Дневник. 1917–1923

© Издательство «Дмитрий Сечин», 2017

Предисловие

Константин Сомов — один из самых известных русских художников конца XIX — первой половины ХХ века. Его искусство, одновременно утонченно-изысканное и провокационное, сконцентрировало в себе многие интеллектуальные токи Серебряного века, однако до сих пор не оценено как должно. На то есть две основные причины. Первая связана с существованием идеологического клише, которое в советскую эпоху надлежало применять для объяснения творчества Сомова, а также других участников объединения «Мир искусства». К сожалению, этим клише пользуются и поныне, несмотря на то, что некритическое восприятие многого из написанного об этих художниках в 1960—1980-е способно увести далеко от истины. Вторая причина — недостаток в научном обороте необходимых документальных материалов. Хотя богатое литературное наследие мирискусников привлекло внимание публикаторов еще в 1960-е многое из изданного будто бы намеренно напичкано разнообразными несовершенствами и искажениями и лишь провоцирует сомнения по поводу того, что лучше — такие книги или их отсутствие. Это в полной мере относится к тому сомовских писем и дневников, вышедшему в 1979 г.[1], — его критический обзор приведен ниже. В то же время самые интересные рукописи находятся в архивах и доступны немногим. В этой публикации нет ни единого умолчания, не сделано ни одной купюры. Соображения любого рода «благих побуждений» отвергнуты в пользу воли самого Сомова: он хотел, чтобы дневники предстали перед читателем в срок, который он сам назначил, и в том виде, в каком он их оставил.

Первая и последняя ретроспективная выставка Сомова прошла в Советском Союзе почти полвека назад. Она была открыта в Русском музее в 1969-м, а затем отправилась в Москву и Киев. Впрочем, в двух последних городах эту выставку можно было видеть лишь в усеченном виде — настолько она возмутила советское «художественное руководство»[2], — хотя, согласно каталогу[3], наиболее смелые эротические вещи выставлять не предполагалось. Тем не менее, популярность Сомова и в Советском Союзе, и в сегодняшней России несомненна. Она выражается во внимании, которое проявляется по отношению к самым незначительным, косвенно связанным с его фигурой событиям. Его вещи любимы коллекционерами[4].

Сомов записывал в дневник каждый день на протяжении многих лет. Не все тетради дошли до нас, однако и сохранившееся производит большое впечатление. Дневник полон по-настоящему уникальных сведений. Его внимательное чтение способно развеять множество заблуждений относительно не только их автора, но и всего русского искусства начала ХХ в. Некоторые известные события предстают совершенно иначе, нежели их принято представлять. Записи Сомова заставляют по-другому взглянуть на его обширное окружение, в которое входили композитор С. В. Рахманинов и его семья, художники А. Н. Бенуа, И. Э. Грабарь, З. Е. Серебрякова, А. Е. Яковлев, В. И. Шухаев, Л. А. Успенский. Жизнь сталкивала Сомова — реже или чаще — с писателями В. В. Набоковым, А. М. Ремизовым, И. А. Буниным, А. И. Куприным, Дж. Джойсом, Ф. К. Сологубом, переводчицей А. Н. Чеботаревской, артистами балета Т. П. Карсавиной, С. М. Лифарем и антрепренером С. П. Дягилевым, политическими деятелями Б. Э. Нольде, П. А. Ливеном и многими другими. Так как Сомов не предусматривал прижизненную публикацию своего дневника и лишь изредка читал из него своим близким, он мог позволить себе самые хлесткие характеристики. Дневниковые записи Сомова по-новому открывают русскую повседневность — от Петрограда, полного невзгод военного и революционного времени, до эмигрантского Парижа, предчувствующего новую катастрофу. Для историков и ценителей искусства будут важны подробные описания используемых Сомовым художественных материалов вплоть до указания их марок и стоимости; благодаря нему процесс создания ряда произведений можно проследить от замысла до последнего мазка.

И все же, наверное, самое ценное в дневнике — отражение в нем личности автора. О Сомове и его записках можно сказать то же, что сказал об Александре Блоке Георгий Иванов: «Русский читатель никогда не был и, даст Бог, никогда не будет холодным эстетом, равнодушным “ценителем прекрасного”, которому мало дела до личности поэта. Любя стихи, мы тем самым любим их создателя — стремимся понять, разгадать, если надо, — оправдать его»[5].

Каждая минута наедине с дневником Сомова была для нас увлекательнейшим путешествием в русскую Атлантиду, и надеемся, что наше восхищение разделят читатели. Представляется, дневник лучше всего читать понемногу и методично — так же, как Сомов его писал. Впрочем, прежде следует взглянуть на некоторые детали жизни Сомова, без осведомленности в которых систематическое чтение будет, возможно, затруднено. Особенно пристального внимания требуют те нюансы, которые находятся за рамками текста дневника, но воспринимаются его автором как сами собою разумеющиеся.

Отец художника, Андрей Иванович Сомов (1830–1909), происходил из состоятельной семьи московских дворян — впрочем, сильно обедневшей вследствие разорительных трат его отца, Ивана Иосифовича[6]. После смерти последнего Андрей Иванович переехал к своему старшему брату Осипу (Иосифу)

Ивановичу (1815–1876) в Петербург. Тот вместе со своей женой Прасковьей Ростиславовной, урожденной Голубицкой, жил там после окончания физико-математического отделения Московского университета и преподавал математику в разных учебных заведениях. Впрочем, вскоре он перешел на работу в Санкт-Петербургский университет. Впоследствии О. И. Сомова избрали членом Императорской Академии наук, что подтвердило его статус одного из виднейших русских математиков своего времени. У Осипа Ивановича было два сына, Павел и Иван, и дочь Надежда. Их многочисленное потомство — племянники Константина Андреевича, с которыми он был приблизительно одного возраста, — составляли окружение художника в юности и молодости. С некоторыми из них он поддерживал связь и после отъезда из советской России, как, например, с жившим в Нью-Йорке Евгением Ивановичем Сомовым.

Андрей Иванович поначалу следовал пути, избранному старшим братом. После окончания гимназии он поступил на физико-математическое отделение Петербургского университета, а после выпуска занимался преподаванием. Однако увлечения А. И. Сомова были связаны вовсе не с точными науками: он переводил с немецкого стихи И. В. Гете, с польского — А. Мицкевича[7] и очень интересовался изобразительным искусством. С течением времени в своих ученых занятиях А. И. Сомов стал уделять последнему все больше времени и в итоге совершенно ушел от математики. Значительная часть жизни Андрея Ивановича как историка искусства связана с картинной галереей Эрмитажа. Он был ее старшим хранителем с 1886 г. и много сделал в отношении упорядочивания и описания коллекций, в том числе как автор первого научного каталога. Кроме того, в 1883–1889 г. он редактировал журнал «Вестник изящных искусств» и приблизительно тогда же, в 1883–1889 г., преподавал историю искусств на Бестужевских курсах.

В 1863 г. А. И. Сомов женился на Надежде Константиновне Лобановой (1835–1906)[8]. Семья поселилась в доме Академии наук на углу 7-й линии Васильевского острова и Невы. Там родились их дети: старший — Александр (1867–1903), младшая — Анна (1873–1945), а также 30 ноября (по новому стилю) 1869 г. средний — Константин. После переезда из академического дома семья прожила две зимы 1886 и 1887 г. на 1-й линии близ Среднего проспекта, а затем, после смерти родителей Надежды Константиновны, переехала в перешедший ей по наследству дом — новый адрес был: Екатерингофский проспект, 97 (ныне — проспект Римского-Корсакова)[9]. Жизнь текла счастливо, не было недостатка ни в семейном согласии, ни в деньгах. Дети учились в престижных гимназиях. Старший, Александр, после окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета поступил на службу в министерство финансов, но, насколько можно судить по его переписке с братом, всерьез интересовался театром и литературой и готовился сделать некоторые шаги в этом направлении[10]. Константин учился в Императорской Академии художеств, поощряемый к тому отцом. Анна также стала художником, но не по изобразительному, а по декоративно-прикладному искусству: — она делала украшения из ткани, часто по эскизам брата, и выставляла их вместе с его произведениями. Кроме того, Анна Андреевна составила себе известность как камерная певица — известны ее выступления в Доме искусств в начале 1920-х, а также на знаменитом 20-летнем юбилее литературной деятельности М. А. Кузмина — А. А. Сомова исполняла романсы последнего.

Александр Сомов в 1895 г. женился на Евгении Владимировне Цемировой (1870–1943?), дочери военного прокурора Владимира Михайловича Цемирова. Ранняя смерть супруга оставила ее с тремя детьми: Андреем (1896–1942), Владимиром (1898 —?) и Александром (1902–1920). У младшего еще в детстве был обнаружен туберкулез, в связи с чем семья долгое время жила в Ялте. Когда детям пришло время учиться, Е. В. Сомова с детьми перебралась в Царское Село, где, считалось, воздух был лучше, чем в Петербурге[11]. Вся эта забота не уберегла Александра Александровича: будучи призван в Красную армию, он, вероятно, даже не добравшись до фронта, в мучениях умер в госпитале от легочной болезни. Жизнь его старших братьев сложилась более счастливо. Андрей закончил Географический институт[12], жил в Петрограде, Псковской губернии и Карелии. Владимир оказался во Франции еще раньше своего дяди. В начале 1920-х он работал строителем на юго-западе этой страны, а затем перебрался в окрестности Парижа. Владимир Александрович не тосковал по оставленным в России родным и почти не писал им. Вполне вероятно, что после смерти Константина Андреевича, который в своих письмах в СССР регулярно сообщал новости о племяннике, о нем вовсе не было известий. Впрочем, во время блокады Ленинграда умерли самые близкие родственники Владимира Александровича — мать и брат, — а адресов других он мог не знать.

Анна Андреевна Сомова в 1894 г. вышла замуж за Сергея Дмитриевича Михайлова (1867–1933), друга и сослуживца ее брата Александра Андреевича. У них было двое сыновей: Дмитрий (1895–1952) и Евгений (1897–1975). Для Константина Андреевича семья сестры в какой-то степени стала собственной семьей, тем более, что после смерти А. И. Сомова Михайловы переехали на Екатерингофский. Исключение составлял С. Д. Михайлов, неприязненно относившийся к художнику, — впрочем, в целом их отношения были корректными.

Д. С. Михайлов после выпуска из Александровского лицея (1916) окончил курсы гардемаринов и поступил мичманом на Балтийский флот, стал штурманом, а с 1926 г. преподавал в Военно-морском училище им. М. В. Фрунзе. Он был женат на Евгении Алексеевне Степановой (1906–1943), дочери дружественной Сомовым-Михайловым семьи; детей у них не было[13]. Его младший брат учился в Высшем художественном училище при Академии художеств, которое не окончил, работал в бытовом отделе Русского музея. В 1924 г. он окончил Институт фотографии и фототехники, сделался кинооператором: в частности, он работал над фильмами «Катька — бумажный ранет» (1926), «Парижский сапожник» (1927)

и, вместе с А. Н. Москвиным, «Шинель» (1926). Во время одной из зарубежных командировок в 1928 г. Е. С. Михайлов встретился в Париже со своим дядей. Женой Евгения Сергеевича была Таисия Феликсовна Ворохновская (1901–1997), которая родила ему двоих дочерей — Анну (род. 1926) и Елизавету (род. 1932)[14].

В 1920—1930-е Е. С. Михайлов неоднократно арестовывался, но никаких серьезных и обоснованных обвинений ему не предъявлялось. В последний раз его заключили в тюрьму вскоре после нападения Германии на СССР, перевезли в Златоуст, однако через несколько месяцев отпустили на свободу. Евгений Сергеевич уже не мог вернуться в осажденный Ленинград, между тем как там осталась его семья: жена, дочери и мать. Они прожили в городе две зимы, пока летом 1943-го их не вывез в Баку Д. С. Михайлов, только что потерявший супругу — ее легкие не вынесли местного климата. Через год Михайловы вернулись в Ленинград и поселились на улице Писарева — в дом на Екатерингофском попал снаряд, разрушив квартиру, которая ко дню начала войны оставалась за Дмитрием Сергеевичем. Впрочем, в течение 1910—1930-х из-за непомерного налогообложения и высокой платы за квартиры, установленной сразу после прихода к власти большевиков, Сомовы-Михайловы были вынуждены постепенно отказываться от принадлежащих им комнат[15]. Даже А. А. Михайлова после смерти мужа перебралась к младшему сыну, который уже давно вместе со своей семьей отдельно жил на Литейном проспекте.

Анна Андреевна умерла в Ленинграде осенью 1945 г. Евгений Сергеевич вскоре после окончания войны поступил на работу в фотолабораторию Академии художеств. На склоне лет его досуг составляли занятия историей своей семьи[16].

Детство, — а, может быть, и всю жизнь К. А. Сомова — определило отцовское искреннее увлечение искусством. Андрей Иванович, как и многие люди, которые поздно получили возможность следовать своему призванию, наполнял им всю свою повседневность, а, значит, и повседневность своей семьи. Друзьями дома были художники В. И. Якоби и И. И. Шишкин — впрочем, и сам А. И. Сомов занимался в вольных классах Императорской Академии художеств. Его научные занятия продолжались в коллекционерстве — стены квартиры на Екатерингофском занимали произведения как русских художников (в частности К.П. Брюллова и П. А. Федотова), так и зарубежных (например Ф. Гварди и А. Блумарта). Множество интересных вещей можно было обнаружить в папках в кабинете А. И. Сомова — А. Н. Бенуа вспоминал, как тот однажды вырезал для него несколько листов из путевого альбома О. А. Кипренского[17]. Коллекционерство отца впоследствии передалось и сыну, который собирал, впрочем, также фарфор[18] и книги (речь идет о редких библиофильских изданиях, в основном французской литературы XVIII столетия). Нет никаких сомнений в том, что художественный энциклопедизм А. И. Сомова повлиял и на стилизаторский характер искусства его младшего сына.

А. И. Сомов желал, чтобы дети усвоили близкие ему ценности: трудолюбие, умеренность, стремление к самосовершенствованию. Хотя благодаря старшему брату его собственное детство было лишено невзгод, он стремился дать им то, чего был лишен сам: лучшее образование, обучение искусствам, поездки за границу. К. А. Сомов был определен в гимназию К. Мая в 1879 г. — она считалась в то время одной из лучших в России и по методике, и по уровню преподавания. Сомов учился там вместе с другими будущими мирискусниками — Д. В. Философовым, А. Н. Бенуа и В. Ф. Нувелем.

С. Р. Эрнст в своей книге упоминал о рано проявившихся способностях художника[19], А. Н. Бенуа находил сомовские рисунки школьных лет довольно беспомощными[20]. Как бы то ни было, оба автора согласны в том, что Сомов долгое время не мог выбрать, какому из своих увлечений посвятить жизнь — музыке (как певец), театру или изобразительному искусству — и лишь под воздействием отца склонился к последнему[21]. Не следует, впрочем, подозревать

А. И. Сомова в диктате — обратное подтверждают усилия, которые ему пришлось приложить, чтобы принять «декадентское» искусство сына, находясь в целом на стороне критиков мирискусников, таких как И. Е. Репин и В. В. Стасов[22].

Сомов покинул гимназию в 1888 г. и поступил в Академию художеств. Перед этим он четыре года без особенного воодушевления занимался в рисовальных классах Общества поощрения художеств. В Академии художник приобрел некоторые технические навыки, однако укоренившийся там дух косности и распада мало способствовал развитию талантов. По словам Эрнста, Сомов считал пять первых академических лет потраченными впустую. Кроме того, по поступлении художник был вынужден еще и отбывать воинскую повинность, что доставило ему множество неудобств. В Академии Сомов учился у живописцев К. Б. Венига, В. П. Верещагина, Б. П. Виллевальде, А. Р. фон Бока, а также П. П. Чистякова, но перенял он у них мало[23]. Наконец, в 1894 г. молодой художник перешел в класс И. Е. Репина, с чьим приходом связывались надежды на обновление Академии. Как известно, Репин уделял своим ученикам довольно мало внимания, так что, хотя его присутствие действительно несколько изменило атмосферу в Академии, в случае Сомова значило намного меньше, чем могло бы. Репин выделял нашего художника среди прочих и отдавал должное его таланту, однако учителем Сомова в полном смысле этого слова он не стал.

Наиболее подходящее для себя общение Сомов нашел среди бывших гимназических товарищей — Бенуа, Нувеля и Философова — с прибавлением ранее незнакомых ему Л. С. Бакста и С. П. Дягилева, а также племянника Бенуа Е. Е. Лансере. Кружок самообразования, участники которого читали друг другу доклады по истории искусства, музыки и литературы, начал складываться вокруг Бенуа еще в конце 1880-х. Сомов присоединился к нему позднее, в начале 1892 г., хотя и присутствовал далеко не на всех собраниях[24]. Этот кружок превратился затем в редакцию журнала «Мир искусства», а затем и в одноименное общество. Настоящая дружба Сомова и Бенуа началась именно в это время;

последний был значительно более осведомлен относительно современных течений в европейском искусстве и с удовольствием развивал вкусы первого. Впрочем, не следует игнорировать роль других участников кружка — например, А. П. Нурока, познакомившего Сомова с искусством О. Бердсли.

Вследствие того, что Сомов уничтожил подавляющее большинство своих ранних работ, его искусство до 1893 г. (а по существу до 1896-го) известно в немногочисленных образцах. Сохранившиеся произведения отличает тихий, интимный характер; внутренняя цельность присутствует даже в не самых разработанных натурных этюдах. Сухая графичность, подчеркнутая определенность линий к середине 1890-х уступает место пастозному мазку, хотя и сдержанному и аккуратному. Изменения в подходе к передаче света обнаруживают знакомство с французским импрессионизмом, состоявшееся, вероятнее всего, благодаря Бенуа[25].

Ответы Сомова на домашние анкеты начала 1890-х г. очерчивают круг его интересов[26]. В изобразительном искусстве он был в большей степени ориентирован на искусство старых мастеров (Веласкеса, Рембрандта, Хальса, Тициана и др.) — возможно, в силу недостаточной осведомленности в новейших течениях в европейском искусстве, с которым, впрочем, мало кто в России того времени был вполне знаком. Художник наиболее подробно отвечал на вопросы о своих музыкальных и литературных пристрастиях и даже своим любимым занятием называл именно чтение (среди авторов — А. Ф. Прево, И. В. Гете и Г. Гейне)[27]. Эта привязанность воплотилась в серию жанровых акварелей, написанных в 1896 г. на сюжеты из конца XVIII — первой трети XIX вв. («Прогулка после дождя», «Отдых после прогулки», «Две дамы на террасе», «Дама у пруда» и т. д.), и впоследствии закрепилась как характерный сомовский жанр, признаки которого Н. Э. Радлов определил как «восемнадцатый век, маска, кринолин»[28].

В начале 1897 г. в Академии художеств случился скандал из-за грубости одного из преподавателей по отношению к ученикам; студенческий протест перерос в забастовку, почти все требования которой были в итоге удовлетворены. В числе немногих несогласных, отказавшихся возвращаться к занятиям, оказался и Сомов, который попросту воспользовался поводом покинуть Академию[29]. Он провел еще полгода в Петербурге, после чего отправился в Париж к обосновавшимся там годом ранее супругам Бенуа, где уже жили Л. С. Бакст, Е. Е. Лансере, А. Л. и Н. Ф. Обер; вскоре приехали еще две художницы — Е. Н. Званцева и А. П. Остроумова. Для Сомова это была не первая поездка за границу: в 1878 г. он уже бывал в Париже с вместе с родителями, а три года спустя приезжал с ними же в Вену и Грац; в 1890 и 1894 г. Сомов посетил Италию, видел, помимо прочих городов, Рим, Венецию, Флоренцию и Неаполь.

Формальной целью пребывания Сомова в Париже был сбор документальных материалов для будущих работ —…