Добавление к сопромату

«Куда ведет тебя свободный ум».

И мой свободный ум из Порт-Петровска,

хотя я по природе тугодум,

привел меня к беседке шамилевской.

Вот камень. Здесь Барятинский сидел.

Нормальный камень, выкрашенный мелом.

История желает здесь пробела?

Так надо красным, красным был пробел.

Он что ли сам тогда его белил?

История и это умолчала.

Барятинский? Не помню, я не пил

с Барятинским. Не пью я с кем попало.

Доска над камнем, надпись, все путем.

Князь здесь сидел. Фельдмаршал.

Это ново. Но почему-то в надписи о том,

кто где стоял, не сказано ни слова.

Да, камень где Барятинский сидел…

Любил он сидя принимать (такое прощается)

плененных — масса дел.

Плененные, как самое простое,

сдаваться в плен предпочитали стоя,

наверно, чтоб не пачкаться о мел.

Один грузин (фамилию соврем,

поскольку он немножко знаменитый)

хотел сюда приехать с динамитом.

Вот было б весело, вот это был бы гром!

Конечно, если б парни всей земли

с хорошеньким фургоном автоматов,

да с газаватом, ой, да с айгешатом,

то русские сюда бы не прошли.

К чему я щас все это говорю?

К тому, что я претензии имею.

Нет, не к Толстому, этим не болею,

берите выше — к русскому царю.

Толстой, он что? Простой артиллерист:

прицел, наводка, бац — и попаданье:

Шамиль тиран, кошмарное созданье,

шпион английский и авантюрист.

А царь — он был рассеян и жесток.

И так же, как рассеянный жестоко

вместо перчатки на руку носок

натягивает, морщась, так жестоко

он на Россию и тянул Восток.

Его, наверно, раздражали пятна

на карте или нравился Дербент.

Это, конечно, маловероятно,

хотя по-человечески понятно:

оно приятно, все-таки Дербент!

— В Париже скучно, едемте в Дербент…

Или: — Как это дико, непонятно —

назначен

губернатором

в Дербент!

На холмах Грузии лежит такая тьма,

что я боюсь, что я умру в Багеби.

Наверно, Богу мыслилась на небе

земля как пересыльная тюрьма.

Какая-то такая полумгла,

что чувствуется резкий запах стойла.

И кажется, уже разносят пойло,

но здесь вода от века не текла.

— Есть всюду жизнь, и здесь была своя.

Сказал поэт и укатил в Европу.

Сподобиться такому автостопу

уже не в состоянье даже я.

Неприхотливый город на крови

живет одной квартирой коммунальной,

и рифмы не стесняется банальной,

сам по себе сгорая от любви.

И через воды мутные Куры,

непринужденно руку удлиняя,

одна с другой общается пивная,

протягивая «ронсон» — прикури!

Вдвойне нелеп здесь милиционер,

когда, страдая от избытка такта,

пытается избавиться от факта

не права-нарушения, — манер…

Я от Кавказа делаюсь болтлив.

И может быть, сильней, чем от «Кавказа».

Одна случайно сказанная фраза

сознанье обнажает, как отлив,

а там стоит такая полумгла,

что я боюсь, что я умру в Багеби.

Наверно, Богу мыслился на небе

наш путь как вертикальная шкала.

На Красной площади всего круглей земля.

Всего горизонтальней трасса БАМа.

И мы всю жизнь толчемся здесь упрямо,

как Вечный Жид у вечного нуля.

И я не понимаю, хоть убей,

зачем сюда тащиться надо спьяну,

чтобы тебя пристукнул из нагана

под Машуком какой-нибудь плебей.