В первый момент Владимир решил: уничтожит гадину сам. Это его долг, долг брата. Оружие - без вопросов, хотя брать служебный пистолет, конечно, нельзя. Но проблема решается. Стреляет он нормально. Да и прирезать, если потребуется, - в десантных войсках служил. И не на кухне. Несколько дней он упорно обдумывал, как узнать точный адрес, да чтобы не привлечь к себе внимания. Представлял, как поедет туда, где живет козел, найдет его и... А перед этим скажет - за что.
Потом понял, что сделать все чисто не сумеет. Все же не специалист. Короче - или не сделает дела, или - точно! - сядет. А возможно, и то, и другое. Запросто. И тогда семья, уже полуразрушенная, без него пропадет. Еще одного горя никто не выдержит, не говоря о нищете, которая накроет всех разом, включая Аську и мелкого.
Но дело сделать надо, тут сомнений нет. Сволочь жить не имеет права. Или он, Владимир, не мужик.
Самое прямое - найти профи. Но где?.. Как - "где"? - Владимир вспомнил про Стаса Бусыгина. Стас работал у них в службе безопасности давно, майор, отставник. Из "Альфы" или что-то вроде. Успел повоевать в Чечне. Банк за Стасом, как за каменной стеной - никаких разборок с бандитами, тем более с конкурентами. Даже черновую работу - с пожарной охраной и, там, санэпидстанцией - брал на себя только Стас. И со всеми эффективно договаривался. Как? - без понятия. Но что стопроцентно: у Стаса везде свои люди. Разные люди. Очень разные! А выглядел Стас весьма цивильно, не "качок", Боже упаси. Джентльмен. Худощавый, высокий, вежливый, элегантно одетый. Со сверкающей американской улыбкой, будто сутками рекламирует "орбит без сахара". Но, конечно, - "ауди" с тонированными стеклами, мобильник, квартира в центре на два этажа, все, как у реального человека, бизнесмена. А команда - стандарт, как положено: накачанность, свирепость, камуфляж. Владимир знал, что и сам такой... Аська говорит: "Ну, в кого это ты? Бандит бандитом". К своим на Московский он в форме не ходил, чтоб не пугать... А Стас вызывал только доверие и приязнь. Обаятельный, как леопард. Забавно, выглядел он почти копией председателя правления банка Сергея Юрьева, но копией более крупной, более грубо сделанной. Черновиком. Про Юрьева в прежние времена вообще сказали бы: вшивый интеллигент - худой, осторожный, в больших очках, всегда безупречно одетый и причесанный, невероятно воспитанный. А улыбка, как у Стаса. С Юрьевым Владимир знаком был давно, тот его как раз и в банк пригласил, но особой дружбы не образовалось. Да никто и не пытался, разные уровни, субординация. А со Стасом с первого дня возникла взаимная симпатия, хотя и говорили-то мало Стас молчаливый и сдержанный. Но что-то было, вроде даже тепло какое-то. И доверие - по ряду признаков.
И вот теперь этот разговор. Конкретный. Никаких вопросов - почему да за что. Заказ принят: семь тысяч долларов и фотография. Деньги сразу. Имя, отчество и фамилию - только Стасу. Устно. И ориентировка - где искать гада, хотя бы приблизительно. В общем, базара нет. И никаких вещдоков.
Это надежно, Владимир был абсолютно уверен. А что киллера возьмут, тот заложит Стаса, Стас - его самого... Не бывает. Тем более, нет проблем, будто он, Владимир, становится... ах, ах! - убийцей. Как бы... Именно, что "как бы"! Убийцей был тот. Выродок. Если б его тогда сразу посадили, его бы, уж точно, теперь в живых не было - на зоне с такими разбираются быстро и по делу насильник, да еще малолетней... Опустили бы тут же, а потом... Потом замочили бы, тут без вариантов. Эх, мама... Да что теперь?.. Начали.
Он отправился на Московский. Мать была у сестры в больнице, дед собирался на прогулку с Филей. Увидел внука, открывшего дверь своим ключом и со "здрасьте" проследовавшего к секретеру, в верхнем ящике которого хранились альбомы с фотографиями. У Катерины типа хобби: все снимки сортировать и аккуратно раскладывать по альбомам в хронологическом порядке, по годам. Владимир взял альбом с наклейкой "1993". Дед молча стоял в дверях. Филя опутывал его ноги поводком. Владимир точно помнил - фотографий, на которых запечатлен Гришка, должно быть несколько. Все групповые.
Была пара-тройка карточек, где все сидят за столом по поводу дня рождения матери, еще - это точно! - Владимир снимал всю семью перед уходом в армию. Тогда вышло что-то вроде скандала: козла он, конечно, снимать не собирался усадил на диван мать с Катюшкой, Катюшка, само собой, взяла на руки Филимона. И вдруг... этот. Входит - и к Катьке: "А давай, я тебя - на колешки, а ты своего кабыздоха. Будет смехота". Владимир хотел сказать наконец, кто здесь кабыздох и какого черта на семейной фотографии, где люди, должен быть этот скот? Не сказал, пацифист долбаный, не стал связываться. Все-таки вроде последний день дома, прощальный, то, се. Катерина дернула плечиком и не пошевелилась. Так этот все равно - пристроился с ней рядом и еще руку положил на плечо, вонючка. Руку она аккуратно сняла. В этот момент Владимир их всех и щелкнул. И прекрасно помнил, что фотографию ту видел, когда приезжал через полгода, начальство послало в Питер с разными поручениями, и он моментально зашел домой.
А вот была ли эта карточка да и остальные тоже, когда он вернулся? Черт знает, не до фоток стало. Потом появились новые, но те лежали в других альбомах.
Владимир перелистал страницы, внимательно просмотрел все снимки, - ТЕХ не было.
- Ты что-то ищешь, Вова? - спросил дед, выпутываясь из поводка.
- Да я... Просто мне... Хотел тут поглядеть одну вещь...
- Вещь. Ну и как, поглядел?
Дед становится жутко въедливым - возраст, старики, известное дело, подозрительны и любопытны, хотя раньше за дедом такого вообще-то не водилось.
- Поглядел, - ответил Владимир хмуро, продолжая листать альбом. И вдруг увидел снимок, где Гришки не было и в то же время - был. Попал в кадр случайно. На снимке - Катюшка во дворе с неизменным Филей, позади парадная, а из парадной выходит... Владимира с сестрой не видит, смотрит вбок, но его-то в принципе разглядеть можно. Если кто постарается.
От вида поганой рожи у Владимира аж горло свело. Дед все не уходил. Что-то делал с Филей.
- Чаю, что ли, у вас попить? - сказал Владимир равнодушно. Захлопнул альбом, положил на место и направился в кухню.
Дед сразу засобирался, тем более Филимон настырно скулил под дверью. Владимиру велел взять в холодильнике колбасу и масло.
- А еще лучше - изготовь себе яичницу! - распорядился, уже закрывая за собой дверь.
Ничего жарить и вообще - есть Владимир не стал. Быстро вернулся, взял фотографию, спрятал в карман. Один пункт задания выполнен. Осталось всего-ничего - достать деньги. А вот с этим проблема. Зарплата, правда, шла, но никаких накоплений не получалось, две семьи, ясно и ежу. Продать машину? Но и тогда не хватит. Можно, конечно, залезть в долг, дадут без всяких. Но пойдут расспросы: на что да почему. Сказать - на новую тачку? Мол, эту продал, решил покупать "мерс"... Черт его знает... Аське-то, конечно, долго объяснять не придется - сказал, надо, значит, надо. Золотая жена досталась, а он еще, чуть что, - на нее орать, псих.
Ясно одно - быстро это все не устроить, тут поспешишь и... насмешишь аж до колик... Кое-кого из правоохранительных органов. Ничего. Пусть козел еще месяц-другой походит. Повоняет напоследок. Зато потом все будет наверняка. Конкретно, без спешки и мандража.
А начать надо так: перевезти своих на дачу. Дальше - продавать машину. А там - долг или что еще.
...Александр Дмитриевич, вернувшись с прогулки, сразу взял с полки альбом. Просто так взял, на всякий случай. Все было вроде в порядке.
"...Вот так оно и вышло. А теперь я сижу на деке, отец, мой отец! - не виртуальный, а самый настоящий, - внизу работает на компьютере, пишет очередную статью. Рут умчалась на велосипеде в университет - занятий сейчас нет, но у нее какие-то общественные дела. У моих ног на солнышке блаженствуют коты - пятнистая гладкошерстная Маша (про таких пятнистых здесь говорят "ситцевая") и огненно-рыжий пушистый толстяк Ник. Вот вам, пожалуйста, брат и сестра, причудливая игра природы. Он - огромный, простодушный и невероятно косматый, хоть Рут и расчесывает его каждый день специальной щеткой, она маленькая, лукавая, очень веселая и любит играть. Ник, впрочем, тоже не дурак поиграть, а игры у него дурацкие. Весь день он спит. Возьмешь на руки (тяжеленный, как сундук!), не открывая глаз, начинает мурлыкать. Рут его называет "певчий кот" - singing cat. Просыпается он только затем, чтобы поесть, это они оба любят. Зато вечером, когда все мы сидим в гостиной, Маша, как обычно, на коленях у Рут, начинаются игры Ника. Он отправляется в кабинет отца и планомерно, с какой-то немецкой педантичностью, сбрасывает с книжных полок и со стола разные предметы: фотографии, ручки, карандаши, раковины, которые наш аквалангист Мыша некогда достал со дна океана. Теперь, после операции, ему нырять запретили. Покидав это все на пол, Ник принимается катать карандаши, грызть ракушки - в общем, вредничает как может. Отец обреченно встает, идет, приносит кота и кладет его мне на колени (Ник - мой любимец, еще и потому, что по цвету он точь-в-точь наш Филя). На коленях он мгновенно запевает свою песню, чтобы усыпить бдительность, потом спрыгивает и уносится, чтобы продолжить хулиганство в кабинете. Спит Ник со мной. Маша зачем-то устраивается у Рут на подушке, и та боится во сне шевельнуть головой. Ник наваливается мне на ноги всеми своими центнерами, и я тоже стараюсь его не потревожить. Но он не такой нежный: столкнешь нечаянно - прыгнет назад и развалится рядом. Сейчас вот я должна следить, чтобы звери не вздумали спуститься вниз, в сад. Вообще-то сад у нас обнесен специальной сеткой, чтобы они не сбежали. Да и сбегут - ненадолго: у каждого имеется ошейник, где указан наш номер телефона. Но Рут все равно очень волнуется, если кто-то из них уходит. Потому что Маша (она заядлая охотница) забралась однажды на большой эвкалипт и не могла слезть, сидела там и плакала. Переполох! Хотели уже звонить по 911. Потом кто-то из соседских ребят с удовольствием залез и снял. Это было еще до меня. В данный момент они, по-моему, и не собираются никуда бежать - Ник разлегся на боку, заняв весь пол, Маша свернулась в клубок. Идиллия.
Такая подробная жизнь мне нравится. Странно - я пока совсем не скучаю по дому. Что поделаешь? Черствая, как старый сухарь. Только Фили чуть-чуть не хватает. Иногда еще деда. Да и Димки - поделиться здешними впечатлениями. Но тоской или, там, ностальгией это назвать нельзя. Что-то вроде "печаль моя светла". Получается, для меня главное, чтоб любили, а кто - не важно? Любили дома, было хорошо, здесь тоже любят - и славно. Все тот же пруд, где я благоденствую, омываемая потоками любви и заботы. Что же я за рыба такая?
Но долго мне расслабляться не дадут - еще несколько дней поблаженствуем и полетим с Мышей в Дюрам (это в Северной Каролине), в клинику, где меня будут оперировать. Между прочим, клиника, в которой стажировался мой доктор Евгений Васильевич. А уже здесь отец Рут подтвердил - это то самое единственное место, которое нам нужно.
Но сперва были долгие обсуждения, потому что подходящие клиники есть в Миннесоте, в Бостоне, есть больница Джона Хопкинса в Балтиморе, там раньше работал Тед, отец Рут. Много чего есть. Но! Тед рекомендовал именно ту клинику, куда мы поедем, медицинский центр при университете. Тед туда звонил и обо всем договорился. Точка. Потом с тамошними врачами по телефону советовался отец. Все ведь повторяется! Как некогда мама с дедом, Вовка и Димка тряслись, когда мне предстояла операция, так и тут: отец и Рут все обсуждают и обсуждают, очень нервничают, а я - нисколечко. Ведь у меня появилась реальная надежда. А опасности, Господи! Сколько их уже было, этих опасностей, за мою долгую жизнь сломанной куклы!
Недавно меня показали семейному врачу отца и Рут - очень интеллигентному господину с усиками, доктору Ханкоффу. Он ведет прием в красивом здании, которое снимает пополам с коллегой. Там все при виде тебя сияют, сестрички все, как одна, молоденькие и хорошенькие, в регистратуре сидит красивый парень - позже выяснилось, сын самого доктора. Он учится в медицинском колледже, а на каникулах работает у отца. Мне произвели полный осмотр, рентген, то, се, сделали анализы. Даже к гинекологу заставили съездить, и мы с Рут ездили. Да, я узнала то, в чем была уверена и так: детей у меня после травмы быть не может. Я, хоть и догадывалась, все-таки от этого сообщения впала в некоторую тоску. И вдруг подумала: надо написать Димке, пускай женится на... своей... Обязательно. Из меня, даже если стану ходить, как человек, и чувствовать, как живая женщина, все равно не жена, не мать. Дядя Гриша... Даже сейчас, когда мне, в общем, хорошо, я желаю ему смерти. Смерти... Ничего другого. Да, это грех, но он на его совести.
Рут я про этот приговор не сказала. Зачем? Меня и так слишком часто жалеют. Хватит, займемся ногами. Мои медицинские документы отосланы в клинику, где будет операция. Оттуда ответили, что вероятность успеха процентов семьдесят, то есть в этом случае я буду ходить абсолютно самостоятельно, хотя, конечно, возможны некоторые осложнения, но будем надеяться. Все это, тыча указкой в мои снимки, разъяснил нам доктор Ханкофф. Я кивнула, люблю знать полную правду и заранее просчитать все варианты, от самого хорошего до самого плохого. А для меня, между прочим, самый плохой - это что все останется как есть, с постепенным улучшением в будущем, для которого нужны усилия и усилия, а также много чего еще. То есть российский вариант. Есть еще очень незначительная, можно даже считать ничтожная вероятность переселиться в мир иной, но о ней я как-то не думаю, хотя честный Ханкофф предупредил и об этом. Интеллигентно и с большим тактом, разумеется. Мыша, по-моему, разозлился, что эскулап так разоткровенничался, видно, боится, что я упаду духом. Стал мне торопливо рассказывать, как здесь многие женщины, которые вообще не могут ходить, прекрасно живут, вступают в брак, водят автомобили и проч. Я его успокоила: хуже, чем было, мне уже не будет, так что я не боюсь ничего. Совершенно. Только скорей бы. По-моему, он подумал, что я просто хорохорюсь назвал мужественной девочкой. Ха. Какое уж там мужество...
Димке про невозможность иметь детей я писать, конечно же, не стала. Не его это дело.
А я пока тут кайфую, меня холят и лелеют, возят по окрестностям, кормят экзотической едой - то в китайском ресторане, то, наоборот, в японском, где заказывают "sea-food" (морская еда - буквально); я плаваю в бассейне и веду задушевные беседы с Мышей. Теперь мы знаем друг о друге гораздо больше. Я рассказала, как мы жили эти годы, сколько для меня (и для всех) сделал брат. Мыша даже расстроился, сказал: ему стыдно, что он тут благоденствовал и не помогал нам. Ну, подумайте! Это ему-то стыдно. Ему, которого просто-напросто лишили отцовских прав! Эх...
А еще как-то он рассказал мне про свою жизнь после освобождения, в глухой деревне, - прописка в больших городах, да и вообще в городах, ему была запрещена. В той деревне в Кировской (теперь Вятской?) области он целый год работал в школе, преподавал химию, и говорит на полном серьезе, что тот год был для него одним из счастливейших в жизни! От него как бы отвязались "органы", к нему прекрасно относились в школе, вокруг была замечательная русская природа. Одного он был лишен - общения. Но после лагеря, где этого общения выше крыши, где человек никогда не бывает один, такой вакуум тоже был счастьем. Правда, продолжалось оно, т.е. счастье, недолго - школу закрыли, учеников было слишком мало. Нужно было искать новую работу, перебираться куда-то... Вот тогда и пришла отчаянная мысль уехать насовсем. "Если бы я тогда знал, что есть ты..." - сказал мне Мыша. И замолчал. Я знаю, почему замолчал - не хочет, чтобы я в чем-то винила маму. Все-таки очень он хороший человек, мой отец.
В общем, I am fine и, само собой, ОК. Нервничаю и злюсь я только если вдруг не приходит ежедневное послание от Димки, а обычно утро начинается с этого: я спускаюсь к завтраку, и у моего прибора уже лежит распечатка - отец положил. Пишем мы друг другу по-английски, так оказалось проще. Бог знает почему. Каждое свое письмо Димка кончает традиционным: "Love, Dima". Я тоже пишу "Love", так принято - как наше "целую". Это ни в коем случае не означает признания в любви, ведь и здешние улыбки ни на йоту не выражают безумной радости. И ответ на вопрос "Как дела?" - "Fine!", то есть "Отлично!" - не следует толковать так, что дела у твоего собеседника безоблачно прекрасны. Так - бодрость, здоровье и демонстрация работы дантиста. Мы с Димкой оба это знаем... И все же мне нравится его "Love..."...
А все-таки здорово, что здесь при взгляде на меня никто не вздыхает, тем более не колотит лбом об пол перед иконами, хотя Рут у нас религиозная католичка, ходит по воскресеньям в костел - все как полагается. Но это остается ее личным делом и происходит незаметно и ненавязчиво. Она вообще на редкость легкий и тактичный человек. Правда, Мыша сказал, из-за его совкового атеизма, вернее, отрицания церкви, они живут в гражданском браке, в смысле не обвенчаны, и это для Рут - не просто, особенно для ее родителей, хотя все молчат. Однажды мы сидели на скамейке у обрыва - провожали закат. И я спросила, как все-таки отец относится к Богу, есть для него Бог или нет. Он сказал, что сам часто об этом думал. Особенно в лагере. И как представителю точной науки ему проще считать, что никакого Бога нет, его выдумали люди, чтобы не бояться смерти. Но как человек, немного знакомый с философией, он понимает, что это взгляд упрощенный, даже слегка... туповатый. Хотя бы потому, что в таком случае надо признать, что человек - высшее существо во вселенной, а мир познаваем, хотя пока еще и не познан. И в этом есть нечто примитивное. Некая человеческая спесь. Так что он, пожалуй, вслед за Эйнштейном и многими другими, готов признать и Творца, и сам акт творения, и высший Разум. Но вот церковные процедуры и прочая атрибутика его не устраивают, слишком много посредников. Хотя к Папе Римскому он вообще испытывает огромное уважение. Что же до российского православия, то о нынешнем ему мало известно, а то, что в советское время сплошь и рядом нарушалась тайна исповеди и многие святые отцы были добровольными помощниками КГБ - это прискорбный факт. Но и то, как разделались с православным духовенством большевики, - тоже факт. Отвратительный.
Я ему рассказала о маминой фанатичной религиозности, он задумался, потом сказал, это значит, что у мамы была (да и есть) очень тяжелая жизнь. Тут уместно написать, что много позже я случайно узнала, что, оказывается, с того момента, как мы нашли отца, он регулярно посылал маме деньги и продолжал посылать после того, как я к нему приехала. Знал об этом только один человек на свете, конечно, наш Вовка, человек-кремень. Отец с ним вел и ведет переписку, они друг друга отлично понимают. И доллары, которые присылает для мамы отец, ей отдает Вовка якобы в качестве скромной сыновней помощи. Мама ведь у нас тоже гордая, как не скажу - кто, и ни за что не приняла бы одолжений от человека, перед которым считает себя виноватой и чуть не предательницей.
Что касается их отношений, то я теперь тоже многое знаю. Скажем, отец действительно перед тем, как они с мамой стали жить вместе, семьей, взял с нее слово, что, если его арестуют, она прекратит всякие с ним отношения и даже скажет, если будет ребенок, что - не его. Она сделала по-другому. Теперь известно, отцу передали, что мама меня уничтожила. Но я не знала другого: они, оказывается, очень любили друг друга, во всяком случае, отец. И я думаю, что, взяв с мамы слово отречься, он все-таки до конца этому ее слову не верил. Он надеялся, что она хоть как-то станет поддерживать с ним отношения, а когда его выпустят, они снова будут вместе. Мама решила иначе, а это травма, стресс рухнувших надежд. Самый тяжелый стресс, я читала. Отец, конечно, ничего подобного мне не говорил, не такой он человек, но я чувствую. И по-моему, именно поэтому он так долго не мог жениться - пока не встретил Рут, то есть почти пятнадцать лет. Думал, так и проживет один до старости, но вот пришел как-то на семинар по российской политике - там были люди из России, и вообще хотелось послушать русский язык. Пришел, и первое, что услышал, был доклад Рут. Он начал задавать вопросы, спорить. Потом они, встречаясь в университете, стали здороваться. А однажды отец шел к себе на кафедру, шел и смотрел по сторонам, потому что был прекрасный теплый день, цвели бугенвилии - а они, это и я уже видела, очень красиво цветут, бывают темно-вишневые, оранжевые, красные. В общем, он загляделся и не заметил, как ступил на дорожку для велосипедистов. А по этой дорожке студенты несутся, как стадо антилоп на водопой, ничего не видят (некоторые ухитряются даже книгу на руль положить и читать) и не слышат - потому что на головах плэйеры. Наша Рут, хоть и большая девочка, обожает велосипед и мчалась со всеми вместе. На водопой, к реке Лимпопо. Ну и сбила Мышу, так что он упал как следует и вывихнул руку, сперва даже решили - перелом. Рут ужасно испугалась, повезла отца (на его машине) к врачу, небезызвестному Ханкоффу, а потом, пока его рука не поправилась, приходила к нему домой и делала все, что нужно, по хозяйству. Рука была правая, так что сам Мыша почти ничего делать не мог. Или - не хотел, знаем мы их... А когда стал здоров, они поняли, что им хорошо вместе. И т. д. Еще отец сказал, что Рут совсем не ревнивая - у него на столе долго стояла фотография мамы, и Рут хоть бы ухом повела... А теперь стоит моя, а рядом - свадебная, где Рут в белом костюме и шляпе, а Мыша в темном костюме и с галстуком. Видеть его в таком прикиде непривычно, он всегда или в шортах (если дома), или в джинсах и рубашке с расстегнутым воротом. Здесь многие профессора так ходят, особенно гениальные. Косят под Эйнштейнов.
Как-то я хотела спросить, почему отец не пришел к нам, даже не позвонил, когда его выпустили из лагеря, но... что тут спрашивать?
...А я - урод. Мое отношение к Димкиным посланиям ненормально. Это мягко сказано. Если бы я была в него хоть влюблена, было бы понятно, но сходить с ума, когда утром в почте ничего нет, злиться на ни в чем не повинную (и незнакомую мне) его... эту?! Ясно: крыша тю-тю... Правы Рут и отец: мне, как у них тут повально принято, нужно обязательно встретиться с их психоаналитиком. Решено - а кому охота становиться тормозом? Мы к нему заедем перед тем, как лететь в Северную Каролину. Улетаем мы из Лос-Анджелеса, остановимся там на день, и тогда Рут, во-первых, отвезет меня к своему парикмахеру, что о-очень important, а во-вторых, мы посетим психврача. Это здесь считается таким же обычным делом, как время от времени показывать дантисту даже здоровые зубы. Мыша посещает своего Фрейда (кстати, его фамилия Фейман), даже если у него просто долго держится дурное настроение или необъяснимая тревога.
Ха и еще раз - ха. У нас на родине плохое настроение, даже если оно вполне сносное, должно быть у всех - считается хорошим тоном сказать, что - ужасное, хуже некуда, где бутылка? Мода такая..."
* * *
В воскресенье вечером Владимир с матерью приехали с дачи. Электричкой. Он тащил сумки, - по дороге заходили в магазины. Дома, едва переступив порог, мать оголтело взялась за веник, потом готовила Владимиру обед на неделю - как же, ребенок живет один!
Владимира эти ее заботы, как всегда, раздражали- хоть кол на голове! ведь говорил, что целыми днями торчит на работе, там по соседству приличное кафе, а хочешь, рядом есть еще и "Макдоналдс". Нет, не врубается! Кафе чистый гастрит, а макдоналдсы эти - уж вообще одна синтетика. Она должна нажарить (называется - "навертеть") гору котлет, до ночи фаршировать какие-то перцы, баклажаны и непрерывно трендеть, что натощак нужно пить не кофе, а простоквашу, а дышать пылью - это смерть. А посему - мыть пол и немедля. Короче, готовка и влажная уборка квартиры до полного упадка сил, чуть не всю ночь. А с утра мать ушла в церковь, чтобы прямо оттуда ехать в Комарово.
Вся эта ночная возня мешала спать. Заснул под утро, сквозь сон слышал, как наконец-то захлопнулась дверь, подумал, что надо бы встать, включить компьютер, посмотреть почту - нет ли чего от Катюхи, но почувствовал: невозможно открыть глаза, отодрать голову от подушки. И тут же заснул.
Разбудил телефонный звонок: Стас. Ровным голосом сказал, что спешить не обязательно, в банке Владимир может появиться к одиннадцати, есть дело. После небольшой паузы добавил, что имеются кое-какие новости. Положительные. "Everything is OK". Надо встречаться. Потом вдруг хмыкнул и произнес странную фразу: "Тут одна мадам по имени Судьба преподнесла тебе подарок". И дал отбой.
Владимир сразу сел на кровати, спустил ноги. Сердце бухало прямо под горлом. Ежу ясно... Сколько сейчас? Половина десятого. Быстро одеться и - в банк. Поговорить со Стасом, узнать...
...А что узнавать? Все понятно. Сказано - "есть новости". И значит... Значит, все сделано. Что еще-то за новости? А шуточки насчет мадам Судьбы это вполне в Стасовом духе. Мол, клиент пожил бы еще, да не Судьба. Ну и о чем узнавать?! Каким, что ли... образом? В смысле - способом? Или - долго ли дергался? Стас предъявит фотографию трупа? Может, у них так принято? Вряд ли. Зачем вообще по этому поводу забивать стрелки? Отчет о жмурике Владимиру не нужен, для него важен сам факт. Сделано - и все. Забыть. Жить дальше. Долг выполнен, вздохнуть с облегчением и - да! Забыть.
А в душе расползалось отвратительное, холодное, медузообразное существо, от которого исходило отвращение ко всему на свете, к любому действию. Хотелось лежать не шевелясь, не открывая глаз. Лучше снова заснуть, но чтобы - никаких мыслей и... картинок, потому что сейчас в мозгу возникали немые кадры, которых бы лучше не наблюдать. Он затряс головой и отчетливо увидел лицо того ублюдка, посиневшее, вздутое... Потом увидел шею, на которой медленно затягивается веревка. Разинутый рот, глаза, лезущие из орбит, язык... Тьфу! Это уже значит - идти вразнос. Тут, брат, себе воли давать нельзя. Сделано - и конец, поздняк метаться. Немедленно взять себя в руки, встать и... Вместо этого Владимир лег, поджав ноги, и закрыл глаза. Он пролежал несколько минут неподвижно, потом, по частям, все-таки поднялся, надо ехать... то есть идти. Именно идти. Пешком мысль о том, что придется спускаться в метро и толкаться там, глядя на рожи попутчиков, была непереносима, тошнотворна. Ничего! Он прогуляется. Это заставит прийти в себя. Сперва принять душ... Для этого: первое - пойти в ванную, второе - пустить воду, холодную, горячая, как водится, отключена, потом... Отвратно. Все отвратно. Выпить кофе?
На хлеб, специально оставленный матерью на столе под салфеткой, даже смотреть было противно, не то что есть. Кофе встал в горле комом. И давил. Владимир еле успел добежать до кухонной раковины. После чего, как был, в одних трусах и босиком, вернулся и упал на постель. Вялые мысли медленно шевелились в голове, будто склизкие щупальца или куски чего-то мерзкого - не то давешней медузы, не то просто чего-то бесформенного, разлагающегося. Черви...
Опять тошнило. Может, он просто болен? Отравился... Чем?.. Какая разница чем. Эта отрава везде - в мозгу, в крови, в костях... Владимир сделал усилие и подавил спазм. Все же это была какая-то особенная тошнота, она усиливалась, когда он поворачивал голову или пытался связно о чем-то думать. Нет, не о том, просто думать. Тошнило как бы в голове. А-а, будь оно все... это неправильно, ему не должно быть плохо...
Он вдруг заснул, точно провалился. А проснулся оттого, что звонят сразу два телефона - обычный на столе и мобильный в кармане его брюк, на спинке стула. Взять трубку?.. Телефон на столе смолк, а мобильный, тоже стихнув было, заиграл снова.
Владимир протянул руку, стащил брюки со стула, достал чертову трубку. Стас? Зачем?! Одиннадцати-то еще нет!
Это был не Стас. Просто Владимир срочно нужен в банке. Да, именно сейчас, необходимо куда-то срочно - с шефом, Станислав Михайлович велел...
- Не могу, - сказал Владимир, еле выговаривая слова, - приболел.
- Как же быть? - верещала трубка голосом Людочки, секретарши Юрьева. - Я не знаю, больше некому, позвоните тогда...
Владимир вяло размахнулся и бросил трубку в противоположный угол. Она ударилась о книжный шкаф и упала на пол. Стало тихо.
Но ненадолго. Тот, на столе, взялся трезвонить с новой силой. Владимир встал и, чувствуя, что его покачивает, босиком побрел в комнату деда, плотно закрывая за собой все двери. Он лег на тахту, положив на ухо подушку, и затаился. Задремал.
Когда открыл глаза, тошноты не было, но голова оставалась тяжелой. И медленной, как с перепоя. Было очень грустно. Просто непереносимо! Это называется смертная тоска. Умирает он уже, что ли?.. Вдруг сделалось жалко себя и домашних, особенно того, кто найдет его труп. Мать, конечно, станет молиться, проклинать себя - недоглядела. Может сойти с ума, это запросто. Ну, дед... Главное, Катюшу жалко. Узнает там, в Америке... Еще жалко сына. И Аська, бедная... будет плакать. Владимир не замечал, что плачет сам, мотая головой и раскачиваясь.
А потом внезапно полегчало, точно со слезами вытекла зараза, заполнявшая организм. Он встал, побрился, принял душ, даже поел, разогрев котлеты, над которыми прошлой ночью убивалась мать. Они были безвкусными, как бумага, но отвращения не вызывали.
Ага. Не думать - вот что сейчас самое главное. Делать то, что положено. Жить. И не думать! Ехать в банк... Постой! На часах - ни хрена себе! - уже почти два. Сколько же он продрых? Кажется, всего полчаса прошло. Надо срочно звонить, объяснять... Стоп! Не думать! Позвонить надо Стасу. Нет, не для этого, а... Не сметь! Сопля! Не мужик! Владимир поморщился, однако номер набрал и тут же услышал тонкий и противный голос Лехи Цыбина, педрилы, которого терпеть не мог и по возможности избегал. Зачем только Стас взял его на работу? В службе безопасности служили, в основном, отставники, бывшие омоновцы или собровцы. Этот был из братков, конкретный пацан, дважды отмотал срок, причем первый раз за групповое изнасилование. Дальше - ясно. К этому Лехе все относятся с брезгливостью, а вот Стасу он зачем-то нужен. Для каких-то связей, что ли? С кем?
...А вот с теми самыми, которые управляют Судьбой... Тут же замутило снова. Хрипло спросил:
- Ну, как там? Кто - где?
- А у нас в квартире газ, а у вас? - ответил Леха кокетливо. Владимир хотел было тут же и послать его к... да решил не поганить язык. Сказал угрюмо:
- Приболел, слышал? Завтра буду. А... есть там кто еще? Из людей.
- Я один, как девочка Дюймовочка. Все на постах. Стасик с боссом отъехали: стрелочка - белочка. Стас все тебя ждал, ждал, но ты, Людмила сказала, вроде уж совсем...
- Ладно.
Владимир положил трубку. Было душно. Подошел к окну, распахнул обе рамы. В комнату сразу ворвался ветер и начал терзать занавеску. Похоже, собирается дождь - день на дворе, а темно, как у негра в заднице. Вдали низко над домами разлеглась туча, похожая на крокодила... А чем он сам-то в принципе теперь лучше того же Лехи?
Негромко и сухо прогремело - это был даже не гром, а хруст, будто крокодил разгрыз кого-то и успокоился. Но ненадолго, продолжал жрать - хруст повторился, более громкий и отчетливый, хлестнула далекая молния, воздух стал плотнее. Но дождь не начинался.
Делать ничего не хотелось. Телевизор? На хрен. "Левые", "правые"... Его этот базар не касается, пускай ищут лохов. Положил он на эту политику, по жизни надо одно - зарабатывать, кормить семью, а эти разборки наверху... Да пошли они все! Включил компьютер - точно. Послание от Катерины. По-русски и короткое: "Клинику выбрали окончательно, послезавтра летим туда с отцом. Что у вас? Как мама, дедушка, Филимон? Всем привет. Аську и Славика поцелуй! Настроение хорошее, операции не боюсь. А вообще здесь - филиал Рая. Кстати, куда девался Димка? Ни вчера, ни сегодня - ни строчки, а я ведь уезжаю, так что переписка будет временно прекращена. А вам отец будет звонить - чтобы были в курсе. Целую". Опять больница, опять наркоз... Говорят, каждый общий наркоз забирает у человека несколько лет жизни... Катюшка ни разу не пожаловалась. "Филиал Рая"... Как бы в настоящий рай не угодила. Нет, все правильно! Больше некому, он - брат, он был обязан. А что это Димка ей не пишет? То бегал, торчал тут целыми днями, страсти, ссоры, примирения. А уехала - и с концами. Ведь ей, в каком бы "раю" там ни жила, каждое слово из дому - как воздух.
Воздуха между тем в комнате становилось все меньше. Небо за окном стало совсем черным, молнии сверкали непрерывно, после каждой, с отрывом в несколько секунд, гремел гром. Сплошной салют, а - ни капли. Пройдет стороной?
Владимир поднял с полу свой мобильник, тот был дохлый, как воробей, которого он в детстве убил из рогатки. Вставил камень, натянул резинку, прицелился и убил. Гад.
Он подошел к столу и набрал Димкин номер - слава Богу, хоть этот телефон работает, а ведь приходило в дурацкую башку и его разгрохать.
У Димки сперва не брали трубку, потом подошла тетя Зина. Сразу узнала и затарахтела.
- Вовочка! Так Митюши ж нету, он теперь дома - редко. Как ясно солнышко. Может, у Юленьки, все у нее, и днем, и ночью... - в голосе отчетливо звучало злорадство - что, не достался мой сынок твоей хромоногой сестричке? Зря старались!
Она явно ждала расспросов, но не дождалась, старая карга. Владимир спокойно попрощался.
Это что еще там за Юленька? Ах, ты, сволочь! А может, старуха врет? Понятно, Димка - взрослый мужик, двадцать второй год пошел, баба нужна, без вопросов. Но... Несчастная Катюха! Она ведь даже не понимает, ЧЕГО ее лишил тот козел... А может, понимает? Тогда совсем худо. А он тут разнюнился. Раз в жизни сделал, можно сказать, то, что был обязан... Козел вонючий столько лет жил, жрал, пил. Трахался. А он, братец, теперь разводит сопли: ах, ах, убил человека. Человека? Козла отвязанного! Главное, у всех все нормалёк - у него самого жена и сын, у Димки, видишь ли, теперь какая-то... как там ее? У одной Катюшки - "филиал Рая"... И еще неизвестно, чем кончится новая операция. Женька тогда тоже говорил: у них там, в Штатах, профи - первый класс, и оборудование, и все. Скорей всего, будет ходить без палки. И - что? Можно представить, как это - "без палки". Так и так - хромая. Нет, ублюдок должен был расплатиться по полной программе! И Димке, кстати, заодно бы морду набить - хоть написать-то он ей может, сукин сын? Или до того ошалел от своей соски, что уж не помнит ни черта? Хреном думает вместо мозгов!
За окном шумело и трещало - он и не заметил, что на улице давно льет.
Спать. Лечь и выспаться до дна. Обойдутся в банке! Нет, сперва написать Катерине... А про Димку - что? Мол, у того Юленька? Черт бы его побрал. Дождись операции - тогда и баб заводи... Нет, зудит... Но почему так тошно?!
Все-таки он написал сестре. Дома, дескать, все в порядке, все здоровы, Филимон гоняет птиц, погода хорошая, от семейства приветы. И - ни пуха, ни пера. Лично он на что хочешь готов спорить - операция пройдет успешно. Про Димку писать ничего не стал, врать не хотелось, а сообщать про телку?.. Катька, дурища, писем ждет, а он, может, в данный момент как раз и... того.
* * *
Дмитрий и вправду был у Юли. Впервые за те недели, что прошли с Катькиного отъезда. С того момента, когда, прощаясь в аэропорту, Катя поцеловала его, и это был не прежний, небрежно-дружеский поцелуй, а настоящий, о котором он мечтал все эти годы. Этот ее поцелуй, а потом письма, которые она регулярно присылала ему по электронной почте! И его послания ей... Все это сделало отношения с Юлькой какими-то... другими. Теперь, уж точно, он виноват - и перед ней, и перед Катей.
Самое-то интересное, что дома у Дмитрия компьютера не было, послания приходили в редакцию, где электронную почту принимала именно Юлька. Конечно, он был уверен, - чужих писем она читать не станет. Но она же видела - кому послание и от кого. Она не могла не видеть выражения его лица, когда он открывал и читал эти письма, когда писал ответы. И он не мог не замечать, как, сухо бросив: "Митя, там - тебе", Юлька всегда выходила из комнаты. А заглянув и обнаружив, что он все сидит и сидит у компьютера, исчезала опять. Она теперь не звала его к себе, виделись, в основном, только в редакции - как и раньше допоздна сидели над номером, если шла верстка, потом он провожал ее до дому, и у парадной прощались. Юлька изо всех сил старалась быть веселой, независимой, как всегда, чуть что, бросалась помогать. Ее работа по-прежнему восхищала Дмитрия своей быстротой, точностью. И она была для него его Юлькой-котом, трогательным, маленьким и таким мужественным. Хоть бы раз упрекнула, заплакала, спросила, что наконец происходит, почему он раньше приходил и оставался до утра, а теперь все это вдруг кончилось? Ему тоже не хватало их свиданий, его тянуло к ней. Он должен был объясниться. По-честному. И сейчас, когда они чинно сидели у нее на кухне и светски вели кретинский какой-то разговор почему-то о театре, он смотрел на ее шею и грудь и хотел только одного: подойти, обнять, взять на руки... Но он же пришел для решительного объяснения! Пока шел, думал: теперь, когда Катерина как бы дала понять, что он ей не совсем безразличен, объятия с Юлькой были бы... изменой. И вот сейчас... Господи! "Как бы дала понять...", "не совсем безразличен". На самом деле, это ему хотелось понять именно так! "Измена". А то, что он собирается сделать, не измена? Вот этому... Коту да и себе самому хотя бы! Так. Спокойно. Он любил Катерину много лет. Сколько раз они вот так же сидели вдвоем у нее в комнате, в пустой квартире. Он знал - нельзя. Ничего... нельзя. Ну и что с тех пор изменилось? Да, она пишет почти каждый день. Письма длинные, интересные. Но в них же и намека нет на какие-то ее чувства! А тогда, в аэропорту? Что-то вроде каприза? Или опять же - собственные его выдумки? Поцеловала, прощаясь надолго, самого близкого друга. И что?
А он? Чувствовал он к Кате то, что сейчас испытывает к Юльке? Ну, хорошо, кто-то может сказать: там была Высокая любовь, он даже думать себе запрещал об этом. Верно, запрещал. Ну, а сейчас тогда что? Животная страсть? Но почему же ему хочется не просто схватить Юльку и тащить в койку? Ему хочется взять ее на руки, такую легонькую, целовать рыжие завитки на макушке и... просто носить по комнате, а она чтоб уткнулась лицом ему в грудь. Она такая доверчивая, преданная. Она его любит. Не "как бы", а всерьез. Он ей нужен.
- Кот! - позвал он тихо.
- Кота больше нет, - сказала Юлька, вымученно улыбнувшись.
Но Дмитрий не собирался ее слушать. Он шагнул к ней, обнял и уткнулся лицом в мягкие завитки, пахнущие полем, какой-то горьковатой травой.
- Кот, конечно, Кот, - сказал он, целуя ее волосы, глаза, все лицо, шею, плечи. - Ты - мой Кот.
Юлька затихла. За окнами гремело, но они ничего не слышали.
Уже под утро, сидя с ногами в кресле, похожая в длинной и широкой ночной рубашке больше на медвежонка, чем на кота, она спросила:
- Что будем делать?
Спросила потому, что Дмитрий только что сказал, что любит ее, окончательно понял это сегодня, вот сейчас. Никакой жизни без нее он себе просто не представляет. И дело тут не... не в том, что было этой ночью и раньше, а в ней. Она - его ребенок, "половинка", самая родная.
- Что будем делать? - сурово повторила Юлька. Ее глаза были огромными, на побледневшем лице ярко выделялись обычно незаметные веснушки.
- Будем вместе, - сказал Дмитрий.
Она упрямо затрясла головой, и кудряшки упали на лоб.
- А как же?..
- Я напишу, объясню... Катя умная, она поймет. Знаешь, сколько раз я просил ее выйти за меня замуж? Она отказывалась. Я напишу... попозже.
Юлька помолчала. Потом спросила тихим голосом:
- Она же тебе каждый день письма шлет, я ведь вижу.
- Теперь? Другое дело. Она там, далеко, чужая страна... Все, что было здесь, кажется лучше... Письма - это просто вид общения. Дружеского.
- А когда операция? - спросила Юлька.
- Я... я не знаю, скоро, наверное. Я как-то так... несколько дней уже...
- Знаю. В компьютере для тебя два послания, непрочитанных. Это свинство. Прочитай, может, и узнаешь - когда.
- И что?
- А вот что: до операции ты никаких... новостей ей сообщать не будешь, ясно? - твердо сказала Юлька. - А после... После все будет зависеть от результата. Что - "как"? Вот так: если она поправится, тогда и решишь. Вы будете на равных, понимаешь? А если нет...
- Но я по-настоящему люблю тебя, ты что, не поняла? А ей не нужен, то есть - только как друг.
- Я понимаю одно: если она на всю жизнь останется калекой, ты снова скажешь ей... сделаешь предложение. Если она его все-таки примет, ты женишься на ней. Вот и все.
- Не примет, она гордая.
- Уговоришь.
- Но я хочу быть с тобой!
- Я тоже хочу - с тобой. С моим любимым, хорошим, благородным. А с таким, который чуть не десять лет убеждал больную девчонку, что жить без нее не может, не оставит ни при каких обстоятельствах, а когда она потеряла последнюю надежду - взял да бросил... С таким? Нет, не хочу. И ты тоже не воображай, будто расстаться с ней для тебя просто. Это тебе только издали кажется.
* * *
Черта с два тут заснешь! Лег, уверенный, что отрубится мгновенно, - так намучился за день. Но стоило лечь, как сперва заколотилось сердце - в жизни такого не было, так противно, гулко: "тук-тук-тук..." Он лег на спину, стук прекратился, зато сделалось душно и муторно, несмотря на то, что окно было открыто и после дождя в комнату должен по идее вливаться влажный, прохладный воздух. К тому же хотелось сучить ногами, вертеться, вообще - двигаться, хотя несколько минут назад он мечтал только об одном - лечь. И замереть. В соседней комнате несколько раз звонил телефон, Владимир не подошел.
Вместо этого отправился на кухню, попил воды. Лучше бы водки, да где ее взять? Вернулся. Порылся в письменном столе деда и нашел столетней давности пачку "Беломора". Дед бросил курить года три назад - как отрезал, после сердечного приступа, в пачке оставалось пять папирос. Здесь же и зажигалка. Достав папиросу и прикурив, Владимир жадно затянулся. Сам он не курил никогда: валял дурака в детстве, иногда покуривал в армии - за компанию. Голова сразу закружилась, но он упрямо докурил папиросу. Стало еще гаже.
Последний телефонный звонок раздался в три часа ночи. Владимир как раз задремал, пока очухался да подошел - все же в такое время зря не звонят трубку уже повесили. Не тот номер набрали, лопухи, а потом спохватились, испугались, что поздно, и бросили.
Все-таки в пятом часу удалось задремать. Но ровно в семь начали бить часы, боя которых он раньше никогда во сне не слышал. Разбудили. Он вздрогнул, открыл глаза. И понял: сейчас все пойдет по новой: тоска, тошнота и паралич полнейшая невозможность что бы то ни было делать.
И тут позвонили в дверь. Непрерывным истерическим звонком. Кто-то давил на кнопку, не отрывая пальца, и вдобавок колотил ногами. Владимир бегом бросился в прихожую, запнулся о собственный ботинок, чуть не упал, распахнул дверь - и на шею ему кинулась ревущая Аська. Из ее бессвязного: "Вовка! Живой! Господи живой!!! Надо звонить... мать - с ума... Вовочка-а-а..." - Владимир долго не мог понять, что происходит. И только после того, как, оторвавшись от него, Аська, продолжая всхлипывать и не отвечая на вопрос "Что случилось-то?", позвонила на дачу и прокричала в трубку: "Живой он! Дома!", только после этого ему с трудом удалось усадить ее на стул - Аська продолжала цепляться за руки. На его десятое "Ну, в чем дело?" она, захлебываясь, рассказала, как вчера в последних теленовостях сообщили, что совершено покушение на Сергея Юрьева, председателя правления их банка. "Сказали - в упор расстрелян автомобиль... из автомата... в шестнадцать двадцать... на углу Орбели и... Юрьев и водитель на месте, охранник доставлен в больницу с пулевым ранением в голову, где через сорок мину-у-ут... Ой, Вовочка... Мы в банк звонили, не отвечают, и тебя... всю ночь дома не-ет..."
Умерший в больнице охранник - Стас. Вот так. Владимир не явился, и Стас погиб вместо него.
* * *
Сообщение брата Катя получила в день отъезда в Лос-Анджелес. Утром рядом с ее тарелкой - два послания. Одно от Вовки, второе от Димки. Начала с Димкиного - никаких новостей, все в порядке, погода хорошая, - да какое ей тут дело до их погоды?! - Кате он желает ни пуха, ни пера (написано латиницей: "ni pukha, ni pera"), уверен, что операция на этот раз даст нужный результат. И, разумеется, - "Love, Dima".
Формально до невозможности. Сухо - не то слово. Но с другой стороны, а как он еще может писать на работе, да еще по-английски? А вдруг... эта все проверяет, а когда писал, топталась рядом? Что ж... Катя и ответит в том же духе - спасибо на добром слове, через два часа уезжаем, буду в клинике, боюсь, переписка естественно прервется. На какое-то время... На какое же? Сказать пока не могу, думаю, около месяца. Может, больше. С наилучшими пожеланиями. Взаимное Love.
Вот так, без сантиментов - тем более, какие тут могут быть сантименты?
Письмо брата...Что они там, сговорились? Буквально списано с Димкиного: погода, нормально, "ни пуха"...
Ладно. Ладно-то ладно, а черт бы его побрал, этого Димку! Здесь ей, конечно, его очень не хватает - точно руку отрезали. Что и естественно: все же столько лет... каждый день вместе, каждая мысль общая. И привычная, железобетонная уверенность в его верной и бескорыстной любви. Безответной, да! Если иметь в виду любовь в полном смысле слова. Но вел он себя тактично и бережно. Никто, между прочим, не заставлял. А потом вдруг - все. Как говорит Вовка, "с концами"...
Видимо, тело все же сильнее духа. По крайней мере, у него. Да, наверное, и у всех. Почти. Впрочем, все это еще можно проверить. А неприязнь к той девице, которую, скорей всего, просто используют, несправедлива. Девицу надо пожалеть. У нее, Кати, духовное всегда стояло НАД, но это не дает права судить других, у которых ПОД. Тем более в ее-то ситуации.
Ночью она написала стихи:
Мы ночью говорим с моей Любовью
О к дереву привязанных домах.
Она присядет возле изголовья,
Спокойная, седая, как монах.
Любовь ушла наутро, словно странник,
Был слышен шум взлетающих ракет.
Спрoсила на пpoщанье, ктo избранник.
Нo чтo мoгла сказать я ей в oтвет?
А надo мнoй летели, как кoметы,
Сopвавшиеся с пpивязи дoма.
Любовь ушла... Не дoждалась oтвета.
Пускай теперь oтветит мне сама.*(*)
А в самом деле, кто избранник? Появится ли когда-нибудь? Вдруг не появится, и она делает жуткую глупость, отказываясь от Димкиной любви и сама толкая его к той? Впрочем, это все - после.
Мама эти стихи, разумеется, назвала бы чистым бредом. Дома какие-то, "где ты видела, чтобы дома - и на привязи?" Суровый голос реализма. Но посылать их маме и вообще кoму бы то ни было показывать Катя не собиралась.
А утром, по пути в Лос-Анджелес, на душе было как-то удивительно легко. О предстоящей операции, о доме, даже о Димке Катя больше не вспоминала. А когда вдруг невзначай вспомнила, подумала: "Все это - потом, потом, после. Сейчас я, как чукча, - что вижу, о том пою". А петь, точней, говорить и думать, а главное, смотреть, смотреть и смотреть хотелось на пейзажи, несущиеся за стеклами автомобиля, где Катя сидела впереди, рядом с Рут. Мыша устроился сзади и время от времени давал Рут полезные и грамотные советы: где съехать с шоссе, когда сбавить скорость, когда перестроиться, что, надо сказать, Рут явно раздражало. Но она каждый раз отвечала ему по-русски, почему-то с армяно-азербайджанским акцентом: "Адын машына - адын вадытел". Это, видно, была какая-то иx давняя шутка. К шоссе 101, по которому oни еxали, то вплотную справа подступал океан, то деликатно отодвигался, давая место какому-нибудь городку, то вновь был рядом, синий, ослепительный, необъятный. И очень важный. Слева тянулись холмы, желтые, обожженные солнцем прошлого лета, и среди этих холмов - один за другим коттеджи, окруженные зеленью, ресторанчики, бензозаправки. Иногда за холмами возникала гряда невысоких гор, над которыми неотступно кружили большие медленные птицы.
- Орлы, - сказал Мыша. - Символ Америки. А не пора ли нам, девочки, перекусить?
И тут же они с Рут приступили к американскому занудству: подробному обсуждению, где, когда и при каких условиях лучше всего остановиться на ланч. Это сейчас. А как спорили из-за рейса, каким лететь в Дюрам! Было бы чего спорить - Катя видела расписание, Мыша извлек его из Интернета и положил перед ней: выбирай! Самолеты десятков авиакомпаний вылетали в Дюрам из Лос-Анджелеса буквально каждые десять минут, а то и чаще. В Дюрам попадали через Чикаго и через Вашингтон, через Атланту и через Питсбург, через Сан-Луис, Миннеаполис, Даллас. И еще как-то. Катя, конечно, сказала, что ей совершенно все равно лишь бы самолет не упал, а билет не стоил запредельно дорого. Но Мыша и Рут, отмахнувшись от нее, долго совещались и выбрали наконец рейс, делающий остановку в Питсбурге. Сплошная логика: во-первых, всегда удобней, чтобы первая часть полета была длинней, а потом отдых и короткий оставшийся отрезок пути. В Питсбурге остановка почти два часа, можно размяться, посидеть в кафе. А еще там живет Аннет, редактор Мышиной очередной книги. И остановка в Питсбурге даст возможность Мыше встретиться в аэропорту с Аннет и поработать, а чтобы Катя не скучала, вместе с Аннет приедет ее сын Боб.
- Он будет весело катать меня в инвалидной коляске? - ядовито поинтересовалась Катя.
- Этого предмета мы брать не будем! - заявил Мыша. - Ты с родным отцом, под руку с коим и дойдешь до кафе. А если отца тебе мало, вот тут-то под вторую руку тебя будет поддерживать Боб. Он - джентльмен и, между прочим, красавец.
- Это Аннет красавица и элегантная француженка, а Боб - чистый американец, изготовленный по стандарт, - почему-то ревниво отметила Рут.
- А кто он по специальности? Или еще студент? - спросила Катя небрежно.
- Кто?! - изумилась Рут, потому что речь у них с отцом уже шла о коте, о Нике, который, конечно, будет скучать без Рут и даже разозлится: не придет к ней завтра спать и Машу не пустит, а сам уйдет тосковать в Катину спальню.
- Ну, этот... ваш Боб. Который - в Питсбурге. Как бы красавец.
- И не - "как бы", и - не студент, - сказала Рут. - Бери высоко. Боб у нас яппи.
- Кто?! Японец?
- Это так называется молодой человек, имеющий высокий уровень жизнь, хорошо оплачиваемую престижную профессию и, значит, все самый лучший, дорогой и модный: дом, автомобиль, костюмы. Живет с удовольствием.
- Ясно. Барахольщик и дурак, - заключила Катя.
- Очень все наоборот! Прекрасный... это... lawyer, юрист, - обиделась за Боба Рут. - Это у вас: бедный - не порок, а у нас...
- А у нас тут по-всякому бывает, - заметил Мыша. - Мне это американское "человек стоит столько, сколько он стоит" (в денежном выражении) - вот где. И провел ладонью по горлу. - Американцы в основе своей спесивы и самодовольны... Не спорь! - Он улыбнулся Рут. - Я ведь и себя тоже имею в виду, сам хорош.
- Но я - что Боб на самое дело - блестящий... или - как? Блистающий адвокат? Понимаешь в мисле? - твердила Рут.
Катя поняла: Рут устала - все время за рулем и разговоры с самого утра только по-русски. Потому и "в мисле". То есть "в смысле". А преуспевающий Боб?.. Братец Вова у нас тоже, можно считать, преуспевающий, иномарку, вон, собрался купить, яппи несчастный. Из Московского района.
- Speak English, please, - попросила Катя. - I need a practice... m-mm... for tаlking with wonderful Bob.
- OK! Fine! - подхватил Мыша, бросив на дочь благодарный взгляд.
Сверкал океан, белая пена старательно шуршала о песок. К столику, за которым они сидели, вдруг подошел пеликан. И нагло уставился.
Пожалуй, это было счастьем.
* * *
Cразу пocле приезда в Лoc-Aнджелес Mыша ocтавил Катю с Рут у парикмахера, а забрал оттуда через полтора часа, заявив, что его дочь после стрижки сделалась настоящей американкой голливудского пошиба. Потом перекусили неподалеку, в ресторане на Родео-драйв - Рут непременно хотела показать Кате эту роскошную улицу. А оттуда отправились к врачу-психоаналитику. Жил доктор Фейман в собственном доме, погруженном в южную зелень, на тихой улочке, совсем не похожей на улицу огромного города. Кате он понравился. Она ожидала увидеть привычный белый халат и стетоскоп на шее, думала, обследование будет проходить в приемной, похожей на палату или кабинет поликлиники. Катя ляжет на холодный топчан, покрытый простыней, а врач усядется рядом на стул. Сам же доктор представлялся ей высоким старичком с бородкой, как у Айболита.
А встретил их маленький, очень живой и подвижный человечек средних лет, лысый и в очках с толстенными стеклами. Встретил не как врач пациентов, а как хозяин дома - старых приятелей. Провел в гостиную - сок? кофе? Тебе, Рут, чего-нибудь покрепче? Или - кто там у вас за рулем?
С Катей он держался так, будто они тоже сто лет знакомы: подал выбранный ею апельсиновый сок со льдом и после короткого общего разговора о завтрашнем вылете в Дюрам предложил уединиться.
Вечером в отеле "Мариoтт" (впoлне комфортабельном, не слишкoм дopoгoм и, главнoe, pядoм c aэрoпopтoм - вылет в 7.30 утра), так вoт, в двухкомнатнoм нoмере этoгo, на Катин взгляд, роскошнейшего oтеля она написала:
Спи, пусть в окно залетит снегопад,
Как яблонь цветущих пыльца,
Искрясь и мерцая в сиянье лампад,
Пусть бьется о доски крыльца.
Усни, зазвенит о ступеньки капель,
Срываясь с дубовых перил.
Лесной ручеек запоет, как свирель,
Сливаясь с лучами зари.
Усни. И три месяца летних придут.
И станет красиво везде.
Ты помнишь купанье в прохладном пруду?
Крыжовник на мокром кусте?
Усни. И осыплется с веток листва,
В плащи завернутся леса.
За дальней горой различимы едва
Прощальные птиц голоса.
Спи. Пусть в окно залетит снегопад,
Как яблонь цветущих пыльца,
Искрясь и мерцая в сиянье лампад,
Пусть бьется о доски крыльца... *
Писала и представляла себе крохотную деревенскую церковь... И зиму.
Разговор с Биллом, так звали врача, занял почти четыре часа, а она и не заметила. Впервые в жизни ей было легко говорить о себе, безоглядно отвечать, старательно выстраивая точные английские фразы, на самые интимные вопросы. Да, и о том. С этим смешным толстяком, глядящим из-за стекол очков умными, острыми глазами, она была откровенней, чем с собственными записками, ни разу не слукавила, ничего не преувеличила, не преуменьшила, не пыталась показать себя в выгодном свете. Говорила правду, только правду, одну правду. Прощаясь, Билл сказал, что с Катей легко и приятно работать и это, конечно, не последняя их встреча. И твердо пообещал: все у нее будет хорошо - о'кей, файн. Это правда. Он никогда не обещает пациентам того, в чем сам не уверен.
- Вы - нормальная женщина и будете жить, как нормальная женщина, торжественно закончил он, и Катя поверила - так и будет. И спросила нормально ли, что ей везде хорошо, везде, где ее любят. Вот и сейчас - она совсем не скучает по дому. Мay be, это ужасный эгоизм? Она боялась, что Билл ее не поймет, говорила медленно, обдумывала каждое слово, выбирая самое точное. Он весело удивился: эгоизм? Но почему?! Потом помолчал, посерьезнел и, тоже явно стараясь говорить простыми короткими фразами, объяснил: Катя была лишена стольких радостей в жизни, что ее способность быть счастливой и радоваться тому немногому, что есть, вовсе не эгоизм, а ... мужество. И мудрость. "Это - достоинство, понимаете?" - говорил он, глядя ей в глаза, и добавил, что благодаря этому качеству она наверняка никогда не была для окружающих обузой, не портила их жизнь тем, что постоянно несчастна. Это редкий дар.
Рут с отцом они нашли в саду, Мыша плавал в бассейне, в голубой, подсвеченной воде, Рут уютно дремала в плетеном кресле.
- Совсем усталая? - спросила она, увидев Катю.
- Нисколечко! Наоборот.
Это была правда. Она даже испытывала какой-то подъем. Они с Биллом успели обсудить даже Катины отношения с Димкой и его женщину, появившуюся, кажется, из-за того, что Катя боялась - не то слово! - просто не могла себе даже представить, с ужасом относилась к... ну...
"К сексу, - уточнил Билл. - Это пройдет. Просто результат травмы и страх показаться жалкой, некрасивой. Пройдет обязательно", - повторил он.
Теперь она думала, что уже относится ко всему этому по-другому. Хотя бы теоретически. А Димка?... Билл прав: то, что он занимается сексом с другой женщиной, может совершенно не касаться их с Катей. И теперь, и в будущем ... если... Но Билл же уверяет, что ее, как он выразился, фобия вполне излечима.
А вдруг тогда она поймет, что любит Димку? По-настоящему. Сейчас она просто не знает, что это такое. А после операции, если та пройдет успешно и Катя из сломанной куклы превратится... в обычную девушку, станет как все, вот тогда...
* * *
Полет в Дюрам был легким. В Питсбурге, прямо у выхода из самолета, их встречали. Боб, одетый нарочито небрежно, но явно дорого, был забавным и внимательным, Аннет, его мать, оказалась не просто красивой, а невероятно красивой - огненно-рыжие пушистые волосы, яркие синие глаза, сверкающая улыбка, просто глаз не отвести... Она была живой и экстравагантной в белом брючном костюме мужского покроя и пестром шелковом шарфе. Катя отметила - отец смотрит на нее с удовольствием, и подумала, что, вполне вероятно, между ним и Аннет... что-то было. Когда-то. Они держались друг с другом не просто дружески - как близкие люди. Так что недавняя ревнивая интонация в голосе Рут, похоже, была оправданной. Но все это было не ее, Катино, "собачкино дело" - как говорит в таких случаях та же Рут.
Боб выглядел олицетворенной респектабельностью. Пока его мать с Катиным отцом, устроившись за столиком кафе и разложив на нем бумаги, что-то горячо обсуждали, Боб за другим столом элегантно угощал Катю мороженым со сбитыми сливками и фруктами и вел с ней светскую беседу на оригинальную тему: "Как вам нравится Америка?" Катя отвечала тоже оригинально - мол, да, нравится, очень! Боб, смеясь, сказал, что ему - кто бы мог подумать? - тоже, хоть он успел побывать и в Париже, и в Риме, и в Венеции, и много, много раз на юге Франции.
- Мать родилась там. Там живут мои бабушка с дедушкой, - сообщил он. И добавил: - Мама считает: жить надо в Штатах, а отдыхать в Европе.
Разговаривать с ним по-английски Кате было гораздо трудней, чем с Рут или вчера с психоаналитиком Биллом. Боб говорил очень быстро, глотал окончания слов. При этом у него был какой-то незнакомый, слегка гнусавый прононс, так что Катя не успевала следить за смыслом. И все же подумала: "Хвастун? Пыль в глаза - лапшу на уши?" "Отдыхать надо в Европе!" Нет, скорее, все, о чем он говорит, - обычная жизнь для таких, как он. Париж... Юг Франции... Это - как если бы она сказала, что жить постоянно предпочитает, конечно, в Петербурге, но лето лучше проводить на Карельском перешейке... А в самом деле, где она теперь предпочла бы жить? И где отдыхать? Побывать, допустим, в Венеции она бы не отказалась...
Объявили посадку на рейс Раллей-Дюрам. Аннет с отцом быстро собрали бумаги, Мыша поцеловал Аннет руку, она чмокнула его в лоб. А Боб, подставив Кате локоть, проводил до входа в трубу, через которую они с отцом вошли в самолет. Катя вдруг заметила, что идет сравнительно легко, не висит на руке Боба, а только опирается. Неужели Билл вчера был прав и с сегодняшнего дня все у нее пойдет лучше?
- Ну как тебе молодой человек? - спросил отец, когда они уже пристегнули ремни и самолет выруливал на взлетную полосу.
Она пожала плечами:
- Не знаю... Красивый. Холеный, даже слишком. Довольно стандартный. Но почему он такой... гнусавый?
- Какой?!
- Да гнусавый!
Она изобразила, как говорит Боб. Мыша громко рассмеялся:
- Он не гнусавый, это такой региональный акцент. Боба воспитывали в основном родители его отца. Аннет, наша бабочка, вечно порхала по миру - то она в Европе, то, на худой конец, в Нью-Йорке. А Боб до поступления в колледж жил в Гэри, в штате Индиана. Там все так говорят. Аннет с отцом Боба рассталась. Вероятно, из-за ее тяги к постоянным и мгновенным перемещениям из одной точки Земли в другую. Теперь у нее прелестный дом в Питсбурге, но она и там редко бывает.
- А Боб? Они живут вместе?
- У Боба свой дом, довольно... как это у вас теперь говорят? Крутой? Здесь не принято жить с родителями. Америка вообще страна жесткая, без сантиментов. Для меня - слишком без сантиментов. Я бы хотел, чтобы, как в нашей России в прошлом веке, моя дочь была со мной всегда... по крайней мере, до замужества.
Катя подумала, что до этого еще ой, как далеко... И вообще - а как же дом? Ее дом, на Московском проспекте в Петербурге? Подумала, но промолчала. Она сейчас и загадывать не могла на будущее. И почему-то не хотела ничего о нем знать.
- Тебе очень нравится Аннет? - вдруг спросила она, тотчас подумав, что это бестактно.
Мыша долго молчал, и Катя уже решила, что он ей не ответит.
- Это было очень давно, - произнес он наконец, - а теперь мы просто друзья.
* * *
Владимир проводил на даче в осеннем пустом Комарово свой вынужденный отпуск. Позади были недели изматывающих допросов в прокуратуре по делу о покушении на Юрьева. Следователь без конца въедливо выяснял одно и то же: почему в тот день Владимир не явился в банк, хотя именно он должен был охранять шефа во время той поездки? Что он знал о готовящемся покушении? Совсем ничего? А если подумать?
Владимир, естественно, сотни раз отвечал, что не знал абсолютно ничего, ну откуда он мог знать?! А на работу не вышел по болезни, о чем сообщил по телефону секретарю Людмиле Скоковой и, позднее, сотруднику службы безопасности Цыбину. Но следователю эти объяснения были до фонаря, ему, вынь-положь, требовалось установить, чем конкретно был болен в тот день свидетель Синицын, почему заболел так внезапно и "своевременно" - ведь еще утром было известно, что он вызван погибшим начальником службы безопасности на одиннадцать часов, что подтверждено рядом свидетелей, да и сам Синицын не отрицает. "Ведь не отрицаете?"
На это Владимир невнятно, и понимая, что неубедительно, бормотал: дескать, неожиданно стало плохо - рвота, тошнота, головокружение. Видимо, отравился...
"Почему не вызвали врача? Где оправдательный документ? - вцепился следователь. - И почему так быстро поправились? И кто может подтвердить, что вы весь день оставались дома - вам многократно звонили и до и после преступления, ваш телефон не отвечал. Что-то тут не сходится. Вы так не считаете?"
Владимир снова и снова тупо повторял одно и то же, чувствуя себя донельзя паршиво. Он-то знал - не явился как раз потому, что произошло то самое с Гришкой. А еще думал, что стал в тот день двойным убийцей. Гришка - черт с ним, Гришка получил, что заслужил. Но Стас-то погиб из-за него, из-за его слабости и, если на то пошло, трусости. Теперь он был уверен, что дурнота и психоз по поводу Гришкиного... скажем так - устранения вызваны были не раскаянием - смешно, в чем тут-то раскаиваться? Нет, к бабке не ходи, вызваны они были страхом, что убийство начнут расследовать и в конце концов выйдут на заказчика. Понял он это не сразу, а ночью после случившегося, вдруг четко осознав, что испытывает одновременно несколько чувств: горе оттого, что убили Стаса, стыд потому, что подставил Стаса он, и... подленькое облегчение. Нет, не потому, что не погиб, оказавшись вместо Стаса рядом с Юрьевым, когда обстреляли машину, а потому, что теперь следствие по делу об убийстве Гришки не выйдет на него никогда! Стасу - без всякого сомнения! - одному было известно, кто заказчик. Так что заказчик погиб вместе с ним.
Следователь еще доставал Владимира насчет причин покушения на Юрьева. Хотя тысячу раз ему было сказано и повторено, что о коммерческой деятельности председателя правления банка рядовым охранникам не докладывают. Стас-то, конечно, знал все, был доверенным лицом у Юрьева, но об этом Владимир говорить не стал. Не сказал и о слухах и версиях, которые с утра до ночи обсуждали сотрудники. Об этих слухах они на допросах сообщали сами, а следователь пускай разбирается, правдоподобны эти слухи или нет, на то он и следователь. А Владимир только плечами пожимал, когда его спрашивали, что он думает о версии, будто убили Юрьева по заказу одного из авторитетных кредиторов, не пожелавших платить, или, например, что кому-то из своих приглянулось место председателя. Или - может, это вообще убийство из ревности? Кстати, какие у Юрьева были отношения в семье, не сопровождал ли Владимир его на свидания и т.д. На все это он устало и монотонно отвечал: "нет", "не знаю", "не слышал", "не в курсе" и т.д. Пока следователь не отлипал до другого раза.
А в банке, председателем правления которого стал заместитель Юрьева Фитюков, упорно и доказательно шептались, что все это как раз его, Фитюкова, дела. Он, дескать, Юрьеву люто завидовал, ненавидел - все знали. А еще бы, вместе когда-то работали в НИИ, где Фитюков был большим начальником типа финансового директора, а Юрьев, тогда совсем мальчишка, замом главного бухгалтера. А потом молодой толковый Юрьев из НИИ ушел, создал свою фирму по торговле импортной бытовой техникой, голова у него на плечах, деньги где-то достал на раскрутку. Ну и пошло: появились крупные бабки, стал акционером банка, а полтора года назад - вообще председателем правления. Шестидесятилетний Фитюков в это время уже сидел без работы: сначала прозябал в своем госбюджетном НИИ весь в кредитах, а потом и вовсе выгнали его на пенсию. И Юрьев, умный, опытный, а дурак! - встретив как-то бывшего руководителя, впавшего в полное отчаяние, предложил ему должность в банке. И не какую попало, а собственного зама! Но доброе дело никогда не проходит безнаказанно. Стас, помнится, как-то еще сказал, что тут Юрьев дал слабину: Фитюков бездарность и гнида, но Юрьев, мол, как последний лох, считает - неудобно брать такого человека простым клерком. К тому же он этому Фитюкову по гроб обязан своим служебным ростом в том НИИ и прочие слюни.
Фитюков был мужиком дерьмовым, это все знали - стучал на сотрудников Юрьеву, а в частных разговорах с теми же сотрудниками поливал шефа: мол, "новый русский", жулье, имеет связи с криминалом. Последнее время он поносил Юрьева с какой-то патологической яростью, так что всем казалось - у старика крыша едет от ненависти. Юрьеву, как водится, доложили - а на что, в числе прочего, служба безопасности? Он будто понял, что пора кончать с гуманизмом, и начал подыскивать Фитюкову замену. Так что голову можно дать на отсечение: Фитюков узнал о предстоящем увольнении и решил принять меры. А найти киллера без проблем, тем более, эти дела сейчас сильно подешевели. После кризиса.
Допрашивали, конечно, и Фитюкова, но как-то подозрительно быстро от него отстали - видимо, купил кого следует. И вообще вся эта тряска с допросами разом прекратилась, а следственная бригада объявила по телевидению, что наиболее вероятной, ну, просто буквально доказанной является такая версия: Юрьев дал одной полукриминальной фирме кредит и вовремя, с процентами, получил долг. Правда, "черным налом". И - положил в карман. Кстати, при проверке выяснилось, что на счету банка как раз не хватает крупной суммы. Поэтому банк не смог расплатиться с несколькими мощными вкладчиками и кто-то из них мог свести с Юрьевым счеты. Наказать.
Кто? Это сейчас выясняется. А Фитюков, став председателем, ухитрился - что делать? - покрыть убыток из резервного фонда ЦБ, в общем, перекрутился, молодец. Дело о покушении на Юрьева очень быстро замяли - чего там особенно прогибаться? Ну, убили вора - справедливость торжествует, а таких дел у прокуратуры - вагон и маленькая тележка...
Смешно, какая-то часть сотрудников в эту версию охотно поверила - те, кому всегда приятно сознавать, что еще вчера уважаемый, богатый, удачливый, молодой и красивый начальник, перед которым они лебезили и мели хвостами, оказался жуликом и ворюгой, пусть его жена (помните, сколько у нее шуб?) теперь радуется, что муженька пристрелили. Все равно рано или поздно попался бы - и конфискация, а так у нее все же дача, пятикомнатная квартира в центре, "Ауди" и, сам Фитюков говорил, счет в Цюрихе.
Однако большинство было уверено - все проще, деньги присвоил Фитюков, Юрьев его застукал, а тот, пока дело не вышло наружу, Юрьева по-быстрому "заказал".
Вот Стаса, того жалели все - простой был мужик. И главное, погиб ни за грош - из-за того, что Володька Синицын с бодуна не вышел в тот день на работу.
Владимир от всех этих дел взял отпуск и теперь сидел, а точнее, в основном, лежал на даче, слушал стук дождя о крышу дома и думал иногда, что лучше бы вообще-то сдохнуть, оказавшись в нужный день в нужном месте - рядом с Юрьевым. Вообще - лучше бы сдохнуть.
Читать он не мог, хотя Аська натащила из города целый ворох детективов. Вот-вот! Самое время ему с захватывающим интересом наслаждаться байками про наемных убийц и мудрых следователей, которые всегда раскалывают негодяев. Славка, с которым Владимир еще недавно так любил играть, гулять, просто разговаривать, теперь смертельно утомлял. Слава Богу, мать с дедом уже перебрались в город - меньше расспросов, тревожных взглядов и "полезных советов" немедленно, вот завтра же обратиться к врачу-невропатологу. Впрочем, Владимир дисциплинированно глотал таблетки, прописанные мастером на все руки Женькой. Тупел. Ел с отвращением. Днем много спал, зато ночью не мог отключиться даже на полчаса.
Он не понимал, что с ним происходит. Да, жалко Стаса, да, тот мог остаться жив, если бы не... Но что такое это "если бы не"? В конце концов, чистая случайность, из них вся жизнь состоит. И странно желать себе смерти оттого, что не получил пулю в лоб. Абсурд. Дальше - разговоры в банке. Да пошли они! Из банка можно запросто уволиться, такие, как Владимир, без работы не сидят. Так? Так. Теперь Гришка. Издох - и собаке собачья смерть. А бояться, что у нас, здесь и сейчас, все-таки вычислят, придут и арестуют... Кто? Менты, которым только пьяных бить да бомжей сажать? Этого бояться можно только в состоянии тяжелой шизофрении. Так чего?! А ничего. Просто жить неохота, вот чего! Каждое движение, даже мысль о том, что надо что-то сделать, вызывает приступ какой-то чертовой паники. И отвращения. Ко всему. К себе - в первую очередь.
А дожди все шли. Дом отсырел, пришлось и Славку отправить в город - к бабке. Там он хоть будет ходить в садик, а не сидеть тут целыми днями над душой, маяться от безделья. Оставшись вдвоем с мужем, Ася, которая тоже оформила отпуск, удвоила свои о нем заботы. А толку? Приезжал из города Евгений. Посмотрел, посмотрел и говорит: не станет лучше, придется лечь в клинику.
- В психушку? - спросил Владимир с улыбкой, от которой Ася сразу заплакала.
А через два дня, войдя утром в комнату мужа, не смогла его добудиться. Во сне он тяжело и хрипло дышал, пульс был частым и слабым. "Скорая" отвезла Владимира в больницу, в Сестрорецк. Диагноз - острое отравление, попытка суицида. Принял все Женькины таблетки сразу.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Пока Катя лежала в клинике, отец, поселившись в отеле неподалеку, работал над книгой. Это был специальный отель, жили там, в основном, родственники больных, от вестибюля к больничному комплексу несколько раз в день ходил автобус, так что Майкл сдал взятую в аэропорту напрокат машину - автобуса ему вполне хватало. Впрочем, до корпуса, где лежала дочь, можно было за пятнадцать минут дойти пешком. Катя после сложной операции чувствовала себя хорошо, хотя вставать ей еще не разрешали. Настроение у нее также было спокойным и радостным. Они с Мышей уже договорились: как только... и если она начнет ходить, он посылает Димке приглашение в гости. И тогда... Тогда все может быть...
* * *
"Ну, вот. Я опять дома - с Рут, Мышей и "животниками" - так наша Рут называет котов. И со своими записками, которые были заброшены, пока я лечилась. И, кажется, в общем, вылечилась. Во всяком случае, я теперь другая не сломанная кукла, а молодая девушка, у которой имеется кое-какое будущее. Кто же я теперь?
I am Кat Sinitsin-Mishcarudny. I live in Goleta, California, with my father, Professor of the University, and his wife Ruth.
Да, так я себя и воспринимаю и стараюсь не только говорить, но и думать по-английски. Не из выпендрежа, а потому, что иначе как следует язык знать не будешь. А мне необходимо знать, ибо решено - зимой, если не возникнет проблем с продлением моей визы и со здоровьем будет о'кей, я начну посещать лекции в университете. А в будущем учебном году shall try поступить туда в качестве полноправной студентки. Специальность, само собой, русская литература. После окончания.... это сколько же времени пробежит?.. в общем, тогда будет видно. Может, вернусь домой... Мыша об этом и слушать не хочет, заводится с пол-оборота. Маму с дедом, говорит, пригласим сюда погостить, да подольше. Вовку тоже. Филимона привезем, и он подружится с котами. И вообще - всех сюда. Интересно, где Мыша собирается разместить весь этот ковчег?.. Ладно, посмотрим. А пока мне нужно быть здесь. Так мы решили на семейном совете, в котором, кроме нас с Мышей и Рут, активно участвовали по телефону дед и мама.. Кстати, я недавно узнала, что у Вовки был какой-то нервный срыв, он загремел (надо бы написать "был помещен", но я уже давно махнула рукой на стилистику!) в какую-то жуткую больницу, но теперь уже перевели в Бехтеревку, где лечат от депрессии на почве переутомления... Пока я лежала в Hospital и потом приходила в себя, мои питерские родственники, как партизаны, скрывали это не только от меня, но даже от отца - чтоб ни одна отрицательная эмоция как-нибудь не досочилась до моей ранимой души. Хорошие люди. А я все-таки очень счастливый человек, и доктор Билл Фрейд (псевдоним - Фейман) был не прав, называя мое умение радоваться каким-то там мужеством. Не по его это специальности. Просто мне везет на людей - кроме... одного типа. Кстати, мне стало почему-то на него наплевать, даже мысли и сны о том, как я его убиваю, прекратились. Вот это наверняка работа доктора Билла. И если посмотришь с холодным вниманьем вокруг, я, если не считать того гада, ни разу в жизни не сталкивалась с подлецами, никто меня всерьез не обижал. Точно! Другое дело, что в детстве некоторые обиды кажутся смертельными, но теперь-то я не ребенок. Взять хотя бы тетю Зину. Когда-то я из-за нее рыдала, корчась от унижения, а она просто серая баба и так тупо понимала заботу о сыне.
Сейчас конец октября. У них в Питере, небось, настоящая осень. Листья, Димка пишет, почти все облетели. А здесь у нас вечное лето - двадцать два градуса по Цельсию, днем я хожу в одной футболке и шортах... да, да! Никто не ослышался - после занятий гимнастикой в клубе, куда меня три раза в неделю возит Рут, ноги у меня уже не такие худющие, а судя по кое-каким взглядам, вообще ничего. Так что можно носить хоть шорты, хоть мини- юбку. Вот я написала "хожу в футболке". Я ведь и вправду хожу! Не слишком быстро, слегка прихрамывая, но - хожу! Не ползаю! Никаких чертовых палок, тем более костылей. Я тут даже танцевать пробовала, клянусь, - мы с Мышей исполнили медленное танго, он меня учил - я же никогда в жизни не танцевала, только в детстве плясала с платочком: бабушка пела "Выходила на берег Катюша", а я плясала. Это было давно, а наш с Мышей танец был исполнен во время party (вечеринки), устроенной в мою честь после возвращения из клиники - уже не той, где меня прооперировали, а маленькой, частной, недалеко от Лос-Анджелеса, я там проходила курс реабилитации. Боюсь, отцу все это стоило жутких денег, но он на мои финансовые вопросы только машет рукой - мол, какие такие великие деньги за счастье видеть дочь нормальным человеком! Он у нас рыцарь и романтик высшей пробы.
В ту, последнюю, клинику ко мне несколько раз приезжал доктор Билл, и мы вели с ним психоаналитические беседы на самые разные темы. Теперь уж он обо мне знает больше меня самой.
Мыша уверен, что с продлением визы все будет в порядке - сейчас мне еще необходимо продолжать лечение, а потом я стану ихней студенткой. У меня уже завелось несколько знакомых студентов и аспирантов - это все Рут, на давешней вечеринке, устроенной в мою честь, были не одни профессора. Иногда ко мне заходит Эвелин, очень милая девушка, славистка. Она думает, что говорит по-русски, осталось только довести язык до блеска, так что беседы со мной ей очень полезны. Так она объясняет свои регулярные визиты. Сперва я всполошилась, уж не благотворительность ли это. Чтобы бедная больная русская девушка не чувствовала себя одинокой в чужой стране. Но вскоре мне стало ясно, что все это наши русские комплексы. Вовка сказал бы - "удаление гланд через задний проход". Американцы гораздо проще. И если она утверждает, что разговоры со мной, кроме общения, нужны ей для практики, значит, для практики. И точка... Это видно по тому, как она каждый раз выбирает для разговора определенную, заданную тему и не стесняется спрашивать, как сказать по-русски то, а как, наоборот, - это.
Эвелин - из Сан-Диего, там живет ее мать, и я уже получила туда приглашение: в Сан-Диего есть, оказывается, какой-то необыкновенный зоопарк, мировой рекордсмен, где звери содержатся почти в естественных условиях, а люди по узким, отделенным незаметной сеткой коридорам проходят через их территорию, с их, как я понимаю, согласия.
Обо мне Эвелин знает, что я жила в большом и красивом городе Петербурге с матерью и дедом, у меня есть брат, золовка и племянник, что я нашла своего отца через Интернет. Последний факт ее просто поразил, и она часто к нему возвращается, каждый раз восклицая: "Wonderful! Шьюдо! Шьюдо!" Что означает, как нетрудно догадаться, - чудо.
Между прочим, Эвелин красавица - огромные черные глаза, смуглая кожа, вьющиеся темно-каштановые кудри, прекрасная фигура. Забавно - она считает, что красавица как раз я - с моими волосами вечно модного цвета blonde и глазами, про которые она тут очень художественно выразилась, будто они похожи на океан, когда он "без волнов", то есть спокойный. Все нормально, кукушка хвалит петуха...
У Эвелин дома есть - как не быть? - бой-френд по имени Сол, сокращенно от Соломон, он риэлтер, агент по продаже недвижимости. Когда она приезжает на каникулы, то живет, в основном, не у матери, а у него, а в промежутках они перезваниваются. Иногда Эвелин ездит на week-end в Лос-Анджелес пожить красивой жизнью. Сол тоже приезжает туда, они снимают номер в мотеле и ... любовь, любовь, любовь. Я в Лос-Анджелесе бываю, к сожалению, только с Рут или Мышей. В основном, у Билла, который - врачеватель душ...
И все же странно, что я не скучаю по дому. Где ностальгия? Лишь однажды, еще в клинике, вдруг увидела во сне какой-то город - совсем не Питер, но я во сне знала, что это Питер. А потом он превратился в деревню - не то наше Комарово, сад с колодцем, не то просто какая-то сельская местность, очень русская. Утром щемило сердце, и я все думала про Россию, про наших. Про Димку. И вот что получилось:
Если рядом стена, я узнаю, что скрыто за ней.
Если рядом окно, я не буду смотреть в бесконечность.
И тому, кто подарит мне свет, я открою секреты теней.
И пусть Цербер приходит под дверь, чтобы ночью стеречь нас.
Подари мне огонь - научу любоваться золой.
Подари мне закат - он на запад уйдет безвозвратно.
Все равно, с чем идти на врага, - с топором или с тонкой стрелой.
Все равно мне уже никогда не вернуться обратно...*
Это - первое. О чем оно? Пусть, кто прочтет, сам и догадывается. Я никогда не могу объяснить, что имела в виду, - написалось и все.
А вот второе, про мой сон:
Мне вчера приснился город,
Окон черные проемы,
Белый снег следами вспорот,
В стенах узкие проломы.
Гулкие пролеты лестниц,
На окраине - сараи.
И над полем желтый месяц
Чуть заметно догорает.
И колодец. Цепь и ворот.
Доски, рыжие от гнили.
А в воде был этот город,
И дома там эти были.
Поле, круглое, как площадь...
Гулко лаяли собаки...
А еще я помню лошадь,
Как созвездие во мраке.*
Лежала потом и думала про свою прежнюю жизнь... Повидать их всех, конечно, очень хочется, мечтаю, чтобы здесь был Димка, а возвращаться?.. Туда, в нашу тесную квартиру, где мне казалось, что живу хорошо, даже когда не могла ходить, где мне достаточно было, что Димка и дед с мамой и Вовка любят меня? Нет!.. Филю бы моего сюда. Но ведь здесь есть теплый мохнатый Ник. И вообще, настроение у меня сейчас такое, что я больше думаю о будущем, чем о прошлом. Все тот же Билл, когда я ему в этом винилась, сказал, что все нормально, раньше у меня практически не было никакого будущего, а теперь передо мной, дескать, огромная и, он точно знает, интересная жизнь.
А Димке я уже написала, что хочу его видеть и, если он согласен, отец пошлет ему приглашение. Последнее время я получаю от него очень хорошие, теплые письма, он действительно беспокоился о моей операции и вообще... О себе, правда, пишет скупо и однобоко, в основном про свою газету, про жизнь в городе, кстати, сообщил, что моя подруга детства Ленка Шевелева выбежала замуж за "нового русского".
Итак, я предложила Димке приехать к нам в гости на рождественские каникулы. Рут отдает ему свой бесплатный билет компании "Люфтганза", она имеет право на полет в Европу и обратно, "потому что налетала на "Люфтганзе" много милов". Они с Мышей в это время будут свободны, мы сможем поездить, Димка посмотрит, что такое Америка. Я даже отложила на это время давно обещанную мне поездку в Диснейленд, чтобы мы могли побывать там вместе.
Может быть, мое желание скорей увидеть Димку навеяно рассказами Эвелин про ее встречи с бой-френдом?..
В конце письма я сперва написала, что благодарна ему за все те годы, когда он любил меня совершенно бескорыстно и без надежды на ответ... Я только теперь поняла, как меня поддерживала его любовь. И надеюсь, что сейчас, когда я не только могу ходить, но и вообще во многом стала другим человеком, я сумею сделать так, что ему будет хорошо со мной. Во всех отношениях.
Перечитав письмо, я в ужасе стерла последний абзац, - ведь получалось, я себя предлагаю, а с чего взяла, что ему это нужно? Оставила только чинное, про приглашение, про Диснейленд. А остальное... Приедет - будет видно. А пока традиционное "Love".
Я написала письмо по-русски и послала на свой домашний компьютер с указанием - "Диме ЛИЧНО". С тех пор прошло уже четыре дня, ответа нет, и это противно. Я понимаю: Димка ходит к нашим не каждый день, Вовка в больнице, для мамы электронная почта что черт с рогами, дед, увидев слово "ЛИЧНО", читать ничего не станет, а специально разыскивать Димку не подумает, сочтет за мелкую суетню. Да, кстати, и не знает, как искать - вряд ли ему известны Димкины телефоны. Так что неторопливый дедушка ждет, пока Димка сам не прибудет. Так скоро, как сочтет необходимым. Вот и мне нечего дергаться. Димка дольше ждал.
Все это так, но сомнения все же достают, в смысле - гложут. Во-первых, люблю ли я Димку или просто привыкла и сейчас, за неимением других кандидатур, хочу его низменно использовать для проверки... своей женской полноценности? (Не дай Бог, это прочтет кто посторонний!) Мне-то все-таки кажется, я его люблю, но почему тогда не сохну от тоски, не бросаюсь первым же самолетом в Питер, чтобы наконец увидеть? Если Димка приедет, это станет ответом на многие вопросы. И обо мне, и о нем.
Дома я сейчас одна, то есть с животными. Оба спят - Маша в кабинете, в коробке из-под книг, которые прислали Рут из Нью-Йорка, - где новая коробка, там и Маша. Ник в кресле в гостиной. Дрыхнет, по обыкновению, вверх косматым брюхом. Я почесала это брюхо и пошла в кабинет. Включила компьютер, проверила, нет ли для меня почты. Есть, но не от Димки, а от недотепистого братца Вовы. Его на выходные отпускают из клиники домой - пошел на поправку. Вот он и сообщает, как всегда, нечто потрясающее - "все хорошо, все здоровы, Филя в порядке, как ты? Всем приветы". Писатель. Есть для меня еще послание от Роберта, то бишь Боба, пресловутого яппи из Питсбурга, он, да будет известно городу и миру, как-то навестил меня в Дюраме, когда я лежала в клинике, а он там был по своим яппиевским делам. С тех пор мы время от времени перезваниваемся, а иногда он присылает messages. Сейчас вот написал, что собирается в Лос-Анджелес, хочет посетить музей Гетти, не желаю ли я составить ему компанию? Там ведь знаменитые "Ирисы" Ван Гога, из-за которых все сходят с ума, потому что за них заплачено тридцать миллионов долларов. Ответила, что подумаю и посоветуюсь с моим тренером по гимнастике. А еще с мистером Дойлом у меня тут завелся такой очень рассудительный знакомый. Где-то даже мудрый. Мы с ним здоровались еще до моей операции (он почти каждый вечер приезжает на берег - провожать солнце), встречались на скамейке у океана... Вернее, это я сидела на скамейке, а мистер Дойл - вообще-то он настаивает, чтобы я его называла по имени, Роналд, хорошо, - Роналд - в коляске, мы с ним коллеги, несколько лет назад он попал в автокатастрофу и не может ходить. Это уже навсегда, никакие операции не помогут, тем более ему под шестьдесят, но внешне он моложе. И выглядит - вполне, красивое лицо, седых волос мало, только на висках. Как-то я видела его в нашем клубе, его привозят туда на массаж, и мы встретились в бассейне. Плавает, как дельфин. Мускулатура - Сильвестр Сталлоне. Жутко - такой человек обречен до конца жизни сидеть в коляске, хотя он сказал, что вообще-то водит машину, только перебираться из коляски на водительское место - большое искусство. Но у него на этот предмет есть помощник, афроамериканец, т. е. попросту негр. Но - "нельзя сказать! Это очень сильный расизм, как у вас антисемиты" (Рут).
Так вот после того, как я вернулась из клиники, мы с Роналдом опять встретились на берегу, и, увидев меня бредущей на собственных подгибающихся ногах, он зааплодировал. Теперь мы видимся почти каждый вечер и беседуем вполне по-американски. А сие означает: Боже сохрани, изливать душу, лезть лапами в чужую или, тем более, ныть. Беседуем о погоде, о котах и собаках, реже - о птицах, еще - о моем будущем поступлении в университет. С Роналдом легко говорить по-английски, он незаметно и деликатно строит фразы так, что я без напряга понимаю. И он изо всех сил старается меня понять, а то у некоторых есть гнусная привычка переспрашивать по сто раз. Дескать, "Sorry?", типа "Что вы г-рите, не понял!" И это значит, я говорю плохо, и от смущения начинаю еще хуже блеять и мычать. Мыша называет Роналда "твой поклонник" и однажды угрожающе предупредил меня, что тот очень богатый человек, владелец заводов, газет, пароходов, притом вдовец, так что меня могут заподозрить в корыстных намерениях. Мол, надеюсь стать богатой вдовой. Это все шутки. Jokеs! Хотя Роналд тут как-то пригласил меня на концерт в Лос-Анджелес, и я, наверное, соглашусь. Дирижировать будет наш Гергиев, из Питера. Дома я таких радостей была лишена, а здесь - почему бы и нет?
А вообще Мыша с Рут считают, что мне пора завести сотню-другую друзей, одной Эвелин им недостаточно. И они решили перед Рождеством опять устроить у нас вечеринку для своих студентов.
Если приедет Димка, мне никакие вечеринки и новые друзья не понадобятся.
Но от Димки - опять ничего..."
Катя в солнечной Калифорнии радовалась, что может ходить, обсуждала с Эвелин, написать ли ей Димке снова или потерпеть, пока тот ответит. Эвелин была уверена: незачем, как она выразилась по-русски, "страдаться", надо написать еще раз, а еще лучше - просто послать приглашение. Пусть думает. Катя все же решила подождать, а пока торопила отца, который обещал, что скоро начнет учить ее водить машину.
А еще каждый вечер встречалась с Роналдом и знала теперь, что он в самом деле настоящий миллионер, потерявший в той катастрофе всю семью и здоровье, отошедший от дел и живущий теперь на покое. Раз в месяц руководители его газет-пароходов собираются в его доме и проводят какие-то совещания. В промежутках звонят. Чем он заполняет эти промежутки, Кате было неясно, но спрашивать неловко. А общаться с Роналдом - интересно, он, кажется, знал все и обо всем - от политики до литературы. И очень любил музыку, так что Катя недавно ездила с ним вместе на симфонический концерт в Лос-Анджелес. Родители (так она звала теперь Рут с Мышей) не возражали, напротив, были довольны... А Катя чувствовала себя взрослой дамой из высшего общества. А как же! Роскошный автомобиль, сама она - нарядная, красивая. Рядом - миллионер... правда, пожилой и в коляске, но коляску катит немолодой темнокожий слуга Сэмюэл (Катя про себя зовет его "дядя Том"). Он же подает Кате плащ - "лиловый негр ей подает манто".
Концерт был хороший, Роналд сказал - прекрасный. Но Катя, честно говоря, слушала музыку не слишком внимательно, все представляла себе, что подумал бы Димка, если бы увидел ее сейчас...
А потом ужинали во французском ресторане. При свечах, под тихую музыку где-то в углу небольшого зала пианист неназойливо наигрывал что-то очень знакомое. Роналда здесь, похоже, знали - официанты празднично суетились, подошел метр, поклонился Кате, а Роналду пожал руку. Ужин Роналд заказал сам Кате оказалось не под силу разобраться в длиннющем меню, тем более, названия блюд были французскими. Вернувшись домой, она не смогла объяснить Рут и Мыше, что ела в том ресторане, сказала только, что, наверное, так кормят в раю. Что и неудивительно, ведь Калифорния - филиал упомянутого региона. А вот пила она - точно! - французское шампанское "МОММ".
И снова думала про Димку - как разительно отличается ее здешняя жизнь от его жизни, в общем... довольно тусклой. Особенно если принять во внимание провинциальную девицу, с которой он там проводит время.
* * *
А в осеннем, точно накрытом мокрым ватным одеялом, Питере дела шли своим чередом. Владимир постепенно приходил в себя - из клиники его выписали, но дали бюллетень, так что работать он еще не начал, зато успел - опять! - дважды встретиться со следователем, который на сей раз явился к нему домой, был крайне любезен и задавал оба раза только один вопрос: не знает ли случайно Владимир Александрович, откуда у покойного Станислава Бусыгина оказались в рабочем столе деньги в твердой валюте, точнее, в долларах. Может быть, Бусыгин незадолго до гибели что-то продал или, наоборот, собирался купить? Не помните? Нет? А вы подумайте, постарайтесь вспомнить, это важно.
Владимир ни о каких деньгах Стаса понятия, безусловно, не имел, следователь, безропотно это записав, ушел. А через несколько дней вдруг явился опять - с тем же вопросом, но с дополнением: мол, деньги лежали в конверте, а на конверте имелась надпись "В.С." - так не его ли это, Владимира Синицына, инициалы? Чтоб он все же очень, очень постарался вспомнить, это в его интересах. Деньги большие - шесть тысяч стодолларовыми купюрами. Ну, как? А если еще раз подумать? Ну, что? И т.д. и т.п.
Владимир только пожимал плечами, и следователь наконец удалился, недовольный.
От этих расспросов состояние Владимира резко ухудшилось. Он в самом деле не знал, что это за деньги. Допустим, "В.С." означает "Владимир Синицын". Тогда в конверте те деньги. Но ведь Стас в последнем телефонном разговоре ясно дал понять: проблема решена. Правда, сказал какую-то хрень про подарок Судьбы... Но у Стаса теперь не спросишь. А еще, кстати, тех было семь, а не шесть тысяч. Черт его знает... Разве что Гришка подешевел... Только менту или кто он там? - все равно ведь не скажешь: "Да, возможно, деньги мои предоплата за заказное убийство. Рад, что нашлись, вот и верните их мне, подлеца замочили по дешевке". Бред. Это какие-то другие баксы, а "В.С." может значить что угодно. У Стаса тесть, кстати, Валентин не то Сергеевич, не то Степанович. Небось, и у него допытывались. Хватит. Проехали. Класть те бабки в конверты да еще надписывать Стас бы не стал, однозначно.
А вообще деньги нужны и даже очень. Аськиной зарплаты явно не хватает, по вечерам она бегает, как папа Карло, делает массаж состоятельным дамам. Платят нормально, но, во-первых, Аська выматывается, во-вторых, у нее совсем нет времени на Славика, и тот прочно переселился к бабке на Московский. А, главное, клиентки - сплошная жуть, коровы. Разбогатели, а ни культуры, ни воспитания. Аська жалуется: ведут себя по-хамски, как с прислугой. Барыни новоделанные, из ларечниц. Однажды явилась к одной за пятнадцать минут до назначенного времени - освободилась раньше, а на улице хлестал холодный дождь, Аська промочила ноги. И вот - пришла, извинилась, думала, дурища, предложат горячего чаю, дадут хоть в кухне подождать, согреться. Хрен тебе, а не кухня! Хамская рожа подняла выщипанную бровь и завоняла - мол, являться надо, когда назначено, а она в данный момент занята: "Приходи, дорогуша, в шесть, как положено". Видать, пока муж бабки кует, эта сучка принимала любовника. А Аська сдуру приперлась. Так или нет, а к той дамочке Ася, естественно, больше - ни разу. Без вопросов. Но и с другими бывало не лучше. Тем не менее она все чаще и чаще поговаривала, что уйдет из больницы, где платят копейки, за которые надо дежурить сутками (то есть, надо понимать, "и оставлять Вовочку одного, а он, пожалуй, снова наглотается какой-нибудь отравы"). Нет уж, она уволится и будет зарабатывать только массажем. И не спорь! Владимир не спорил - на двух работах ей, понятно, тяжело, а фокусы новых тварей можно и перетерпеть. Спорить не спорил, но на душе было погано, всю жизнь зарабатывал сам - и на семью, и на мать с дедом, и на Катюхино лечение. А теперь вот сидит на шее у жены, паразит, хуже глиста. От такого "супруга" поневоле начнешь смотреть на сторону, тем более из-за проклятых транквилизаторов он почти превратился в МТС. "Может только ссать" - так называют мужиков, у которых организм работает как у него... Он вдруг заметил, что начал ревновать Аську, и, когда та поздно возвращалась после своих массажей, подробно расспрашивал, где была, что конкретно делала, да почему так долго. И с чего это нарядилась и накрасилась, точно не работать идет, а в ресторан. И - зачем, между прочим, французские духи?
Ася сперва удивлялась: "Так меня же никто не будет приглашать, если я не выгляжу и запах противный!" Потом начала злиться: "Что за допросы? Я пахать хожу, не на гулянку! Для вас же со Славкой, между прочим". - "А-а, вот так, значит. Пахать. Поня-а-тно... Только интересно, чем ты там пашешь. Что и кому трешь? И какими способами?"
Раз Аська, хлопнув дверью, ушла. Но через пятнадцать минут прибежала, ревела, клялась Богом, Славиком, кем хочешь: ей никто, кроме Вовочки, не нужен, если он только скажет, она не будет больше ходить по клиенткам, возьмет лучше в больнице две ставки... У Владимира тоже в носу защипало, еле сдержался. Просил прощенья, сказал, что у него от безделья, видать, крыша окончательно съехала. Больше не повторится. А сам подумал, что Аська примчалась и уговаривает его потому, что боится, как бы он опять чего над собой не сделал. И сам испугался этих мыслей.
Ревновать он ее, конечно, не перестал, но виду старался не показывать, просто был все время начеку. Стоило жене, предупредив, что будет дома к восьми, задержаться, к примеру, на десять минут, как Владимир, на всякий пожарный, бежал встречать. Метался между автобусной остановкой и собственным подъездом. Если к подъезду приближался автомобиль, мчался к дому - точно! хахаль подвозит Аську! Она - баба дай Бог! И одеться умеет, кобелям такие нравятся... Все это было плохо, но справиться с собой он был уже не в состоянии, целыми днями, слоняясь по квартире или стоя у окна в ожидании жены, обдумывал - вот Аська в мини-юбочке сидит нога на ногу (видны трусики), а какой-то хмырь, стоя рядом, расстегивает на ней блузку, потом - лифчик... Будь оно проклято! Дошел до того, что начал рыться в корзине для грязного белья, проверял Аськино. Знал, что стыдно, головой понимал, уверен был, что жена его - преданная, честная женщина, которой ничего не нужно, кроме семьи... Да что толку! Наступал новый день, и все начиналось по новой. Правда, мысли "наглотаться отравы" в голову не приходили - это был бы полный беспредел. Зато принимать таблетки бросил, чтобы окончательно не превратиться в "оно". Иногда, дождавшись вечером жену, а перед тем насмотревшись "кино", где она выступала в роли порнозвезды, бросался на Асю, стоило той переступить порог. Тащил в постель, сдирая одежду, Аська, смеясь, отбивалась. А потом переставала смеяться, смотрела испуганно, и никакой радости от этих порывов явно не получала. Вскоре догадалась пересчитать таблетки в коробочке и устроила настоящий скандал: "Не хочешь лечиться дома, иди в больницу! Думаешь, я ничего не вижу? Психом стал, за шлюху меня считаешь, которой, кроме этого самого, ничего больше не нужно?! Да у меня сил нет ни на что! Мне нужен веселый, счастливый муж, а если и дальше так пойдет, я от тебя вообще уйду! Надоело жить в дурдоме!" Дальше - больше, до полной истерики.
Владимир отдавал себе отчет - так нельзя. Это - от безделья, от сидения дома в одиночестве. Надо немедленно потребовать у врача, чтобы закрыл больничный, а пока - искать работу. Место в банке за ним сохранялось, обещали даже бюллетень оплатить. Но работать с гнидой Фитюковым...
...Дождь уютно стучал по крыше. Вдали погромыхивало. Лиде снилось, что они с отцом пережидают грозу в каком-то сарае, на сеновале. Она - девочка, отец молодой, и на душе легко, безмятежно, радостно...
Они сидели у Тимченко в машине, припаркованной в нескольких кварталах от его дома.
Лида скинула туфли, уютно устроилась на сиденье. Намоталась за неделю, слава Богу, сегодня пятница... Встала, как всегда в семь, собрала внука, отвезла в садик. Иногда это делал за нее дед, но сейчас он гостил у товарища в Луге. Значит, можно не торопиться домой - Славку забрали на выходные родители, и дед не встретит в дверях, молча, с брезгливым лицом, - явилась навеселе... Боится, как бы она совсем не спилась, начнет упрекать. Отец всю последнюю неделю у своего Орехова. С одной стороны, без него тяжелей физически - он, бывает, и Славку водит в детсад, и продукты покупает, и даже готовит. К тому же умеет обращаться с компьютером, которого Лида боится, и, значит, не может получать писем от дочери. Но, с другой-то стороны, при отце надо - по струнке, не поревешь, не посидишь вот так со старым приятелем за бутылкой. Почему-то с несчастным, вечно жалующимся немужиком Тимченко Лиде было легче, чем со старыми подругами. Тимченко и по дому, если попросишь, поможет, и отвезет без слов куда надо. Отец к нему относится нормально, особенно если тот трезвый.
Все же невезучая она баба. В молодости, все говорили, была хорошенькая, не такая, конечно, красавица, как дочка, а многим нравилась. Первый муж любил, Михаил - тот вообще... А жизнь сложилась - хуже не придумать. Одна утрата за другой. И, главное, почти во всех сама же виновата. С Мишей обошлась хуже некуда. Не из подлости, по глупости, но ему-то от этого - что? Легче? Потом Катюшка. Вот уж кошмар! Слава Богу, хоть теперь с ней все вроде хорошо, ходит, письма веселые, отец ее обожает. Тут бы наконец и передышка. Нет! Несчастье с сыном, настоящая беда. На первый взгляд, уж в его-то болезни ее вины нисколько. А если поглубже? Не приведи она тогда в дом Гришку, не выпади Катенька из окна, Володе сразу после армии не пришлось бы вкалывать в охране среди всех этих... Поступил бы в институт. Теперь вот мучается, друга застрелили. Говорит: из-за него. Должен был ехать куда-то с начальником, а на работу вовремя не вышел, вот друг его и подменил. И погиб. А ведь у друга тоже семья, двое детей. Володя совестливый, не может себе простить. Да и следователь вцепился, как клещ. Не умеют работать, лишь бы свалить на первого попавшегося. И опять она виновата, мать, - ее характер у сына, нервный, мнительный. Здоровый парень, чуть не два метра ростом, плечистый, а вот ранимый и слабый. Слабые они с Вовкой, не то что отец. А Катюшка - в деда...
- Лид! Спишь, нет? - послышался голос Тимченко. - Давай домой провожу. Ехать боюсь - ГАИ остановит, а я под этим делом.
Довел до самой квартиры, бережно так, даже дверь помог отпереть. Спасибо ему. Лидия вошла в прихожую, а там - свет. И в кухне свет. Невестка, Ася, за столом, вся зареванная, под глазом - синячище.
- Асенька! Господи! Да что же...
- Тише, Лидия Александровна, Славик. У дедушки в комнате. Спит. Мы из дому сбежали... Володя... - и в рев.
Оказалось, Ася поздно пришла домой. Сперва задержала клиентка, полчаса болтала по телефону, а Ася ждала. Выскочила - и к метро, опаздывала в сад за сыном. Примчалась, а садик-то уже закрыт. Никого.
- Представляете?! Я чуть с ума не сошла. Кто взял ребенка? Звоню вам хорошо, что карточка есть для телефона-автомата, велел купить, чтобы ему сообщала, где нахожусь. Мобильный-то он разбил. Звоню - вас нет. Звоню домой, а там занято и занято. А потом никто не подходит. Я уже ничего не соображаю, схватила машину, какой-то частник за сотню подвез на иномарке. Выскакиваю - и прямо на Вовку. Представляете? Он одной рукой Славика держит, а другой мне... мне... по лицу! По лицу! "Попалась, - кричит, - блядь!" Извините, Лидия Александровна, но он именно так - матом. "С кобелем - на "мерседесах", кричит, - а ребенок один в детсаде... Брошенный! Хорошо, я позвонил, нянечка сказала - последний..." И опять - по лицу со всей силы. Тут уж и Славка как закричит: "Не трогай маму! Я не брошенный! Я кубики складывал!" Я его за руку и бежать... А Вова стоит, как столб. Молчит и стоит. Пришли к вам, я Славку уложила, а сама - вот... Еще повезло, ваш ключ у меня, забрала вчера у Володи, собиралась завтра на рынок - и чтоб вам картошки взять, принести-и-и...
Лидия Александровна сейчас же позвонила сыну, успела только сказать, что Ася со Славой у нее. Владимир перебил:
- Позови жену.
Ася взяла трубку, долго молчала, слушала. Потом разрыдалась:
- Да что ты, Вовочка! Какое прощенье? Я же понимаю - не ты меня ударил, а твоя болезнь. Я сейчас же приеду, понял? Нет, ты меня понял? Я хочу быть с тобой, мне больше ничего не нужно, только не расстраивайся! Жди, я сейчас.
Вызвала по телефону такси и умчалась. А Лидия Александровна достала из холодильника бутылку с настойкой, специально держала - малина на спирту, от простуды. Отвинтила пробку, глотнула прямо из горлышка. Потом встала на колени перед иконой и долго молилась. Просила у Господа, чтоб дал здоровья сыну. Покоя невестке, счастья внуку и дочери. Отцу - долгих лет. А ее, грешницу, чтобы простил, если может.
* * *
- ...Короче, как ты решишь, так и будет, - сказал Дмитрий.
- Нет, Митя, это решать тебе. Только тебе.
Речь шла о приглашении в Штаты, и разговор был не первый. Конечно, увидеть Америку и встретиться с Катей Дмитрию хотелось - еще бы! Но ему было нужно, чтобы Юлька сама сказала что-нибудь, вроде "ну, конечно, поезжай, какие могут быть разговоры?" А она не говорит. Значит, все же ревнует. Может быть, даже боится, что он там останется. С Катей. А ее бросит. Дурочка! Он же сказал: весной... или летом, в общем, в будущем году они поженятся. И с этим - все. Бумажка из загса? Если Юльке так будет комфортней - пожалуйста! Хотя и без бумажки они живут вместе, семьей, дома Дмитрий бывает все реже и реже. И один, - вздорная мать с чего-то невзлюбила Юльку. Пока знала, что где-то существует какая-то Юля, относилась вполне лояльно, чуть не с восторгом, а познакомил - и поехали:
- А что, покрасивше девушек больше нет? Чтоб не рыжие, не конопатые и ростом тебе не до подмышки. Вы же рядом - смех глядеть! И кто такие ее родители? Или она из детдома, подкинутая? Ах, из прови-и-нции... Тогда понятно...
На другой день торжественно сообщила:
- Встретила на улице Александра Дмитриевича, он с собачкой гулял. С Филечкой. Говорит, Катюша поправилась, ходит. Представляешь? До чего красавица-девочка, загляденье! И дед - сразу видать, полковник, герой. Выправка, воспитание... А отец американский, тот вообще академик, лауреат. Ну, Америка - не Россия... Да, это семья. С большой буквы.
После этого разговора Дмитрий решительно перебрался к Юльке, та была счастлива, навела в доме уют, накупила разных милых вещей, в том числе сверхъестественный чайный сервиз - красный в белый горошек, хозяйничала и хозяйничала, вставая для этого ни свет, ни заря. В редакции все надоедливо спрашивали, когда свадьба, и Юлька отвечала, что не в свадьбах счастье. А на днях, вся покраснев, вдруг спросила сама:
- Мить! А мы когда-нибудь поженимся?
Дмитрий обнял ее:
- А что - котам срочно необходимо менять семейное положение?
Юлька покраснела еще больше, так, что веснушек стало не видно. Сказала, что никакой срочности нет, она - так, в принципе, не бери в голову. Разговор этот состоялся на другой день после того, как ему на работу позвонила мать и торжественно объявила, что пришло какое-то важное официальное письмо.
- Я вскрыла, ты уж не ругайся. Но ведь - официальное, с заграницы. Мало ли что. Может, думаю, срочно, а ты не приходишь и не звонишь. Митя! Это приглашение. В Соединенные Штаты Америки. Вызов. Ты должен срочно его забрать и пойти в американское посольство. Чтоб все оформить.
- Консульство, - машинально поправил мать Дмитрий, думая о том, что да, надо немедленно что-то решать. Он не ответил Кате на два письма, где она сообщала, что приглашение выслано и чтоб он написал, на когда брать билеты ему их доставит знакомая Рут, она едет в Россию. Билеты туда и обратно, бесплатные, поскольку премия Рут от авиакомпании за большое количество полетов, "так что не комплексуй, вперед без страха и упрека! Оформляй документы и - go аhead!"
После работы он съездил за приглашением и вечером отдал его Юльке. Та внимательно прочла бумагу, не сказала ни слова, повертела еще немного в руках и отправилась на кухню жарить котлеты. Дмитрий пошел за ней.
- Ну?
- Что - ну?
- Что скажешь?
- А что тут говорить? Америка - это тебе не Сиверская. Только дурак откажется. Да еще бесплатно.
- Но ты бы на моем месте... - начал было Дмитрий.
Юлька сразу его перебила:
- Я не хочу ничего тебе навязывать, вообще - давай пока не будем об этом, ты сам подумай со всех сторон, а потом решишь. Как решишь, так и решишь. А сегодня я не хочу, ладно?
Он не стал спорить - в общем, все понятно, буря чувств... Ему и самому необходимо подумать. Кстати, это его проблема, больше ничья. Надо взвесить все "за" и "против" и принять решение. Честное.
"За" - просьба Катерины, она там явно скучает. Как бы ни любили ее отец с мачехой, как бы с ней ни носились, они пока еще не стали до конца родными людьми. А Катьке надо быть среди привычных, родных, и он, Дмитрий, ей, скажем так, - тоже не чужой. За столько-то лет... Конечно, она не пишет - мол, приезжай, не то я с ума тут сойду от одиночества, не пишет и не напишет. Гордая, будет присылать веселые письма с описанием американских чудес и красот. Но что за этим стоит?
Второе "за" - ему самому, конечно же, охота увидеть эти чудеса, он всегда, всю жизнь мечтал побывать в Штатах, а другой возможности не предвидится.
Третье - чего хитрить? - он соскучился по Катьке, по... разговорам с ней все же она его самый близкий друг. Да, друг. Всю сознательную жизнь были alter ego... А еще - тогда, в аэропорту, когда прощались... Стоп! А вот об этом нельзя, табу.
Четвертое - отклонить ни с того, ни с сего приглашение ее отца будет хамством и неблагодарностью.
Так. А теперь идут "против". Во-первых... Собственно, "против" только одно - Юлька. Если, конечно, эта поездка заставит ее страдать. И одно такое "против" может перечеркнуть все "за".
На следующий день за завтраком Юлька и спросила его о замужестве. Дмитрий твердо ответил: да. Он и сам об этом думал - пора уж надеть Коту на лапу колечко, а к колечку приделать цепь. Чтобы Кот не бегал по крышам, а мирно, кругами гулял около дуба. То есть около него, Дмитрия. Юлька просияла, и тогда через некоторое время он завел разговор о поездке, сказал: как она решит, так и будет. Ибо Кот-Юлия теперь не кто попало, а его невеста. Это понимать надо.
А она опять уперлась - мол, тебе решать и больше никому!
- Я чего-нибудь такое решу, а Кот начнет жалобно мяукать. И побежит, задрав хвост, к помойным бакам искать других котов и заводить с ними предосудительные знакомства. Тогда что?
- Кот будет ждать. Безропотно и старательно. Но... не больше месяца. Через месяц - к бакам. И привет!
Она согласилась! Не сердится! Господи, да какой там месяц - двух недель хватит за глаза и за уши. Кстати, отпуск ему больше, чем на две недели, никто не даст.
Дмитрий встал из-за стола, подошел сзади к Юльке и начал целовать ее волосы, пахнущие, как всегда, не то какой-то травой, не то полевыми цветами.
Он улетел четырнадцатого декабря, обещав вернуться к Новому году.
* * *
"Долго не писала, не было времени. Во-вторых, все непонятней становится, для чего я пишу. На художественную прозу мое сочинение явно не тянет, это надо с печалью принять. Потомков, которые захотят со слабым интересом узнать, что у них была за прабабка, - не ожидается. Даже стихи перестали получаться, а выдавливать их из себя по капле, как раба, не хочу - сказано же: писать надо только тогда, когда НЕ писать не можешь. А я сейчас хочу - не стихи, а жить.
Ну-с, а пока - светская хроника.
Miss Mishсarudny только что пришла из бассейна, что в кампусе, и теперь, как обычно, сидит наверху, на deck. Солнце довольно горячее, хотя на дворе январь. С ней, как водится, семейство кошачьих: Маша - прямо на полу, на солнышке, а Ник, ясное дело, на столе, рядом с тетрадкой. Общая расслабуха. Продолжение следует.
Неделю назад мы проводили Диму.
Надо ли подробно описывать, как он прилетел, как мы встретились? Хотя, по справедливости, встреча была трогательная - мы оба жутко волновались. Димку поселили в кабинете отца. В первый же день я показала ему ближайшие окрестности - берег океана, дорожку, по которой по вечерам хожу, скамейку, где мы провожаем солнце. Хотела познакомить с Роналдом, но он, увы, в отъезде по поводу своих заводов, газет и прочих богатств. Я, конечно, небрежно сообщила Димке - мол, на этой вот скамье я обычно назначаю свидания одному знакомому миллионеру. Димка хмыкнул. По-моему, решил, что я вру.
После обеда Рут возила нас всех в ее любимый японский ресторан, где я, чуть не до смерти поразив Димку, ела сырую рыбу. Палочками! Так вот, после обеда мы с ним вдвоем прошли длинным прогулочным маршрутом, который я недавно освоила, - через поляну, что напротив кампуса, где специально для нас стояла на одной ноге какая-то птица, не то цапля, не то аист. Не то, на худой конец, журавль. Потом мы шли по тропинке вокруг заросшего озера, полного водоплавающей мелкоты, - к берегу океана. Там я всегда отдыхаю на камне у обрыва. Это очень красивое место - крутой обрыв, внизу океан, у самого края растет огромный всамделишный кактус. Димка сказал, что он просто потрясен... как я здорово хожу. Я-то, конечно, устала, но - noblesse oblige (франц.), старалась поменьше хромать. Потом он заявил, что у океана как-то необыкновенно много воздуха. Что поделаешь - художественная натура! И вообще я видела, что он от всего в восторге, начиная с полета. А потом - от аэропорта в Лос-Анджелесе, про который он говорит, что, попав туда, почувствовал, будто очутился в каком-то санатории в Крыму, где был однажды в глубоком детстве: красота, все сверкает белизной, веселые, загорелые люди в шортах, кругом тропические растения. А он, как чукча, в зимней куртке и меховой шапке...
- А тут, у вас! Вообще...
- Филиал рая, - подсказала я голосом учительницы. И добавила, что, если бы он побывал в горах, у моего знакомого миллионера, так совсем бы отпал. До потери пульса.
Я имела в виду, конечно же, Роналда (для друзей - Ронни), который как-то недавно пригласил нас с Мышей и Рут к себе в гости. У него в горах ранчо, но это только название. Имеется в виду деревенский дом, а на самом деле роскошная вилла, далеко внизу - океан, а вокруг - целое поместье, куда входит даже кусок горы с собственным водопадом, над которым парит, по-моему, собственный орел. Вокруг дома апельсиновые деревья, а по дорожкам туда-сюда бродят два ослика. Словом, идиллия. Или - Аркадия.
Все это я подробно, даже садистски описала Димке, не без расчета на то, что он наконец ревниво спросит: кем все же мне приходится этот Роналд? Но он почему-то не спросил, а продолжал озираться с идиотски-блаженной улыбкой. Когда мы вернулись, Димка рухнул на диван в Мышином кабинете и сразу заснул перегрузка впечатлениями плюс смена часовых поясов.
Время его пребывания у нас было заранее строжайше распланировано составлено schedule, расписание, над которым мы вдохновенно работали вместе с Мышей и Рут. За три недели Димка должен был увидеть максимум, и мы часто спорили, что важней - Диснейленд или, к примеру, Большой каньон. Я настояла на каньоне: все же Диснейленд - развлечение для не вышедших из детства или, напротив, для впавших в него, а Большой каньон, как ни крути, - одно из чудес света, и лично мне куда интересней. А значит, и Димке, уверена.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги