Дневник сломанной куклы

Еще мы решили съездить в общедоступный замок газетного магната Херста, посетить наконец знаменитый музей Гетти, где никто из нас еще не был. Впрочем, я-то не видела ни замка, ни каньона, ни музея со злосчастными "Ирисами", и Мыша, похоже, рвался все это показать, прежде всего, мне.

Меня смущало только одно: в нашем замечательном расписании как-то не находилось прорехи или хотя бы щелочки, чтобы мы с Димкой могли побыть вдвоем, но тонкая натура Рут небрежно как-то сказала, что, когда мы поедем к Херсту, они с Мышей оставят нас в мотеле на берегу океана, чтобы мы могли отдохнуть от впечатлений и прийти в себя, а им самим крайне необходимо съездить к каким-то друзьям, живущим неподалеку - Рут нужно обсудить с ними свою последнюю статью. Мыша тоже должен что-то такое там сделать. Я все оценила, потому что мне известно: статьи для обсуждения здесь принято посылать электронной почтой или факсом и так же получать ответы. Мыша, который сперва ничего не понял, начал было удивленно возражать, но внезапно осекся и замолчал, по-моему, Рут толкнула его под столом ногой.

Когда мы торжественно предъявили Димке наше гранд-расписание, ожидая, естественно, восторгов, он вдруг смутился и начал бормотать, что все это жутко интересно, спасибо, но - вот... Он обещал на работе вернуться к Новому году, а расписание из этого выбивается, так как рассчитано на три недели. То есть до шестого января. Я разозлилась и спросила: интересно, видел ли он дату на своем обратном билете. Он смутился еще больше и сказал, что не смотрел, он думал дата открытая, и можно тут забронировать место, он как раз хотел спросить...

- Спросить-то все можно, - сказала я сурово. - Только это такой специальный билет, который нельзя поменять или вернуть. Он бесплатный, а за новый придется платить полную стоимость. А это сумасшедшие деньги.

Димка совсем растерялся, а я испугалась, что наш благородный Мыша сейчас возникнет и объявит, что - какая ерунда, купим тебе новый билет на когда хочешь, а деньги - тьфу! Но Мыша у нас, слава Богу, уже настоящий американец и денег просто так, из-за непонятно чего, не бросает. Он промолчал. И тогда Димка заизвинялся - ничего страшного, наоборот, спасибо, он сможет больше тут увидеть... только ему надо обязательно позвонить в редакцию, чтобы предупредить. А это, наверное, очень дорого... хотя у него с собой есть деньги, он сходит на почту...

Ну, не дурак? Я великодушно сказала: ладно, может звонить отсюда, куда угодно и когда угодно. Некоторые, кстати, иногда посылают отсюда письма по электронной почте. Особо продвинутые.

В тот же вечер - в Питере было ни свет, ни заря- я набрала ему номер так называемой редакции, где в этот час быть не могло никого в принципе. Набрала и вышла. Говорил Димка недолго, жалел наши деньги. Вышел красный и расстроенный. Видимо, мадам устроила истерику. А мне стало неприлично весело, посмотрим еще, кто кому - мадам...

Следующим утром началось наше путешествие. Подробно - см. путеводители. А я скажу, что сперва мы на большом Мышином броневике - "крайслере" отправились в Лос-Анджелес. Дорога мне уже знакома до мелочей, и я, сидя рядом с Димкой на заднем сиденье, донимала его расспросами про Питер, про наших, про его жизнь, конечно. Про наших он рассказывал охотно и подробно, и тут я узнала, что Вовкина болезнь - не просто результат переутомления, а тяжелая депрессия. Бандиты застрелили его друга, и Вовка вообразил, будто виноват в этом, даже пытался отравиться. Вот гады, от меня все скрыли! Бедные мама и Аська. Мама - особенно, она всегда и во всем винит себя. Правда, Димка тут же сказал, что сейчас все уже в порядке, просто Вовка киснет, потому что не хочет идти на старую работу, а новой пока не нашел. Про маму он сообщил, что выглядит она как раз неплохо, а дед вообще молодец, Суворов! Задумал со своим Ореховым организовать в Луге какую-то фирму, не то как бы службу. Вроде, охранную. Там, в Луге, есть один мощный современный завод, дед его называет заводом будущего, потому что там по-настоящему работают и по-настоящему платят. А начальство - кто бы подумал? - не сует прибыль в собственный карман, а вкладывает в развитие производства. Короче, честное предприятие. Хоть и частное. Но наезды, конечно, есть, потому что денежки водятся. Вот дед с Ореховым и договорились с директором этого завода создать там нечто охранное и чтоб безо всяких криминальных личностей, только бывшие военные. Сослуживцы. А наш дед в качестве отставного полководца, обладающего какими-то невероятными организаторскими способностями, будет вместе с Ореховым, у которого есть данные по всем героям-отставникам, это возглавлять, набирать людей, разрабатывать стратегию и прочую тактику. Ничего себе? Все это дед рассказал Димке подробно, потому что хочет, чтобы Димка написал о любимом заводе статью. А то, мол, кругом, как взбесились, пишут только, что все рушится и гибнет, а это, мол, вранье, похожее на вредительство. Притом выгодное коммунистам. Димка обещал написать, но пока еще не знает, где печатать, собственная его газета удавится - не возьмет, главный редактор считает: если не разоблачать, а хвалить - это реклама, а за рекламу пускай плутят. Димка сказал, он все равно напишет и найдет вменяемую газету.

Еще он говорит, что недавно видел Филю, тот растолстел: рыжий безразмерный шар. И я расстроилась - с собакой мало гуляют.

Я все пыталась развернуть разговор в сторону личной жизни, Димка отшучивался - мол, какая там личная жизнь, в России этого не бывает. Там для многих предвыборная кампания и есть личная жизнь. Я тут же всполошилась:

- Как же ты уехал? У вас девятнадцатого судьбоносные выборы в Думу!

- А кто виноват? - возразил он сокрушенно. - Прислала билет на четырнадцатое. Что делать? Я понимаю - халява, но все же надо побыстрей выяснить, нельзя ли проголосовать где-нибудь здесь, в Калифорнии. Кровь с носу, а - проголосовать.

Так мы и проболтали всю дорогу до Лос-Анджелеса, не коснувшись ничего серьезного. И я-то радовалась, что просто вижу Димку и могу, как раньше, говорить, о чем попало, прикалываться, и мне легко и весело, а то - начинала вдруг злиться, что он не скажет хотя бы, что скучал по мне... Но, с другой-то стороны, мы не одни в машине... Я нарочно придвинулась к Димке совсем близко. Раньше в таких случаях он весь замирал... А теперь... тоже. Замолчал, напрягся. Значит, по-прежнему что-то чувствует. А я? А я... увы...Чувствую, что у него теплый бок - и только. Но все еще впереди, Билл же сказал, я нормальная женщина, а он врать не будет. Из Лос-Анджелеса, где Мыша оставил машину на стоянке в аэропорту, мы полетели в Лас-Вегас, город-праздник. Все там сверкает, как на вечной Новогодней елке, и взрослые превращаются в детей, которым хочется одного - играть. Они и играют. В казино, - что и требуется.

Я с разрешения Мыши проиграла сто долларов. Димка стоял рядом, "болел". У него на игру денег не было, а брать у меня он наотрез отказался.

Из Лас-Вегаса мы автобусом поехали через пустыню к каньону. Это грандиозное явление природы я описать не могу. И не буду - кишка тонка. Зато согласно своей ехидной натуре расскажу про одну - ну, ужасно утонченную - даму из нашего автобуса. Дама эта, как она с гордостью сообщила, прибыла из Сан-Луис-Обиспо. Городок, про который Мыша потом сказал, что это вроде нашего Урюпинска.

Так вот: нашей изысканной спутнице, даме из американского Урюпинска, ничто во время экскурсии не нравилось. Категорически. Лас-Вегас она приговорила: место для развлечения вульгарной толпы, в основном иностранцев, сплошь лишенных вкуса. Пустыня чересчур пуста, не на что смотреть. А Большой каньон... Нет, это слишком грубо, сплошные нагромождения и провалы, она предпочитает искусство. Вот "Ирисы" в музее Гетти - совсем другое дело. Рассчитано на людей с тонким вкусом!

Я не удержалась от реплики - мол, каньон - творение Бога, а искусство всего лишь копия. Дама смерила меня взглядом, убедилась, что я - лилипут, и отвернулась с видом оскорбленного верблюда. Потом Димка со вздохом отметил, что я здесь добрей и мягче не стала, и это печально... А Мыша напомнил - за "Ирисы" заплачено черт-те сколько, а путевка к каньону стоит всего ничего.

Но не буду тянуть время и перейду к главным событиям, то есть к тому, как в конце Димкиного у нас пребывания, прилежно посетив замок Херста, вызывающий законное чувство классовой ненависти, мы простились с Мышей и Рут. И остались вдвоем в маленьком красивом мотеле на берегу океана. Остались мы без машины, так что Рут заранее повозила нас по окрестностям и показала все кафе и рестораны, до которых мы можем добраться пешком. Утренние кофе и булочку дадут, сказала она, в нашем мотеле.

...Уехали они под вечер. Мы с Димкой стояли, смотрели вслед. И молчали. Потом так же молча вышли на берег. Здесь природа была другая, более суровая, чем у нас в Голете, - громадные сосны, камни, с океана дует холодный ветер. Варяжский гость тут бы немедленно спел, что, мол, о скалы грозные дробятся с ревом волны и т.д. Я прислонилась к Димке, и он, вздрогнув, обнял меня за плечи. Потом спросил: "Пойдем ужинать?" Голос у него был хриплый.

Я кивнула, он как будто обрадовался, заботливо сказал, что надо взять мою куртку. Мы пошли за этой курткой, Димка замолчал, и так, изредка обмениваясь какими-то пустыми фразами, мы добрались до ресторана. Я, честно говоря, приуныла - вот мы одни и - что?..

Это был китайский ресторан, Димка ничего не понимал в меню, - где уж ему? - но я, имеющая огромный опыт (раза три бывала), лихо заказала все нам обоим. За столом мы в основном беседовали о выборах в Думу - Димкину газету финансировал штаб правых сил, он все знал до тонкостей и с гордостью заявил, что коммунисты на этих выборах получили наконец по мордам. Когда эта тема исчерпалась, мы перешли к еде и обсудили, почему в Штатах так много всяких национальных ресторанов, а из чисто американских - одни погибельные Макдоналдсы да Кэрролсы - для разведения толстяков. В общем, старательно толкли воду в ступе.

Время от времени возникали паузы, чем дальше, тем длиннее, и я проклинала себя, что не могу, не смею заговорить о том, что для меня, да и для него, наверное, - самое главное: кто мы теперь друг для друга? И что будет дальше?

Впрочем, ответ на последний вопрос я намеревалась получить сегодня же.

На обратном пути мы зашли в крохотный магазинчик, взяли фруктов, кока-колы. Я безрассудно сказала, что надо бы купить бутылку вина. Димка отвел мою руку с кошельком, достал деньги и заплатил за все. Вино он выбрал сам розовое Калифорнийское. Мое любимое, запомнил.

Мы снова вышли на берег и, стоя на ветру, дождались, пока солнце традиционно опустилось в океан. Димка молча обнимал меня за плечи.

А потом мы сидели в моем номере, пили вино, и он говорил о том, какая я красивая, он уже забыл, что я такая красивая. Просто неправдоподобно. Или я так похорошела от красивой американской жизни? Тут он улыбнулся, но улыбка была грустная.

Мы допили вино, Димка старательно убрал со стола, выбросил бумажные тарелки, вымыл стаканы. И сказал:

- Ну... я пойду, Катька? Ты, наверно, жутко устала.

Я не ответила. И он, потоптавшись, все-таки вышел, медленно и аккуратно закрыв дверь.

Димкин номер был рядом с моим, так что через тонкую стену я слышала, как он вошел к себе, представляла - вот он снимает и вешает куртку. Потом двинул стулом. Сел. Встал. Ходит по комнате.

Я ждала. Прошло, наверное, минут пятнадцать. Он там все ходил. И вдруг приблизился к двери, открыл ее... Постоял и снова закрыл. Черт бы его побрал!

И тогда я пошла в душ, после чего надела новый прозрачный... не знаю, как это называется, мы с Рут, хохоча, купили его на распродаже. Нечто небесно-голубое, все в кружевах. Условное название - пеньюар, а может, наоборот, - ночная рубашка.

Из Димкиной комнаты теперь не доносилось ни звука. Я причесалась, подкрасила ресницы, провела пуховкой по горящим щекам. Чуть-чуть надушилась французскими духами - подарок Рут. Надела туфли на каблуках, которые привезла специально (вообще-то на каблуках больше пяти метров мне не пройти), накинула поверх пеньюара куртку.

Когда я постучалась к Димке, он мгновенно ответил:

- Войдите. Не заперто.

И я вошла.

Димка лежал на кровати. Одетый. Правда, без свитера, но в ботинках. Я села рядом и, как сто раз видела в разных американских фильмах, стала медленно расстегивать рубашку у него на груди. Под рубашкой оказалась белая майка. Что делать с ней, я не знала, в фильмах майки не предусмотрены. Тогда я просто обняла Димку и прижалась лицом к его груди. Я слышала, как бухает его сердце, и поцеловала то место, где оно колотилось. При этом, кроме волнения и сознания того, что нужно делать именно то, что я делаю, не чувствовала ничего. Совсем. Может быть, потому, что, несмотря на колотящееся сердце, чертов Димка лежал, как дохлая рыба на пляже. Тогда, разозлившись, я стащила через голову свой пеньюар и легла с ним рядом, для чего пришлось слегка пихнуть его в бок. Если он и сейчас не очнется, решила - пусть катится ко всем чертям, стал, небось, там со своей... этой... импотентом! Иссяк.

Я приподнялась на локте и со злостью крепко поцеловала его в губы.

И он, наша спящая красавица, вдруг ожил, задрожал, начал часто дышать, обнял меня, прижал к себе, гладил и целовал. Везде. Короче, случилось то, чего я добивалась. I did it. И все было именно так, как я это себе представляла. Я трезво, будто со стороны, наблюдала за происходящим.. И помнила, как надо вести себя самой. Это не всегда получалось, но в общем и целом... Только мне почему-то было ужасно неловко. Точно мне десять лет, мы с братом Вовкой занимаемся чем-то запретным, и сейчас войдут взрослые. Все-таки доктор Билл не прав, я еще не стала нормальной женщиной... На мгновение я представила себе, что со мной - не Димка, а... не важно, кто, хотя бы тот же Роналд. И все вдруг изменилось, внутри меня точно оттаяло что-то. Но тут Димка вздрогнул, застонал, и я сразу очнулась. Стало стыдно. Прежде всего перед Димкой. Я вскочила и, торопясь, натянула свой дурацкий пеньюар, а поверх него быстро надела куртку. Было невозможно, ужасно - рядом с ним - и в таком виде, без всего.

Димка тоже одевался, не глядя на меня. Потом мрачно сказал:

- Прости меня, ради Бога. Я не должен был...

- Почему это? Все было хорошо.

- Нет, не было, - упрямо сказал он. - Мне - да, тебе - нет. Что я, полный идиот, что ли? И потом...

- Если ты насчет детей, то здесь - полная гарантия, - сообщила я голосом женщины, видавшей виды. При этом чувствовала себя расчетливой, эгоистичной дрянью. И одновременно думала: а все же я, наверное, нормальный человек. Просто Димка для меня - слишком родной, и я его в качестве мужчины не воспринимаю. Я на нем эксперимент поставила, стерва!

- Я не должен был... - завел опять Димка, но я его решительно прервала:

- Если кто и не должен был, так это я. Я первая начала.

- Дура, - улыбнулся он, - мы же взрослые. "Первая"... Как будто мы подрались и я разбил тебе нос.

- Димка! Мы не сделали ничего плохого. Никому. Это наше с тобой дело, понял? Наш секрет. И нечего угрызаться.

- Ты не понимаешь! Ты - чистый, благородный человек. Ты вообразила... Я воспользовался...

- Ну, ты зануда! "Воспользовался". Да если на то пошло, это я тебя соблазнила. Тебе хорошо было? Нет, скажи честно, - хорошо?

- Да... но...

- Вот и радуйся. И с тобой - все. А я - урод. Забыл, что ли? И потом мне тоже...

- Врешь!

- Ну, я имею в виду - морально. Просто это было... немножко похоже на кровосмешение, да?

- Ну, знаешь, Катька!

В дальнейшее читатель (которого никогда не будет) ни за что бы не поверил. Так вот, после этих моих слов про кровосмешение на нас с Димкой вдруг напал смех. Мы хохотали, как ненормальные, потом пошли ко мне, я привела себя в порядок, переоделась, мы допили кока-колу и отправились гулять. На улице было темным-темно, только звезды висели над океаном да светились какие-то огоньки у самого горизонта. Сперва мы думали, что это тоже звезды, но огни медленно-медленно двигались, и мы поняли - это океанские суда. Сплошь "Титаники".

После прогулки мы вернулись ко мне и проговорили до самого рассвета. Димка выложил мне все, как там у них развивается с этой Юлей. И я уже не чувствовала ревности. Совсем... Димка продолжает любить меня... Вот и сейчас - любит, это видно по его глазам, по... По всему... Любовь ко мне останется с ним навсегда, что бы он там себе ни воображал... Но если я сейчас из жадности лишу его того реального, что есть в его жизни, вот этой кошачьей Юльки, с которой ему хорошо и будет хорошо, а со мной - точно не будет, если я его удержу, то буду последней сволочью... И на ревность не имею никакого права! А главное оснований. Как он сказал? "Я к ней отношусь, как будто она - мой ребенок". И пусть. А что принадлежит мне, моим и останется. У него Юлька. А я... У меня все еще впереди. Надеюсь.

Я сказала:

- Димка, иди спать. Вон, у тебя уже глаза слипаются.

Он не хотел уходить, я это прекрасно видела. Я еще кое-что видела и понимала, но... Он послушно ушел, и я проспала до полудня. Спала бы и дольше, да Димка постучал в мою дверь и сказал, что пора обедать, не то приедут Рут с отцом, застанут меня днем в постели и подумают черт знает что.

- Ну и подумают! А ты боишься?

Мы встретили их на шоссе, верней, они нагнали нас, мирно возвращавшихся из ресторана. Мы шли, держась за руки, и я вдалбливала Димке, что любовь бывает всякая и можно запросто любить двоих, только - по-разному.

- А троих? - идиотически спросил он.

- Наверно, в принципе можно и троих.

- Тогда решено: придется завести гарем, - вздохнул Димка, - мне двоюродный брат настоятельно советовал.

Догнав нас, Мыша посигналил, остановился рядом и распахнул заднюю дверь. Мы влезли в машину, и я сразу сказала, что Димке - кровь с носу! - необходимо к Новому году быть дома, это очень важно, он может потерять работу. Димка таращился на меня во все глаза, но молчал.

Он улетел двадцать восьмого, через три дня после того, как мы встретили Рождество и одновременно мое двадцатилетие. Наш городок был украшен с ног до головы, с пальм свисали гирлянды разноцветных фонариков. В ресторане, куда мы приехали, стояла синтетическая елка редкого великолепия, вся в искусственных цветах. И мне вдруг впервые захотелось в Комарово, в лес, где сейчас сугробы и от елок пахнет хвоей. Нам подали устриц и шампанское, Димка всем восхищался, хотя я видела, что глотать устрицы ему противно. И вообще не до еды. Он смотрел на меня. Утром Рут с отцом вручили мне подарок, это было вечернее платье, и когда я вышла в нем из своей комнаты, чтобы ехать в ресторан, все прямо попадали. Я знаю, что была красивой в тот, последний вечер. Пусть Димка такой меня и запомнит.

Мы пили за мое будущее, за Рождество и Новый год, который Димка будет встречать уже дома.

Накануне его отъезда мы ездили покупать подарки. Возила нас Рут. В нескольких милях от нас по шоссе - целый город магазинов, гигантская рождественская распродажа. На стоянках полно машин. Самых разных - от совсем стареньких, дешевых до шикарных длиннющих лимузинов. Из одного потрясающего лимузина вышла роскошная чернокожая дама, и Рут сказала, что это знаменитая голливудская звезда, у нее недалеко коттедж, в Малибу. А я-то думала, дешевые распродажи - только для бедных. Я купила там джинсы для мамы и Аси, деду кроссовки фирмы "Reebok", пусть попижонит. Славику мы выбрали большую (как Димка ее потащит?) пожарную машину. Подарок для Вовки мы искали очень долго, мне хотелось как-то особенно его порадовать. В конце концов остановились на свитере, я вспомнила, что брат любит надевать под пиджак "водолазки" с высоким воротом, и мы купили целах три - из тонкой шерсти. Черную, белую и серую. Аська, конечно, будет зариться на белую, но она ей велика. Димка, у которого денег было мало, а у нас он, конечно, брать отказался, купил белые женские джинсы, а еще - кружку с мордой рыжего кота. Я не удержалась и сказала, что теперь понимаю, почему он неравнодушен к нашему Нику, так и норовит схватить его, тискать и гладить. Мы с Димкой бродили из магазина в магазин вдвоем, я важно расплачивалась карточкой, которую Мыша для меня завел.

А на следующий день по праздничному городу мы ехали в аэропорт. В машине Димка держал меня за руку. Наше прощанье, как мы оба ни хорохорились, вышло грустным. Пронзительным и очень нежным. Я знала, что прощаюсь с ним навсегда. Даже если мы встретимся, это будет уже не то. А еще я расстаюсь со своим безответственным, несчастным и счастливым прошлым, когда я была только объектом для забот и обожания. Теперь я взрослая женщина. Как все.

Об этом я думаю и сейчас, сидя на deck и глядя на океан. От Димки пришло послание. Всего одно и короткое, вроде телеграммы: "Долетел хорошо. Всем спасибо. Был у ваших, подарки вызвали бурный восторг. Поздравляю с наступающим Новым годом. Love, Дима".

Текст его письма не имеет значения, не в тексте дело.

Завтра - Новый год. Двухтысячный".

* * *

Одним предновогодним вечером в квартире на Московском собралась вся семья. Дед накануне вернулся из Луги и объявил, что к концу января переберется туда "для постоянной дислокации" - начинается работа. Жить он будет у Орехова. У того - собственный дом, который он занимает один, в силу чего очень рад квартиранту...

- Заберу Филимона, ему на природе вольготней, поносится, а то, вон, чистый поросенок.

- А мы, Лидия Александровна, будем часто приходить, с ночевкой! - сказала Ася, которой мрачная атмосфера в собственном доме стала невыносима. Крупных скандалов, тем более драк, уже не было, но Вовка - весь как струна и продолжает ежедневно допрашивать... А допросив, замолкает на весь вечер, что-то тяжело обдумывая. Его поставили на учет в диспансере, предлагали оформить инвалидность, и это привело Владимира в полный мрак.

- У нас новость, - сообщил дед, - два дня назад заходил Дима, передал подарки от Катерины, сейчас получите. Доложил: выглядит она прекрасно, совсем почти не хромает, красивая, веселая. Да и он тоже веселый и весь загорелый будто с курорта.

- По телевизору показывали - у них там, и правда, настоящий курорт, сказала Ася.

- Господи, до чего ж я рада за Катюшу, - Лидия Александровна быстро перекрестилась. - Вот как бывает: не было бы счастья...

- Тебе бы. Такого. Счастья, - со злобой отчеканил Владимир, сверля мать глазами, и та сразу сникла. Все замолчали. Жена смотрела испуганно. Дед встал и включил телевизор.

Показывали фильм "Ворошиловский стрелок". Про то, как молодые мерзавцы изнасиловали девочку, а дед отомстил. Отстрелил главному насильнику причинное место, да и с остальными разделался по полной программе.

- Ой, это страшное, я смотреть не буду, пойду Славика уложу, - сказала Ася.

- А давайте вообще выключим, - предложила Лидия Александровна. - Или на другой канал...

- Ну уж нет. Начали - будем смотреть, - уперся Владимир. Дед внимательно поглядел на внука. В полном молчании досмотрели фильм до конца. Лидия всхлипывала. Александр Дмитриевич бросил, поднимаясь:

- Брехня все это. Идеология собачья.

Владимир, отшвырнув стул, вышел в кухню. Все испуганно посмотрели ему вслед. А он, стоя у окна, думал о том, что все-таки не так надо было. Струсил, десантник хренов. А должен был, обязан! - уничтожить Гришку своими руками. Как этот старик из кино. Передоверил Стасу, тот - кому-то еще. А тот сделал - не сделал... Теперь не проверишь... А вдруг скот целехонек, живет себе под другой фамилией? Надо было самому, так надежней... Черт бы всех побрал! Вон радуются, у Катюши большое счастье. Ах! Ах! Избавились от заботы... Димка, главное, - "веселая". А сам, подонок, тетя Зина говорит, скоро женится. Встретил тут ее во дворе, недовольна: "Невеста - курам на смех, ни кожи, ни рожи. А жениху всего-то двадцать один, как он будет с этой пигалицей да всю жизнь? Вот ваша Катенька - это да. И красавица, и умница, умней моего дурака раз в десять. Я, - говорит, - надеялась, когда он туда ездил, - договорятся, а она, видать, получше нашла. Побогаче! Американца, не из наших дураков", - в голосе тети Зины, только что таком сладком, неожиданно появилась ярость. Тоже хороша стерва. ... А Катюха, может, так никогда и не выйдет замуж. Ходит без палки - доблесть. И эта ханжа туда же: "Не было бы счастья..." Счастье нашла. Да у нее теперь на всю жизнь страх перед любым мужиком! Если бы хоть знать точно, что Гришка подох...

Про то, что Григория уже полгода нет в живых и, значит, даже выйдя на его след, никакой Вовкин киллер из бандюг не смог бы выполнить заказа, знал только один человек на свете, полковник в отставке Александр Дмитриевич Крылов. То есть про киллера ему, конечно, точно известно не было, так, кое-какие догадки...Что, кстати, в свое время и подтолкнуло к действиям. А вот про последние секунды жизни ублюдка ему было известно все досконально.

Получив в свое время Катюшкин дневник, Александр Дмитриевич и в мыслях не имел его читать - как тут читать, когда не велено? Раскрыл тетрадку только потому, что искал, маразматик, листок с телефоном справочного больницы, сама же Катерина и дала -вместе с дневником. То есть она-то дала по отдельности, а он с переляку сунул листок машинально в тетрадь. А накануне операции принялся искать: перерыл все карманы, ящики стола, дознавался у дочери - не видала ли. Не нашел. Собрался было звонить Володе и тут, сквозь склероз, вспомнил, что Катюша просила передать тому тетрадку. Взял эту тетрадку, полистал на всякий случай, и - вот она, бумажка! Сам же и сунул, когда прощались с внучкой. Достал листок и хотел уже закрыть тетрадь, как вдруг наткнулся на одну фразу. И не поверил глазам. Этого не могло быть, ошибся, не понял чего-то! Он внимательно перечитал ту фразу, потом - всю страницу, заглянул в предыдущую, все еще надеясь, что Катерина чего-то нафантазировала, она умеет - сочинила страшный рассказ. Но надежда тут же пропала. Она писала о себе. Правду.

Дальше он читал, не отрываясь, только раз отложил тетрадь, чтобы взять в аптечке и положить под язык крупинку нитроглицерина. Лиды дома не было, работала. Вернется - спросить? Нет, она не знает, не может знать, не то руки наложила бы на себя... А эти ее покаянные речи? Молитвы?.. И все же Александр Дмитриевич был уверен - всего дочь не знает, а проклинает себя за то, что привела в дом человека, которому на ребенка было наплевать. Вот он и недоглядел. Нет, толком Лида ничего не знает, а Катерина - помнит в подробностях... И с этим живет. Если это жизнь...

Ночь перед операцией Александр Дмитриевич не спал - волновался за внучку, а перед глазами все стояли строчки из дневника, написанные ясным, школьным еще, но твердым почерком. Столько лет - и никому ни слова. Что же у нее в душе-то творится? Ад. И ничего не поделать, не поговорить. Найти и наказать? Что это даст? Нет, сделать тут уже ничего нельзя. Значит, и ему теперь придется с этим жить.

Так думал Александр Дмитриевич той ночью. Потом отдал дневник внуку. И только через несколько дней, когда Владимир, бледный, средь бела дня ворвался в квартиру и сразу - за альбом, искать фотографии, дед понял: прочитал, знает... По тому, как тот нервно рылся в альбоме, не находя снимков, - их Александр Дмитриевич на всякий случай загодя вынул, - по дрожащим Володькиным пальцам сделал вывод: парень принял решение. Если не помешать... Вовка найдет ублюдка и убьет. Характер горячий, а башка не шибко работает. Сядет парень. Отговаривать, переубеждать? Смешно! Один выход. Опередить.

Полковнику Крылову, воевавшему в "горячих точках", убивать приходилось. И не раз. Особенно в Афгане. Что ж, будет, в крайнем случае, на его совести еще одна жизнь. Врага. Врага настоящего, куда хуже и подлее тех духов, которых истреблял, не задумываясь о ценности человеческой жизни. Война есть война: или он - тебя, или ты - его. А внуку кровь на руках ни к чему. Ему жить.

Но это - в крайнем случае. Чтобы Владимир не стал убийцей, убивать самому вовсе не обязательно. Первая задача - найти. Найти... Потом будет видно можно сдать в милицию, хотя это вряд ли, поздно. Можно покалечить... Да просто запугать! Чтобы ублюдок, сменив фамилию, убрался и прятался до конца дней. И никто не найдет. Ну... а если не выйдет... тогда... Взять на себя.

Что ж, цель понятна. В общих чертах.

Так он и объяснил Андрею Орехову, сидя у того в доме, в Луге, свою просьбу найти Григория по военкоматским каналам. Вне всяких сомнений: по возрасту тот еще не снят с учета, и, значит, место его нахождения можно определить.

- Не пудри мозги, батя, - помолчав, сказал тогда Андрей, - себе самому не пудри. "Избить. Запугать". Найдем гада. И замочим.

- А вот это уж будет мое дело. Исключительно, - отрезал Александр Дмитриевич, - мое. И решать, что делать, и по обстановке ... делать. По делу брать никого не намерен.

- Не намерен, так не намерен, - согласился Орехов, знавший характер своего командира. А сам подумал, что там видно будет, сперва надо найти. И найдем.

Нашел. К тому дождливому воскресенью, когда Катя сидела дома одна, потому что любознательный дед уехал на экскурсию в Новгород, мать была на даче, а Димка куда-то делся, Александр Дмитриевич знал о Григории Слизневе все. Все, что нужно. Знал, что, изувечив Катюшку, ублюдок сбежал к себе в Вологодскую область, а оттуда - под Архангельск, где занялся бизнесом. Бизнес заключался в том, что Григорий с двумя дружками покупали на умирающем заводе пиломатериалов доски, шпон и брус, покупали, дураку ясно, за наличные, у начальника цеха, продававшего готовую продукцию как брак, по дешевке. Потом везли в Москву и сбывали застройщикам. Дач в Подмосковье строилось до беса, товар разбирали с ходу. Дело было прибыльное, но в конце концов партнеры обвинили Григория в том, что тот присвоил общие деньги. Чего от такого гада и следовало ожидать. На какое-то время он исчез, то есть нигде не вставал на воинский учет, а потом объявился в Костромской области, в школе-интернате для слепых детей. Устроился не кем попало, а в качестве заместителя директора по хозяйственной части. Там все было штатно: Григорий прописался, уладил дела в военкомате, говорили даже, собирался будто жениться на местной. И вдруг - пожар в школе. Ночью, когда детишки спали, Григорий был у своей бабы, а дежурная нянька, говорили, ушла к подруге смотреть по телевизору эротическое шоу. Здание было старое, деревянное, запылало, как костер из сушняка. Слепые дети метались в огне, кричали, пока во флигеле не проснулся пьяный сторож. В результате сгорели двенадцать детей, почти вся младшая группа. Остальные с ожогами были отправлены в больницу. А от здания остались одни головешки, все пропало в огне, включая финансовую документацию.

Конечно, были комиссии, прокуратура завела дело. Но, как у нас водится, до причин докопаться не удалось. Директора уволили без права работать в детских учреждениях, Григорий остался без места. Но чистый. И уехал, даже не простившись с невестой. От нее потом работники местного военкомата и получили сведения, что не иначе, этот ее ухажер со своим директором, ворюги чертовы, и подожгли дом, поскольку через две недели должен был прибыть из Костромы аудитор. А Гришка и вообще грязный тип - старшие девочки жаловались: приставал. На вопрос военкома, как же эта женщина собиралась выйти замуж за такого нехорошего человека, та с вызовом ответила, что любовь зла, одинокая бабья доля - сами знаете, особенно в сельской местности. Ни дров заготовить, ни огород вскопать. К тому же она надеялась, что, став семейным, Григорий остепенится. Под ее влиянием.

На данный конкретный момент обнаружить его удалось в Великом Новгороде, где он жил вполне легально, успешно работал на строительстве дач для "новых русских", для себя недавно приобрел на окраине недостроенный дом, в нем и обосновался, в первом этаже, а сам потихоньку превращал дом в особняк, не хуже, чем "у людей". Средства были, руки - тоже, дом намечался трехэтажный. Но работа шла медленно, - целыми днями, включая выходные, Григорий вкалывал на заказчиков, заколачивал деньгу, на себя - только вечерами. Говорили, выпивает. Но в меру. И всегда в одиночку - друзей не заводит. Адрес в военкомате, само собой, известен.

Всю эту разведработу по выяснению перемещений и обстоятельств жизни ублюдка спокойно и деловито, не привлекая лишнего внимания, и проделал Андрей Орехов. И в один прекрасный день выдал своему командиру подробную информацию. На Андреевом "запорожце" с ручным управлением они съездили в Новгород на рекогносцировку. Установили местоположение дома, посмотрели издали на хозяина, что-то строгавшего вечером во дворе.

Увидев объект в бинокль, Александр Дмитриевич по тому, как перехватило горло, сразу понял - Гришка! И ощутил такую ненависть, что, был бы сейчас один, вошел бы на участок и зарубил гада тем топором, что валялся поодаль. Андрей, сразу почувствовавший состояние командира, увез его прочь от проклятого места, приговаривая, что надо в любом случае спокойно, без нервов обсудить все варианты действий и только тогда выбрать оптимальный.

Но полковник в отставке Крылов обсуждать какие-то варианты был уже не способен. Катькин дневник, как было написано в какой-то книге, стучался в его сердце, не давая ни спать, ни есть, ни работать. Эта мразь погубила, по сути, всю семью полковника, - ведь ясно же, что Оля, жена, умерла, потому что знала - внучка, которую она обожала больше всех на свете, не выживет после падения из окна. А и выживет - будет умственно неполноценной. Дурочкой. Ясно и почему Вовка остался без высшего образования и живет абы как. Про страшную Катюшкину судьбу и говорить нечего, сколько бы операций ей ни делали, той раны, что в душе, - не залечишь. Калека на всю жизнь. А убийца, да, убийца! - живехонек. Пакостит землю. Даже слепых детишек угробил.

Александр Дмитриевич, конечно, всесторонне обдумал, и не раз, все возможности наказать ублюдка законным способом. Он, в отличие от многих в наше время, верил в законную власть. Но пришел к единственно верному выводу, что в этом как раз случае власть, что бы ни делала, просто не справится. Если уж никто не сумел найти причины пожара в интернате, хотя там-то вроде все было ясно, расследовать давнишнюю историю с Катериной и вовсе бесперспективно. В милицию должны были заявить пять лет назад доктора, оказавшие девочке первую помощь. Но, видно, не до милиции им тогда было: ребенок умирал, спасли - на том и спасибо. Что ж... Заявлять на Гришку - дело пустое. Но и жить, ничего не делая, не получится. Тем более, Вовка. Этот рано или поздно доберется. Может, это будет уже через неделю, может, завтра... Парень сам не свой ходит.

Ничего не сказав Андрею - увяжется, - Александр Дмитриевич купил в первом попавшемся туристическом агентстве путевку в Новгород. И уехал, дезинформировав Катюшку насчет какой-то льготной ветеранской поездки.

В Новгород прибыли автобусом после обеда, разместились в гостинице "Турист", где ему, отставному полковнику при параде да со звездой Героя, дали одноместный номер. После короткой обзорной экскурсии и ужина ветеран простился с группой, состоявшей в основном из молодежи, сказал, что идет спать.

Спутникам старик был до фонаря, торопились на дискотеку, тут же, в гостинице. Александр Дмитриевич, полчаса передохнув, не спеша переоделся в спортивный костюм, кроссовки, натянул на лоб черную "чеченскую" шапочку и незаметно вышел из гостиницы. В кармане лежал пистолет и веревка с петлей на конце. Никто его в вестибюле не встретил, а и встретил бы, не узнал - в спортивной одежде, сухой, поджарый, мускулистый, он выглядел лет на десять моложе. И двигался иначе - днем вышагивал важно, грудь вперед, подволакивая ноги и шурша об асфальт подошвами тяжелых (нарочно надел) ботинок. Сейчас шел, чуть пригнувшись, быстро, почти бесшумно - как когда-то в разведку ходил с ребятами.

Возле Гришкиного дома он оказался в двадцать один ноль-ноль, пройдя через город пустырями и проулками - весь путь заранее наметил досконально, когда разрабатывал план операции. Уже почти стемнело. Дождь, моросивший весь день, приутих. Дом стоял без огней, только тусклый свет фонаря падал с дороги.

Александр Дмитриевич рассчитал точно - гад исправно трудился, надстраивая третий этаж. Одна стена была уже обшита досками, и теперь Григорий, стоя наверху, обтесывал что-то топориком. Александр Дмитриевич открыл калитку и вошел на участок. Григорий тотчас его заметил, окликнул:

- Кто? Чего надо?

Вот этим голосом он приказывал Катюшке замолчать, когда та кричала... Александр Дмитриевич понял теперь, что значит, когда говорят "потемнело в глазах".

- Дом не продашь? - спросил хрипло, уверенный, что жадная сволочь, даже если и не собирается продавать, ценой непременно поинтересуется.

- А сколько даешь? - крикнул Григорий, продолжая махать топориком. Потом вгляделся в непрезентабельную фигуру покупателя, ухмыльнулся. И лениво пригласил: - Желаешь осмотреть, лезь сюда.

Что-что, а лазать Александр Дмитриевич, слава Богу, умел, в Афгане без этого никак. Через минуту он, вскарабкавшись по хлипкой приставной лестнице, уже стоял рядом с Гришкой, чувствуя запах спиртного и усмиряя дыхание. Потом стащил с головы шапку, глянул ублюдку прямо в ненавистное лицо:

- Узнал?

Понять, узнаёт его Григорий или просто принял за кого-то и испугался, Александр Дмитриевич не успел. В глазах того что-то заметалось, лицо напряглось. Дохнув перегаром и тут же стиснув рот, так что губы стали одной прямой чертой, замахнулся топориком. И, уже ни о чем не думая, действуя автоматически, так, как полагалось действовать в такой ситуации, Александр Дмитриевич бросился на "духа", перехватил руку с топором, дернул на себя, так что "дух", продолжая движение, проскочил мимо и оказался спиной к полковнику. И тогда Александр Дмитриевич сделал "замок" на горле противника и резко повернул его голову предплечьем, как рычагом.

Все это заняло одно мгновенье. Он скорее угадал, чем услышал, хруст. Со всхлипом обмякло, сразу став тяжелым, тело в его руках. Топор полетел вниз. Полковник отпустил тело, и оно, сорвавшись с высоты, глухо ударилось о землю.

Проверять, жив или мертв враг, Александр Дмитриевич не стал. Найдут ясно: оступился спьяну, упал, сломал шею.

Ловко, как кошка, полковник спустился, цепляясь за выступы, по противоположной стороне дома, к калитке не пошел - пробрался, осторожно ступая по траве, к забору. Впрочем, особо осторожничать было вроде ни к чему - вокруг ни души, а дождь, передохнув, сперва закапал и вдруг, точно по заказу, хлынул во всю мочь, такой плотный, что в пяти шагах ничего не разглядеть. Натянув шапку до самых глаз и подняв воротник, Александр Дмитриевич перелез через забор и уже другой дорогой вернулся в гостиницу, по пути избавившись от не пригодившейся веревки. Поначалу было задумано повесить ублюдка в уличном сортире - да чего уж... А пистолет? Что - пистолет? Тем более, именной. Никто ни в кого не стрелял и не собирался...

В гостинице он снял мокрую одежду, убрал в пакет (отвезти на дачу и сжечь с мусором) и принял горячий душ. Лег и сразу заснул. Устал за день.

Утром поехали смотреть монастырь, потом - раскопки. Молодые после вчерашних плясок ходили сонные, зато полковник выглядел свежим и бодрым.

- Берите пример со старшего поколения, - назидательно сказала девушка-гид, - ветеран Великой Отечественной, жизнь отжил, а все еще интересуется.

* * *

В первый день после новогодних праздников Дмитрий с Юлькой подали заявление во Дворец бракосочетаний. Юлька, правда, считала, что такая спешка пока ни к чему. Дмитрий настоял. Он хотел, чтобы все было сделано. И конец.

Свадьбу назначили на двенадцатое февраля - месяц на то, чтобы окончательно все обдумать и решить (по-казенному - "проверить чувства"). Это было ни к чему, он уже все решил, а от раздумий - одни "тараканы". Лучше бы всего сразу пришли, расписались - и штамп в паспорт. И никаких тебе размышлений, разных там воспоминаний... и другого. Лишнего.

...В день приезда Дмитрий явился к Юльке рано утром - первым поездом метро. Всю дорогу метелил себя, что не предупредил, - сюрприз, видите ли. Дебил. А ничего не подозревающая Юлька, которой по телефону было сказано, что он прилетит после Нового года, иначе - ну, никак! - так вот Юлька запросто могла уехать к родителям или торчать до утра в редакции, выпуская праздничный номер.

Когда он позвонил, чтобы сказать, что будет в Питере только седьмого января: такая подлянка, - на раньше нет билетов, праздники! - Юлька вела себя сдержанно. Седьмого, так седьмого. И замолчала. Дмитрию показалось, она там плачет, спросил, не очень ли Кот обиделся. Но Юлька абсолютно ровным голосом, чуть медленнее, чем обычно, произнесла, что нет, ты что? - только дураки обижаются на то, чего нельзя изменить. Дмитрий тихо сказал ей "целую", она ответила "ага" - и положила трубку. После этого он послал ей еще одно письмо по е-мэйлу, короткое - просто сообщил, что у него все в порядке, все по плану. Она не ответила, и это было понятно, не будет она слать письма туда.

Подходя в шесть утра к дому, он с удивлением увидел в окнах свет - и в кухне, и в комнате. Это было странно: Юлька любит поспать. Что-то случилось? Но, шагнув из кабины лифта на площадку, он сразу очутился в ее объятиях. Несмотря на жуткую рань, Юлька была в своем парадном красном платье, с новой прической - лоб открыт, на затылке "конский хвост". Все это Дмитрий рассмотрел потом, а сперва просто почувствовал руки, крепко обхватившие его шею, губы на своих губах и услышал ликующий голос:

- Митяй! Митяй! При-е-хал!

Оказывается, звонила Катя.

- Она такая хорошая! - восторженно говорила Юлька. - Представляешь? Звонок. Длинный. Я сразу поняла - междугородный, ну, думаю - мама с папой. Насчет свадьбы. А она говорит: "Здравствуйте, Юля, это Катя из Калифорнии". Представляешь? Я сперва испугалась...

- Чего?!

- Ну... мало ли... все может...

- Например?

- Ну... ты заболел или...

- Ясно. Или решил остаться там насовсем.

Юлька покраснела.

- Ага. Так и было. Я решил остаться, - продолжал Дмитрий, - и попросил сообщить тебе об этом Катерину. Именно ее. Из трусости. И отчасти из подлости. Хорошенького же ты мнения о человеке, за которого, помнится, еще недавно собиралась замуж.

- Я так не думала, - сказала Юлька, покраснев еще больше.

- Думала! Коты не умеют врать.

- Да ладно тебе прикалываться! Ему говорят, какая Катя хорошая, а он... Представляешь, она говорит: "Давай будем на "ты". Дима мне как брат, а ты, значит, сестра".

...Так. Брат. Несмотря ни на что. И ничего тут не изменить. Все к лучшему. Только почему так противно на душе?.. А Юлька... такая любящая, ласковая. Своя. Похудела. И глаза впали.

- Кот здоров? - спросил Дмитрий. Они стояли в прихожей, обнявшись. Он даже не успел снять куртку.

- Кот-то здоров, - откликнулась Юлька. - Только...

- Только?..

- Тут... не знаю, как ты отнесешься... Понимаешь, намечаются котята. Или один котенок - количество пока не определено.

- Юлька!! Ну... Вот это - да! Это же здорово!

...А правда - здорово? Да. Здорово. Потому что...Потому что ставит все точки над "и". Знак - "только прямо" при одностороннем, естественно, движении...

- Вот и Катя тоже так думает, - тихо сказала Юлька.

- Постой. А она-то при чем?... И что она там такое думает?

- Я ей сказала. Она же говорит - мы сестры, а я говорю: тогда ты скоро станешь теткой, - Юлькин голос звучал виновато. Чуть-чуть.

- Ну? А она?!

- Поздравила. И тебя велела поздравить. И передать, что все - к лучшему в этом лучшем из миров. Так и сказала.

Вот и все. Да. Именно - к лучшему. Никаких мечтаний, метаний и несбыточной фигни. Начинается взрослая жизнь. Реальная и трезвая. Как у всех обычных людей. Без... полетов во сне и наяву. Здесь его дом, рядом женщина, которую он теперь обязан беречь. И любить! И он же любит ее, любит, черт возьми!

- Юля! Мы немедленно, сегодня же, подаем документы в загс. И я очень рад, что будет ребенок. Я тебя очень люблю.

- Ох, Митька! Я же всегда подозревала - ты у нас тупой. Не надо меня уговаривать. И себя - тоже. Ты приехал. Больше я ни о чем не желаю знать. Хотя... про то, что ты меня любишь, можно тупо повторить.

- Люблю! Люблю! Я вообще неравнодушен к котам, особенно к рыжим. Знаешь, там, у Катерины, живет огромный рыжий кот. Так она даже внимание обратила, я его все время гладил и на руках таскал.

- Понято. И принято. А теперь живо снимай куртку и - на кухню, я пирогов напекла.

Новый год они встречали вдвоем. Накануне Дмитрий вдруг поссорился с матерью. Он позвонил ей, сказал, что Новый год - семейный праздник и они с Юлей приглашают ее к себе.

- Почему это я должна идти в чужой дом? - тут же вскинулась мать. - Твой дом, между прочим, здесь. Где шляться - дело твое, а Новый год надо встречать дома.

- Мама! Ну зачем ты сразу в штыки? Мы хотели, чтобы ты не возилась, пришла и в кои веки села за накрытый стол. Юлька тесто поставила на пироги, студень варит.

- А меня совершенно не касается, что она там варит - студень, отраву или зелье, которым мужиков привораживают! Она мне никто!

- Ошибаешься. Конечно, твое право - относиться к ней как угодно. Мы не навязываемся. Но только имей в виду: Юля - мать твоего будущего внука, сказал Дмитрий спокойно.

И началось! Он, уж точно, сошел с ума! Кто это в двадцать один год заводит детей? Одни придурки. Теперь - всё! В люди он уже не выйдет никогда, диплома не получит, так и будет гоняться с высунутым языком, искать, где бы зашибить лишнюю копейку. И всякой личной жизни - конец! Да это вообще даже некультурно - размножаться в таком возрасте. Хотя она понимает, беременность - лучший способ поймать мужика. "Ты бы лучше подумал, откуда эта внезапная беременность! Появившаяся, пока тебя не было..." Ну, а дальше пошло уже такое... Пришлось вешать трубку.

Тридцать первого вечером Дмитрий, ломая себя, все же позвонил матери.

Та, услышав его голос, заявила, что разговаривать не желает. И пусть он попомнит...

Ее дело, хотя настроение, конечно, испортилось.

Но ненадолго. Юлька была такая нарядная и счастливая, стол - такой красивый... не хуже, чем... там, в ресторане, где Дмитрий встречал Рождество. И елка тут была самая настоящая, из леса... Катерина, помнится, тогда сказала, что, если ее отцу не удастся найти настоящую елку, она лучше повесит шарики на один из кактусов, растущих на берегу... Дмитрий вдруг точно наяву услышал, как она это произносит, буквально услышал голос, интонации, увидел ее, улыбающуюся, в новом платье, которое она только что надела, чтобы ехать в ресторан. Он тогда еще подумал - это уже не девчонка, женщина, которая знает, какая она красивая. Прекрасная леди... А потом в ресторане, когда они танцевали - медленно, быстро ей еще трудно, Дмитрий обнимал ее... Все! Хватит!

- Мить! - позвала Юля. Он повернулся и понял, что она уже довольно долго стоит рядом и смотрит на него. - Мить! А давай позвоним в Америку, поздравим Катю. А то - даже невежливо, гостил-гостил у людей, а уехал - и поминай как звали. Давай, а?

- Давай. Хотя... в Калифорнии сейчас еще двенадцать часов. Дня!

- Ну и что? Наоборот, хорошо - застанем дома. Может, вечером они уйдут в гости.

Дмитрий молча пошел к телефону, набрал номер. Помнил его наизусть вместе со всеми кодами, хотя ни разу еще не звонил, - только записал, уезжая.

Подошли не сразу. Трубку взяла Рут, что-то быстро сказала по-английски. Дмитрий не понял, пробормотал с испугу:

- Excuse me, I did not understand. Repeat please once more.

- О-о, Дима? - обрадовалась Рут, сразу перейдя на русский. - Здравствуй, Дима! С Новым годом! У вас там - такие события! Президент пошел в отставку... Я скорей зову Катю, а то очень дорогое время на телефон.

Дмитрий слышал, как Рут по-английски зовет Катю, и сразу - ее голос.

- Привет, Димка! Вешай трубку, я тебе сейчас перезвоню.

Он хотел возразить, что на один разговор в году у него самого уж как-нибудь хватит денег, но раздался отбой.

- Разъединили? - с сочувствием глядя на него, спросила Юлька. - Набери снова.

Дмитрий не успел ответить, телефон звякнул, он схватил трубку... и услышал торжественный голос матери.

- Я хочу, чтобы ты отдал себе отчет в том, что я впервые в жизни встречаю Новый год одна. В день, когда страна осталась без власти и случиться может все, любая агрессия. Где у тебя совесть? Поменял на бабу, на дешевку? С тех пор как ушел отец, мы всегда-а...

Этого нельзя слушать. Надо класть трубку, но... Новый же год! И - да, с тех пор как отец их оставил, Дмитрий, действительно, каждый Новый год встречал с матерью. За стол садились в одиннадцать, провожали старый год. Ровно в полночь Дмитрий выпивал бокал шампанского, а потом, оставив мать у телевизора, мчался к Кате... Впервые в его жизни они в это время врозь. С Катей. И вот сейчас она не может сюда дозвониться, потому что занято. Занято!..

- Мама, я сейчас не могу, я тебе позвоню через пять минут, ты извини, я...

- Ты не можешь! Времени нет! Для родной матери! - это был даже не крик визг. Он торопливо положил трубку, и телефон сразу зазвонил опять.

- Ну вот, - сказала Катерина, - теперь можем говорить. А то у вас там это запредельные деньги, а я тут - по карточке. У вас уже скоро полночь, так что поздравляю, мы все поздравляем - и Рут, и Мыша, и коты. Между прочим, Ник по тебе скучает, два дня был сам не свой, все ходил, искал. Муркал.

"А ты - не скучаешь? Совсем?" - хотелось спросить ему. Вместо этого, взглянув на Юльку, которая почему-то не шла на кухню, откуда пахло чем-то пригорелым, Дмитрий чинно поздравил с наступающим Катю и всю семью, включая, натурально, и котов. Потом светски спросил, где они собираются встречать Новый год. Дома?

- Коты? Дома. А нас Роналд пригласил на ранчо. Там у него на горе настоящая елка, живая! Громаднющая! Он ее уже украсил и положил подарки. Будет фейерверк, хотя это запрещено. Слушай, тут все поражены уходом Ельцина...

- А как же кактус? - перебил Дмитрий. - Помнишь, ты собиралась повесить на него шарики?

- Какой кактус?.. А-а, так это - если б не было елки... Слушай... А ты не забыл?.. Про кактус?

- Я ни про что... не забыл... А ты наденешь то платье, ну, которое - в последний день? В ресторане?..

Пробормотав, что сейчас сгорит пирог, Юлька быстро вышла из комнаты. Но он все равно сказал. Совсем тихо, прижав трубку к губам:

- Я тебя люблю.

Она не расслышала. Стала прощаться:

- Ладно. Пока. Поздравь от меня Юлю и пламенный привет моему будущему племяннику! Скажи ему это громко и радостно. Я тут прочла, что дети все слышат и понимают еще в утробе матери. Все! Целую! Конец связи!

Гудки.

Надо было идти к Юльке. А вдруг она все поняла, обиделась, плачет? Ей же нельзя! Свинья он все-таки. Ведь он любит Юльку, это правда. Катя сама говорила: "Любовь бывает разная". Он тогда еще тупо сострил, что придется заводить гарем. Это было сразу после... той ночи...

Юлька вовсе не плакала - деловито возилась с готовым пирогом. Не поднимая головы, спросила:

- От меня привет передал?

- Передал, - бодро соврал он. И тут же добавил: - А она просила поздравить тебя и обратиться с речью к племяннику. Персонально! Сказала: дети все секут еще в утробе. Так что - внимание! Тетя Катя тебя поздравляет! Персонально! Слышишь? Эй, Кузя!

- Не ори! Напугаешь ребенка, сделаешь заикой... А почему - Кузя?

- Откуда я знаю? Почему-то Кузя. Пока. Хотя...У меня в детстве был такой котенок, серый с белой грудкой. Кузьма. Редкой сладости.

Без двадцати двенадцать Юлька сняла передник, причесалась, навела ослепительную красоту, они зажгли на елке свечи, погасили верхний свет и уселись за стол. Сперва, как положено, проводили уходящий год, и Юлька заявила, что это был лучший год в ее жизни.

- В моей тоже, - согласился Дмитрий. Сказал чистую правду.

Без минуты двенадцать он откупорил шампанское, они встали и подняли бокалы.

На экране телевизора уже били куранты.

- Пьем под четвертый удар часов, - сказала Юлька тоном эксперта.

Чокнулись и выпили.

- С Новым годом, Митя! С двухтысячным - с ума сойти!

- С Новым годом, милая!

- А, действительно, - милая?

- Самая-самая. А кто еще милее пушистого рыжего кота?

- ...который скоро станет толстым и неповоротливым.

- Толстые коты - вообще загляденье.

- Как тот, в Америке? Которого ты гладил и таскал на руках?

- Точно! Я и тебя буду гладить и таскать на руках. Прямо сейчас и начнем! Пока груз подъемен.

Он подошел к Юльке, поднял ее со стула, взял на руки и стал ходить возле елки, на которой сияли свечи, посверкивали игрушки и блестела мишура. Стало легко на душе. Юлька - милая, теплая, доверчивая. Все хорошо. Хорошо!!

* * *

Ася сказала по телефону, что придет со Славой часам к восьми - помочь резать салаты, чистить селедку и вообще накрывать на стол.

- Сладкое не покупайте, я испекла обалденный торт, одна клиентка рецепт дала. А Вова потом еще принесет лимонад, хлеб и все тяжелое.

- А почему вы придете не вместе? - спросила Лидия Александровна. - Опять поссорились?

- Ну, не то чтобы... Просто он хотел набрать водки, а я сказала, не надо. А он говорит: провожать старый год надо только водкой. А ему же вообще ничего нельзя! Даже шампанского. Он ведь таблетки...

- И правильно. Кстати, у нас все есть.

- Все равно нельзя.

- Ну, шампанского придется налить, а то - сама знаешь... Придется из зол выбрать меньшее. Он и так все время чувствует себя неполноценным.

Ася промолчала. Еще неизвестно, какое зло он сам выберет. Особенно если она станет отговаривать. Разве что при деде не посмеет, деда он пока уважает, не то что... А она, Ася... С дурацкой ревностью все опять пошло по новой. Недавно потребовал, чтобы выписала на бумажку и оставила ему все адреса и телефоны клиенток. И ни одного не пропустила! Зачем? Как это - зачем? А если ему вдруг станет плохо? Или - с ребенком что-нибудь? Как это так - уходить на весь вечер да еще чтобы невозможно найти?

Ася покорно написала ему все, что просил, с указанием времени, на которое назначен каждый визит. Но предупредила:

- Вообще-то за такие звонки мне могут отказать. Эти дамы не любят, чтоб беспокоили.

- Это еще почему?

- Ну, как... Тебе бы понравилось, - пришел, допустим, водопроводчик, чинит унитаз, ты ждешь, чтоб поскорее, а ему тут супруга названивает. Где, дескать, мой Вася, чем там у вас занимается?

Владимир буркнул что-то, взял листок, спрятал. Но пока не звонил ни разу. Зато опять завел моду ждать Асю вечером у подъезда. И она прямо с ума сходила, если долго нет автобуса, а ловить частников теперь уж боялась - помнила, что было...

Как-то не выдержала, зашла к его врачу в диспансер. Ведь улучшений-то нет. Может быть, надо положить в клинику? Все же наблюдение, лекарства...

А врачиха так спокойненько, с прищуром, и заявляет:

- Между прочим, ваш муж предупреждал, что вы придете просить о госпитализации. Чтобы он не мешал вашей личной жизни. Дело, конечно, ваше, но для госпитализации оснований не вижу, общественной опасности он не представляет. Так что без его согласия - не имею права. А вам советую поводов не давать, не усугублять. Гуманней нужно быть с больным человеком.

Теперь Ася жила в ужасе, что докторша обязательно скажет Вовке, мол, жена хочет от него избавиться. Страшно себе даже представить!

Однако в новогоднюю ночь все как раз было тихо и мирно. Володя пил шампанское, причем в самую меру, зато бесконтрольный Славик выдул чуть не целый пузырь лимонада. Говорили за столом, главным образом, об уходе президента, все, кроме деда, жалели. Мог бы доработать до срока, что мешало? А как еще будет с этим, новым, неизвестно.

- Тем более он из органов, - сказала Лидия Александровна.

- Нет. Ельцин правильно поступил. По-мужски, - возразил дед. - Не можешь работать - уйди, не маячь. Можешь - работай хоть до ста лет. Другое дело, что президентский срок так и так кончается. А новый... По делам узнаем его. Так вас в церкви учат, а, Лида?

Только пробило двенадцать, подняли бокалы - звонок. Катюшка: "Пью с вами вместе. Слышите - бокал в руке, стучу о трубку?" Поговорила сначала с дедом, потом с матерью, Асей и напоследок - с братом. Славка к тому времени заснул, и его унесли в дедову комнату.

- Уговаривает приехать. Просто - мертвой хваткой, - сказал Владимир, возвращаясь за стол. Вид у него был довольный. - Сказала, не приедешь, помру с тоски.

- А поезжай! - обрадовалась Лидия Александровна. - Хоть отвлечешься.

- От чего это я должен, интересно, отвлекаться?

- Мать имеет в виду, развлечешься, повидаешь другую страну. Вон - Дима говорит - чудо света.

Ася раньше всех заметила - муж начинает заводиться.

- Да я бы, конечно, съездил. Отчего же... Только на какие шиши? Катюха, понятно, говорит - отец оплатит. Как ребенок! Сколько можно его доить? И так уже... Я ей - приезжай сама. Хотя бы ненадолго. А она - визы ни за что не дадут обратно вернуться. Русских туда сейчас пускать не любят. Это я, кстати, сам слышал.

- А куда - любят? - усмехнулся дед. - Я другой такой страны не знаю. Хорошо себя аттестовали. Вечно побираемся, выпрашиваем кредиты, а у самих спеси выше крыши. Чуть чего: "Я те щас - бомбой!"

- Папа, а почему ты не пригласил к нам своего Андрея? - спросила Лидия Александровна, у которой политика вызывала головную боль. Все равно ничего от нас не зависит, так чего мусолить. - Ты же сам говорил - человек живет один.

- Это как сказать. У человека есть дама сердца.

- Интересно, что это за дама такая? Тоже какая-нибудь... без ноги? Или со стеклянным глазом?- с неожиданной злобой вдруг сказал Владимир.

- Наоборот! Очень даже симпатичная особа. И все при ней, не только руки с ногами.

- Почему же они не поженятся? - спросила Ася, робко посматривая на Владимира, который мрачно что-то такое жевал. И тотчас прокляла себя за этот вопрос, потому что дед ответил, что у дамы, к сожалению, имеются муж и дети, так что о браке речи нет.

Ну, дед! Он про Асину жизнь всего не знает, вот и говорит что придется, да еще так браво усмехается - мол, знай наших! А Володя сразу аж побледнел:

- Ага. Ясненько. У бабенки, значит, семья, а она от живого нормального мужа - к увечному? Называется - извращенка.

Тут, слава тебе Господи, телефон опять зазвонил. Зинаида, соседка. Никогда не звонила, а тут:

- С Новым всех вас годом, веком и тысячелетием! Всем - всего самого наилучшего! Как там наша Катенька?... Ах, звонила, поздравляла... Это, я понимаю, - родственная, за тысячи килуметров звунит, и деньги, небось, не малые, в долларах. Ну, что скажешь... Она у вас всегда была воспитанная, внимательная. Везет некоторым. А мой с проституткой связался, просто зла не хватает... Ну, это уж не телефонный разговор. А у вас, наверное, дым коромыслом? Вся семья в сборе?

- Да нет. Уже спать собираемся, - сказала соседке Лидия Александровна поспешно. Не скажи, та возьмет и явится, к тому клонила. А тут и без нее ходишь как по бритве...

Все-таки прошло без скандала - и слава Богу. Мирно попили чаю с Асиным тортом, и они с Вовой ушли домой, оставив Славку спать. В прихожей Владимир подал жене пальто. Пронесло.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

"Вот - пишу опять после довольно большого перерыва. Придется со скорбью признать: я, как сказала бы мама, маюсь от безделья. Причем все вокруг только и думают, как бы меня развлечь, привлечь и отвлечь. Раньше у меня было железное оправдание - болезнь, увечье. А что теперь? Крепкая, в основном, девица, живу тут, у Рут с Мышей, как в санатории. Поправляю да поправляю здоровье - за их, между прочим, счет. А они не богачи, и, по-моему, с деньгами у них сейчас неважно, хотя мне об этом никто не говорит и ни за что не скажет. Подозреваю: плата за одну мою операцию - нечто чудовищное.

А так - что? Вот, начались занятия в университете.

Недавно посетила мощно разрекламированную лекцию о творчестве Бродского. Читал ее (по-русски, слависты должны знать русский) гость из России, какой-то крайне неряшливый поэт, имя которого я слышала в первый и, надеюсь, в последний раз. Начал он, впрочем, с сообщения, что имеет всемирную известность. Потом приступил к лекции. И мало того, что шепелявил и брызгал слюной, это не вина, а беда, но он о Бродском ничего практически не сказал, все о себе да о себе, обожаемом. Как Бродский любил его стихи и знал их наизусть. Бывало, в каждом письме умоляет - пришли да пришли что-нибудь новенькое. Потом начал, завывая, читать эти свои гениальные стихи. Некоторые были ничего, но уж больно похожи на Бродского, другие - не похожи ни на что вообще. Впрочем, может, он новатор, а я серость.

Я дослушала поэта до конца исключительно в порядке мазохизма. В качестве компенсации Мыша устроил для меня дома литературный турнир. Мы с ним читали Бродского наизусть. Один начинал и прерывался на какой-нибудь строчке, а другой должен был продолжить. Победил, конечно, Мыша.

...Недавно я показала Мыше свои стихи. Те, что считаю лучшими. И он похвалил - без Димкиных восторгов, просто сказал: "Интересно. Молодец". А потом признался, что в молодости и он писал стихи, а потом бросил. Думаю, то же будет и со мной.

Еще я недавно слушала лекцию Рут. Пришла в аудиторию, села, и никто на меня не пялился - мол, а кто это, новенькая, что ли? Представляю, что было бы в России! Все уставились бы, точно в аудиторию прискакала кенгуру.

Я все поняла, потому что привыкла к манере Рут говорить, да и вообще уже, видно, неплохо знаю язык. Рут рассказывала о современной российской политике, и мне было любопытно.

... А Роналда нет, улетел с дядей Томом в Нью-Йорк на какую-то миллионерскую встречу. Обещал, как вернется, свозить меня в театр. А еще пригласить нас всех на обед к себе на яхту. Выяснилось, что у него есть яхта, она стоит где-то в гавани, и он не собирается выходить вместе с нами в океан, навстречу буре и штормам, - просто обед из ресторана привезут туда. Здесь многие так делают, яхта - не безумная роскошь. Но этот званый обед будет позже, когда станет совсем тепло.

Приехала моя подруга Эвелин, заходила, рассказывала, как провела каникулы. Они с Солом несколько дней жили в Лос-Анджелесе, потом поездили по Калифорнии. Рассказ ее состоял, в основном, из довольно монотонного перечисления и описания отелей, где они останавливались, ресторанов, которые посетили, и шопинга, шопинга, шопинга (бесконечного хождения по магазинам). Мне хотелось спросить, любит ли она своего друга. Но это бестактно до хамства, здесь таких вопросов не задают, точно так же, как, например, не спрашивают, кто сколько зарабатывает. Ну, не уроды? Нет, мы не таковы! Помню, Ася когда-то жаловалась, что в больнице, где она работала, перед зарплатой все бегали в бухгалтерию жадно смотреть ведомость. Нет, не узнать про собственную зарплату, а сколько собираются выдать лучшей подруге. Аська говорила, что ее приятельница Галка закатила страшный скандал, когда Асе заплатили больше, потому что она дежурила под Новый год.

Увы, из разговоров с Эвелин я ничего интересного не извлекла. А она расспрашивала меня про приезд Димки. Я, как положено, отвечала аналогично: были там-то, жили в таких-то отелях, я купила для родственников вещи на сэйле. (По-русски Эвелин это называет "на продаж".) И вдруг она задает вопрос: как Димка в смысле секса. Я прямо обалдела, смутилась, а потом гляжу - она об этом говорит точь-в-точь, как о шопинге. И ответила, что, мол, все нормально, вполне на уровне. А что? Димка-то, правда, был на уровне, это я...

Тут уж и мне стало интересно, как это бывает у них, тут, в смысле - как все случается в первый раз. Спросила. Она подумала-подумала (видно, рылась в памяти), потом говорит: "Мне в высшей школе (у них это - в старших классах) нравился один мальчик. Один раз после вечеринки мы с ним зашли ко мне, сидели, слушали музыку. Потом он меня поцеловал. И шепчет на ухо: "Хочешь заняться сексом?" Я немного испугалась, говорю: "Можно, я десять минут подумаю?" Он отвечает: "Думай". Я подумала - а почему нет? У нас в классе у многих это уже было. Ну и сказала ему, что согласна".

С этим мальчиком они потом встречались целый год, а когда кончили школу, он уехал в Чикаго. И все кончилось. Было ясно, что кончилось без надрыва и страданий. Забавные они ребята! Но, может, не у всех у них все так просто до примитивности? Будем надеяться.

А я до сих пор не могу забыть ту ночь в мотеле. И ругаю себя. Ведь главное, что мне тогда было нужно - чтобы он понял: не ее, а меня он любит по-настоящему. А он, судя по всему, это и так понимает. Всегда понимал. А еще он знает, как я к нему отношусь, и не имеет на сей счет никаких иллюзий. Хотя иногда мне кажется, если бы это повторилось, все могло быть по-другому... Скорей всего, я выдумываю. А теперь и думать поздно: неделю назад Димка женился на своей Юле. И дай им Бог счастья. Я позвонила, поздравила. Трубку взяла она, была очень дружелюбна, но... Димку не позвала, все мои поздравления и пожелания выслушала сама и сказала, что обязательно передаст Мите. Не знаю, слышал ли наш разговор сам... Митя, и, если слышал, хотелось ли ему выхватить у нее трубку. Ох! Плохой я человек. Но и Юля эта тоже не так проста: "Она такая бесхитростная! Просто - кот, вроде Ника". Кот-то она кот, а догадалась в первом же разговоре, когда я позвонила, чтобы она ждала Димку двадцать восьмого, выложить все про свою беременность. Поставила в известность. Впрочем, ладно. Димке с ней будет лучше. Спокойней, во всяком случае. А ты, мерзкая карга, сексуально притом озабоченная костяная нога, перестань злобствовать. Все зависть. И безделье. А еще - Роналд уехал, и не на ком испытывать свои чары...

Этот лист я потом вырву и уничтожу.

Из здешних новостей главная та, что в первых числах февраля мы с отцом летали в Дюрам к моему хирургу. Он мной доволен, велел только увеличить физические нагрузки. А поскольку Мыша и Рут не могут состоять при мне шоферами, а к тренеру в клуб пешком не доберешься, Мыша начал-таки учить меня водить машину. Мне жалко его времени, нашел бы лучше инструктора, а он: учить меня ему приятно и интересно, кроме того, инструктор - дорогое удовольствие. Я как-то все время забываю, что Мыша и Рут не миллионеры, вроде Роналда. Вкалывают с утра до вечера, Мыша за последние два месяца раза три летал в Нью-Йорк и в Бостон - читал там по две лекции в день, в Нью-Йорке, кажется, даже три. А еще он как-то нехотя сказал, что заезжал по пути в ту свою фирму, где когда-то начал карьеру. Вел какие-то переговоры. Вернулся усталый, даже осунулся, но это - заработки, и он ими бросаться не может. Да. Нечего мне страусничать - мое лечение влетело им в копейку. Недавно я вошла в кабинет Рут и застала кусок разговора, который сразу оборвался при моем появлении. По-моему, речь шла о том, чтобы продать этот дом и купить другой, в городе. Предложила это, видимо, Рут. Мыша грустно возражал - мол, там не будет вида на океан, а она сказала, зато просторней, ближе к университету и, главное... Тут я и влезла в комнату. А она, наверняка, хотела сказать, что главное - тот дом дешевле. Я ни о чем не спросила, раз они замолчали, но поняла: я сижу у них на шее, свесив ноги. Я потом спросила Рут, чем бы могла им помочь, как вообще тут зарабатывают хоть те же студенты. Она говорит, многие ее студентки работают в кафе официантками, но для меня это пока исключено - там надо бегать. Я предложила: можно поспрашивать, не нужна ли кому-нибудь из профессоров бэбиситтер, то есть няня - на то время, пока они заняты. Это у меня получится, ведь я же оставалась со Славиком. Я могла бы днем работать, а по вечерам готовиться к экзаменам в университет. Но тут Мыша встал на дыбы. Нет и нет. Я, видите ли, еще недостаточно окрепла.

На обратном пути из Дюрама мы с ним посетили Билла, психо нашего аналитика. Я ему все рассказала про себя и Димку. Он чему-то обрадовался, считает, это прогресс, и я в этих делах не должна себя сдерживать, а тем более бояться, что не то чувствую или не так себя веду. Я должна быть раскованной и делать что хочу... Я не сказала ему, что имею на этот счет кое-какие безумные планы - может, из этих планов ничего еще и не выйдет.

Но вернемся немного назад.

Когда мы встречали Новый год на ранчо у Роналда, там, кроме нас, был еще его племянник. Роналд меня предупредил, что не приглашал его, тот сам примчится из Санта-Моники, раз узнал, что будут гости и, главное! - среди них - молодая девушка! Я сперва обрадовалась сдуру, наряжалась, как Наташа Ростова на первый бал. Но когда увидела этого Джерри, мне стало не по себе. Вылитая крыса, сходство поразительное. Вытянутая почти параллельно земле шея, незаметно переходящая в голову, потому что затылок - плоский. Подбородка, считай, нет, острый нос сливается с верхней губой, из-под которой видны два длинных зуба. Реденькие, торчащие вперед между носом и губой усишки. Волосы зализаны назад и завязаны хвостиком. А фигура! Узкие плечи и широкий таз. Только хвоста нет. А может, есть? В штанах? И походка - мелкая такая побежка бр-р-р... И все это наряжено в темно-серый костюм, светло-серый жилет. А под отсутствующим подбородком галстук-бабочка. Красная. И это существо все время точно принюхивается шевелящимся кончиком носа.

Роналд сразу увидел мой ужас и, смеясь, сообщил, что Джерри - сын его покойной сестры и его, Роналда, единственный наследник. А явился сюда столь стремительно потому, что до смерти боится, как бы дядя на старости лет не женился на молоденькой авантюристке, а тогда - прощай наследство! И так он бдит не первый год, не жалея себя. Мы решили его разыграть, изобразить, будто я как раз и есть та самая молоденькая авантюристка и у нас с Роналдом бурный роман. Мыше и Рут мы ничего говорить не стали, а то они начали бы нам подыгрывать и, будучи дилетантами, только бы все испортили.

Получилось здорово! За столом я сидела рядом с Роналдом, нежно называла его Ронни, от чего у моих лезли глаза из орбит, "Ронни" называл меня Кэт, а иногда, понизив голос, - бэби, подливал вино, накладывал закуски, - ухаживал вовсю. Ровно в полночь, с первым ударом часов - у Роналда в столовой стоят на полу старинные часы с боем, - он галантно поцеловал мне руку. А потом, когда мы все сидели на террасе, мой "Ронни", в полутьме, как только мы оказывались в поле зрения наследника, как бы украдкой ласково гладил мое плечо. Я видела недоуменную физиономию отца, но это пусть, главное, я видела, как истерически взволнован Крысак, он просто не находил себе места. Мы с Роналдом нарочно сели в отдалении от всех, он в коляске, я рядом в кресле, так наш грызун каждую секунду, мелко тряся огузком, подбегал что-нибудь спросить, предложить или сообщить. Роналд, видимо, решил создать кризисную ситуацию и во время очередного явления Крысака с коктейлями для нас наклонился ко мне и демонстративно поцеловал в щеку. Потом извинился на ухо, дескать, - условие игры. Но я вдруг поняла, что поцелуй мне понравился и я, кокетка, хотела бы его повторить. Только по-настоящему. И пустилась во все тяжкие. Выпила подряд два коктейля "Манхеттен", казалась себе роковой женщиной и стала пристально смотреть на Роналда. Он почувствовал мой взгляд и повернулся. В глазах его было сперва недоверие, потом удивление. И он тихим голосом спросил:

- Вы... в самом деле этого хотите?

Я молча кивнула. Он сказал:

- Ваш отец меня убьет.

- А Джерри - меня, - сказала я, - но я не боюсь. А вы?

В это время над водопадом погасла последняя ракета, стало темно, и я почувствовала, что он меня целует. Не как в первый раз, а в губы, да так, что у меня захватило дух.

- Все, соблазнительница, - сказал Роналд и отпустил меня. - Пожалейте старика.

И в это время на террасе вспыхнул свет - Крысак в панике врубил электричество. Жалко - по-моему, не видел всего.

Вскоре мы уехали домой, и по дороге я наконец объяснила все Рут и Мыше. Рут смеялась, а Мыша только качал головой. Потом назвал меня легкомысленной леди, которая еще многих сведет с ума.

На другой день я позвонила Роналду. Должна же я была, как воспитанный человек, поблагодарить его за прекрасно проведенный вечер, не правда ли? Он сказал, что вечер был действительно прекрасный, и будь он молодым и, главное, здоровым... как там? "Будь я самым достойным, самым умным человеком и будь я свободен... от моей коляски... я бы сейчас на коленях просил вашей руки и любви. Я правильно сказал? Я давно читал Толстого, но когда-то многое помнил наизусть". Только тут я, поначалу обомлевшая, поняла, что он цитирует по-английски "Войну и мир", то место, где Пьер объясняется с Наташей Ростовой. Еще он сказал, что наш розыгрыш удался с потрясающим результатом. Джерри, весь трясясь, пытался воспитывать дядю. Визжал, что поведение почтенного джентльмена с этой русской просто шокирует. Любому наблюдателю ясно: ей (это мне) нужны только его деньги. Only money! Only! Потом рассказал пару ужасов про русскую мафию.

"А вы? Что вы ему ответили?" - "Сказал, что моя личная жизнь - не его дело. Абсолютно! Я вообще в ближайшее время собираюсь в Россию. После чего и поговорим. Он уехал, находясь на грани безумия, и не удивлюсь, если в ближайшее время подошлет ко мне психиатра". - "А ко мне - наемного убийцу!" подхватила я.

Так прошло празднование Нового года. Очень весело. Хотя здесь, у нас, торжественно встречать Новый год вообще-то не принято, здесь главное Рождество. Но мы встретили Новый год вот так, по-русски.

Первого января мы отсыпались, а когда встали, я потащила всех в бассейн. Мыша нас с Рут фотографировал, и я уже послала экспресс-почтой домой снимки я в бассейне в разгар зимы. У меня очень красивый ( и очень открытый) купальник, вообще карточки получились. Хорошо бы Димка зашел к нашим и они ему их показали... Послать такую фотографию домой женатому человеку я ведь не могу.

С Ронни (это имя он попросил ввести в повседневный обиход) мы продолжаем дружить и встречаться на берегу океана. Он теперь приезжает каждый вечер, а раньше - только в хорошую погоду, хотя и довольно часто, поскольку погода здесь, в основном, обычно хорошая. Со мной он нежен, я с ним - тоже. Он мне нравится. Правда. Похож на Рузвельта. И вообще... Короче, по-моему, он настоящий мужчина, несмотря на коляску.

Вчера я думала о Димке и вдруг что-то сочинилось. Надо бы послать ему, но... У него, поди, теперь дома цензура и - как это? Агитпроп?

Весна - это радость, но ты ни при чем.

Я озером стану, ты - светлым лучом.

Ты был моим братом, а стал водопадом

И солнцем играешь, как желтым мячом.

Весна - это солнце, но ты ни при чем.

Я стану синицей, ты - черным грачом.

Ты был моим братом, а станешь закатом,

Прозрачным потоком и чистым ключом.

Весна - это слезы, но ты ни при чем.

Хлестнули рассветы холодным бичом.

Ты был моим братом... Ты стал моим братом.

Весна - это радость, а ты ни при чем. *

Нет, ей-Богу, я, кажется, поэт, и поэт истинный. А?.."

* * *

Март. Уже март. В Калифорнии бушует настоящее лето. Цветут бугенвилии и какие-то большие белые цветы на деревьях, похожих на магнолии. Только цветы, как из воска, - без запаха. Катя спрашивала и Рут, и отца, и Роналда, что это за деревья, - никто не знал. И она подумала, что они тут не засоряют мозги ничем лишним. Рационалисты!

Этими своими критическими (зато "патриотическими") наблюдениями Катя не делилась ни с кем. Было бы неблагодарностью как-то не так говорить о стране, вернувшей ей здоровье. Кроме того, она боялась огорчить отца, он так старался, чтобы ей было хорошо. Ей и было хорошо, но... иногда абсолютно не с кем поделиться своими мыслями и наблюдениями. Эвелин просто ничего не поняла бы, говорить с ней на серьезные темы - все равно что с Ником и Машей. А отцу, и тем более Рут, рассказать можно далеко не все. Не могла же она сказать Мыше про свои женские переживания, про ночь с Димкой, тем более про теперешние свои мысли. Рут? Она - примерная католичка, и обсуждать с ней, что испытывает Катя, когда Роналд берет ее, допустим, за руку... Страшно даже себе представить!

Рут безусловно нравилась Кате. Она была милая, добрая, хорошо относилась к ней и, главное, любила отца. Решительная и энергичная, умела не давить своей энергией и не навязывать мнений. Словом, была настоящей американкой, в самом лучшем смысле слова - умела уважать чужую свободу. Но Катя теперь понимала, почему, например, Рут с отцом заключили негласный договор не касаться в разговорах российской политики, экономики, перспектив. И особенно войны в Чечне. Рут, увы, считала Россию непредсказуемой, отсталой страной, раньше опасной, потому что сильной, мощной и агрессивной, теперь - слабой, но по-прежнему ядерной и невменяемой, а потому нуждающейся в жестком руководстве цивилизованного мира. Об этом можно было догадаться по отдельным репликам, реакции на новости из России, наконец, по тому, что Катя услышала на ее лекции. Удивительно: у Рут в Москве было много друзей, некоторых из них она искренне любила, помогала, вечно возила подарки, лекарства. Но в рассказах даже об этих людях сквозило что-то... какой-то легкий оттенок превосходства. Точно речь идет о малых детях, хотя среди них имелись и академики, и известные политологи, и журналисты. И еще Бог весть какие интеллигенты. Кате казалось, что каждую свою поездку в Россию Рут рассматривает как довольно опасную экспедицию, вроде путешествия Миклухо-Маклая - на Новую Гвинею. Он ведь тоже любил своих папуасов, среди них у него были друзья. Но... как бы друзья местного значения, для того чтобы общаться с ними там, на Берегу Маклая, а не в Петербурге. При этом Рут с почтением и восторгом относилась к русской культуре, считала Петербург красивейшим городом мира, обожала Эрмитаж, русский балет, признавала отдельные успехи в науке. Как это все совмещалось?.. Проскальзывало еле заметно, но Катя улавливала. Она всегда была наблюдательной, проведя столько лет в изоляции. Иногда ее недетские выводы поражали Димку, и он искренне считал ее самым умным человеком на свете. Димки сейчас рядом не было. Уже не будет. Выкладывать свои соображения по поводу Рут отцу - невозможно. Даже подло! Так и получалось, что иногда поговорить, о чем хочешь, не с кем.

Оставался дневник. Но и тут не все было просто. В свое время он был задуман почти грандиозно - как попытка создания романа, художественно-мемуарного произведения, куда войдут и реальные эпизоды, и рассуждения, показавшиеся автору оригинальными и глубокими. Но допускались и коррективы, иногда даже вымысел, если он того заслуживал. Некоторые (хотя и не все) насквозь выдуманные события Катя, едва написав, вычеркнула или просто вырвала страницы. Была у нее, например, глава, где они с Димкой на его машине съездили в Вологду, нашли там дядю Гришу и утопили в проруби, возле которой тот удил рыбу. Эта глава Кате очень нравилась, сцена убийства получилась здорово - она вложила в нее всю свою ненависть. Целый день ходила довольная, а потом перечитала и решила уничтожить: а вдруг с этой сволочью действительно что-то такое случится, Катины записки попадут в руки милиции и станут неопровержимой уликой против них с Димкой? Были там еще кое-какие моменты, которые стоило бы (и когда-нибудь придется) уничтожить. Но пока было жалко. А одно совсем недавнее событие и разговор она сознательно не включила в дневник, об этом не должен был знать никто на свете. Бедный Крысак!

Она уже неплохо водила машину. Пока, конечно, только сидя рядом с отцом.

Письма из России теперь приходили редко, раз в неделю по выходным кратко писал дед, приезжавший домой из Луги. Димка, в основном, поздравлял с какими-нибудь экзотическими праздниками, вроде Восьмого марта. Одно письмо было очень смешным: Димка прислал несколько анекдотов про "новых русских", и они пользовались здесь бешеным успехом. Про свою жизнь писал скупо, т. е. практически не писал - мол, все нормально, Love, Dima. Первое время неизменно передавал приветы от Юли. И вдруг перестал, будто почувствовал, что Кате это ни к чему. Ни к чему и было... А от Вовки последнее время - вообще ничего. На Катины послания он не отвечал, а дед на ее вопрос о брате сообщил, что с Владимиром опять плохо - вышел на работу в свой банк, сразу там сокрушительно разругался с руководством, в момент уволился и теперь хандрит.

Зато здесь сплошные новости. Отец вдруг сообщил Кате сногсшибательное: он, оказывается, решил оставить преподавание и вернуться в свою изначальную химическую фирму - ему-де предлагают там очень интересную и высокооплачиваемую работу. Далее. "Жить мы с тобой, - сказал он, - будем, видимо, в Нью-Джерси, там для нас уже присмотрели дом. Это большой, просторный дом в колониальном стиле, с колоннами, с огромным садом - настоящая усадьба, тебе понравится. Фирма в часе езды, кстати, почти рядом с университетом, куда ты поступишь, если, конечно, тебе там понравится. И до Нью-Йорка недалеко, будем ездить туда культурно развлекаться и прожигать жизнь".

- А Рут? - спросила Катя, потому что он все время говорил "мы с тобой".

Он помялся, потом как-то невнятно сказал, что Рут, к сожалению, придется остаться в Калифорнии - здесь у нее хорошая работа, а там ничего подходящего нет. Пока. Будет видно, есть кое-какие идеи.

- Зато мы будем летать друг к другу в гости. Тем более, в Нью-Джерси живут родители Рут. И не надо делать из этого трагедии, все хорошо, девочка. Ника возьмем с собой, Рут так решила. А у нее - Маша. И вообще это еще не окончательно, есть другие варианты.

"Все хорошо, девочка"... Все хорошо, прекрасная маркиза. Катя понимала, что все не так уж хорошо, скорее, плохо. А причина - безумные траты на ее лечение, и об этом пора сказать себе прямо в лицо.

Плохо-то плохо... Но она почему-то вдруг вспомнила, что у Ронни в Нью-Йорке есть квартира и дом на Лонг-Айленде, он недавно рассказывал. Вспомнила - и успокоилась.

* * *

В полпервого ночи Ася позвонила свекрови. Больше ждать не могла, уже и на улицу выходила, и в окно смотрела. Потом подумала: вдруг он у матери? Взял назло и ушел - поволнуйся! А матери наврал, будто Ася знает, где он. От него сейчас таких штучек можно ожидать сколько угодно. Ну, конечно, он там! Где еще? Разве только у Евгения, но туда сейчас звонить неудобно, семейный дом, дети спят.

- Лидия Александровна! Извините, что поздно. Вова у вас?

- Что?.. Это ты, Ася? Нет, Вовочки нету. И не заходил... Нет, не звонил... - в голосе свекрови, в первый момент сонном, уже зазвенела тревога. И Ася мысленно себя выругала. Надо было еще подождать или уж, черт с ним, сперва позвонить Евгению. Лучше быть невежливой, чем пугать человека. Тем более ее. Лидия Александровна теперь с ума сойдет.

- Как он появится, ты мне сразу же позвони. Асенька, слышишь? Я буду теперь ждать.

Точно - будет ждать, не заснет. Придется звонить Жене - вон уже скоро час, без двенадцати минут. Так поздно Вова никогда не приходил, только когда работал. А теперь ему и быть-то негде.

- Ради Бога, извините. Можно попросить Евгения Васильевича? Это Ася Синицына, у нас Вова потерялся.

Евгений подошел сразу. Нет, еще не спал, читал тут одну вещь. А что? Что с Володькой?

- Да вот - час ночи, а его нет. Просто не знаю, что и думать. Звонила матери, там тоже нету. Понимаешь, Женя, мы утром поругались...

- Я сейчас приеду. Ты особенно не волнуйся, с ними это бывает. Поставь-ка пока чайник, а я схвачу такси и через полчаса у тебя.

Ася поставила на плиту чайник. Заглянула к сыну - спит, натянув на голову одеяло, а попа наружу. Поправила. Подошла к окну. На улице темно, но уже не так, как зимой. Прозрачная такая темнота, чувствуется - скоро начнет светать. Вдали зашумела машина... мимо. Из садика напротив появилась пожилая пара с собакой. Живут в соседнем доме, пса своего мордастого выгуливают поздно ночью - видно, злой, дерется. И всегда ходят вдвоем. Когда-то и они с Вовой ходили по ночам гулять вдвоем. Уложат Славку, посидят, посмотрят телевизор и перед самым сном - на улицу. Хоть на пятнадцать минут. Вовка говорил - продышаться. А сейчас... Утром опять - Ася собиралась, все, как обычно, - одевалась, красила губы. Муж, лежа в кровати, мрачно на нее смотрел. В упор.

Уже в пальто, держа Славика за руку, попросила:

- Забери ребенка вечером, хорошо? У меня в семь часов клиентка.

Скривил рот - это у него последнее время такая улыбка. Говорит:

- Ясно. Клиент-ка, - и еще раз с удовольствием повторил свою глупость: клиент-ка! Опять, значит, на блядки.

- При ребенке?! Как не стыдно?

- Это тебе, тебе должно быть стыдно! Совсем завралась. Клиентка у нее. Ха! Подмыться не забыла? Какой телефон у... этой? Ну который клиент-ка?

- А пошел ты! Надоело! Идем, Славик. Не плачь, это у папы шутки такие. Дурацкие.

Потом весь день себя уговаривала - хватит потакать. Он от этого только больше распускается. Совсем уже без тормозов. Все смеются - куда бы ни пришла, сразу к телефону: "Можно, я домой позвоню?" Одна пожилая дама, между прочим, народная артистка, недавно говорит:

- Нельзя мужиков так распускать, деточка! Они от этого на шею садятся. И безобразничают. Чем больше уступаешь, тем они наглее.

Точно. Так и есть. Сегодня Ася не будет ему звонить. Довольно! И не позвонила! Ни разу. А вечером, конечно, не выдержала, отменила последний визит, в четыре часа помчалась за сыном. Пришли домой, а там - пусто. Нет Вовки. И до сих пор нет.

Снова машина. Такси. Встала у подъезда. Жене еще рановато. Володя?!.. Нет. Какая-то женщина. Незнакомая. Кожаный пиджак, мини-юбка, длинные ноги. Всматривается в какую-то бумажку и входит в подъезд. Девушка по вызову? А может, где-то празднуют, позвонили знакомой... Чайник на кухне давно свистит, Ася только сейчас поняла, что уже давно слышит свист.

Она погасила газ. Десять минут второго. Господи, да что же это? И Жени нет.

Звонок! Вова. Его звонок! Думает, заперто изнутри... Нет, Евгений... Сразу прошел в кухню, попросил чаю.

- Завари свежего, а то засну... Вот так. И себе налей. Ела давно? Что? Утром? Ну, мать... Доставай, что там у тебя. И - на, вот эту таблетку прими. Давай-давай, у тебя же руки трясутся, ошпаришься сама, это ладно, но ведь и меня - заодно. Ну что тут у вас? Излагай. Дай только сначала пепельницу.

Ася подробно, стараясь не упустить ни одной мелочи, пересказала утренний разговор. Евгений слушал, курил. Как бы между прочим поинтересовался:

- Лекарство его на месте?

Ася ахнула, бросилась в спальню и тут же вернулась:

- Все в тумбочке. Он ведь, Женя... он их последнее время - редко...

- Ясно. Ну, не взял - уже хорошо. Ты всем звонила, куда он мог поехать?

- Всем. Может, в милицию?

- Рано. Ничего делать сейчас не будут. Слушай, а к деду он - не мог?

Ася обрадовалась. Ну, конечно, мог. Мог! Он туда уже ездил два раза. Насчет работы. Только туда сейчас не позвонишь, у Орехова дома телефона нет. Можно завтра, на работу к ним. С утра.

Телефон! Ася вскочила, бросилась, точно зная, что это свекровь. А все же крошечная надежда... Но тут же погасла.

- Асенька, ну как?

- Пока никак, Лидия Александровна.

- Может, мне приехать?

- Ой, ну что вы? Ночью, одна. И потом здесь Женя, Евгений Васильевич. Вы ложитесь, я позвоню, когда... если...

Громко вздохнув, Лидия Александровна положила трубку.

Утром нашли в Луге деда. Нет, Володя не был. И не звонил. Дед сейчас соберется и выедет в город: "Прибуду к четырнадцати часам - сейчас перерыв в поездах".

Евгений уже уехал в клинику, сказал, что даст задание сестрам, те дозвонятся в "скорую", а потом в приемные покои всех больниц. Слово "морг" никто не произнес, но Ася была уверена - Евгений наведет справки и там.

А что делать ей? Сидеть и ждать? Невыносимо. Отвела Славку в садик, домой опять мчалась чуть не бегом - а вдруг... Дома - никого. Она бродила по комнатам, ломая голову, как быть. Позвонила в банк. Так, на всякий случай. Разумеется, там никто ничего не знал. И знать не хотел. Сволочи! Вдруг обратила внимание - на тумбочке, где телефон, под записной книжкой - листок, тот, идиотский, с ее расписанием и номерами телефонов клиенток. Когда она дала этот листок мужу, он ведь убрал его в стол. Значит, вынул. Конечно, сейчас никого нет дома - все, в основном, деловые женщины, каждая у себя в фирме. Хотя трое, жены бизнесменов, не работали, и Ася, несмотря на ранний час, позвонила всем троим. И всех троих застала. То есть разбудила. Думала, обругают. Ошиблась. Узнав, в чем дело, дамы сочувствовали, давали советы, успокаивали: "Не берите в голову, Асенька. У него, возможно, есть женщина, знаете, мужчины - это мужчины, мой по двое суток может не показываться. А я даже не волнуюсь, куда он денется? Явится в конце концов - семья есть семья".

Ни одной из этих дам Вова не звонил. Отчаявшись, Ася набрала еще номер клиентки, визит к которой вчера отменила, вместо этого поехала за сыном. Эта клиентка, Алла, работала в отеле "Европа", дежурила сутками и сейчас могла быть дома. И - точно. Алла тотчас подошла к телефону, бодро сказала, что свободна и могла бы принять Асю: "Приезжайте прямо сейчас, вместе попьем кофе, а потом массаж. Знаете, а вчера, сразу после вашего звонка с отменой, - ваш муж. Спросил, не у меня ли вы, у него что-то срочное. Ну, я сказала - сегодня вас не будет, он вежливо так извинился, поблагодарил".

Ася говорила, что занята до позднего вечера, он проверил... И ушел из дому. Ненадолго стало легче на душе, все-таки ясность. Ушел, чтобы наказать. Но - куда?

Приехала свекровь, Ася все ей рассказала. Подробно. Вместе гадали, куда мог пойти Вова. Позвонил Евгений: ни в одну из больниц никого, похожего на Владимира, не доставляли. И в морги тоже - добавил, помолчав. В четвертом часу появился дед, в форме и с Золотой звездой. Заезжал по дороге с вокзала в городское управление внутренних дел. Там к нему, Герою Советского Союза, отнеслись внимательно, обещали помощь, хоть и рано еще объявлять розыск.

Владимир ехал в Комарово. Ночь провел на вокзале, пришлось заплатить какой-то железнодорожной бабе, а то гнала, требовала билет на дальний поезд. Деньги с собой были, нашел в кармане, когда вышел из дому, захлопнув дверь и оставив в квартире ключи. Дойдя до автобусной остановки, стал искать кошелек, сунул руку в карман, потом в другой, и обнаружил сотню и два ключа. Один от дачи, другой от сарая. Ночью в Комарово делать нечего, околеешь от холода, вода в системе спущена, котелок не растопишь, а печки нет. Надо будет купить электрообогреватель. И жить там. Потому что к жене он не вернется.

Накануне, глядя, как оживленно Ася собирается на свою "работу", как старательно мажет ресницы перед зеркалом, как роется в шкафу, выбирая костюм, видел - ей не терпится, наведя красоту, скорей бежать из дома. А и понять можно: дома валяется развалина, не мужик, не добытчик, так - обуза, куча дерьма. Но зачем все время врать и притворяться? Сказала бы: ты мне больше не нужен и катись. Не скажет. Ни за что. Из жалости. А на хрен ему такая жалость? И на хрен, если на то пошло, такая жизнь? Но - тогда?.. Снова глотать таблетки, всей кучей, что ли? Откачают и радостно упрячут в психушку. И Асенька - хорошая жена, все сочувствуют - будет таскаться каждый приемный день с сумкой жратвы. А в промежутках... трахаться с мужиками. Весь день при деле. И ночь. Славку - к бабушке, свободная хата. Благодать. Нет уж, этого тебе не будет. Шиш тебе, поняла?

...А может, он и вправду псих, все выдумал? Но почему опять - трусливым голосом - "приду поздно"?.. Не надо было про блядки - при мальчишке. Аська разозлилась... Который час? Двенадцать. Обычно она звонит в одиннадцать, когда приезжает к какой-то постоянной бабе на Лермонтовский. Сегодня не позвонила. Злится. Знает, что он ждет, и не звонит! Назло!

Он прождал до четырех часов. Решил, как только жена объявится, все же попросит прощенья за грубость. Скажет, что заберет из садика Славку. Принял лекарство, правда, одну таблетку вместо прописанных двух - тоже не радость превращаться в овощ... Телефон молчал. Вот стерва-баба! Где она там должна быть к четырем?

Мадам, номер которой он нашел и набрал, кокетливо сообщила, что Асеньки сегодня не будет, ей нужно пораньше забрать сына из детского сада или что-то в этом роде.

Вот и все. Насквозь изолгалась. "Забери ребенка, я занята до позднего вечера" - это ему, мужу. Четко и ясно. А клиентке - "ах, я должна ехать за сыном". Трясущейся рукой набрал зачем-то номер, где, она сказала, будет в семь. Там не ответили. Может, его и в природе нет, этого телефона.

Об этом Владимир думал и думал сейчас, в электричке, проезжая мимо Солнечного, потом мимо Репино. Конец. С ней он жить не будет. А там разберемся.

Вышел из вагона на пустую платформу, к даче брел сперва улицей, потом через лес, наискосок. В городе снег давно сошел, а тут кое-где еще сугробы... И воздух... Совсем другой, чистый. На калитке замок. Ключ от него, кажется, у деда. Перелез через забор. Лезть было трудно - сил уже не осталось. Ничего не осталось. Ничего! Вошел в дом - холодно, сыро. Как в гробу... В гробу лучше, там ничего не чувствуешь. А здесь... К кому ты пришел? Ни к кому... Сел на краешек стула. Так. Значит, купить обогреватель... да... поехать в город к матери, попросить денег и...

Мысль, что придется куда-то еще ехать, что-то просить, вообще - двинуться с места, привела в ужас. Да что там - ехать! Просто прожить еще один вот такой день. Даже... даже час... Он поднялся, и его качнуло. Пусть она - как хочет. С трудом переставляя ноги, снова вышел во двор, отпер дверь сарая. Ни о чем не думать. Только бы скорее, скорее...

* * *

Это было странное место. Залы, проходы, вместо стен - сверкающие занавесы, похожие на северное сияние, голубоватые, искрящиеся, холодные. И переливаются. Катя знала - это не на Земле, вообще - нигде, в каком-то ином измерении. Но везде люди. Разные. Некоторые - совсем живые, из плоти и крови. Вон Пушкин, смуглый, курчавый, белозубый, о чем-то оживленно говорит по-французски, слышен голос. Катя подошла и дотронулась до руки - теплая. Пушкин даже головы не повернул, улыбался собеседнику. А тот - бородатый, в длинной холщовой рубахе. Кустистые брови... Ну, конечно! Лев Николаевич Толстой! Посматривает исподлобья. А вокруг еще фигуры, такие же яркие, подвижные. Много знакомых лиц - вон тот, высокий... кто это? Президент Кеннеди. А ту даму Катя не узнает, зато все остальные почтительно с нею раскланиваются... Может, королева Виктория? А офицер?.. Незнакомый. Маленький, лицо злое. Резко хохочет, вообще неприятный. Это же Лермонтов, вот это кто! Как на балу - стоят небольшими группами, переговариваются. А среди них - другие как бы люди, тоже цветные и объемные, но - полупрозрачные и, похоже, бестелесные. Пожалуйста - Лермонтов нахально прошел сквозь беседующую особу в кринолине, а она даже не заметила. А вон - совсем еле различимые. Тени. Посмотришь - нет никого, только воздух дрожит, как над асфальтом в жару, а вгляделась - силуэт, можно даже рассмотреть черты лица. "Почему?" - спросила Катя у кого-то, кто все время был рядом. "Это зависит от тех, на Земле. Если помнят, говорят, спорят, пишут книги, тогда... Чем больше людей вспоминает, тем ярче, плотней, объемней. Живее". - "А эти?" - она смотрела на полупрозрачных. "Соответственно. Их вспоминают реже". - "А вон те, там?.." Только что мелькнувший силуэт, контур, вдруг исчез. Растворился. "Этот скоро умрет. Да, да. Здесь умирают, когда уже некому помнить. Уходят. Всем просто не хватит места. Они - там, наверху". Катя подняла голову - в черном небе мерцали огоньки, одни более яркие, другие тусклые, далекие. "Их-то мы и принимаем за звезды, - поняла она. - А бабушки здесь нет. Значит, никто из нас ее не помнит? Но это неправда! Он врет, здесь оставляют только знаменитостей! Это нечестно. Нечестно!" Катя пыталась закричать, но, как часто бывает во сне, не смогла. И проснулась. Снаружи какой-то шум, даже грохот. Она босиком подошла к окну, тому, что на океан. Светила луна. Огромные водяные горы катили к берегу и с ревом разбивались. Брызги пены взлетали над обрывом. Шторм. Она видела его впервые. Как красиво и жутко. Океан совсем рядом. Что ей снилось? Неприятное? А-а, да... Какое-то мертвое царство.

Катя легла в постель, укрылась одеялом с головой - грохот и рев стали тише. Сон? А-а, Эвелин, вчерашний разговор. Она рассталась со своим бой-френдом, за которого летом вовсю собиралась замуж. "Сол требует, чтобы я приняла его религию. Иудаизм. Иначе его семья порвет с ним отношения, они ортодоксальные евреи". - "Ну, так и прими, жалко, что ли!" - сказала Катя легкомысленно. "Как ты можешь так говорить? Это же не платье - взяла и переоделась. Моя мама будет против, мы все католики". - "Господи! Да разве не ясно, что Бог - один?! Один для всех людей. Просто разные народы говорят с ним - каждый на своем языке, - внушала Катя, - все обряды, обычаи - только способ общения с Ним. А суть одна. Бог - это добро, хоть для католиков, хоть для православных. И для евреев тоже. Какая разница?" - "Какая разница?! Да огромная! Ты вот знаешь, что они не признают жизни после смерти? Не знаешь? У них нет ни Ада, ни Рая. Сол говорит - человек живет после смерти столько, сколько его помнят близкие. А потом - все. Мне это не нравится". Катя прекратила спор. Видно, ей этот Сол нужен меньше веры в загробную жизнь. Вот если бы он вместо Бога поклонялся дьяволу - другое дело. А сама Катя, если бы полюбила кого-то, согласилась бы стать хоть мусульманкой, хоть протестанткой! Без разницы. Роналд, кстати, протестант. Правда, Катя плохая верующая, в церковь не ходит, не исповедуется, не причащается. Отец - вообще... А мама нет. И Рут тоже. Но разве можно сказать, кто из них двоих прав, а кто не прав - католичка Рут или православная мама? Тут Катя вспомнила Льва Толстого, как он разговаривал в ее сне с Пушкиным. Даже то, о чем они говорили. Хоть и по-французски. Говорили они о ней и Роналде.

Катя заснула. Океан все гремел и гремел, и от этого ей теперь спалось еще крепче.

Разбудили ее голоса. Мыша о чем-то громко и возбужденно спорил с Рут. А ему ведь пора уже быть в университете, у него сегодня утреоний урок. Слов Рут было не разобрать, видно, та стояла дальше от Катиной двери. А отец четко произнес, что незачем ее готовить, надо сразу сказать все как есть. Катя вскочила с постели, стала надевать халат, в это время в дверь постучали, она крикнула: "Да! Войдите!" На пороге появился Мыша, и по лицу его Катя сразу поняла: что-то случилось. Страшное.

- Родная моя... - начал отец.

- Мама?! - закричала Катя.

- Володя.

Она летела домой одна. Отец долго не соглашался, убеждал, что должен в такой момент быть рядом, что он легко может оформить себе визу за два дня, а похороны не раньше чем через неделю. Потому что милиция расследует причину смерти. Вдруг это убийство - Володя не оставил никакой записки.

Катя не согласилась. Она должна лететь немедленно. И быть там, рядом со всеми. Помогать им.

- Рут, скажи ему. Врач ведь говорил, нельзя летать через океан из-за сердца. А мне, честное слово, так лучше. Чтобы они почувствовали - я член их семьи, я с ними.

- Катя права, - поддержала ее Рут. - И за нее бояться не нужно, она сильный человек. Выдержит.

Ее встречали все. Мама и Ася, заплаканные, обе в черных платках. Дед, маленький, постаревший. И чуть поодаль - Димка. Кате показалось, он вырос. Наверное, потому что похудел.

Катя обняла мать, и та, припав к ней, заплакала, затряслась, сжимая Катину руку. Рука матери была холодной, точно неживая.

- Где Славик? - спросила Катя, просто чтобы что-то сказать. И Ася с дедом почему-то громко, наперебой, начали подробно объяснять, что Славик сейчас в детском саду, а потом его привезет соседка. Помнишь тетю Зину? Она нам так помогает...

Кто это, тетя Зина? Ах, да ... Где же Вовка?.. Господи... По Катиным щекам полились слезы... Аська - совсем Буратино, один нос торчит. Мать прислонилась спиной к стеклянной двери, лицо ее было бледным, губы синими. Ей плохо! Ей же плохо! Дед! Мама сейчас упадет!!

Дед засуетился. Как-то бестолково, совсем по-стариковски. Искал по карманам нитроглицерин, вытряхнул все содержимое стеклянной трубочки себе на ладонь, положил крупинку в рот матери, остальные посыпались на пол, он не заметил. Мать стояла с остановившимся взглядом, и Катя снова ее обняла, стала успокаивать, что-то шептала на ухо, слыша, как всхлипывает рядом Ася, чувствуя, что сбоку подошел Димка и сжал ее плечо.

Домой ехали на машине. Димка за рулем, рядом с ним дед, Катя с матерью и Асей втроем на заднем сиденье.

Сидя посередине, обнимая и держа их обеих за руки, Катя чувствовала себя неприлично здоровой и слишком нарядной... У них такие землистые, изможденные лица. На маме потертое пальтишко - ее, Катино, она носила его еще в школе. Модница Аська в черном своем платке кажется непривычно простой, чуть не деревенской. Катя теперь самая сильная, должна быть сильной.

- Там тебя... Филька ждет, - вдруг сказала мать медленно. А Кате только что казалось: она почти без сознания. - Чувствует. С утра был сам не свой, а стали собираться, как начал визжать - и все к двери, к двери.

А Катя вспомнила, как целовала в мохнатое брюхо Ника. Тот не волновался, развалился на ее кровати, распевая свои кошачьи песни... Когда она его теперь увидит? А отца? Мыша был такой грустный в аэропорту. Она пошлет ему длинное письмо по электронной почте. Сегодня же. И напишет, что летом обязательно вернется. Она обещает.

Молча вышли из машины. Димка вынул из багажника Катины вещи, запер двери и пошел с чемоданом и сумкой вверх по лестнице.

- Лифт у нас сломался, Катюша, - мать как бы извинялась. - Ты... Тебе не трудно?

- Поднимется! Ты только посмотри, как она ходит! Шагает себе. Прямо конь, - вмешался дед.

- Вова бы посмотрел... - Ася тихо заплакала. Катя стиснула зубы: не сметь! Если только позволишь себе распуститься - все, не остановишься. Здесь утешать должна она. Вообще - действовать. Какая грязная лестница, мусоропровод переполнен, пахнет... И стены обшарпанные. Так и раньше было? Всегда?

Димка уже поднялся, ждал на площадке. Дед открыл дверь, и рыжие лапы - на Катиной груди, рыжая пушистая морда - у лица. Филька! Прыгает и лижет прямо в губы. Повизгивает. Филечка...

Все-таки она разревелась. Села прямо в передней на корточки и уткнулась в Филькину голову, пряча лицо. Кто-то, стоящий рядом, гладил ее по волосам. Она знала - кто.

- Я пойду, Катюша? У нас ведь выборы, в редакции - черт-те что.

- Угу, - Катя не оторвала лица от Филиной головы, а тот сидел рядом, не шевелясь, точно боялся - она отпустит его и снова исчезнет. Димка пусть идет. У него свои дела, свой дом. Своя жизнь. У Кати - своя.

Похоронными делами занимались Катя с дедом: оформляли документы, ездили в крематорий передать вещи, покупали цветы. Димка, разругавшийся с начальством и взявший в редакции три дня отпуска, возил их. Однажды грустно спросил у Кати, не будет ли она против, если он придет на кремацию с женой:

- Она считает, мы родня, ты сама ей так сказала.

- Она же не знала Вовку... Хотя, как хочет, конечно. Только разве это... полезно? Я имею в виду - беременным?

- Она хочет, - Димка вздохнул: - Понимаешь, там еще проблемы с моей матерью, она ведь Юльку на дух не терпит, а с вашей семьей - как с близкими родственниками. Особенно с тобой. Вот Юлька и... Вообще все не просто. Не просто.

Они стояли рядом с машиной у крематория. Дед ушел в контору.

- Димка, ты... помнишь? - спросила Катя, зная, что спрашивать не надо.

Он не ответил.

Через два дня в крематории он стоял, держа под руку жену. Та была в широком темном пальто, живота не видно, но на верхней губе уже пятна и лицо заострившееся. Смешные рыжие кудряшки приглажены, завязаны хвостиком. Действительно, что-то есть от кота. С Катей они расцеловались, знакомясь.

А потом было не до Юльки. Мама еле стояла на ногах. Ее усадили на стул, Катя встала сзади, держала за плечи. Ася вдруг закричала:

- Вовочка! Прости меня!

Дед вытянулся, стоял по стойке "смирно". Рядом с ним незнакомый человек с палочкой, моложе деда, а волосы седые. Катя догадалась: Орехов.

Она смотрела на брата. Думала: "Вот уходит еще один человек, который всегда меня любил, может, больше всех на свете. Любил. Заботился. Как бы я без него - тогда? И ведь это он решил найти отца... Они вдвоем меня спасали Вовка и Димка". Катя подняла глаза и встретила Димкин взгляд. Все время чувствовала - он смотрит только на нее, стоя рядом с женой.

Поминки устроили у Аси. Лидия Александровна предлагала - на Московском, но Ася твердо сказала - надо, чтобы в Володином доме. Да и места больше, три комнаты. На Московском остались только Славик с тетей Зиной. Остальные после поминок тоже приехали туда. Слава был веселый, тетя Катя привезла из Америки большую красную машину "форд". Тетя Катя приехала, а папа - уехал. По делам.

Димка был один. Все понятно: тетя Зина и... Короче, все понятно.

* * *

"Брата больше нет. Совсем. До меня это дошло почему-то только сегодня. А то казалось - пройдут эти похороны, и все будет, как раньше. И Вовка, и Димка... И всеобщая ко мне любовь.

Да, пруд мой мелеет и мелеет, скоро превратится в болото. И буду я себя чувствовать, как рыба в болоте... Но есть, конечно, где-то большое теплое и чистое озеро...

Сегодня я ночевала у Аси. Они со Славой впервые после похорон вечером вернулись к себе, и мне не хотелось оставлять Аську на эту ночь одну. Вчера, сидя у нас, она предложила жить всем вместе. Но мама сказала: нет, Ася молодая, у нее может еще кто-то появиться, да и Катерина выйдет замуж, и получится у вас коммуналка. Я промолчала. Аська, конечно, на такое разрыдалась, стала говорить, что у нее-то никогда никого не будет, ей, кроме Вовы, никто не был и не будет нужен. Мама гладила ее по голове, а я смотрела на них - как они обе изменились. Ася еще, даст Бог, придет в себя, а вот мама - все. Старушка. Худенькая, слабая, больная. Дед еще на похоронах отвел меня в сторону, сказал, чтобы берегла мать, - я у нее одна, а она - в бабушку, и болезни те же, гипертония со стенокардией, а бабушка рано умерла. Сильное потрясение - и конец.

Что я могла ему ответить?

До двух часов ночи мы с Асей проговорили, она рассказывала про Володину болезнь, как он мучился - сорвется, накричит на нее, бывало, даже ударит. А потом кается, просит прощенья, послушно пьет лекарства. Она только обрадуется - ему лучше, а болезнь, как бандит из-за угла, в самый неожиданный момент р-р-раз! - и опять сначала. Даже еще хуже. А все началось на работе. Первым ударом была гибель Стаса, друга, Вовка винил себя, что тот куда-то поехал вместо него и попал под пулю. Потом ему мотали нервы на следствии, пытались доказать, что замешан. А после болезни, только успокоился, пришел в банк, там его опять стали обвинять - мол, Бусыгин погиб из-за него. И не кто попало, а новый председатель правления Фитюков, которого Володя и без того ненавидел и считал заказчиком убийства. Вовка ему и выдал: назвал вором, кричал, что жизнь положит, а гниду разоблачит. Потом Фитюков заявил, будто Володя его ударил. Да если б ударил, от него бы и лужи не осталось! Ну, ворюга тут же вызвал охрану, они там все новые, с Володей не работали, прибежали и - четверо на одного, скрутили ему руки и выбросили на улицу. Избили. Это Ася не от Вовы узнала, дома он не говорил, ей Женя уже сейчас все рассказал.

После этого и началось, брат начал пить... в общем, это уже был финиш.

А нашел его дед. Почему-то сразу догадался, поехал на дачу, увидел следы земля была мокрая. Следы вели в дом, из дома - к сараю. А обратно следов не было. Вовка был там. Повесился.

Мы с Аськой поревели вместе, потом она достала из холодильника бутылку водки и мы помянули брата. После этого легли. Ася в комнате Славика, а я в их с Вовой спальне. Часа два ворочалась, поняла, что не засну, встала, и вот пишу. Хорошо, захватила из дома тетрадку. Это последняя тетрадь дневника и последняя запись. Хватит.

Свои записки, все, с первой страницы, я перечитала еще вчера. И пришла к выводу, что, если бы какому-нибудь психу их захотелось издать, они назывались бы "Исповедь эгоистки", потому что людей там нет, только я, обожаемая страдалица, мужественная героиня. А еще - роковая женщина. И - жертва. А если с литературной точки зрения, так вообще непонятно, что это за жанр. Если мемуары, то там все должно быть точно, почти как в документе. А как может быть точно? Я ведь не могу дословно привести разговоры, которые вела с Вовкой, мамой, да хоть с тем же дядей Гришей пять лет назад. Выходит, прямой речи не должно быть вообще? А тогда неинтересно.

Вот то-то. Значит, я все же рассчитывала создать художественное произведение, а поэтому позволяла себе добавлять к тому, что было, выдуманные эпизоды... Некоторые я уничтожила, кое-что оставила. Сперва - на случай, если вдруг умру. Потом - просто жалела выдрать.

А теперь противно и стыдно читать некоторые "особо исповедальные" страницы! Я имею в виду сцену, где дядя Гриша (я его ненавижу, есть за что), так вот - сцену, где он меня якобы насилует. Я это написала, а потом сама много лет почти верила, что все так и было. Того, что я пережила на самом деле, мне казалось мало. Недостаточно, что я калека, я, видите ли, еще жертва преступления. Это была моя тайна, дававшая мне право не просто ненавидеть дядю Гришу, но и мечтать о его смерти. Я сочинила все это незадолго до операции. Не без расчета, что, если умру, за меня отомстят. Дура! Когда я сейчас думаю - вот, я умерла, в семье огромное горе (теперь-то я знаю, что это такое), Вова читает мой дневник... И что он чувствует?! Страшно себе представить! Слава Богу, никто ничего не прочел. Когда брат вернул мне дневник сразу после операции, я очень внимательно смотрела, как он себя со мной ведет, разговаривает. Ничего. Полное спокойствие. А Вовка притворяться не умел. Начисто.

Нет, конечно, Гришка все равно виноват в том, что я столько лет пробыла инвалидом. На самом деле все тоже было достаточно страшно. Это правда.

Я возненавидела его в ту ночь, когда поняла, что у них с мамой за отношения. Ненавидела не меньше, чем брат. Но я человек сдержанный. В отличие от Вовы. И своих чувств особенно не показывала, если Гришка сам не вынуждал. Ведь он действительно подлизывался, говорил глупости, сюсюкал, точно мне три года. У меня это вызывало омерзение, как если бы по мне пробежала крыса. Он, кстати, тоже их боялся - здоровенный мужик, а трясся от вида маленькой мышки, которые водились у нас в кухне. Как-то мы с Ленкой Шевелевой сшили из кусочка серого меха хорошенькую такую крыску, приделали ей хвост из шнурка, и я подложила ее дяде Грише в постель. Ночью, когда он был у мамы, а меня колотило от злобы. Под утро мы были разбужены визгом, он вопил бабьим голосом, стоя в кухне на табуретке. В кальсонах! Пока мама заполошно добивалась от него, в чем дело, я потихоньку взяла "крысу" и спрятала в своей комнате, а через неделю подложила опять, и эффект был ожидаемым.

Так вот. Накануне того дня, когда маму увезли в больницу, они с дядей Гришей поссорились, он не пришел домой ночевать, и утром мама на него накричала - мол, надо было предупредить, она думала, он попал под машину, - и другие жалкие слова. Довольно противно, в общем. Дядя Гриша в ответ осклабился и стал говорить маме гадости: дескать, она, понятно, ревнует, но он же имеет право и с молоденькими, "молодое тело - слаже"... Тьфу! Мама наконец-то сказала, чтобы он съезжал с квартиры, а он, хихикая, напомнил, что заплатил за два месяца вперед. Слушать все это было невыносимо - они ругались в кухне и кричали, точно я не человек и со мной не надо считаться. Я убежала в школу, мама потом ушла на работу, а вечером с ней случился тот приступ.

Когда дядя Гриша, проводив маму, вернулся черт знает когда, притом пьяный, я, прождав его чуть не до утра, отвела душу, высказала все, что давно хотела. Сказала, что он бабник, грязный тип. И уведомила, что завтра же поеду к бабушке с дедом, возьму у них денег, отдам ему то, что должна мама, и пусть он катится на все четыре стороны. Очистит воздух. Он стал надо мной издеваться мол, ах, ах, какие мы строгие! "Бабник". Уж не ревнуем ли? А по попке не хотим? По голенькой, ремешочком? И все в таком духе. Нес черт знает что, но окончательно меня взбесило заявление: "Мамаша твоя в возрасте, нуждается в мужичке", то есть эта гнида ей в постели как бы доплачивает. За квартиру. И, мол, была бы я постарше, он бы, конечно, доставил и мне удовольствие, да кому охота сесть из-за писюхи. "Придется уж тебе, детка, пока потерпеть". Так и сказал, скотина. Да еще и добавил со своей пакостной ухмылочкой, что я нарочно выскочила к нему в одной рубашке "с титьками наружу"! Сволочь! Я вскочила с постели, позабыв накинуть халат только потому, что волновалась, как там мама, а он - такую гнусь! У меня от бешенства прямо в глазах потемнело, и я плюнула ему в рожу. А он схватил меня и... выдрал. Ремнем, зажав мою голову между колен. Было больно, но, главное, унизительно. Невыносимо! Он порол меня со сладострастием, со смаком. Вошел в раж. Я визжала, как могла громко, и орала, что сейчас выбегу на лестницу, позвоню во все двери и скажу, что он хотел меня изнасиловать. Он обругал меня матом, но выпустил. Пошел в мамину комнату, развалился, как хозяин, на ее постели и захрапел. А я вернулась к себе, заперлась на крючок и долго ревела. Зло и горько. Он оскорбил меня, унизил! Я дала себе клятву, что отомщу. Представляла, как возьму кухонный нож и полосну ему по глотке. Потом заснула. А утром он ко мне постучался виноватым стуком мол, поговорить. Я ответила, что уже поговорили, я сейчас встаю и еду к бабушке и деду, все им расскажу, а они придут с милицией. Он начал жалко просить прощенья - был выпивши и "переволновался из-за мамаши". И клянется, что больше пальцем меня не тронет. Никогда! Голос у него был заискивающий, он опять противно называл меня киской, и я злобно крикнула, что на извинения мне плевать, как сказала, так и будет. Он потоптался у двери и ушел, а дверь запер снаружи на ключ. Чтобы я без него не сбежала.