Добавление к сопромату

«Шаг в сторону — побег».

Наверно, это кайф —

родиться на земле

конвойным и Декартом.

Гусаром теорем! —

прогуливаясь, как

с ружьем наперевес,

с компьютерами Спарты.

Какой погиб поэт

в Уставе корабельном!

Ведь даже рукоять

наборного ножа,

нацеленная вглубь,

как лазер самодельный,

сработана как бред,

последний ад ужа.

Так, выдохнув, язык

выносит бред пословиц

на отмель словарей,

откованных, как Рим.

В полуживой крови

гуляет электролиз,

невыносимый хлам,

которым говорим.

Какой-то идиот

придумал идиомы,

не вынеся тягот,

под скрежет якорей,

чтоб вы мне про Фому,

а я вам — про Ерему.

Читатель рифмы ждет…

Возьми ее, нахал.

«Шаг в сторону — побег».

Смотри на вещи прямо:

Бретон сюрреалист,

а Пушкин был масон.

И ежели далай,

то непременно — лама,

а если уж «Союз»,

то значит — «Аполлон».

И если Брет, то Гарт,

Мария, то Ремарк,

а кум, то королю,

а лыжная, то база,

коленчатый, то вал,

архипелаг… здесь шаг

чуть в сторону, пардон,

мой ум зашел за разум.

Гальванопластика лесов.

Размешан воздух на ионы.

И переделкинские склоны

смешны, как внутренность часов.

На даче спят. Гуляет горький

холодный ветер. Пять часов.

У переезда на пригорке

с усов слетела стая сов.

Поднялся вихорь, степь дрогнула.

Непринужденна и светла,

выходит осень из загула,

и сад встает из-за стола.

Она в полях и огородах

разруху чинит и разбой

и в облаках перед народом

идет-бредет сама собой.

Льет дождь. Цепных не слышно псов

на штаб-квартире патриарха,

где в центре англицкого парка

стоит Венера. Без трусов.

Рыбачка Соня как-то в мае,

причалив к берегу баркас,

сказала Косте: — Все вас знают,

а я так вижу в первый раз…

Льет дождь. На темный тес ворот,

на сад, раздерганный и нервный,

на потемневшую фанерку

и надпись «Все ушли на фронт».

На даче сырость и бардак,

и сладкий запах керосина.

Льет дождь. На даче спят два сына,

допили водку и коньяк.

С крестов слетают кое-как

криволинейные вороны.

И днем, и ночью, как ученый,

по кругу ходит Пастернак.

Направо — белый лес, как бредень.

Налево — блок могильных плит.

И воет пес соседский, Федин,

и, бедный, на ветвях сидит.

И я там был, мед-пиво пил,

изображая смерть, не муку.

Но кто-то камень положил

в мою протянутую руку.

Играет ветер, бьется ставень,

а мачта гнется и скрипит.

А по ночам гуляет Сталин,

но вреден север для меня.