Он не настоящий монах, он принесет несчастье".

Старший монах ответствовал: "Мы рассчитывали на то, что вы справитесь с ним, и поэтому отослали его сюда".

"В таком случае, - сказал я, - мы обязаны подчиниться вашему решению. Однако как только он станет вести себя неподобающим образом, он вернется обратно. Вы согласны?"

Старший монах дал понять, что согласен с поставленными мною условиями. Разрешив этот вопрос, он отправился обратно в храм.

Состоявшееся на следующий день открытие лекций прошло без особых происшествий. Старший наставник обошел монашеский зал и поприветствовал собравшихся. Затем Тё Ёдза явился из главного храма и засвидетельствовал свое почтение. Он взял лежавший на полу экземпляр "Ока людей и богов", полистал его и, указав нам несколько мест, обратился к окружавшим его монахам с вопросами.

"Каково твое толкование этого параграфа", - спрашивал он одного. - "А вот этот? Как ты его объяснишь?" - обращался он к другому. Закончив свою проверку, он удалился, после чего новичок спросил меня: "Это и есть старший монах?"

"Какое тебе дело?" - спросил я.

"Мне кажется, что все, что он сказал, показывает, сколь глубоко его понимание, - ответил тот. - Однако толкование одного места очевидно не было правдоподобным".

Тогда я заставил его самому высказаться по поводу некоторых мест трактата, и он объяснил их одно за другим. Его толкования были ясными и весьма обстоятельными.

В единый миг все присутствующие в зале отказались от своих заключений относительно этого монаха (впоследствии выяснилось, что его имя Каку и что он является учеником наставника по имени Сёдзу (61). Монахи затихли и сидели, объятые страхом. Те из них, которые раньше слонялись по залу и не стеснялись высказывать свое собственное мнение и выносить суждения, казалось, были теперь подавлены внезапным приливом робости. После всего произошедшего я редко видел их лица.

Для меня же это было подобно дождю после затяжной засухи. Мне казалось, что я встретил старого верного друга из родной деревни. Все оставшееся время мы провели в разговорах и спорах о Дхарме, и я не мог желать большего счастья. Вечер последней лекции настал невероятно быстро, и нам пора было покидать храм. Тогда я пригласил Каку к себе, чтобы отдельно расспросить об его учителе.

"Это - старый отшельник по имени Этан Дзосу. Он обитает в обители Сёдзуан в Иияма (62)", - рассказал Каку.

В душе своей я воспылал желанием отправиться в Иияма и засвидетельствовать свое почтение старому наставнику.

"Я надеялся, что ты предложишь это, - отвечал Каку, когда я спросил его, что он думает о моем желании. - Если ты отправишься туда, я пойду с тобой".

И на следующий день, дождавшись удара колокола, возвещавшего закрытие лекций, мы незаметно проскользнули через ворота храма. Мы преодолели перевал на горе Томикура и оттуда направились прямо к Иияма.

Сёдзу-родзин

Когда мы прибыли в обитель Сёдзуан, я получил разрешение и был принят в качестве ученика, и мои пожитки также остались в ее стенах.

Однажды во время "личной беседы" [докусан], когда все мое внимание было обращено к наставнику, он сказал мне: "Обязательство изучать дзэн должно быть подлинным. Как ты понимаешь коан о собаке и природе Будды?"(63) "Я не знаю, куда здесь деть руки и ноги", - отвечал я. Наставник внезапно подался вперед и схватил меня за нос. Резко дернув, он воскликнул: "Вот куда их деть!" Я не мог тогда сдвинуться с места ни взад, ни вперед. Я не смог бы даже издать ни единого звука.

Эта короткая стычка привела меня в печальное состояние духа. Я был совершенно расстроен и подавлен. Несчастный, я сидел на месте, и слезы без остановки текли из моих покрасневших глаз по пылающим щекам.

Наставник пожалел меня и указал несколько коанов, над которыми мне следовало работать:

Башня памяти Су-шаня, Водный буйвол проходит через окно, Смерть Нань-цзюаня, Цветущий куст Нань-цзюаня, Конопляный халат Цзин-чжоу, Сухая палочка для дерьма Юнь-мэня (64).

"Можно справедливо назвать приемником Будды и патриархов всякого, кто одолеет хотя бы один из этих коанов", - так он сказал.

Я почувствовал поднимающийся прилив душевных сил, укреплявший во мне решимость. Днями и ночами я пытался раскусить коаны. Я атаковал их спереди. Я грыз их с боков. Однако передо мной не вставало даже тени понимания. Опечаленный и подавленный, я рыдал в полный голос: "Взываю к царям мрака десяти сторон света и ко всем другим повелителям сонма небесных демонов! Приходите без промедления и лишите меня жизни, если по прошествии семи дней я не найду путь сквозь хотя бы один из коанов!"

Я воскурил благовония, совершил поклоны и вновь обратился к практике. Я не прерывался ни на одну минуту, я не спал. Ко мне пришел наставник, но он выказал полное пренебрежение. "Ты только мучаешь дзэн в своей пещере!" - пробурчал он.

Затем он продолжал: "Ты можешь убираться прямо сегодня и перелопатить весь мир в поисках такого учителя, кто смог бы оживить надежду на то, что будет преодолена "закрытая преграда" дзэн. Но тебе будет легче отыскать звезды на полуденном небе" (65).

Но я подвергнул его слова сомнению. "В конце концов, - рассуждал я, - в стране полно великих монастырей, в которых множество знаменитых мастеров. Они многочисленны, как семена у кунжута или льна. Этот человек всего лишь старик из убогой ветхой богадельни при храме: как нелепо, что им так гордятся! Действительно, лучше уйти отсюда и отправиться в иные места".

Ранним утром следующего дня я, все еще находясь в подавленном состоянии, взял свою чашу для подаяния и отправился в деревню около замка Иияма.

В то время я полностью растворился в своих коанах, не оставлял их ни на один момент. С чашей для подаяния в руках я расположился напротив ворот дома, застыв в каком-то трансе. Из дома послышался крик: "Убирайся отсюда! Ступай своей дорогой!" Однако я был настолько поглощен коанами, что не обратил внимания на этот крик. Это, очевидно, разозлило хозяйку, и она вскоре появилась передо мной, размахивая метлой. Она подбежала, обрушила метлу на мою голову и принялась бешено молотить по ней, как если бы намеревалась вытрясти мне мозги. Моя шляпа из осоки превратилась в лохмотья. Я был опрокинут и упал на землю, полностью лишившись сознания. Я остался лежать, будто мертвец (66).

На улицу вышли соседи, встревоженные происшедшим. С участливым выражением на лице они восклицали: "Посмотрите, что наделала эта старая карга!" и тут же вновь исчезали, запирая за собою двери. Все успокоилось, наступила тишина - повсюду ни единого движения или признака жизни. Какие-то люди, случайно проходившие мимо, удивленно приблизились ко мне. Они подхватили меня и попытались поднять.

"Что случилось? В чем дело?" - спрашивали они.

Как только я пришел в себя и открыл глаза, я вдруг обнаружил, что неразрешимые, неприступные коаны, над которыми я работал, все эти ядовитые цепкие когти, мною пройдены. Пройдены до самых их корней. Они попросту перестали существовать. Я захлопал в ладоши и закричал от радости, испугав людей, которые обступили меня, помогая подниматься с земли.

Раздались крики "Да он сошел с ума! Безумный монах!", и люди в страхе отшатнулись. Они отвернулись от меня и не оглядываясь поспешили прочь.

Я поднялся, расправил одежду и возложил на голову остатки своей шляпы. Блаженно улыбаясь и торжествуя, я сдвинулся с места и медленно побрел обратно в Нарасава, в Сёдзу-ан (67).

Вскоре я заметил старика. Он поманил меня к себе и обратился ко мне: "О достопочтенный, не вышибла ли эта женщина из тебя дух?" Я едва улыбнулся и не издал в ответ ни звука. Старик предложил мне для еды целую чашу риса и после отпустил меня.

С улыбкой на лице я подошел к воротам обители Сёдзу-ан. На террасе возвышался наставник. Окинув меня взглядом, он сказал: "С тобой произошло нечто необычайное. Постарайся рассказать".

Я поднялся к тому месту, где он стоял, и начал довольно подробное повествование об испытанном мной просветлении. Тогда наставник взял свой веер и хлопнул меня им по спине.

"Я искренне надеюсь, что ты доживешь до моих лет, - воскликнул он. - Но ты должен твердо решить никогда впредь не довольствоваться такими пустяками. Теперь все твои усилия должны быть обращены к упражнениям после сатори. Те, кто удовлетворяются малыми достижениями, никогда не продвигаются далее шраваков. Всякий, кому не ведома практика, приходящая после сатори, с неизбежностью кончит тем же, что и жалкие архаты Малой колесницы. Ведь их заслуги ничтожны настолько, что я пожелал бы тебе переродиться в облезлом гноящемся теле старого лиса, нежели стать когда-либо священнослужителем первой колесницы" (68).

Под упражнениями после сатори он разумел следующее: за первым сатори двигаться дальше, посвятить себя непрерывной практике и не останавливаться даже тогда, когда она принесет свои плоды. Продвигаясь по этому пути можно достичь последнего, самого трудного препятствия (69).

Единственное, что требуется, это "постоянно и неотступно посвящать всего себя скрытой практике, добросовестному старанию, ведь это есть сущность внутри сущности" (70). Толпы последователей дзэн "не-рожденности", которые сидят подобно иссохшим пням и "в тишине озаряют" сами себя, гораздо хуже, чем презренные покрытые язвами старые лисы.

Однажды кто-то спросил: "Что есть скрытая практика и добросовестное старание?"

Это вовсе не значит, что следует укрываться в горах или сидеть, подобно деревянному истукану, на скале под деревом "в тишине озаряя" самого себя. Но это значит быть полностью погруженным в упражнения - всегда, во всех ежедневных своих делах, стоя, сидя или лежа. Поэтому и говорится, что практика, сосредоточенная в деятельности, в сотню, тысячу и даже миллион раз выше практики, которая совершается при отсутствии всякого действия (71).

Если, достигнув сатори, ты продолжишь целенаправленно упорствовать в своих упражнениях, удаляя ядовитые клыки и когти пещеры Дхармы, расщепляя ущербные, уносящие жизнь заклятия (72), штудируя самые разные тексты, равно буддийские, так и небуддийские, накопляя великий запас богатств Дхармы, разгоняя колеса четырех величайших обетов, взяв на себя обязательства творить благо для всех живых существ и спасать их, стараясь всякий момент своей жизни преуспеть в дарении великой Дхармы, не имея при этом ничего, совершенно ничего общего со славой или прибылью, какую бы форму она ни приняла, вот тогда ты будешь истинным и законным наследником буддийских патриархов. Награда за это последует большая, чем достижение рождения в виде человека или бога.

"Отчего говорится, что преуспевание в миру является проклятием трех кальп?" (73)

Великое число мужчин и женщин стараются ради благодатного рождения в будущей жизни, желая достичь буддовости, желая быть рожденными в Чистой Земле. Они строго соблюдают правила благочестивой жизни, держатся предписаний, читают и собирают бесчисленные сутры, прислуживают Буддам, приносят дары духовенству, оказывая им почтение низкими поклонами. Они совершают паломничества к различным священным местам страны: Титибу в Бандо, Сикоку на востоке, в Нара и на гору Коя. Они совершают благие деяния тысячами, становясь искусными во всяком тайном мастерстве, известном среди людей. Однако до тех пор, пока они не встанут на Путь, испытав кэнсё и услышав хлопок одной ладони (74), они останутся весьма далеки от буддовости и не обретут даже видения Чистой Земли. То, что в мире почитается добродетельным и благим, есть отрава в трех кальпах.

Каково твое нынешнее существование? Терпя многочисленные трудности и совершая бесчисленные благие деяния ты можешь обеспечить себе перерождение в виде принца, великолепного полководца, могущественного князя, а возможно - главы какой-либо знаменитой семьи. Положение в обществе и богатство окажутся тогда в твоем полном распоряжении, а в кончиках твоих пальцев сосредоточится власть. Без сомнения, ты будешь ликовать, обретя такое состояние и могущество. В этом новом существовании все события прежней твоей жизни будут забыты. Все бесчисленные деяния добродетели, совершенные в прошлом, исчезнут, подобно каплям росы при свете солнца. Будут собраны пре- красные женщины, которые станут твоими женами, зрелыми наложницами, которых ты будешь держать в объятиях. Ты не сможешь даже сосчитать количество слуг и вассалов, которые будут исполнять всякое мелкое твое поручение. И тут появится прекрасное пурпурное платье для жены Чан, чулки из драгоценной прозрачной ткани для наложницы Ли. Сундуки твои, однако, окажутся не столь полными, чтобы выдержать подобные изыски, и ты станешь домогаться чужой собственности, будешь грабить целые состояния, высасывая из людей последние соки, перемалывая в муку бедных. Все эти притеснения станут причиной того, что люди будут испытывать неописуемые страдания.

Нанизывая с избытком одно злое деяние на другое, после смерти ты, несомненно, направишься прямо в местопребывание зла. Тогда ты попадешь на одну из трех адских дорог, в которых тебя будет ожидать бесконечный круг терзаний и страданий, или вновь родишься в одном из восьми трудных пределов (75). Сможет ли теперь кто-либо, после всего сказанного, отрицать, что преуспевание в миру является проклятием трех кальп?

Тогда монах, стоявший рядом, сказал: "Совершенно очевидно, что преуспевание в миру является зловещим для мирского люда. Но все же, это уже не относится к тем, кто вступил на стезю священства". Я ответил, что, напротив, это относится и к буддийским священникам. Однако мне не хотелось распространяться на этот предмет, поскольку он подразумевал рассказы о некоторых из них.

Тогда он спросил меня: "Каким же образом священник может избежать зла, причиной которого является преуспевание в миру?"

Для начала ему следует достичь кэнсё, - ответил я, - взглянуть на свою собственную сущность и встать на Путь. Если он хочет узреть свою собственную сущность, он должен прежде "услышать хлопок одной ладони". Однако он не должен успокаиваться даже тогда, когда он его услышит. Ему следует "остановить все звуки" (76) и пройти один за другим все непроходимые, неразрешимые коаны. Но даже тогда не исчезнут труднейшие из препятствий.

"Но ведь после того, как кэнсё достигнуто и ты встал на путь просветления, не будет уже зла, которое смогло бы поставить тебя в затруднение", - возразил он.

Напротив, существует и такое зло! Оно появится, если ты создашь его сам. Если же ты его не создаешь, вот тогда его и не будет. Однако не спеши с этими рассуждениями, но постарайся для начала достичь Пути. Вот тогда ты сможешь задать себе эти вопросы - это никогда не будет поздно.

Три вида наследования учения (77) необычайно важны. Они - это то, о чем тебе теперь следует заботиться. Он попросил меня: "Расскажи мне о них". В древности кто-то сказал, что высокий человек следует за своим врагом, человек посредственный - за своим благодетелем, низкий же - за уважаемым человеком. "Враг" это тот, который своими порицаниями и язвительными ударами отнимает у тебя силу сердца, печени и иных жизненных органов. Не такой ли человек становится врагом?

Не нужно особо объяснять, кто такие благодетель и уважаемый человек. Огромное количество посредственных и низких людей можно найти даже здесь, среди учеников, находящихся в пределах досягаемости моей колотушки. Но осуждать в этом следует меня самого. Это мой, а не их недостаток, мое преступление. Неужели вы думаете, что если бы у меня были силы, чтобы бить их, они с таким же наслаждением потворствовали себе и оставались посредственными или низкими. Некоторые будут следовать за своими благодетелями, поскольку им так велено будет учителями, которые воспитывают и обучают их, так что те не смогут отказаться.

Посмотрите на меня. Однажды, когда я был в Иияма со старым Сёдзу, он вызвал меня к себе. Он сказал: "Мне известно, что эта горная обитель весьма бедна. Однако я хочу, чтобы ты вернулся сюда и, после того, как мне придется уйти в мое последнее странствие, остался бы здесь до конца своих дней".

"Однако, на ваше счастье, у вас есть старший монах Каку", - промолвил я.

Его ответ быт таким: "Я не могу зависеть от него".

В те времена значение этих слов ускользнуло от меня. То, что именно он сказал подобные слова, мне показалось странным. Однако прошло не так уж много лет, и Каку внезапно покинул нас. Тогда я впервые осознал, сколь ужасающе проницательными оказались глаза старого Сёд-зу (78). К своему стыду, я не смог последовать за своим врагом и стать высоким человеком.

Сознание просветления

Больше всего следует ценить ту практику, которая приходит после того, как сатори достигнуто. Какова эта практика? Это практика, в которой на самом первом месте пребывает сознание просветления.

Много лет назад Гэдацу-сёнину из Касага (79) явилось великое божество святилища Касуга. Оно изрекло: "Со времен Будды Кракуччхандха, всякий без исключения мудрый и выдающийся священнослужитель, которому не доставало сознания просветления, оказывался на путях зла".

Многие годы эти слова оставались в моем сознании и сильно меня тревожили. Я не мог понять их. Является ли бритая голова и монашеская ряса сознанием просветления? Является ли чтение сутр, мантр и дхарани сознанием просветления? Не говоря уже о всех мудрых и выдающихся наставниках прошлого - сама мысль о том, что таким людям может не доставать сознания просветления, казалась мне непостижимой. Однако таково было священное высказывание высочайших уст великого божества из Касуга, который, разумеется, не стал бы болтать всуе.

Впервые сомнения посетили меня, когда мне было двадцать пять лет. Они оставались со мною до сорок первого моего года, когда я наконец проник в самую сущность этого великого высказывания. Внезапно, неожиданно я узрел ее. Она была столь же ясна, как если бы она полностью находилась в моих руках. Что есть сознание просветления? Я осознал, что оно - смысл деяния добра, наделение других дарами учения Дхармы.

Я поклялся, что с этой минуты я буду двигать вперед колеса четырех величайших обетов. Сейчас мне уже более восьмидесяти лет, однако я никогда не оставлял стараний исполнять мою клятву. Я отправлялся во всякое место, куда бы меня ни позвали. Меня нисколько не смущают пятьдесят, сто миль. Я делаю все, что могу, для того чтобы наделить Дхармой всех людей. Очень странно, но нигде в учении и ни в одной записи патриархов Дзэн я не видел ни единого объяснения сознания просветления. Какое необычайное счастье, что великому предсказателю-божеству в Касуга в нескольких выражениях столь удивительным образом удалось превзойти все сутры и комментарии. Для меня нет большей радости.

И теперь, не обращая внимания на то, какие неумелые движения совершает моя кисть, я постараюсь записать самое главное из истории Гэдацу-сёнина. Возможно, это послужит маленьким добавлением к Дхарме, возникающей от сознания просветления.

Много лет назад Мёе-сёнин, уединившись от мира, пребывал в Тоганоо, а Гэдацу-сёнин оставался в его храме на горе Касаги (80). В те времена оба наведывались в святилище Касуга для того, чтобы время от времени совершать службы перед божеством. Когда однажды туда пришел Мёе, само божество открыло двери внутреннего святилища и пригласило его на чистый, духовный диспут, касавшийся всех буддийских сутр и комментариев.

Когда же в святилище появился Гэдацу, дверь перед ним тоже была открыта, однако божество сидело к нему спиной и не пригласило его на диспут. Гэдацу был расстроен и сбит с толку. Он спрашивал себя: "Неужели мое ученичество или моя практика отличается от Мёе? Почему его ты удостаиваешь разговора в любое время, когда бы он ни пришел, но поворачиваешься спиной ко мне? Что это значит? Не противоречит ли обету, некогда данному тобой - распространять свое благословение повсюду и спасать все существа?"

Тогда божество обратилось к Гэдацу. Громкий, благородный голос божественного величия ответствовал: "Ты способен созерцать только мою спину вследствие величины твоих достижений в учении. Тебе не хватает сознания просветления, и это постоянно расстраивает меня". После этого оно вознеслось обратно на небеса.

Погрустневший и унылый Гэдацу поднялся и покинул святилище. Вернувшись в свою келью в Касаги, он начал читать и, держа перед собою лампу, продолжал до самой глубокой ночи, когда все уже покинули святилище. Он остался один, окруженный совершенной тишиной. Внезапно тишину нарушили громкие звуки - что-то двигалось за стенами кельи. Призывая всю свою отвагу и еле ступая от страха, Гэдацу приблизился к окну. Он проделал пальцем небольшое отверстие в бумаге и пристально уставился в темноту.

Ужасное видение, призраки с головами коров и лошадиными мордами, беспорядочно метались, без разбору в диком исступлении и возбуждении нанося удары друг другу, наскакивая и хватая друг друга. Видение напоминало муки и страдания мира борющихся демонов.

Гэдацу не мог остановить непрерывную дрожь всего своего тела, холодный пот прошиб его вдоль позвоночника, его волосы встали дыбом. Вдруг он заметил, что неподалеку от него в торжественном трансе пребывал монах-старец. Гэдацу обратился к нему и дрожащими губами проговорил: "Кто эти ужасные создания?"

Монах отвечал: "Кто эти развращенные звероподобные существа? О! Будь уверен, все это ни чем хорошим не кончится. Даже говорить о них - серьезное преступление. Однако, коль скоро ты спросил, ничего уж не поделаешь. Я расскажу тебе о них.

Прежде эти существа были мудрыми и знаменитыми брахманами, жившими во времена нынешнего Будды. Однако, поскольку они не обладали сознанием просветления, они сбились с благого пути. И так как хорошо известно, кто они такие, с моей стороны было бы неправильно рассказывать об этом подробнее.

Человек может практиковаться необычайно упорно, неутомимо, и продолжать практиковаться в будущем до тех пор, пока на землю не придет Будда Майтрейя. Он способен достичь великого просветления, собрав обширный запас знаний и мудрости, превзойдя в этом бессчетные миллионы других искателей Дхармы. Однако же, несмотря на все, он никогда не приблизится к познанию того, что есть практика после сатори, если он не встретит учителя с незамутненным сознанием. Сознание же просветления будет открыто ему в еще меньшей степени.

Эти демоны всегда рядом. Днем и ночью они ждут благоприятного случая, первой представившейся возможности. Они намереваются увести тебя с собой. Однако даже для таких демонов будет не просто сделать тебя одним из них, поскольку в прошлом в тебе время от времени вспыхивали искры расположения и сострадания, когда ты предлагал свое руководство в делах учения молодым послушникам. Я надеюсь, что не будет слишком поздно, когда ты поймешь, что они так или иначе приносят тебе вред.

"Откуда ты, о благой наставник? - спросил Гэдацу. - Я не видел тебя здесь раньше".

"Я обитаю неподалеку отсюда, - отвечал тот, - близ полей Касуга. Я пришел сюда исключительно ради тебя. Однако мне совсем нежелательно оставаться здесь слишком долго. С приходом зари перестанет быть подобающим, если я останусь говорить с тобой подобным образом. Поэтому я сейчас же прощаюсь с тобой".

Сказав так, он взошел на белое облако и улетел в сторону Касуга, оставив Гэдацу испытывать безграничное чувство благодарности.

В те же времена в Иияма объявились некоторые из монахов, компанию которых я покинул на пути обратно к Эйгандзи. Они хотели, чтобы я вернулся с ними домой в Сёиндзи. Они говорили, что если я откажусь, то они останутся со мною. Я обдумывал, что предпринять, и не мог прийти к решению, и в это время из дома приходит письмо, в котором сообщается, что Нёка-роси заболел и прикован к постели. Я был весьма огорчен и расстроен этой новостью и решил не откладывать свой отъезд домой. Трое монахов, ожидавших моего решения, были очень обрадованы, узнав, что я возвращаюсь, и с нетерпением принялись готовить вещи к предстоящему путешествию.

Проводить нас пришло трое или четверо мирян, - люди, с которыми я поддерживал тесные дружеские отношения все то время, которое мы уделяли совместной практике. Вместе с ними пришел и сам Сёдзу-роси. Они следовали за нами пару миль, пока мы не достигли подножья высоких гор. Здесь тропа начинала карабкаться вверх, становясь все круче и каменистее, так что почтенный роси не смог идти дальше.

Мы обменялись ободряющими словами и уже собрались идти, как вдруг наставник схватил меня за руки и тихим голосом сказал мне такие трогательные слова: "Если ты будешь продолжать практику и у тебя будут ученики, подобные тебе, то ты в полной мере возместишь свой долг перед Буддами и патриархами. Хотя ты и покидаешь эти места, отправляясь ухаживать за больным своим учителем, ты не должен прекращать стараний и быть удовлетворенным скромными достижениями. Теперь тебе следует сосредоточиться с усердием над работой после сатори. Отбрось все, все связи со скверной этого мира, каким бы значительным это не казалось. Поклянись никогда не обращать на это ни малейшего внимания. Возвращайся и вновь навести мою обитель, если у тебя когда-нибудь появится такая возможность".

Он закончил и ушел, и я надолго застыл в поклоне, касаясь головою земли. Мои глаза наполнились слезами, когда я начал взбираться по петляющей горной тропе, уводящей меня прочь от этого человека.

Послесловие

Достигнуто окончание первого раздела. Однако многое еще заставит вспомнить о себе. Следует записать еще несколько стихотворений. Слова сами будут приходить ко мне, я же стану просто бросать их на бумагу и сразу же забывать о них.

Зимой в тринадцатый день двенадцатого месяца второго года Мэйва [1765 г.] (81), в день уборки дома перед праздниками Нового года, обстоятельства сложились так, что я записал эти бесконечно длинные, неуклюжие строки. Затем перед моими глазами ясно предстали три раздела вместо одного, и в тот же день я продолжил свои занятия. В двадцать пятый день того же месяца я отложил перо и погрузился в праздничные хлопоты. Прошло немногим более тринадцати дней, и вот теперь я от скуки записываю эти строки. Первая книга в рукописи теперь занимает семьдесят две страницы, вторая достигает шестьдесят одной, а третья - пятьдесят. Всего получается сто семьдесят девять листов, более двух с половиной тысяч стихов, восемнадцать тысяч иероглифов. Но все они не более, чем жалкая подделка под искусство каллиграфа. Тем не менее они являются приношением Дхарме и способны пробудить сознание просветления. Ведь говорится же, что и благородный муж, сказав тысячу слов, может ошибиться, а низкий человек в той же тысяче может высказать одно слово истины (82). Я записал уже восемнадцать тысяч! О, есть ли среди них хоть одно верное слово?

Какой позор! Мне уже восемьдесят один год, и мой разум не удерживает даже те слова, которые я некогда знал. Рядом со мною находятся два молодых монаха. Прежде, чем взяться за кисть, я попросил их проследить за моими иероглифами. Если хоть один из них окажется неверным, то пусть они покроют меня позором и укажут на ошибку. Этот старый монах не имеет сил даже для того, чтобы осудить самого себя.

Какая жалость, что в эпоху конца закона, в наши последние дни так редко встречаются глубоко понимающие люди. Можно обыскать весь мир и не встретить ни одного такого. Никого, кроме тупиц, не способных отличить простой камень от чудесного нефрита. И я прекрасно понимаю, что люди такого рода, увидев мои записки, воскликнут: "Гм! Эти строки не стоят даже того, чтобы протягивать за ними руку".

Много страниц сокрыто от подобного рода людей в глубине моей неказистой хижины. Ни одно слово в них не способно принести им никакой пользы. Вороны не удостоят рукописи своего внимания, даже если вы обмажете их сладким молодым рисом и развесите на ветвях на тысячу долгих дней. Они даже в лапы их не возьмут, но порвут, словно грубое отказное письмо, растреплют клювом, разбросают куски по земле и, презрительно плюнув, улетят прочь.

Но я не стану огорчаться, если мои записки не вызовут в простых людях никакого интереса. Я знаю, что если найдется некий подлинный искатель Пути, преодолевший преграду, то он, лишь взглянув на эти строки, почувствует себя так же, как если бы вдруг встретил на чужбине старого друга . Исполненный почтения, я скромно передаю свои труды тому проникшему в сокровенные глубины благородному мужу. И пусть они помогут ему пробраться через терновые заросли дремучего леса !

Чистовик первого раздела закончен в пятнадцатый день первого месяца третьего года Мэйва [1766г.]

________________________________________

1.) Четыре великих мировых обета, которые дает бодхисаттва в самом начале своего пути, воплощают идеал махаяны - трудиться ради того, чтобы помочь другим достичь просвет ления, и в то же время стараться углубить собственное пос тижение Пути. Эти обеты таковы: "Сколь бы бесчисленными ни были чувствующие существа, я клянусь спасти их. Сколь бы неистощима ни была страсть, вводящая в заблуждение, я клянусь погасить ее источник. Сколь много ни было бы ворот Дхармы, я клянусь пройти в них. Сколь бы несравненным ни был Путь Будды, я клянусь вступить на него".

"Прохождение сквозь врата не двойственности" объясняется в "Сутре Вималакирти" как достижение состояния абсолютного не-различения, которое превосходит всякие различия в относительности, такие как "Я" и "другие", существование и несуществование. Хакуин отождествляет сознание просветления (сознание бодхи, bodhicitta), которое направляет к просветлению самого индивида, и перечисленные выше четыре обета бодхисаттвы. В "Диком плюще", равно как и во всех других его произведениях, он понимает под сознанием просветления помощь другим, на деление их "дарами Дхармы", то есть учительство и по мощь в достижении просветления.

2.) Цы-мин - это посмертное имя китайского наставника Шишуан Чу-юаня (986-1039), проходив шего обучение у Фэнь-ян Шан-чжао в Фэнь-ян (совр. Шаньси). Об этой местности к востоку от Желтой реки (Хуанхэ), на северо-западе провинции Шаньси, напоминает выражение "ветер к востоку от Реки". История о самоотверженности Цы-мина на пути к просветлению имела для Хакуина особое значение (см. примечание 42 к первой главе). В "Гусиной траве" он рас сказывает, как он обнаружил запись об этом наставнике на полях печатного издания трактата "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" (см. Hakuin Zenji Shu, p. 398).

3.) Слово кэнсё ("видение своей (истинной) природы") обозначает просветление, сатори, которое иногда именуется кэнсё ёбуцу ("видение своей сущности и достижение буддовости", причем оба этих выражения в данном случае имеют одно значение). Трактат "Сюэ-мо лунь" ("Трактат о пульсе Дхармы"), который традиционно приписывается первому дзэнскому патриарху Бодхидхарме, содержит следующие слова: "Если хочешь овладеть Путем Будды, то следует достичь кэнсё".

4.) Камасака Тёхан - наставник воров, живший в эпоху Хэйан и проворачивавший свои дела, будучи в то же время членом буддийского духовенства. Он является героем пьесы "Камасака" в театре но.

5.) "Восемь школ" - распространенное выражение для обозначения всех школ японского буддизма.

6.) "Молчаливое озарение" (люкусё) - термин, обычно используемый как характеристика традиции школы Сото, которая подчеркивала необходимость одной только медитативной практики без использования коанов. Однако в тех местах, где Хакуин выступает против дзэн "молчаливого озарения", изображая его как дзэн "безжизненного сидения", "недеяния", следует помнить, что его осуждение распространяется на все современные ему учения, включая не только Сото, но также и школу Нэмбуцу линии Обаку. В особенности же здесь имеется в виду учение о дзэн "не-рожденного" (фусё), которое развивалось в пределах собственной для Хакуина школы Риндзай и имела в те времена известный успех. С точки зрения Хакуина, появление подобных подходов к практике дзэн является при чиной того, что от учеников перестали требовать сосредоточенности единственно на активности стремления к обретению опыта просветления.

7.) "Недеяние - вот подлинно благородный муж" (будзи корэ кинин) - такое высказывание из "Записей Линь-цзи" описывает бесцельную активность, отличающую достигшего полного просветления. Однако у Хакуина такие выражения используются в отрицательном смысле: как критика тех наставников, которые повторяют слова Линь-цзи, не имея понятия об их истинном смысле. "Ничего не делать", "недеяние" (будни) и схожие выражения используются Хакуином в качестве оценки тех монахов, которых он считал самодовольными адептами квиетистских подходов к практике, в особенности же последователей учения о "не-рожденном" Банкэя Етаку. Не только здесь, но повсюду в своих сочинениях Хакуин выводит образ буддийского священника, который убеждает учеников в том, что "не иметь мыслей, не иметь сознания само по себе уже есть достижение высочайше го уровня дзэн. Малейшее движение мысли рождает карму, которая свяжет вас с тремя адскими путями... [Вот почему] не следует даже искать буддовости или проповедовать Дхарму" ("Драгоценное зеркало, задерживающее свет"). Вот как еще передает Хакуин содер жание их учения: "Чем бы вы ни были заняты, не нужно стремиться к буддовости или Дхарме. Все двадцать четыре часа, из которых состоят сутки, не делайте ниче го - просто оставайтесь в состоянии безмыслия и не-сознания. Вы Будды - такие, какие есть, - пока вы остаетесь в безмыслии и не-сознании".

8.) "Деревянная рыба", мокугё - круглый деревянный барабан, под стук которого читают сутры. Наму кара тан но тора я я - фраза, с которой начинается "Дхарани великого сострадательного целого" ("Дайхи сю"), которая ежедневно читалась в большинстве дзэнских храмов. Поскольку японский текст дхарани является транс литерацией санскритского оригинала, он совершенно не понятен японскому последователю дзэн. Хакуин, очевидно, находит словам дхарани эквиваленты из разговорного японского языка, так что получается, что старый священнослужитель говорит: "Я обращаюсь с верой (наму) к своему воротнику-кара, и мне больше ничего не надо (таруно, вместо тан но)!" Воротник-кара (иначе ракусу) - кусок ткани, напоминающий нагрудник, который носится на груди и вокруг шеи и является укороченной формой плаща-касая (или каса) - символа буддийского духовенства. Выражение Тора (тигр) я я (восклицание ужаса) становится для Хакуина ответом для старого священника, смысл которого таков: "Лучше оглянись вокруг! Для священнослужителя, не испытавшего кэнсё и при этом наставляющего других, встреча с будущей жизнью станет более ужасной, чем встреча с голодным тигром".

Следующий далее стих, очевидно, имеет китайское происхождение, однако его источник не известен.

9.) Весь следующий абзац посвящен понятиям сюккэ ("покинувший дом") и дзайкэ ("хозяин дома", то есть мирянин). Следует отметить, что Хакуин утверждает, что не имеет совершенно никакого значения, прошел ли человек посвящение или нет. Важно, достиг он ли кэнсё (сатори).

10.) Имеются в виду пять самых страшных злодеяний: отцеубийство, матереубийство, убийство святого, нанесение вреда Будде и деяние, вызывающее разобщение сангхи, то есть буддийской общины. Совершивший один из этих гре хов попадает в самые ужасные области ада

11.) "Сутра Каннон десяти строк" ("Дзикку Каннон-гё", "Эммэй дзикку Каннон-гё") состоит всего лишь из сорока двух китайских иероглифов и десяти предложений. Она входит в состав "Записей Будд и Патриархов" ("Фо-цзу тун-цзи") - китайского трактата, да тируемого эпохой Южной Сун. Судя по всему, именно во времена Хакуина она стала повсеместно использо ваться в Японии как короткий текст для рецитации. Согласно рассказу Торэя ("Жизнеописание", 1745 г., 60 лет), Хакуин стал пропагандировать эту сутру по просьбе высокопоставленного чиновника по имени Иноуэ Хёма. Этот чиновник однажды потерял сознание и смог вступить в прямое общение с Ямой, повелителем ада, который назвал Хакуина единственным, кто способен распространить среди народа сутру. Вот по чему немалая часть "Гусиной травы" была отведена автором для рассказов о том, как различные люди су мели спастись из самых разнообразных тяжелых ситуаций благодаря чудесному действию постоянного чтения "Сутры Каннон десяти строк". Ад крика - один из Восьми горячих адов.

12.) "Повести о деяниях и их последствиях" ("Инга-моногатари") Судзуки Сёсана (1579-1655) содержит историю, рассказанную выше, а также много других, подобных ей. "Повести" были собраны и опубликованы учениками Сёсана в 1654 г.

13.) Следует отметить, что в это время Хакуину было немногим более тридцати лет. Маловероятно, что его могли пригласить в храм в качестве наставника в таком возрасте.

14.) Существовало поверье, согласно которому человек мог подпасть под влияние или стать одержимым духом дикого лиса, которому приписывали иррациональное, злобное поведение.

15.) Сиппэй - лакированная бамбуковая палка двух или трех футов длиной, которая прикреплялась к голове при помощи лозы. Ее носили или держали в руках дзэнские наставники как символ власти и, в случае необходимости, наказывали ею учеников.

16.) Здесь вновь упоминается дзэнское учение о "не рожденном" (фусё), развитое наставником школы Риндзай Банкэем Ётаку (1622-1693). Суть этого учения обычно предавалась так: "Все вещи будут следовать так, как должно, если ты будешь оставаться в нерожденном сознании Будды, которое ты обрел еще при рождении. Не отказывайся от этого ради иллюзорных представлений". Во второй половине XVII в. учение Банкэя обрело большое число последователей по всей стране. Особенно велика его популярность была в центре Японии, то есть в тех областях, по которым путешествовал Хакуин. Хотя он никогда в своих нападках на дзэн "не рожденного" не упоминает имени Банкэя, нет никаких сомнении в том, что, по крайней мере, в ряде случаев, он имеет в виду не просто последователей этого учения, но самого основателя.

17.) Хакуин имеет здесь в виду историю о лисе Байчжана, которая является второй в сборнике "Застава без ворот". Однажды Бай-чжан встретил старика, который рассказал ему об одном из прошлых своих рождений. Старик был тогда настоятелем храма, и кто-то спросил его, может ли просветленный подпасть под действие закона причин и следствий. Старик ответил, что "не может", и был обречен сотню раз рождаться в облике лиса.

18.) Существовало поверье, что бог зерна Инари Мёдзин часто предстает в облике белого лиса, своего по сланца.

19.) Считалось, что собаки способны чуять дух лиса даже в том случае, если тот принимает человеческий облик.

20.) "Рождающийся вновь забывает о своем прежнем существовании". Это высказывание из "Фахуа цзин сюаньи" (цзюань 6) встречается даже в таком чисто светском источнике, как хроника "Тайхэйки" (кн. 2): "Сказано, что события этой жизни будут забыты после смерти, однако карма, вызванная даже мимолетной ложной мыс лью, не исчезает в продолжении сотен перерождений".

Это предложение у Хакуина имеет схожий смысл, но в нем подчеркивается необходимость борьбы за религиозные заслуги еще в этой жизни, поскольку рождение в облике человека предоставляет редкую возможность постичь суть закона кармы, а также причины и следствия через просветление (кэнсё, то есть сатори).

21.) Хакуин намекает на то, что эти священнослужители сами были последователями падшего наставника дзэн "не-рожденного", вследствие чего они тревожились за самих себя.

22.) Эти строки являются частью стихотворения, сочиненного Хакуином несколькими годами ранее по случаю церемонии, посвященной годовщине смерти Бодхидхармы. Кроме того, они часто использовались им в качестве "начальных строк" (дзакуго) в комментариях на различные дзэнские тексты (например, "Докуго сингё"). Предположительно, в них содержится оценка рассказанной истории и критика нерадивых священнослужителей, о которых шла речь в предыдущем абзаце. Осенняя меланхолия, скрытая в первой строке, вызывает чувство непостоянства всего мирского. Во второй строке мы встречаемся с радостью и утверждением опыта прохождения через восприятие смерти и непостоянства мира, которое приводит в пределы просветления и пре дельной мудрости.

23.) Сугавара Митидзанэ, ученый и государственный деятель, был погребен в 987 г. в святилище Китано в Киото. Вскоре ему стали поклоняться как божеству Китано Тэндзин. Он считался покровителем каллиграфии, литературы и образованности вообще. Митидзанэ умер на двадцать пятый день шестого месяца, и существует поверье, что родился он также на двадцать пятый день второго месяца. Торжества в его честь проводятся двадцать пятого числа каждого месяца в главном святилище Кита но в Киото, а также в более мелких кумирнях по всей стране. Одно такое святилище со священной рощей рас полагалось в Сайнэндзи - храме, принадлежавшем секте дзи и располагавшемся прямо напротив родного дома Хакуина. Поскольку посланцем Китано Тэндзин считал ся бык, то и само божество, особенно на востоке страны, было известно как божество быка (Уши тэндзин).

24.) Нитигон-сёнин (гг. рожд. и см. неизв.). Согласно комментарию Торэя в его "Жизнеописании", Нитигон был очень влиятельным проповедником, путешествовавшем по рамам школы Нитирэн в восточной Японии и совершая молитвословия вместе с верующими.

25.) Нитирэн-сёнин (1222-1282) - основатель школы Нитирэн. Перевод на английский язык нравоучительных посланий, которые он оставил своим ученикам, можно найти в издании: Letters of Nichiren, translated by Burton Watson and Fillip Yampolsky.New York:Columbia University Press,1996*.

* Русские переводы некоторых сочинений Нитирэна см.: Буддизм в Японии, М., 1993. С. 251-227. - Прим. ред.

26.) В "Жизнеописании" Торэя упоминается лекция Нитирэна о трактате Чжи-и "Великое сосредоточение и проникновение" ("Мо-хо чжи-гуань").

"Сутра Тэндзина" состоит приблизительно из ста китайских иероглифов и относится к началу периода Эдо. Она являлась заключительной частью учебника, который использовался в пределах школы теракойя для того, что бы внушать учеником почтение к Тэндзину. В тексте сутры множество специфических буддийских выражений, однако в некоторых местах она совершенно непонятна. Последние строки сутры являются молитвенным обращением к божеству: наму Тэнман дайдзидзай Тэндзин ("Поклонение Тэндзину, божеству великой свободы, покровителю святилища в Тэнмагу").

27.) О художнике с таким именем никаких других свидетельств не осталось. Игра со стрельбой из лука (хамая) была обычным делом в свободные дни празднеств Нового года: нужно было попасть стрелой в небольшую круглую мишень, которую подбрасывали в воздух.

28.) В оригинале Хакуин называет "Сутру Каннон" фумон-бон ("Глава о мировых вратах"). Таково ее на звание в "Сутре лотоса", частью которой она является.

29.) Сува - деревушка, располагавшаяся неподалеку от Хара. Возможно, Хакуин имеет здесь в виду пьесу Тикамацу Мондзаэмона "Добродетель Ниссина-сёнина" ("Ниссин-сёнин токко ки"), повествующую о священно служителе школы Нитирэн Ниссине (1407-1488), из- вестном также как Ниссин, надевший котел (набэ-кабу-ри). Пьеса была поставлена в начале периода Гэнроку (1688-1704 гг.). Упоминаемым здесь сегуном не мог быть Токимунэ; правильнее - Асикага Есинори. Адеп ты буддийской школы Нитирэн повторяют формулу на-му-мёхо-рэнгэ-кё ("Поклонение сутре лотоса") точно таким же образом, как последователи учения о Чистой земле повторяют имя будды Амитабы. "Мёхо-рэнгэ-кё" - полное японское название "Сутры лотоса". В ее разделе "Фумон-бон" (то же, что и "Сутра Каннон"), говорится, что покровительство бодхисаттвы Каннон, ко торое распространяется на всех истинных последователей учения сутры, позволяет им без вреда проходить сквозь огонь, а также чувствовать себя в безопасности в воде во время наводнения.

30.) В период Эдо возникло множество подобных антологий, известных как кудзо-си. Они состояли из поэтических цитат из дзэнских текстов и китайской литературы и использовались учениками в качестве источников дза-куго, "начальных строк" коанов. Известно, что освоение одной такой книги требовало трех лет упорного труда.

31.) Общепринятой является точка зрения, согласно которой Нёка (Нёка-роси), несколько раз упоминаемый в "Диком плюще", является священнослужителем из Дайсёдзи в Нумадзу, чье имя было Сокудо Фуэки. У него Хакуин учился в первые годы своего отшельничества. Однако Абэ Хосун отождествляет его с Торином Сосё, который был старшим братом Хакуина по Дхарме и был наследником Танрэя Содэна на посту настоятеля в Сёин-дзи. См. также примечание 33 к третьей главе.

32.) Каноническое конфуцианское Пятикнижие включает в себя "Книгу перемен", "Книгу песен", "Книгу преданий [истории]", "Записи о ритуале" и летопись "Весны и осени". "Вэньсюань" - упорядоченное собрание образцов китайской литературы, составленное в шестом столетии, которое было распространено в Японии и подроб но изучалось там.

33.) Кин Сюсо (Тохо Сокин, ум. 1729 г.) был монахом Токугэндзи, маленького храма школы Риндзай, расположен ного близ Сёиндзи. Дзэнсодзи - также храм Риндзай, расположенный в городе Симидзу в провинции Суруга (совр. префектура Сидзуока). Согласно "Жизнеописанию" Торэя, оказавшись в Дзэнсодзи, Хакуин был разочарован, поскольку обнаружил, что монахи этого храма были заняты изучением текстов, а не практикой дзадзэн. Такова была первая из многочисленных встреч наставника с традицией дзэн "не-деяния", против которой он позже выступит, критикуя ее за подрыв традиции коанов.

34.) Верховный настоятель Дзэнсодзи, Сэнъэй Соэн (1659-1726), читал лекции по "Собранию дзэнской поэзии ветра и луны" ("Цзянху фэню э цзи"). Это собрание стихотворений монахов, живших во времена династий Южная Сун и Юань, восходит к четырнадцатому веку. В эпоху гонений на буддизм в середине девятого века, когда множество буддийских монахов и монахинь было возвращено к жизни в миру, Янь-тоу Цюань-хэ (828- 887) стал перевозчиком на озере Дунинху в провинции Хунань, но продолжал свое наставничество. Из примечаний к хранившемуся в храмовой библиотеке трактату "Похвала истинной школе" ("Уцзя чжэн-цзун цзань"), содержащему короткие жизнеописания самых важных наставников пяти школ китайского дзэн-буддизма, Хаку-ин узнал об обстоятельствах смерти Янь-тоу. Сомнения Хакуина по поводу крика, которым сопровождалось его убийство, окончательно развеялись через четыре года, когда он впервые испытал опыт сатори. Хакуину могло быть неизвестно о том, что некоторые источники объясняют предсмертный крик наставника как выполнение данного ученикам обещания, что он перед смертью испустит "вели кий дзэнский крик". Торэй восхвалял предсмертный стон самого Хакуина как "последнее его дзэнское изречение, равное Янь-тоу".

35.) Так Хакуин называет три возможности перерождения: в виде голодного духа, в виде борющегося демона и в виде животного.

36.) Сонэн (1298-1356), сын императора Фусими (прав. 1287-1298), настоятель киотоского храма Сэйрэ нин. Сонэн был основателем одной из школ каллиграфии, стиль которой стал в период Эдо стандартным для оформления официальных бумаг. Его современник Тэрай Есэцу был знаменитым каллиграфом и жил также в Киото.

37.) Бао-родзин, Бао Сотику (1627-1711). В писаниях Хакуина содержится большая часть того, что известно об этом человеке. Бао был священнослужителем школы Риндзай и наследником Ридзана Содона, но Хакуин восхваляет его именно как человека большой учености, не упоминая ни одного качества, присущего религиозному наставнику.

38.) При посвящении Хакуин получил имя Экаку, которое значит "Мудрый журавль". Имя же Хакуин он принял тогда, когда стал настоятелем в храме Сёиндзи. Слова Бао являются ироническим намеком на товарищей Хакуина, которые в спешке собирались для того, чтобы покинуть храм (улететь).

39.) В черновом варианте "Жизнеописания" Торэя имеется замечание, не вошедшее в окончательный текст. Оно объясняет, отчего Бао так часто посещал Огаки и в чем он "находил удовольствие": он был увлечен жившей в этом городе монахиней по имени Юкэй. Через несколько лет после того, как Хакуин покинул Дзиундзи, он вернулся туда, чтобы ухаживать за заболевшим Бао. Когда Бао выздоровел, и Хакуин собирался уходить, Юкэй уп росила его остаться. Тот согласился, но при условии, что Бао останется в постели, хотя тот достаточно хорошо себя чувствовал, мог вставать и вообще заботиться о себе сам. Прошло несколько дней, и Хакуин с Бао появились у дверей Юкэй. Та набросилась на Бао со словами: "Значит брат Хакуин теперь уходит от тебя", но тот не понял, что она имела в виду, и в ответ только улыбнулся. На следующий день Хакуин покинул их.

40.) Торэй в "Жизнеописании" отождествляет Онбадзана (гг. рожд. и см. неизв.) с сыном ученого-неокон фуцианца Кумадзава Бандзана (1619-1691), который слу жил первым министром при даймё Икэда из Окаяма.

41.) Мы не знаем, за какое время сгорала благовонная палочка во времена Хакуина. В наши дни это происхо дит приблизительно за тринадцать минут.

42.) Текст "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" ("Чань-гуань цэцзинь") является компиляцией из 110 отрывков, посвященных буддийской практике. Отрывки взяты из дзэнских и других буддийских текстов и сопровождены комментариями. Его собирате лем является знаменитый наставник династии Мин (1368-1644) Юнь-ци Чжу-хун, чья приверженность-"дзэн нэмбуцу" стала в некоторых произведениях Хакуина объектом критики (например, в "Вступительных рассуждениях к лекциям по Записям Ши-гэна"). Хакуин открыл это сочинение на отрывке, именуемом "Воткнуть шило в соб твенное бедро", в которой описывается прием, принадлежащий дзэнскому наставнику Цы-мину (в начале "Дикого плюща" Хакуин говорит о том же самом монахе и приводит его в пример): "Когда Цы-мин, Да-ю и Лан-е вместе упражнялись под руководством наставника Фэнь-яна, хо лод к востоку от реки был столь острым, что другие ученики там не появлялись. Однако и днем, и ночью, целеустремленность Цы-мина оставалась непоколебимой. Чтобы не позволять себе заснуть в продолжение долгой и холод ной ночи, он колол себя в бедро шилом. Впоследствии он наследовал наставнику Фэнь-яну и вновь поднял великий ветер подлинной традиции школы дзэн. Он называл себя "Львом к востоку от реки"".

Впервые "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн" вышло в свет в Японии в 1656 г, В 1762 г. под руководством некоторых учеников Хакуина появилось другое издание с предисловием Торэя. Сам наставник уз нал об этом начинании только тогда, когда ему преподнесли новый оттиск книги. В своем письме, написанном в те годы, он так описывает свои чувства: "Два или три раза поднял я в знак почтения эту книгу над головой. Я не был в состоянии остановить поток слез, лившихся из моих глаз. Моей радости не было границ - я готов был прыгать и танцевать в своей комнате... Мне трудно представить, чтобы на меня могло снизойти более высокое благословение Дхармы, ведь эта книга значила для меня больше, чем все на свете, включая моего учителя и родителей... Пока я странствовал, она всегда была при мне и никогда меня не покидала".

43.) Деревня Хорадо в провинции Мино находилась близ современного города Мино (совр. префектура Гифу). О Нандзэне-осё неизвестно больше ничего, кроме дат его жизни: 1662 - 1710 гг. Храм Хофукудзи принадлежал школе Риндзай.

44.) Выражение "Меч Тайя" является метафорой мудрости-праджни: разрушая все возможные иллюзии, она превращает полное отрицание ("зиму") в необходимое условие появления полного утверждения ("весны"). "Почтенный дядюшка Юг" ("Нангёку-родзин") является воплощением южной звезды Канопус, которая, по поверью, приносит мир, процветание и долголетие. В этом стихе также содержится аллюзия на даосский текст II в. до н. э. "Хуайнань-цзы". Луский князь Ян во время битвы боялся, как бы ночь не помешала ему одержать победу. Когда день клонился к закату, он поднял копье и погрозил им солнцу, которое немедленно двинулось в обратном направлении.

45.) "Летнее затворничество" (гэ-анго) длилось девяносто дней.

46.) Эсё (Исё) Кайре (Кайрю) (ум. 1748). Подобно Хакуину, Кайре начал религиозную жизнь в качестве ученика Сокудо Фуэки в храме Дайсёдзи в Нумадзу. Впоследствии он часто сопровождал Хакуина в странствиях. Хотя Кайре и был старше Хакуина, он быстро угадал в нем особенные способности, стал его учеником, а позже и наследником. Кайре был настоятелем в храмах Гэнрюдзи и Мурёдзи, расположенных в окрестностях Хара. В отличие от Хакуина, который располагал в путешествии деньгами своей матери и мог сам себя обеспечить, нищий Кайре стал бы бременем для храма, в который он прибыл. Хаку-ин называет Кайре, который старше его по возрасту, "младшим братом" потому, что тот был младше его в иерархии монахов.

47.) Банри Сютецу (1650-1713), настоятель Екодзи в Обама, некоторое время был верховным настоятелем в Мёсиндзи, что свидетельствует о том, что он был весьма почитаемым священнослужителем своего времени. Хакуин встречался с ним, когда тому было пятьдесят семь лет. "Записи Ши-гэна" содержат дзэнские заметки о Сюйтан Чжи-юй, наставнике из Китая, который был учителем наставника страны Дайо, основателя одной из самых важных линий японской школы Риндзай. Сюй-тан был нео бычайно почитаем в дзэнских кругах Японии.

48.) Для того, чтобы достичь города Мацуяма, распола гавшегося в провинции Иё (совр. префектура Эхимэ), Хакуину пришлось пересечь море в направлении острова Сикоку. Сёдзюдзи (иначе - Сёсюдзи) был располо жен неподалеку от замка Мацуяма. Согласно "Гусиной траве", военным наместником высокого ранга, приглашавшим Хакуина в свою резиденцию, был главный управля ющий хозяина замка Мацуяма.

49.) Монахи просили Хакуина покинуть абсолютное бытие, в котором невозможно всякое словесное объяснение, и спуститься на уровень относительности, потому что только в таком случае он смог бы объяснить, зачем он написал на обороте рукописи два китайских иероглифа - "старая свекровь". Хакуин посвятил их в суть этой шутки. Иероглифы "старая свекровь" читаются также ёмэникуй, что значит "невестка (ёмэ) ненавистна (никуй)" - естественное следствие ситуации, в которой появляется "старая свекровь". Игра слов заключена также в том, что ёмэникуй значит "трудночитаемый". Фраза "спуститься ниже облаков" (ее Хакуин любил повторять) указывает на то, что дзэнский наставник покидает абсолютное бытие, в котором невозможно словесное объяснение, спускается к бытию относительному и использует средства, пригод ные для того, чтобы сделать нечто понятным для учеников. Обычно же эта фраза используется по отношению к даоским бессмертным, которые летают по небу, оседлав облака, и заставляют их спуститься, если пожелают погу лять по земле.

50.) Дайгу Сотику (1584-1669) - весьма почитаемый наставник линии Мёсиндзи, деятельность которого падает на семнадцатый век. Чаще всего он ассоциируется с храмом Дайандзи в провинции Этидзэн (совр. префек тура Фукуи), который он основал. Если вспомнить то огромное количество каллиграфических надписей и рисунков, которые оставил позже сам Хакуин, можно пред положить, что для него огромное значение имел факт того, что подлинная ценность каллиграфии Дайгу познается с точки зрения ее религиозного содержания, а не мастер ства кисти. Возможно, именно это внушило Хакуину мысль о том, как можно было бы использовать собственные художественные способности. Описывая тот же эпизод в "Гусиной траве", Хакуин говорит, что видел образец каллиграфии современника Дайгу Унго Кие (1582-1659), другого наставника линии Мёсиндзи.

51.) "Три учения буддийских патриархов" ("Фо-цзу сань цзин") является собранием, в которое входят три самостоятельных произведения: "Сутра сорока двух разделов", "Сутра последних наставлений Будды" и сочинение "Подбадривающая трость Гуй-шаня". В этих трак татах излагаются важные аспекты учения, специально предназначенные для учеников, занимающихся медитативной практикой. Место, о котором идет здесь речь, находится в 26 разделе "Сутры сорока двух разделов": "Тот, кто следует Пути, подобен бревну, плывущему по течению реки. Оно не пристает ни к одному, ни к другому берегу, люди им не интересуются, ни боги, ни демоны ему не препятствуют, гниль и разрушение его не касается. Нет сомнений в том, что оно найдет дорогу в океан".

В "Жизнеописании" Торэя (1706 г., 21 год) говорится, что сам Хакуин называл причиной того, что он отправился в Сёдзюдзи, лекции по "Трем учениям буддийских патриархов", которые читал в этом храме Ицуд-зэн Гудзин.

52.) Согласно "Жизнеописанию" Торэя (1707 г., 22 года), Хакуин в это время работал над коаном о "му".

53.) Так называются места на побережье моря: исторические достопримечательности и знаменитые пейзажи. В настоящее время они располагаются в окрестностях города Кобэ.

54.) Кандзан Эгэн (1277-1360) - основатель храма Мёсиндзи в Киото. Хакуин очень высоко почитал и це нил предельную строгость его жизни и бескомпромиссную суровость стиля наставничества. Хакуин иногда называет его по одному из посмертных его титулов как наставника страны (кокуси) - дайдзо сего. Судя по всему, рассказанная Хакуином история не имеет других письменных источников.

55.) Возможно, Хакуин натолкнулся на следующий отрывок из "Большой сутры праджняпарамиты", цитируемый в сочинении "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн": "И вдруг раздался голос, который так велел бодхисаттве Садапралапа (то есть "вечно плачу щий"): "Путешествуя на восток в поисках мудрости, не давай уму успокоиться в усталости. Не думай о пище или питье. Не обращай внимания на то, день теперь или ночь. Не позволяй мыслям бесцельно скакать внутри тебя или в поисках внешних предметов. Когда идешь, не смотри ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад, ни вверх, ни вниз, ни в каком ином направлении"".

56.) Несколькими абзацами ниже этот монах будет определен как Те Едза, который, возможно, является одним лицом с Сютё Едза, верховным священнослужителем хра ма Эйгандзи, который упоминается в "Гусиной траве". В "Жизнеописании" Торэя (1707 г., 22 года) описывается, как Хакуин встречался в Токугэндзи за год до посещения Эйгандзи с Те Сюсо, учеником наставника линии Обаку Эгоку Доме. Торэй говорит также, что Хакуин от правился следующей весной на лекцию в Эйгандзи вместе с Те.

Храм Эйгандзи в Такада в провинции Этиго (совр. префектура Ниигата) был фамильным храмом Тода - рода даймё и хозяев замка Токада. Эгоку Доме (1632- 1721), с которым сам Хакуин встречался несколькими годами позже, был наследником Дхармы китайского на ставника Обаку Му-аня Син-тао, выдающегося японского буддийского священнослужителя, который, будучи приглашенным из минского Китая, примкнул к школе Обаку во второй половине семнадцатого века. Трактат "Око людей и богов" ("Жэнь-тянь яньму") написан при династии Сун и содержит описание стилей пяти школ китайского дзэн-буддизма, составленное из высказываний и стихов основных представителей каждой из школ.

57.) Предсмертный крик Янь-тоу несколькими годами ранее стал причиной того, что Хакуин усомнился в действенности дзэнской практики. Свое просветление сам наставник более подробно описывает в "Оратэгама". Выражение "тело и сознание полностью меня покинули" (синдзин дацураку), которое встречается и в других местах "Дикого плюща", тесно связано с основателем школы Сото Догэном Кигэном, который использовал его для того, чтобы выразить опыт собственного просветления. В "Гусиной траве" в рассказе о просветлении Хакуина в Эйгандзи утверждается, что полностью высказывание Догэна звучало как синдзин дацураку, дацураку синдзин ("Тело и сознание полностью меня покинули, меня полностью покинули и тело, и сознание!")

58.) Кёсуй Эдан (ум. 1743). В тексте Хакуин буквально называет его "одним из моих монахов, человеком от дзэн Дан" (синако Дан дзэннин). Необычное здесь слово синако разъясняется в рассказе о занятии дополнительного зала в "Гусиной траве", где Хакуин говорит о Дане как о помощнике, который действовал под его руководством в занятом зале. Кёсуй начал учиться вместе с Когэцу Дзэндзаем на Кюсю. Позже он получил печать Дхармы от Сёдзу-родзина. Стоит от метить, что он помогал Хакуину, хотя сам был старше его годами. Храм Риндзайдзи был расположен в Сум-пу, совр. город Сидзуока.

59.) Бандо - область на востоке Хонсю, ближе к его центру, в которой расположен город Эдо. Она более или менее совпадает по границам с районом Канто. Жители Киото и Осака считали эти области отсталыми в культурном отношении, а их жителей - грубыми и неучтивыми. Произношение Бандо могло звучать излишне громко, с жесткими и грубыми провинциальными звуками.

60.) Буквально: "они считают, что здесь умасутэба". Дан употребил слово умасутэба - место, которое обычно располагалось на окраинах города или деревни и где сжигались трупы лошадей и быков.

61.) Додзу Сокаку (1676-1730), которого также называют Каку, в мальчишестве прислуживал в замке Иияма, поднося чай. Известно, что Каку обратился к религии и стал учеником Сёдзу-родзина под воздействием Фукаку Кодзи (то есть "мирянина Фукаку", Накано Ситидзаэмона), богатого и удачливого пивовара из Иияма, который долгое время учился у Сёдзу, а впоследствии стал учеником Хакуина. Более подробный рассказ, который можно найти в "Гусиной траве", объясняет нам, почему наставники в храме были заинтересованы в том, чтобы отослать Каку куда-нибудь: "Внешне ему было тридцать или сорок лет - престарелый монах, надевший драную рясу и про изводящий своим видом очень неоднозначное впечатление... Он не знал даже простейших правил этикета, которые необходимо соблюдать при разговоре: вместо того, чтобы просить, он громко кричал о том, что ему хотелось бы остаться в храме".

62.) Этан Дзосу, Доке Этан (1642-1721), более известный как Сёдзу-родзин ("Почтенный старец обители Сёд-зу-ан"). Его отцом был Санада Нобуюки, князь в Мацу-сиро (провинция Синано). Позже он был усыновлен и воспитан Мацудайра Тадатомо в замке Иияма. Рассказывают, что с самых ранних лет он проявлял склонность к религии и уже в пятнадцать лет испытал великое просветление, когда стал свидетелем падения звезды. В восемнадцать лет в сопровождении своего приемного отца он отправился в Эдо, где прошел посвящение у Сидо Мунана в обители Тохокуан. Годом позже он получил от Мунана подтверждение своего просветления. После шести лет странствий, во время которых он учился у наставников северо-востока Японии, он вернулся к Мунану. Сёдзу-родзин отказался от предложенного ему места настоятеля большого нового храма и оставался в обители Тохокуан вместе с Мунаном до смерти последнего, наступившей в 1676 г. Тогда Сёдзу-родзин вернулся в Иияма и весь остаток своей жизни провел в обители Сёдзуан, занима ясь наставничеством. Неопубликованное духовное жизнеописание Сёдзу, составленное Торэем, было впоследствии использовано наставником Имагита Косэном, жившим в период Мэйдзи, который написал биографию Сёдзу, именуемую "Сёдзу-родзин Суанроку" и опубликованную в 1877 г. Титул Сёдзу как дзэнского наставника "Доке Этан Дзэндзи" использовался только наследниками его Дхармы и не был присвоен ему официально. Ранга дайитидза, то есть первого монаха, он был удостоен посмертно от руководства линии Мёсиндзи в 1819 г., в честь столетней годовщины его смерти.

63.) Коан о "му" Чжао-чжоу - первый в собрании "Застава без Ворот". Часто этот коан является первым, который дается начинающему ученику.

64.) Даны названия "труднопроходимых" (нанто) коанов - очень сложных коанов, к которым, как утверждает Хакуин, следует обращаться во время практики после сатори.

65.) Хакуин отстаивал права дзэн "закрытой преграды" (канса) на то, чтобы считать его подлинной традицией дзэн. Более подробное описание дзэн "закрытой пре грады" можно найти в "Гусиной траве". Там Хакуин пишет, что этот дзэн сосредоточен вокруг изучения того, что он называл "труднопроходимыми" (нанто, см. предыдущее примечание) коанами, под руководством опытного наставника. "Только дзэн закрытой преграды является подлинным. Не имея закрытой преграды, учитель не сможет воспитать подлинного ученика, а без подлинного ученика нельзя передать Дхарму грядущим поколениям, так что подлинная традиция дзэн может исчезнуть с лица земли".

66.) Рассказывая в "Гусиной траве" об этом инциденте, Хакуин замечает, что "безумная женщина" (кёдзин) внезапно подбежала к нему и начала в исступлении бить его по голове метлой. Хакуин "упал без сознания на землю и оставался в таком положении более часа".

67.) Нарасава - одна из пяти деревушек, которые вместе и составляют Иияма. Ее описывают как "стоящую отдельно от обители Сёдзу-ан", поскольку последняя на ходилась в деревушке Камакура.

68.) Религиозная позиция Хинаяны, Малой колесницы буддизма, воплощается в образе шравака, то есть "внимающего голосу", который мечтает стать архатом, то есть "мудрецом", или пратьекабуддой ("буддой для себя"). Последний достигает просветления только своими силами и освобождает только себя самого. Этот идеал неприемлем для Хакуина, поскольку шравака, в отличие от бодхисаттвы (своеобразный аналог шравака в Махаяне), не посвящают свою жизнь помощи в достижении просветления другим живым существам. Заключительное замечание, которое, по утверждению Хакуина, передал своим ученикам сам Будда, часто встречается в писаниях наставника, однако источник его неизвестен.

С этого места и до конца раздела Хакуин цитирует Сёдзу, однако, очевидно, часто смешивает его мысли со своими собственными (например, упоминание хлопка одной ладони). Разделить эту речь между Хакуином и Сёдзу не представляется возможным. Для достижения ясности при чтении мы передали остаток раздела от лица Хакуина.

69.) Под "последним, самым трудным препятствием" у Хакуина, судя по всему, имеются в виду труднопроходимые коаны (см. ниже стр. 74, а также "Гусиную траву").

70.) Здесь приведены заключительные строки из "Самадхи драгоценного зерцала" ("Баоцзин саньмэй"), буддийской поэмы, которая приписывается наставнику школы Сото Дуншань Лян-цзе: "Скрытая практика, добросовестное старание, которые невозможно остановить, как дурака или тупицу - вот сущность внутри сущности".

71.) Это высказывание, характерное выражение основного подхода Хакуина к обучению дзэн, было его любимым. Оно часто встречается среди его каллиграфических надписей.

72.) Судя по всему, выражения "ядовитые клыки икогти пещеры Дхармы" (хоккуцу но доку согэ) и "ущербные, уносящие жизнь заклятия" (дацумэй но аку симпу) принадлежат самому Хакуину. Они часто встречаются в его произведениях и обозначают те коаны, с которыми следует бороться ученику и, "потеряв самое жизнь", про двигаться к цели. Часто (но не всегда) они указывают на трудные коаны разряда нантпо, с которыми ученик встречается в практике после сатори. "Теряя самое жизнь и умирая великой смертью, после которой начинается великая жизнь", ученик превращает духовную мощь этих коанов в свою собственную. Возможно также, что Хакуин почерпнул эти выражения из "Линьгуань лу" - тракта те времени династии Сун (цзюань 1), в котором слова, обладающие особенно важным для дзэн значением, именуются "когти и клыки пещеры Дхармы".

73.) Приведенное ниже рассуждение в определенной степени близко учению, изложенному в "Да-хуэ шу" - письмах китайского наставника Да-хуэ Цзун-гао, жившего при династии Сун. В них Да-хуэ объясняет мирянину, который состоит при дворе министром, каким образом мирское счастье, которого люди обычно добиваются, становится проклятием, распространяющим свою силу на три перерождения. Успех в миру в настоящей жизни позволяет создать прекрасные условия для накопления благой кармы, так что в будущей жизни человек может родиться состоятельным и могущественным. Однако тот же успех с легкостью может отвлечь человека от истинной, духов ной цели жизни (то есть видения своей истинной сущности). Таким образом, в следующей жизни человек будет иметь средства для того, чтобы наслаждаться и делать все, что заблагорассудится, но следствием этого станет накопление дурной кармы, поскольку человек не станет совершать достойных поступков и размышлять о течении своей жизни. Поэтому в следующем рождении вся благая карма, накопленная прежде, истощается, и после смерти человек попадает прямо в ад. Из этого следует извлечь для себя урок, утверждает Да-хуэ, - нужно, делать все возможное, пользуясь редким случаем рождения в виде человека, и пытаться достичь освобождения через видение своей истинной сущности.

74.) "Звук хлопка одной ладони" (сэкисю но ондзо) - самый знаменитый коан Хакуина, который он сам использовал начиная с шестидесяти лет, назначая его ученикам в самом начале их работы над коанами вместо коана о "му". Считается, что Хакуин произвел его из следующего замечания Сюэ-доу в 18 случае "Записок Лазурной скалы": "Одна ладонь не хлопает зря". Подробный рас сказ самого Хакуина об этом коане, причины, по которому он был создан, и объяснение его смысла можно найти в"Ябукодзи" ("Цветы-копья").

75.) Выражение "три адских дороги" указывает на три самых низших ступени существования: ад, ступень животных и ступень голодных духов. "Восемь трудных пределов" - это восемь случаев перерождения, в которых трудно встретиться с буддой или его учением и через них спастись от страдания в сансаре: рождение в адских областях, в виде голодных духов, в виде животных, рождение на северном материке Уттаракуру (жизнь в нем весьма приятна, но будды там не появляются), рождение на небесах (жизнь там долга и легка), рождение "трижды увеченным" (глухим, слепым и немым), рождение обычным философом и рождение в период, когда на земле нет Будды.

76.) "Остановить все звуки" (иссаы ондзо о томэё) - коан, который Хакуин предлагал ученикам, прошедшим "Звук хлопка одной ладони". Записи, которыми он подтверждал то, что тот или иной его ученик достиг просветления, обычно содержали слова: "Он [или "она"] про рвался через двойную мою преграду - звук хлопка одной ладони и остановить все звуки"". В "Гусиной траве" он делает акцент на том, что ученик обязан не останавливаться после того, как услышит звук хлопка одной ладони, но должен продвигаться дальше и остановить все звуки.

77.) Рассуждения о "трех видах наследования [уче ния]" (санси но вакэ) можно найти в записях китайского наставника Юньвай Юньсю, жившего при династии Юань "Цзун мэнь ши фа лунь".

78.) На самом деле Сокаку наследовал Сёдзу на посту настоятеля Сёдзу-ан и прожил после этого еще двадцать пять лет.

79.) Святилище Касага в Нара - одно из самых важных святилищ в Японии. Гэдацу-сёнин (посмертное имя наставника японской буддийской школы Хоссо Екэя, 1132-1186) жил в храме на горе Касаги к северо-востоку от Нара. Будда Кракуччхандха (яп. Курусон) - первый из тысячи будд, которые должны появиться в текущую эпоху. Хакуин часто обращается к этой истории, подчер кивая, что буддистскому священнослужителю в первую очередь обязательно следует обладать сознанием просветления (бодхичитта). Хакуин рассказывает о том, какой страх он испытал после того, как прочел эту историю в "Собрании песка и гальки" ("Сясэки-сю") - коллекции буддийских историй, составленной Мудзу Итиэном в 1279 г. В некоторых местах "Собрания песка и гальки" действительно делается упор на необходимость сознания просветления (например, в девятом коане: "Не имеет зна чения, как много времени посветил человек упражнениям или учению. Если в его сознании осталось малейшая привязанность к славе или выгоде, он окажется на путях зла"), однако версия, приведенная у Хакуина, в нем отсутствует.

80.) Мёе-сёнин (1173-1232) - знаменитый ученый и священнослужитель школы Кэгон. Его храм Кодзандзи расположен был в Тогано к востоку от Киото. Для Хакуина Мее был представителем традиции Махаяны, в отличие от Гэдацу, который придерживался точки зрения Хинаяны, второй или Малой колесницы.

81.) Судя по всему, начало этого послесловия Хакуин написал после того, как завершил первую главу "Дикого плюща". Завершил же он предисловие после того, как написал остальные части.

82.) Известное изречение из "Лу цай-лан" драматурга Гуан Хань-цина, жившего при династии Юань. Возможно, что в само это сочинение высказывание попало из "Записей о ритуале".

Глава 2. После сатори.

Странствие после просветления

Одинокое пристанище наставника страны Мусо

Одинокое пристанище

Дзэнская болезнь

На кухне у меня много зелени, но мой нож не режет;

Наполни храмовую печь осенними листьями, и языки пламени взовьются вверх (1).

Покинув Сёдзу, я со своими спутниками несколько дней пробирался сквозь бесконечные каменистые поля по узкой, протискивающейся сквозь горы и петляющей среди нависших над нами скал тропинке. После длительного и нелегкого путешествия мы пересекли наконец границы родной провинции. Я сразу же отправился к ложу Нёка-роси и принял на себя заботы о нем. Однако даже тогда, когда я прислуживал наставнику, я с благодарностью вспоминал наставления, данные мне у подножия гор старым Сёдзу в день начала нашего путешествия. Ни на миг я не отклонялся от них. Я не пропускал ни одной ночи и погружался в медитацию на время, равное горению восьми благовонных палочек (2).

Возвращаясь домой, мы преодолевали горные перевалы провинций Этиго и Синано, а затем направились к югу провинции Суруга, и все это время я испытал столь много больших и малых сатори, что их число не поддается счету. Однако, к несчастью, я не ведал о том, что уже вздымается сердечный огонь, сдавливая мои легкие, так что их покидают присущие им жидкости. Когда же я обнаружил это, состояние моего сердца было крайне расстроенным, и вылечить его было почти невозможно.

В мрачном, подавленном состоянии я метался туда и сюда. Волнение и страх одолевали меня. Духом и телом я стал слаб и устал. Кожа на руках была мокра от пота. Я не мог сосредоточиться на том, что делал. Я стремился укрыться в каком-нибудь темном месте, остаться один и неподвижно сидеть, подобно мертвецу. Облегчения не приносили ни иглоукалывание, ни прижигание, ни лекарственные настои (3).

Было бы постыдно в таком состоянии вернуться и показать свое лице Сёдзу. Я решил обойти всю страну и найти мудрого учителя, который был бы способен предложить мне способ лечения этого недуга. Однако я не мог покинуть больного своего наставника даже на короткое время. Я отправлял дары богам и Будде, но даже это не имело успеха.

Пока я мучился, соображая, как же мне выбраться из этого положения, произошли чудесные вещи. Случилось так, что мой младший брат по Дхарме, монах Хоцу (позднее его имя стало Сеттен-осё, и он обосновался в Рион-дзи) услышал о болезни Нёка-роси (4). Проделав долгий путь из Канто, он пожелал принять на себя заботы о наставнике.

Радость перед таким неожиданным поворотом судьбы переполнила меня. Я испросил у наставника позволения покинуть храм, потихоньку собрал пожитки и отправился в путь. Моей целью был город Ямада в провинции Исе. Предлог, под которым я отправился туда, были лекции Есана-осё по "Записи Ши-гэна" (5).

Моим неизменным спутником в пути был трактат "Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн". Несколько раз я останавливался для того, чтобы навестить того или иного знаменитого дзэнского учителя. Я открывал им состояние, в котором находился, и просил о поддержке, однако все они говорили одно и то же: "Я тоже страдал от "дзэнской болезни", но никто не смог мне помочь". Последнюю свою остановку я сделал в провинции Идзуми у старого Эгоку-осё (6).

Он сказал мне: "Попытки излечить дзэнскую болезнь приводят к еще худшим последствиям. Найди самое тихое, самое удаленное место. Оставайся там, не прекращай медитации и питай только одну надежду: высохнуть вместе с горными травами и деревьями. Нельзя же всю оставшуюся жизнь носиться по стране в поисках того, кто смог бы тебе помочь".

Странствие после сатори

Я хотел остаться неподалеку от Эгоку и иметь возможность изредка приходить к нему на "личную беседу". Я не послушался его совета и отправился в близлежащее селение Синода, в храм Инрёдзи школы Сото. Некоторое время я оставался в дзэнском зале храма (7).

В те времена там располагалось более пятидесяти человек. Рядом со мной сидел монах по имени Юкаку Едза. Он был старшим монахом и имел подлинное стремление двигаться по Пути. Мы выяснили, что наши намерения полностью совпадают. Мне чудилось даже, что я знал его уже много лет.

Вскоре случилось так, что мы вдвоем решили вместе погрузиться в медитацию. Мы поклялись не прерывать свои частные занятия в течении семи дней и ночей. Никакого сна. Никакого отдыха. Мы срубили из бамбука палку, своеобразный сиппей длиной в три ладони, и сели лицом друг к другу, положив сиппей меж нами на землю. Если один из нас заметит, что веки другого сомкнулись хотя бы на мгновение, то тот должен схватить палку и ударить другого меж глаз, - решили мы.

В течении семи дней мы сидели прямо как ствол дерева, в полной тишине, плотно сомкнув зубы. Веко ни одного из нас не дрогнуло. До самого последнего мига ни одному из нас так и не пришлось взять в руки палку.

В одну из ночей был сильный снегопад, и все покрылось снегом. Глухой, гулкий звук падающего с веток снега создавал впечатление совершенной тишины и чистоты. Я попытался выразить в пятистишии радость, которую я тогда испытал:

О, если бы я мог вновь

Услышать звук снега,

Падающего в темноте ночи

С деревьев Старого храма, Что в Синода! (8)

В то же самое время настоятель Инрёдзи пригласил меня к себе и сказал, что хотел бы оставить меня в храме и в будущем сделать своим преемником. Владения храма составляли несколько весьма тучных и плодородных полей, что давало возможность содержать сорок и даже пятьдесят монахов, каждое лето приходящих в храм для затворничества (9). Мне было трудно придти к окончательному решению, так как в то время я считал необходимым отправиться в Хиюга в Кюси и встретиться с Когэцу-роси (10). Вскоре я получил разрешение покинуть храм и распоряжаться собой по собственному усмотрению. Я отправился в Киото, а Юкаку улизнул из храма и сопровождал меня несколько ри, после чего вернулся обратно.

Вскоре начался сильнейший дождь. Вода потоками катилась с листьев, превращая дорогу в толстый слой грязи. Я увязал в ней по щиколотку, однако продолжал продвигаться вперед через туман и водопады дождя, не обращая на их грохот никакого внимания.

Внезапно я осознал, что проник в сущность стихотворения, над которым тогда трудился. Наставник Да-хуэй сказал: "Листья лотоса, совершенно круглые, чище, чем зеркало; водные каштаны, острые иглы, острее, чем шило" (11). Словно яркий луч света прорезал тогда тьму. Преисполненный радости, я внезапно споткнулся и упал лицом прямо в грязь. Моя ряса пропиталась ею насквозь, но я подумал только: "Что испачканная ряса по сравнению с этой радостью!" Я повернулся на спину и застыл в грязи без движения.

Но в ту же минуту ко мне подоспели какие-то случайные прохожие. Они в тревоге уставились на меня, лежащего, словно мертвец, на дороге. Ко мне потянулись руки, меня подняли. "Он без сознания?", - шумели голоса вокруг. "Он мертв?" - спросил кто-то.

Когда чувства вернулись ко мне, я радостно захлопал в ладоши и громко захохотал. Мои спасители отшатнулись от меня, на их лицах мелькнуло сомнение. Они воскликнули "Сумасшедший монах!" и разбежались. Так повторилось то, что уже произошло несколько лет назад в Иияма. Так я испытал одно из восемнадцати сатори, о которых я рассказывал ранее (12).

Я продолжил свой путь, неторопливо ступая вперед с блаженной улыбкой на лице. Мое тело было с ног до головы покрыто грязью, однако радость была велика: я смеялся и плакал одновременно. Хотя я и не особенно спешил, поскольку не знал точно, где располагается цель моего путешествия, вскоре я уже шагал по улицам столицы.

"Те, кто встречаются, расстаются. Расставшись, встречаются снова", - такова истина человеческой жизни. Я встретил трех или четырех давних своих приятелей, которые только что возвратились из храма Когецу в Хиюга. Мы соединили ладони в радостном приветствии. Я спрашивал их, что они думают о Хиюга, и они были единогласны в своих суждениях о Когэцу.

"Наставник относится к тому роду учителей, которые появляются в мире один раз в пятьсот лет, - восклицал один мой собеседник. - Он подобен цветку удумбара, который цветет раз в тысячу лет. Весьма прискорбно, о старший брат, что вы до сего дня не удосужились встретиться с ним" (13).

Некий монах, случайно оказавшийся рядом, вдруг промолвил: "Я мало знаю о цветах удумбара. Вот в провинции Вакаса есть один старый священнослужитель по имени Тецудо (14). Он живет в Энсёдзи, недалеко от Обама. Он много лет пребывал близ Сэкиина-роси, который был прямым наследником Дхармы наставника страны Гудо. Тецудо великий человек. Ему нет равного в мощи и непоколебимой преданности Пути. Люди разных сословий из разных земель приходят оказать ему почести. Велико доверие и почтение, которые испытывают к нему разные люди".

Он закончил свою речь, а моему радостному волнению не было предела. Несомненно, этот Тецудо, о котором рассказывал монах, является дядей по линии Дхармы Сёд-зу-роси из Иияма. Тогда я отбросил в сторону все планы своих дальнейших путешествий.

Я не знал ничего о том, далеко или близко пролегает путь Дхармы, но мое сознание уже брело по узким тропам в сторону Вакаса. Темный омут человеческого сердца может быть очищен, став прозрачным белым потоком. Жалкий и несчастный, подобный утлой тростниковой лодке, едва держащейся на воде, я медленно двигался вперед до тех пор, пока не достиг крутого берега в Обама (15).

Но Энсёдзи располагался не в том месте, где я ожидал его найти. Я был вынужден двинуться дальше, постоянно осведомляясь о том, куда мне идти, пока не остановился у ворот старого храма в деревушке Одзаки. После встречи с Тецудо-родзином я остановился в храме. Недолгое время, пока я был там, я прислуживал старому Тецудо.

Я размышлял над советом, который мне дал Эгоку-роси отыскать уединенное место, где я смог бы посвятить всего себя практике медитации. И я случайно вспомнил о травяной хижине глубоко в горах, близ Сугэя в провинции Мино. Когда окончился период летнего затворничества, я получил от Тэцудо разрешение покинуть его храм, собрал свои пожитки и двинулся в Мино.

И вновь беспокойный свой шаг я устремил по дорогам Оми. Ни одного лучика надежды не блеснуло надо мной, когда, проглатывая горькие слезы, я вступил в провинцию Мино. Я прокрался в Сугэйя и забрался глубоко в горы Хорадо.

Вновь я не знал точно, где располагается обитель, и долго бродил в горах. Однако, к моему глубокому разочарованию, я обнаружил, что после смерти старого монаха, пребывавшего здесь, строения совсем разрушились. Не осталось почти ничего, только поле колышащихся на ветру трав.

Я потерял все, поистине все. Я не знал, что делать и куда теперь идти. В конце концов я принял решение отправиться в Рэйсёдзи в Ивасаки и остановиться в тамошнем монашеском зале. Когда я пришел туда, там уже расположилось для своих занятий большое число монахов, более пятидесяти человек. Однако, как ни было прискорбно, все они следовали по сухому и безжизненному пути дзэн "не-рожденного", который занимал в те времена умы множества людей. В течении всего дня, не считая утреннего и вечернего времени принятия пищи, когда исполняются предписанные обязанности, все монахи - и стар, и млад, - составляли длинные, безжизненные ряды, подобные каменным глыбам. Словно гребцы, они сидели, раскачиваясь вперед и назад. Ближе к вечеру их уши уже были навострены в ожидании колокола, возвещающего конец сидения. Тогда монахи располагали свои подушки в ряд и укладывались спать. Перед сном они кричали изо всех сил: "Великий мир и великое счастье! Великий мир и великое счастье!" (16)

Я был единственным, в котором пробудилась бесстрашная решимость. Я дал обет не ложиться на землю даже для отдыха и ни разу не позволил себе вздремнуть. Сегодня, взглянув назад и вновь слыша хоры, поющие в ночи "Великий мир и великое счастье!", я понимаю, что все это было прекрасной возможностью лишний раз убедиться в том, что следует отказываться от всякого сна и отдыха.

Я случайно подслушал разговор нескольких монахов. Они обсуждали меня:

-Как же ему не стыдно. Какой же он тупица и дурень. Он так и не уразумел, что понимание путей великой колесницы и тайна великого мира и счастья могут быть найдены в не-рожденном. Вот почему он всегда смотрит так взволнованно и огорченно. Своей жалостью мы не сможем ему помочь.

Однажды, находясь в покоях настоятеля, я решил объясниться.

-Я вижу, что те, кто пребывают в монашеском зале, считают своим святым долгом только сон и сидение, по добно "сухому древу". Они, несомненно, обречены, и их новое рождение будет ужасно - они окажутся в Аду черной веревки или в Аду рушащихся гор (17). Не думаете ли вы, что когда это случиться, они станут поминать вас самым горьким словом?

Он ответил, что с моей стороны было бы "нежелательно вмешиваться": то, что я сую нос в чужие дела, отвлекает меня от собственных упражнений, так что я могу даже перестать практиковаться вообще.

- Наставник, неужели ваши глаза открылись именно тогда, когда вы занимались тем же, чем и они? - спросил я тогда.

Тебе не следует интересоваться также и моими

глазами, - отвечал тот.

- Вы являетесь для меня примером. Я подражаю вам и следую за вами, - воскликнул я. -Как же мне следовать вам, если я не обращаю внимания даже на ваши глаза?

- Раньше я просто верил, что настанет такое время, когда произойдет некий прорыв, - сказал наставник, -Я приложил массу усилий, я выполнял сложнейшие упражнения для того, чтобы приблизить его.

- Но почему же тогда вы не допускаете мысли о том, что ваши ученики смогут достичь его, следуя точно таким же путем? - спросил я наставника. - Почему вы не заставляете их соблюдать предписания, которые могли бы открыть им глаза? Если вы предоставите им возможность применять свои собственные приемы и продолжать заниматься тем, чем они сейчас занимаются, их глаза, очевидно, не откроются до

самой смерти. Но когда они умрут, они точно попадут в Ад черной веревки. Они сразу вспомнят о вас, не сомневайтесь.

- Тебе следовало бы сосредоточить внимание на собственных глазах, - проговорил наставник. - Вот о чемтебе нужно заботиться. Забудь о чужих глазах.

- О собственных глазах? - воскликнул я. - Вы можете обзавестись сотней камнедробильных молотков, колотить ими без устали целый день, однако вам не удастся даже поцарапать мои глаза (18).

Едва заметно улыбнувшись, наставник прекратил разговор.

Одинокое пристанище наставника страны Мусо

В тех краях был еще один старый наставник, имя которого было Тарумару Сокай (19), - еще один злобный, безумный представитель племени "не-рожденного". Однажды он появился в храме и начал рассуждать с монахами о Дхарме:

"Много лет назад наставник страны Мусо решил провести летнее затворничество в горной хижине, где он мог бы посвятить себя упражнениям и вести жизнь, полную самых суровых обетов. Он взобрался по склону горы Кэнтоку, что в провинции Каи (20). Его руки были пусты, если не считать одной палки, на которой висела сушеная хурма. Он поселился в маленькой хижине. Он дал обет, что будет в день съедать по одному только сухому плоду, вместо обычных двух приемов пищи.

Внезапно откуда-то появился молодой монах четырнадцати или пятнадцати лет и обратился к Мусо с просьбой разрешить ему остаться в хижине и прислуживать в течении всего лета.

"Какая странная для нашего времени просьба со стороны мальчика твоего возраста, - сказал Мусо с восхищением. - Ты, однако, не знаешь, что я собираюсь съедать только один раз в день один сушеный плод. Так что, боюсь, тебе нечего будет есть вообще".

"Удели мне половину твоего плода", - сказал мальчик. Мусо был застигнут врасплох и не знал, что и ответить. Пока он обдумывал решение, монах продолжал: "Я буду прислуживаться тебе все лето. И всего лишь за половину плода в день. Чего же тут еще решать, о наставник?"

Мусо размышлял: "Хотя он теперь и утверждает, что будет питаться только кусками сушеной хурмы, он не выдержит так все лето. Проторчит здесь день или два, а затем сбежит". Решив так, Мусо сказал мальчику, что тот может остаться.

Прошел месяц, два месяца, однако чудесный молодой монах не обнаружил никакого желания сбежать. Он тщательно исполнял все свои обязанности. За будничной работой и за чтением и пением сутр он не позволял себе ни на миг расслабиться. Отсутствие пищи, казалось, также не наносило ему вреда. Подметая ли хижину, нося ли воду, он работал усердно.

Утром в последний день лета Мусо подозвал к себе юного монаха. "Ты трудился великолепно, - сказал он. - Все лето ты оказывал мне неоценимую поддержку и этим помог мне сосредоточиться на моих упражнениях. Я знаю, что этот дар недостаточен, но я все же хочу, чтобы ты взял его как знак того, что я благодарен за твою работу".

Сказав так, Мусо снял со своих плеч воротник-кара и протянул мальчику. Тот взял его, почтительно поднял кверху три раза и накинул на плечи.

"Наставник, - сказал мальчик, - вы скоро уходите. Когда вы спуститесь с горы, то окажетесь в маленькой деревушке у ее подножия. Слева от дороге вы увидите дом, который недавно построили. Этим домом владеет мой родственник. Я поспешу теперь туда и попрошу его приготовить еду для вашей дневной трапезы. Вы можете спускаться не торопясь".

Мальчик поклонился на прощание, коснувшись лбом земли, и поспешил вниз по горной тропинке. Он едва касался земли, будто не бежал, а летел.

Опираясь на бамбуковую палку, ослабленный постом Мусо начал медленно, шаг за шагом, спускаться с горы. Был уже почти полдень, когда он оказался наконец в деревне. Как только он подошел к только что отстроенному деревенскому дому, о котором говорил мальчик, из дверей показался мужчина и поспешил к тому месту, где стоял Мусо. Он поклонился, коснувшись лбом земли, и сказал: "У меня камень с души упал, наставник. Мы ждали вас раньше, и я уже собирался пойти в горы искать вас. Я очень рад, что вы пришли. Пожалуйста, заходите".

Мусо поинтересовался, где же мальчик.

Крестьянин ответил: "Я и сам не знаю. Он только что был здесь".

Он вышел во двор, в надежде увидеть мальчика, но встретил у двери только своего соседа.

Тот сказал: "Случилось что-то в высшей степени странное. Я видел молодого монаха - не больше тринадцати или четырнадцати лет, - который пролетел прямо через решетки в двери нашего святилища. Я не мог поверить своим глазам! Человек не способен на такое! Я подошел к святилищу, отодвинул старые доски и заглянул внутрь. Но внутри никого не было. Я даже не знаю, что и думать".

Хозяин слушал в изумлении. Затем он направился к святилищу, чтобы самому во всем разобраться. Он открыл дверь, проник внутрь и обшарил весь зал от пола до потолка. Не заметив ничего странного, он уже собирался уходить, как его взгляд привлекла одна вещь. "Странно, - подумал он, - на плечах мирно стоящей в углу статуи бодхи-саттвы Юдзо висит тот же самый монашеский воротник, который я сам несколько часов назад видел на молодом послушнике (21). Здесь какая-то ужасная тайна".

Когда Мусо узнал о случившемся, он поспешил к святилищу. Взглянув на статую бодхисаттвы, он тут же почтительно сложил свои ладони. С глазами, полными слез, он кинулся на пол и припал к земле в глубоком поклоне. Столпившиеся у входа крестьяне также разрыдались и, последовав примеру Мусо, распростерлись в благоговении на земле. Эта сцена навеки запечатлелась в сердцах всех присутствующих.

Когда Мусо смог, наконец, справиться со слезами, он воскликнул: "Невозможно поверить в случившееся! Это же мой старый воротник! Много лет я носил его, а сегодня утром отдал молодому монаху в награду за его помощь. Посмотрите на лицо бодхисаттвы! Ведь это же точная копия его лица - нет ни одного отличия!

Сколь же недостойно я вел себя! Я не мог даже помыслить о том, что это бодхисаттва Юдзо. Но и теперь, узнав его, я не могу принести большую благодарность, чем простой поклон. Все это лето я заставлял его работать. Ужасно, но я не ведал, что это работает сам Будда".

Волна радости прокатилась по деревне. "Это был сам бодхистаттва! - кричали удивленные и восхищенные крестьяне. - Молодой монах, которого мы видели этим летом и который последовал за наставником, в действительности был бодхисаттвой".

Святилище стало наполняться людьми всех сословий - старыми и молодыми, мужчинами и женщинами, священнослужителями и мирянами, которые стекались со всей области. Многие проходили более пять ри. Поток паломников не прерывался в течении восьми-девяти дней. Все приходящие спешили засвидетельствовать свое почтение и безграничную преданность наставнику страны Мусо. Со слов тех самых жителей деревни эта история передается из уст в уста в течение нескольких поколений".

Когда Тарумару закончил свой рассказ, монахи стряхнули слезы с рукавов и стали бормотать: "Сколь прекрасна эта история. Сколь она прекрасна".

Я же думал иначе: "То, чем были удивлены и поражены старые крестьяне, и то, чему приходили поклоняться паломники, совершенно меня не трогает. Самое ценное во всем этом - это глубокая вера и стойкость Мусо. Я завидую столь чистой и неколебимой преданности Пути. Я хочу последовать его примеру, отыскать чистое, священное место, тихое и удаленное, куда не смог бы никто проникнуть. Конечно, мне не удастся ограничиться двумя кусками сухого плода. Однако я мог бы варить себе кашу из одной только горсти риса и, проведя таким образом все лето, выяснить, сколь сильна моя преданность Пути на самом деле".

Одинокое пристанище

Я дождался конца лета и в личной беседе испросил у настоятеля разрешения уйти. Я устремился вперед, не ставя перед собой какой-либо определенной цели, направляясь в сторону горы Кокэй (22). Через дикие, удаленные ото всякого человеческого жилья болотистые земли я одиноко брел, чуть слышно постанывая под бременем своих несчастий. Самым ужасным было то, что в дороге у меня не было товарища, с которым я мог бы говорить. До станции Ота (23) я добрался в таком тяжком и расстроенном состоянии, в каком никогда еще раньше не был. Слева от дороги на небольшом от нее расстоянии я заметил храм. Он казался тем чистым и священным местом, которое я давно искал. Поскольку уже близился вечер, я решил попросить немного чаю. Я направил свои стопы к воротам храма и, сняв свою шляпу из осоки, вошел внутрь.

"Дайте мне, пожалуйста, чая", - попросил я.

Ко мне вышел житель этого места (Мансакудзи), которым оказался мой давний друг Тин Сюсо (24). Я не встречался с ним уже много лет. Эта неожиданная встреча обрадовала нас обоих: мы обняли друг друга, смеясь и плача от счастья одновременно. Весь вечер мы проговорили о старых временах и поделились своими надеждами на будущее. В этом храме я остался на ночь, однако предупредил Тин Сюсо, что я должен отправиться на гору Кокэй на следующее же утро.