Добро Наказуемо

— Не плачьте, она просто спит. Недавно приносили еду, так она даже покушала.

— Спасибо Вам. Просто я размякла.

— Ваша мама говорила, что вы приедете.

Женщина умолчала, что Анна говорила, что знает, что дочь приедет, но боялась, что опоздает, и они не увидятся до её смерти.

Анна не открывая глаз, начала шарить рукой и Марина взяла её руку и услыхала, как мать тихонько сказала:

— Я знала, что ты приедешь, — и открыла глаза.

Марина поцеловала мать, а та попыталась подняться.

— Лежи, мама, лежи.

— Приподыми меня чуть-чуть.

Марина взялась за подушку и сказала:

— Ты можешь взять меня за шею? — и когда мать обхватила её руками, продолжила, — Держись.

— Я и так всю жизнь за тебя держусь, дочка.

Марина сдержалась, чтобы не разрыдаться, приподняла подушку и положила на неё мать.

— Как Светочка?

— Хорошо, передавала тебе привет и поцелуй. Посмотри фото.

Анна взяла фотографию внучки, где она была одета в красивое, праздничное платье, посмотрела, и из её глаз потекли слёзы.

— Мама, ну что ты? Не плачь.

— Не волнуйся, Мара, это я от радости за Свету. От радости ещё никто не умирал.

Зашла сестра и сказала Марине, что больной нельзя много разговаривать. Марина попросила мать помолчать, а сама ей начала рассказывать о дочке, что она недавно рассказала, что она сделала, как она ест и что любит. Анна слушала и улыбалась, потом её глаза закрылись и она уснула.

Марина вышла из палаты, спросила сестру, где можно увидеть лечащего врача и та сказала, что в ординаторской. Марина постучалась и вошла в ординаторскую. На неё смотрели не с очень большим удовольствием четыре пары глаз — двое мужских и двое женских, видимо Марина прервала их весёлую беседу.

— Извините, пожалуйста, — начала торопливо Марина, боясь, что её сейчас выставят, — мне нужен лечащий врач моей матери, — и Марина назвала фамилию.

Поднялась женщина средних лет и направилась к двери. Марина не сразу поняла, почему она вышла, но когда сообразила, достала из сумки двадцатидолларовую бумажку, протянула её врачу, и не делая паузы сказала:

— Я знаю, какие сейчас трудности в больницах, не могли бы Вы мне сказать, что от меня нужно, чтобы улучшить лечение моей матери.

Может лекарство, может нанять кого-то для ухода, потому что я круглые сутки не смогу дежурить. И я бы хотела, чтобы её перевели в меньшую палату и сменили постель.

— Что касается палаты, то это компетенция зав отделением, белья лучшего нет, принесите своё, еду тоже желательно из дому приносить.

По поводу ухода не нужно никого, потому, что наши сёстры и санитарки ревностно относятся к нанятым извне людям. Договаривайтесь с ними, они умеют и сделают всё в лучшем виде. Нужны некоторые лекарства, но их в нашей больнице нет. Нужно купить. Я вам сейчас выпишу рецепты и занесу чуть позже в палату. Я скажу сейчас заву, он к Вам выйдет.

— Спасибо большое!

Через пару минут из ординаторской вышел мужчина, Марина дала ему деньги, и он пообещал перевести больную в трёхместную палату, предназначенную для начальства. Марина побыла с матерью, вышла из больницы, взяла такси и поехала решать вопросы с бельём и лекарством. Две пары постельного белья и подушку она взяла дома, а за лекарством пришлось поездить по аптекам, так как не во всех было то, что необходимо.

Когда она приехала в больницу, мать уже лежала в трёхместной палате на кровати с колёсами, подобной или такой же, как в немецкой больнице. Марина попросила сестру сменить бельё, что та вместе с нянечкой быстро сделали. В палате, кроме Анны лежала ещё одна молодая женщина, накрашенная и в вся в золоте, как будто бы пришла на бал или в оперный театр. Марина посидела с матерью до темноты, а потом ей сказали, что она может ехать домой, за матерью обеспечат должный уход. Придя домой, Марина проветрила квартиру и свалилась в постель, не имея сил даже что-то поесть. Рано утром встала, побежала на Привоз, купила курицу, овощи и сварила матери бульон, позавтракала и поехала в больницу.

Марина приехала к матери, когда Анна ещё спала. Сестричка объяснила, что соседку по палате перевели на третий этаж, потому что она пожаловалась мужу на дискомфорт от присутствия Анны в одной с ней палате, а муж, новый предприниматель, договорился обо всём с главврачом. Понизив голос и посмотрев на дверь, сестричка сказала что та «красотка» симулянтка. Она чуть что, симулирует мужу сердечный приступ, и он везёт её в больницу. Для главврача это неплохо, да и медперсонал не обижен, но по всей вероятности муж скоро её раскусит, и они потеряют выгодную больную.

— Видели бы Вы, как она закатывает глаза, когда ей меряют давление. А оно у неё как у Терешковой — 70 на 110.

Сестра ушла, и Марина услышала, как мать тяжело дышит. Наконец, Анна открыла глаза, чуть улыбнулась и сказала, еле приоткрывая рот:

— Ты Мара, не уходи. Я сегодня умру, и хочу чтобы ты была со мной.

Марина еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Мама, покушай, я бульон тебе куриный принесла.

— Всё, доченька, я ухожу.

Анна чуть вздрогнула и затихла. У Марины из горла вырвались рыдания, она старалась сдержаться, но кой-то звериный хрип прорвался наружу. В комнату забежала сестра, взяла кисть руки Анны и покачала головой. Она вышла и зашла с женщиной — лечащим врачом и заведующим отделением.

— Успокойтесь и возьмите себя в руки, — сказала врач, — я Вам дам сейчас капли, выпьете и станет легче.

Марина отрицательно покачала головой, взяла материно полотенце, принесенное из дому, приложила к лицу, посидела пару минут и попросила у сестры ножницы. Та вопросительно посмотрела на Марину.

— Хочу клок волос взять с собой.

Она отрезала у матери клочок волос, завернула в салфетку и сказала сестре и врачу:

— Сейчас соберусь с мыслями. Не соображу, что сначала нужно делать.

— Вам чуть позже дадим справку и поедете в похоронку. Вы будете её забирать домой?

— Да, конечно.

Марина поцеловала мать, она ещё была тёплая, и казалось, что спала, затем поехала домой. Не заходя к себе в квартиру, она пошла на первый этаж к пенсионеру дяде Коле, имеющему свой «Жигуль» и подрабатывающему извозом, и попросила его за плату поработать с ней по организации похорон. Дядя Коля, бывший майор, заломил такую цену, что хватило бы на оплату двух такси, но Марин не раздумывая согласилась, зашла в дом, переоделась во всё тёмное, одела чёрную косынку, взяла материн паспорт и увидела в нём записку, в которой говорилось, во что мать одеть на случай её смерти. Эти вещи лежали отдельно, и Марина опять прослезилась, беря их.

Когда Марина приехала в больницу, мать уже перевезли в морг. Она спросила, когда нужно будет забрать тело, то ей сказали, что патологоанатом должен сначала сделать вскрытие и только потом можно забрать. Пришлось Марине просить главврача, а затем и патологоанатома не производить вскрытие, и те с трудом согласились, конечно, не бесплатно. А затем началась настоящая карусель. Марине не пришлось заниматься похоронами мужа — всё тогда сделала милиция, и она не представляла себе, какая это тяжёлая работа — организовать похороны. Заказать похоронные атрибуты, организовать перевозку тела, определить место захоронения, выкопать могилу и многое другое требовало времени и сил. Всё нужно было просить, и оказывалось, что ничего нет, ни гроба, ни обивки, ни лент, ни места для могилы, ни оркестра, ни автобуса, но если Марина говорила, что заплатит сверх прейскуранта, всё чудесным образом находилось. Марина уже начала опасаться, что у неё может не хватить денег и подумала о том, что же делают люди, у которых нет средств на похороны? Обычно пожилые люди откладывали деньги специально для этой цели, но инфляция бурей пронеслась по бывшему СССР, выдула их сбережения из кошельков, сберкнижек и вихрем унесла в неизвестном направлении.

К вечеру измученная Марина привезла тело матери домой, помыла её, одела и всю ночь просидела возле неё. Спасибо соседям, которые вынесли покойницу утром во двор и поставили гроб на табуретки.

Марина за эти сутки так изменилась, что многие люди не узнавали её. Она сидела молча и кивала подошедшим знакомым. Вдруг какая-то старуха заголосила, завопила, якобы оплакивая покойницу. Марина вздрогнула и попросила сказать кликуше, чтобы та прекратила. В назначенное время приехала похоронка, автобус, гроб погрузили, автобус заполнили наполовину.

Марина не ощущала того, что навсегда расстаётся с матерью и только тогда, когда по крышке гроба захлопали как выстрелы, падающие комья земли, поняла, что это конец, и что с прошлым её ничего не связывает, дорога, по которой она шла с матерью, оборвалась этой могилой, и начинается новый путь, путь в неизвестность, где она сейчас старшая и сзади никого больше нет.

После того, как могилу забросали землёй, Марина попросила всех поехать в ресторан, где она заказала поминки. В автобус, кроме людей, приехавших из дому, набились кладбищенские завсегдатаи, которые таким образом несколько раз на день успевали пообедать с выпивкой и хорошей закуской.

По просьбе Марины поминки организовала и распоряжалась на них давняя подруга Анны, испанка Эсмеральда, привезенная в СССР во время гражданской войны в Испании. Её сверстники давно уехали к себе на родину, но её удерживал здесь муж с престарелыми родителями. Она не так давно помогала Анне приватизировать квартиру, и сказала Марине, что завтра утром придёт к ней с деловыми вопросами, и они одновременно съездят на кладбище.

Марина после поминок приехала домой и свалилась в кровать, едва успев раздеться и умыться. Сон был тяжёлый. Он прерывался кошмарами и едва убедившись, что это был сон, Марина опять впадала в него, как будто теряла сознание. Утром проснулась разбитая. Всё тело болело и ничего не хотелось делать. Но Марина сказала себе: "Нужно жить! У тебя ещё есть дочь", — приняла душ, приготовила завтрак. Ей всё время казалось, что сейчас откроется дверь и появится мать, или она вздрагивала при всяком доносившемся звуке — казалось, что она слышит голос матери.

В 10 часов пришла Эсмеральда. Среднего роста, смуглая, с интеллигентным лицом женщина, закончившая консерваторию по классу фортепиано, преподавала в музыкальной школе. У неё была странная особенность, переданная ей от предков, каталонских крестьян — её большие кисти рук не были похожими на руки других пианисток, а быстрее напоминали мужские руки, привыкшие к тяжёлому труду. Когда она держала руки на столе или играла на пианино, то собеседники или слушатели невольно сравнивали руки с лицом Эсмеральды. В детстве ни один мальчишка не посмел бы обидеть её, а те, кто не знали и пытались это сделать, получали такую оплеуху, что она сбивала их с ног. Волевая, решительная, она всегда числилась в лидерах любой компании. Марина любила её, потому что Эсмеральда часто приходила к Анне безо всякого дела, просто так, поболтать и всегда приносила какой-то гостинец Марине и могла с ней играть, пока мать занималась с пришедшей клиенткой. Единственное, что не нравилось Марине, так это постоянный запах табака, исходящий от курящей маминой подруги — тёти Эси.

Эсмеральда поставила перед собой пепельницу, закурила и составила план действий Марине на ближайшее время.

— Сейчас, Марина, мы пойдём к нотариусу. Нужно что-то решать с квартирой. Насколько я знаю, ты можешь вступить в права наследства только через полгода, а пока ты можешь её сдавать. У меня есть по этому поводу хорошее предложение.

— Тётя Эся, мне сейчас не до этого.

— А ты можешь оставить доверенность на право распоряжения твоей квартирой. Если доверишь мне, это могу делать и я.

— Что за вопрос, конечно я буду Вас просить.

— Меня просить не надо, я всегда могу тебе помочь тем, что в моих силах. Кстати, вопрос — сколько ты пробудешь в Одессе?

— Не знаю ещё.

— Ты можешь пробыть дней десять? Нужно отметить девять дней по христианскому обычаю.

— Мама ведь была неверующая.

— Это ничего не значит. В глубине души мы все верующие. И надо соблюдать традиции наших предков. Ты, конечно, можешь ехать, если нужно, я понимаю, а я здесь сама всё отмечу — и девять, и сорок дней.

— Пожалуй, я девять дней смогу побыть. Сегодня вечером только позвоню и скажу, когда я приеду.

— Хорошо, пошли к нотариусу.

В коридор нотариальной контры набилось много народу, каждый боялся, что кто-то пройдёт вне очереди. Эсмеральда предложила Марине не терять время и поехать на кладбище, а придти к концу дня, когда здесь никого не будет.

— Мы с Анной так делали, когда приватизировали квартиру.

Марина хотела остановить такси, но Эсмеральда, взяла её за руку.

— Тебе что, не хочется проехать в родном Одесском трамвае? Он идёт прямо до кладбища.

Они сели в трамвай, и Марина вспомнила свою прежнюю жизнь так, как будто увидела её на экране чёрно-белого кино. Всего за несколько лет она отвыкла от шума трамвая, от громко разговаривающих в нём людей с авоськами заполненными овощами, вёдрами полными вишнями, абрикосами, сливами, от специфических рыбных, алкогольных и других одесских запахов.

На одной из остановок, в трамвай вошла полная женщина с авоськой, полной картошки. Ещё держась за поручни и поставив ногу на ступеньку, она, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, произнесла:

— Ну что за молодёжь пошла, мало того, что не помогут больной пожилой женщине подняться, ещё и места не уступят.

— Не такая ты старая, чтобы тебе помогать, — сказал мужчина, стоящий рядом с Мариной.

— Та ей кран нужен, чтобы поднять, — сказал другой и в вагоне засмеялись.

— Это, вам, умники, смолу на языки нужно положить, чтоб не трепали ними, как помелом.

— Тётя, садитесь, — предложил своё место мальчик лет десяти.

— Спасибо, сыночек, — пыхтела тётка, — хорошо хоть дитя культуру покажет остальным жлобам.

— Чего же ты не дашь за это ребёнку рубль? — вагон продолжал веселиться.

Может в другое время Марина и смеялась бы вместе со всеми, но сейчас её настроение не располагало к этому. Она подумала, что в Германии, если кто громко заговорит, то все на него оглядываются.

Там это считается неприличным. Здесь же шуточный спектакль подобно этому можно услышать в любой поездке.

— Отвыкла я от этого, — пожаловалась Марина Эсмеральде, когда они вышли.

— Дичает народ. Это что, посмеялись и разъехались. На прошлой неделе я ехала на работу, так две женщины подрались за место в автобусе. Драка, визг, мат и всё это в присутствии детей, стариков.

А мужчины смеялись. Что с нами происходит? В городе позвонить неоткуда, все телефоны оборваны. Я с мужем в прошлом году по вызову родственников ездила в Испанию. Попала на другую планету.

Они подошли к кладбищу. Несколько человек продавали цветы. Марина купила два букета роз. Шли молча. Когда подошли к могиле, то Марина даже не сразу сообразила, где могила матери. Вчера, все кто пришли на кладбище проститься с Анной, принесли цветы и положили на могильный холмик, а сейчас цветов не было, не было и двух венков, положенных знакомыми людьми. Рядом валялась чёрная лента с надписью.

Марина положила цветы, подняла ленту и прочитала: "Дорогой Анне от соседей." Марина заплакала, а Эсмеральда сказала:

— Здесь не то место, чтобы ругаться или проклинать, но я знаю, что люди, оскверняющие и обворовывающие могилы, получат по заслугам.

Она принялась отламывать головки цветов от стеблей и объяснила удивившейся Марине, что это для того, чтобы не украли.

— Они же продают их. А такие никто не купит.

Марина хотела похоронить мать рядом со своим мужем, но там был ряд для работников милиции, и ей сказали, что подхоранивать можно только близких родственников.

— Идёмте теперь к могиле Гапонова, здесь недалеко.

Когда подошли к милицейскому ряду, Марина увидела, что он стал очень длинным. Недалеко от памятника Гапонову женщина что-то делала.

Она поднялась, подошла и удивлённо спросила:

— Вы Марина Гапонова?

— Да, а что Вас удивляет?

— Извините меня, но говорили, что Вы уехали из Одессы.

— Да, я уехала, а приехала похоронить мать.

— А Вы меня не помните? — спросила женщина.

— Лицо знакомое, а вспомнить не могу.

— Мы с вами познакомились на дне рождения Живаго.

— Вы Нина? — спросила Марина.

— Да, что сильно изменилась? От такой проклятой жизни изменишься.

Мой Николай через год после Гапонова умер.

— Отчего?

— Сердце. И не болел до этого, а в ту ночь вскочил, побежал в ванную и упал. Я подбежала, а он уже хрипел, — и женщина вытерла платком глаза.

— Нина, — спросила Марина, — где сейчас Живаго?

— О, Живаго в Киев забрали. Он сейчас большой пурец.

Марина с Эсмеральдой пошли в кладбищенскую контору. Возле неё стояли новые (а может перекрашенные) металлические памятники, и Марина договорилась установить один, пока можно будет устанавливать гранитный.

— Вообще, мы устанавливаем во время похорон, но вчера у нас отсутствовали готовые, и мы вам не предложили. Завтра он будет стоять, — объяснял кладбищенский работник, — памятник говорит о том, как мы относимся к покойнику, — закончил он с назидательным тоном.

Когда Марина со своей спутницей отошли от конторы, Эсмеральда заметила:

— Все гробокопатели любят пофилософствовать. Это ещё Шекспир в «Гамлете» заметил. Наверное, их работа к этому располагает. Поехали к нотариусам.

Вторую половину дня они провели в нотариальной конторе, очередь в которой не уменьшилась. Нотариус сказала Марине, какие документы нужны для установления права наследства, и Марине пришлось целую неделю потратить для их сбора. Отметив девять дней ухода матери в мир иной, и оставив доверенность Эсмеральде, Марина улетела в Германию.

Смён Котик развернул работу сразу на нескольких объектах, увеличил бригаду на три человека и выполнял весь комплекс работ по ремонту объектов. Ни подгонять, ни тем боле заставлять работать никого не надо было, рабочее время все работали без перекуров, но и не перерабатывали до изнурения. Был только один случай, когда рабочий пришёл утром на хорошем похмелье и попросился домой. Он очень боялся, что Семён его погонит из бригады и клялся, что подобное не повториться. Нельзя сказать, что рабочие получали высокую заработную плату, и поэтому держались за место, дело в том, что несмотря на громадный объём строительства во Франкфурте, избыток строительных рабочих из Польши, стран бывшей Югославии, и восточной Европы понижал перспективу устройства на другую работу до нуля.

Когда суд закончился в пользу Котика, все ребята его поздравляли и радовались не меньше чем он сам. Через три недели Семён получил решение суда и его пригласил к себе адвокат Бамберг. Он встретил своего клиента с радостной улыбкой, встал навстречу, пожал двумя руками руку Семёна и пригласил сесть.

— Скажу тебе, Семён, что мой шеф и другие коллеги не верили, что я смогу выиграть твоё дело, настолько оно было бесперспективным, но я сумел так построить защиту, что судье ничего не оставалось, кроме как тебя оправдать.

Бамберг немного привирал: ни шеф, ни коллеги не обратили внимания на вполне рядовое дело, а удивлялись они тому, что полиция не возбудила уголовное дело по факту сопротивления ей Семёном. Кроме того, Бамбергу не приходилось ещё вести сложные дела и в коллективе его справедливо считали "зелёным." Бамберг понял это по-своему, и находясь под эйфорией победы, решил взять реванш перед коллегами и показать им, что он вполне зрелый юрист и может выигрывать сложные процессы. Как ему казалось, он придумал совершенно беспроигрышный вариант — сорвать хороший куш с полиции за нанесение телесных повреждений его подзащитному. Это был бы беспрецедентный случай за много лет франкфуртской а может быть и федеральной полиции.

— Послушай, Семён. Я хочу предложить тебе дело на сто тысяч.

— Какое? — удивился Котик.

— Это я образно, а, вообще, не на сто, а на пятьдесят. Суд наглядно показал, что ты невиновен, а значит метод, придуманный полицией при твоём задержании, себя не оправдывал, и ты оказал сопротивление. Но полиция нанесла тебе значительные травмы и должна за это ответить.

— Что Вы, господин Бамберг!? Спасибо, что они меня оставили в покое.

— Хорошенькое дело! В покое! А суд, который они инициировали принёс тебе покой? А фирма твоя, потерявшая прибыль из-за того, что ты отвлекаясь на судебные дела, не мог полноценно руководить. А моральный ущерб, тобой понесенный, что, тоже ничего не стоит?

— Да какой там ущерб? — слабо сопротивлялся Семён.

— Вот сразу видно, что у тебя совковое мышление. Правильно писал Чехов, что мы должны выдавливать из себя рабов. Это рабская психология сидит в тебе, что ты не чувствуешь ущерба. А тебе будут лишними пятьдесят тысяч марок, которые ты получишь в качестве компенсации?

— Нет, конечно.

Семён ежедневно подсчитывал, сколько ему денег нужно для приобретения различных механизмов и оборудования, и пятьдесят тысяч составляли лишь маленькую толику той суммы, в которой нуждалась его фирма.

— Вот что, — настаивал Бамберг, — ты пиши заявление, а всё остальное я беру на себя. Согласен? Кстати, я подготовил текст заявления, — и он вынул из папки лист бумаги и подал его Семёну.

— Подпиши.

— Ой, жадность фраера сгубила, — сказал Семён и подмахнул бумагу.

Дома Семён всё рассказал Вере и она, выслушав его, вздохнула.

— Зачем ты это сделал? От добра, добра не ищут. Тебе ещё один суд нужен, да ещё с полицией?

— Вот ты вечно так. Чтобы я не сделал, всё плохо. Неужели по любому вопросу я должен спрашивать тебя, как мне поступить?

— Неплохо было бы.

— Нет чтоб поддержать меня, так ты заставляешь меня лишний раз понервничать тогда, когда уже ничего нельзя сделать.

— Почему нельзя? Пойди завтра и забери заявление.

— И покажи, Котик, какой ты дурак, — Вериным тоном, как бы продолжил Семён.

— Ладно, — примирительно сказала Вера, — садись ужинать.

Как-то к Соколов привёз в аэропорт экипаж, прошедший обучение на тренажёре, и собирался уезжать в город, к нему подошла женщина с чемоданом и сумкой.

— Извините, пожалуйста, я слышала что вы говорите по-русски.

— Да, говорю.

— Не смогли бы вы подвезти меня во Франкфурт?

— Почему же не подвезти интересную женщину. А где вы живёте?

— За ZOO, там есть улица Waldschmidtstrasse, что значит — лесной кузнец. Вашего коня не нужно подковать?

— Если ковать будете Вы, причём не коня, а наездника, то поехали.

— Сколько это будет стоить?

— Столько, сколько и подковать.

— Я согласна, поехали.

Оказалось, что женщина, её звали Жанна, приехала из Латвии, разошлась здесь с мужем и живёт одна. У них есть дочь, но она захотела жить с отцом. Жанна работает помощником зубного врача и сейчас у них отпуск. Она неделю провела в Риге. Подъехали к её дому, Ефим выгрузил чемоданы.

— Зайдёте? — спросила Жанна.

Ефим зашёл и остался у Жанны до утра. Она дала ему ключ, и он мог в любое время приходить к ней. Иногда он ночевал у неё, но после того, как приехал шеф и забрал у него половину денег, Соколов ежедневно жил у Жанны, надеясь, что операция на сердце пройдёт для шефа неудачно, и не будет кому потребовать оставшуюся сумму. Хотя он помнил слова шефа, что деньги может забрать Костя, но думал, что, авось, тот не найдёт его. Но через несколько дней в аэропорту подошёл к Соколову Костя и спросил:

— Где ты прячешься?

— Я не прячусь, мне не от кого прятаться.

— Тебе шеф сказал, чтобы ты никуда не девался.

— А что шеф? Что я жить не должен, если шеф сказал?

— Ещё не пришло время, чтобы он так сказал. Понял?

— Понял, — снизил свой тон Ефим.

— Поехали, — сказал Костя и сел в автобус.

Соколов сел за руль, запустил двигатель и не оборачиваясь спросил:

— Куда ехать?

— К тебе домой, нужно забрать деньги.

— Я отдам их только шефу.

— У тебя что, мозги отшибло? Шеф тебе сказал, что отдашь мне. И не думай шутить со мной, — Костя положил ладонь на плечо Ефиму и так сжал его, что казалось треснут кости.

— Ой! Что ты делаешь?! — заорал от боли Ефим и автобус вильнул на дороге так, что ехавший сзади водитель просигналил и объехал их, — Я же за рулём!

— Езжай спокойно, — сказал Костя.

До дома Соколова ехали молча. Костя вышел вслед за Ефимом и пошёл с ним в дом. Ефим не мог попасть ключом в замочную скважину, у него почему-то стали дрожать руки. Он подумал: "Вот сейчас кокнет меня и амба", — но Костя спокойно зашёл в дом и сел на стул.

— Ты напишешь расписку?

— Напишу, у тебя на лбу, — угрожающе сказал Костя.

Соколов полез на шкаф, снял оттуда пакет и отдал Косте. Костя достал деньги, пересчитал пачки и увидел, что одна вскрыта.

Пересчитал её и спросил, почему не хватает одной тысячи. Ефим, стал что-то бормотать о дополнительных расходах, но Костя прервал его:

— Или ты, жлоб, сейчас отдашь тысячу, или поедем к шефу.

— А что он, здоров? — вырвалось у Ефима.

— А ты, с-с-сука, хотел бы, чтобы он не был здоров?

— Нет, что ты?

— Давай деньги.

Ефим полез в свой загашник, взял тысячу долларов, отложенных отдельно, и отдал Косте.

— Теперь слушай, — сказал, Костя, — забудь, что в твоей жизни существовал шеф и всё связанное с ним. Ты понял?

— Да.

— Ты никому не говорил, что приезжал шеф?

— Нет, — сказал Ефим и вздрогнул, вспомнив, что проболтался Марине.

— Отвези меня в город.

— Куда в город?

— На Ostbahnhof — Восточный вокзал.

Выгрузив Костю на станции метро, Ефим решил поехать к Жанне, дом которой находился рядом. Жанна возилась на кухне и обрадовалась приходу Ефима.

— Ты чего такой мрачный?

— Не знаю.

— Сейчас покушаем картошечки, выпьем «Горбачёва», и всё встанет на свои места.

— Да мне нельзя сейчас пить. Нужно к двадцати трём сорока экипаж везти в Flughafen.

— У меня для тебя есть другое средство, — и она полезла в сумочку и достала из неё пакетик с таблетками.

— На, проглоти одну, не запивай.

— А что это?

— Экстази. Безобидный наркотик, повышающий тонус.

— Так и наркотик нельзя, — неуверенно протянул Ефим.

— Дуракам ничего нельзя. А умным одна-две таблетки не помешают.

Они без запаха, и прибор их не берёт. Много нельзя. Проглотил?

— Да. Садись, будем кушать.

Действительно, у Ефима появилось игривое настроение, он врубил музыкальный центр, и под поп музыку вышел на средину комнаты, задвигал в такт ей телом, в общем, развеселился. Затем Жанна затащила его в постель, они занялись любовью и изнеможённые уснули.

Проснулись поздно вечером. Ефим чувствовал какой-то неприятный привкус во рту, и сказал об этом Жанне.

— Ничего, так вначале бывает. Я тебе дам ещё одну таблетку, и тебе захорошеет. Только ты езжай осторожней, не гони.

— Да что я, пацан, что ли.

Он проглотил таблетку и поехал в гостиницу за экипажем. По дороге он много болтал, и один из пилотов ему сказал:

— Шось ты, Фима сегодня такой весёлый? Выпил, чи шо?

— Не чи шо, а бабу трахнул, — ответил Ефим, и пилоты засмеялись.

— Это как раз и есть "чи шо".

Ефим выгрузил пилотов в аэропорту и поехал домой. Он вспомнил, что теперь свободен от всяких обязательств перед шефом, что у него есть неплохая женщина, которой он ничем не обязан, что он свободная птица и всё ему ни почём. Автобан был свободен и Ефим нажал на педаль газа. Стрелка спидометра стала подниматься кверху и скорость ещё больше пьянила. Ефиму чего-то ещё не хватало. Он включил приёмник, и когда тот автоматически выбрал поп музыку, запел во весь голос. Его автобус влетел в город, и стал обгонять редкие автомобили. Ему гудели вслед, а он мчался по Кеннеди алее, посылая их подальше и давил на газ. Дорога раздваивалась: налево вела на главный железнодорожный вокзал, а вправо через Заксенхаузен к ZOO.

Ефим поздно заметил, что нужно поворачивать и резко повернул руль вправо.

Водители ехавших сзади машин, увидели, как автобус на бешенной скорости врезался в железобетонный столб, стоящий на развилке, сломал его, сплющился в гармошку, и остановился. Столб упал на автобус, смял и расплющил его сверху. Уличное освещение погасло и стала образовываться пробка из автомобилей. Через несколько минут завыли сирены полицейских машин и скорой помощи, пробивающихся к месту катастрофы. Спасать было некого. Водитель был прижат рулём к спинке сиденья, и сверху придавлен к сидению столбом. Полиция пустила весь транспорт через жд вокзал, оставив таким образом место для техники, необходимой для ликвидаций последствий аварии, прибывшей через десять-пятнадцать минут. Краном подняли столб, гидродомкратом разжали автобус кверху, гидравлическими ножницами разрезали стойки и вынули изуродованное тело из автомобиля. Труп положили в чёрный полиэтиленовый мешок, застегнули застёжку-молнию и увезли в морг. Через три часа проезжающие мимо водители не видели никаких следов катастрофы. Столб, установленный вместо сломанного стоял на своём месте, а улицы полностью освещались. И только отсутствие цветов вокруг столба и пару новых бордюров, могли сказать наблюдательным водителям, остановившимся у светофора, что здесь производились какие-то работы.

Всё это случилось ночью под пятницу, и полиция, уточнив, что Соколов прибыл по программе еврейской эмиграции, обратились в Гемайду в надежде разыскать его родственников. В социальном отделе Гемайды вспомнили, что он приводил свою тётку, приехавшую из Одессы и сообщили полиции её адрес. Полицейские сотрудники поехали к тётке, сообщили ей о гибели племянника, и сказали, что она нужна для осмотра квартиры. Слишком его гибель походит на самоубийство, и они надеются, что найдут какую-то записку от погибшего. Тётка завыла, её успокаивали, но бесполезно. Она плакала и причитала в машине пока они её везли на квартиру к Соколову. Ключи, найденные в кармане погибшего водителя подошли к замку, квартиру открыли, осмотрели внешне, и спросили Соколову, не желает ли она поехать в Гемайду, потому что дальнейшая забота о похоронах ложится на неё. С Фаины взяли расписку за ключи и отвезли в Гемайду.

Из Гемайды позвонили на еврейское кладбище и там сказали, что труп им уже привезли и похоронить можно будет в понедельник в три часа дня, но родственники обязаны обеспечить десять мужчин, чтобы можно было отпеть усопшего. Когда об этом сказали Фаине, она растерялась.

— Где же я возьму десять человек, да ещё мужчин?

— Поезжайте к ZOO, там на улице Рёдербергвег есть высокий дом, обратитесь к господину Эфрони, он Вам всё организует. Но придётся людей отблагодарить.

— Понятно, а как же иначе.

Фаина всё делала автоматически, она ещё не осознала, что погиб её любимый племянник Фимочка. Она поехала по указанному адресу и высказала Эфрони свою просьбу.

— Это Вам будет стоить пятьсот марок.

— Сколько? — перепугалась Фаина.

— Пятьсот. Должен же я дать каждому по пятьдесят марок. Я же не себе их беру.

— Хорошо, хорошо, только у меня сейчас нет таких денег. Но Вы не волнуйтесь, я отдам.

— Деньги привезите завтра или в крайнем случае в воскресенье.

— Хорошо, спасибо Вам.

Фаина ехала в трамвае и думала, где она возьмёт деньги, если Фима ей оставлял только на еду. Она пересела на другую линию и поехала к Фиме домой, в надежде найти у него какие-то деньги. Она сначала осмотрела всю кухню, помыла засохшую посуду, выбросила заплесневевшие продукты и перешла в спальню. Первое, что ей бросилось в глаза, это Фимочкин свитер, который она ему связала из мохера, купленного на толчке. Мохер стоил очень дорого, но Фаина так хотела сделать приятное племяннику, что вбухала в него месячную зарплату. Фима несколько зим подряд носил его не снимая, и Фаина, когда видела в нём племянника, была наверху блаженства. Сейчас она вынула свитер из шкафа и на неё пахнуло таким родным запахом, что она приложила свитер к лицу и долго горько плакала, поливая мохер слезами.

Немного успокоившись, Фаина возобновила поиски и нашла пакет с деньгами. Она принялась пересчитывать деньги, сбивалась, повторяла, записывала отдельные пачки и, наконец, когда сумма сошлась несколько раз, остановилась, сложила деньги, отложила пятьсот марок для Эфрони и стала думать — откуда у Соколова такие деньги? Она поняла, что здесь её квартира, её компенсация за вынужденную эвакуацию, её отчисления от месячной социальной помощи и ещё какие-то деньги, наверное заработанные. Для Фаины это было несметное богатство, но зачем оно ей нужно сейчас, когда нет Фимочки? И Фаина опять плакала и плакала. Наконец она посмотрела в окно и увидела, что уже стемнело. Она не знала, что делать с деньгами: взять с собой — страшно, а вдруг её ограбят, оставить — могут обворовать квартиру и она решила остаться ночевать здесь.

Вечером к Котикам зашёл Эфрони и сказал, что ему нужен Семён.

Семён давно с ним наладил отношения, но чтобы тот заходил к нему в дом, такого не было. Вера завела его в комнату, предложила сесть в кресло. Семён выключил телевизор, поздоровался.

— Я весь внимание.

— Семён, погиб русский человек и его будут хоронить в понедельник. Надо десять мужчин на похороны.

— Зачем? У русских нет такого обычая.

— Ну не русский, а еврей из России.

— А кто?

— Да я не запомнил фамилию. Там узнаешь. Получишь за это тридцать дойче марок.

— В котором часу?

— В три.

— Я подъеду с работы, а деньги мне за это не нужны. Вот если бы я работал, ну выкопал могилу, а так нет. За то, что присутствовать на похоронах своего соплеменника я денег не возьму.

— Как знаешь. Но ты будешь?

— Да.

В течении следующего дня Семён так закрутился на работе, что совершенно забыл о своём обещании Эфрони приехать на похороны, и только за двадцать минут до назначенного времени, вспомнил, посмотрев на часы. Он даже не успел сказать своей бригаде, что уезжает. Ровно в три он подъехал к еврейскому кладбищу. Оно занимало несколько гектаров в самом конце общегородского кладбища, имело отдельный помпезный вход с надписью на иврит, большое ритуальное помещение и контору. Собственно, это была только часть еврейского кладбища, захоронения на котором начались в первой половине двадцатого столетия. А боле старое, основанное в XVIII веке, находилось с другой стороны и на нём находились могилы всех франкфуртских Ротшильдов. Могилы их представляют подобие древних саркофагов, но выполненных в стиле барокко. На нём же возведены множество других богатых памятников, и само кладбище является памятником истории и архитектуры федерального значения.

На современном кладбище нет богатых памятников и отличаются они друг от друга дороговизной, красотой и площадью полированного гранита и надписями, выполненными от простой краски до сусального золота. Ни скульптур, ни выбитых на камне фотографий нет, так как изображение человека по иудейским правилам не допускается, хотя во многих частях света, в том числе и на крупнейшем кладбище в Нью-Йорке, такие изображения есть. Во Франкфурте много могил символических, где написано место гибели: Освенцим, Рига, Треблинка, Вильнюс и другие лагеря смерти, разбросанные по всей Европе. На многих могилах тридцатых годов ХХ века где похоронены пожилые люди, только одна половина памятника с надписью. Другая, чистая, оставленная одним из супругов для себя так и осталась безымянной. Её владельца лишили права лежать вместе со своим близким человеком, пришедшие к власти фашисты, и прах его вылетел в трубу крематория, а пепел шуршит под ногами под набат колоколов, поминающих жертвы Второй мировой войны.

Передний кладбищенский двор, в который зашёл Семён, был устлан брусчаткой и внутри его росли четыре туи, постриженные под куб размером граней в полтора метра. Посреди двора стояли несколько мужчин из дома, где жил Семён. Он подошёл к ним и спросил как фамилия покойника и что случилось.

— Разбился на машине, а фамилия не то Соловьёв, не то Скворцов.

На эс начинается.

Семён посмотрел направо в сторону конторы и увидел сидящую на скамейке Галку-давалку и рядом с ней женщину, закрывшую лицо руками.

Семён всё понял и даже вздрогнул.

— Может, Соколов?

— Да, да — Соколов!

Семён подошёл к сидящим женщинам, Галя кивнула ему головой, а Фаина, подняв глаза, не сразу узнала Семёна, а когда узнала, запричитала.

— Ой Сенечка, Сенечка! Зачем же такое горе свалилось на нашу голову? Ведь Фимочка был такой добрый, такой светлый, такой красивый. Он же никому зла не делал, а с ним злая сила вот так расправилась.

Она ещё что-то говорила почти бессвязно и Галя её стала успокаивать и показала Семёну рукой, чтобы он отошёл, потому что пока он будет стоять, Фаина будет причитать. Семён отошёл в сторону и задумался. У него не возникло никаких противоречий в сказанном Фаиной. Он жалел её и погибшего Фиму, своего ровесника, соседа, соученика. Никакой мстительной злости против него у Семёна не было.

В этот момент Семён даже не подумал, сколько неприятностей тот ему причинил.

Открылись двери ритуального малого зала, все стоявшие во дворе вошли внутрь и сели на длинные скамьи со спинками. Впереди стояла небольшая чёрная трибуна, горели две толстые полутораметровые свечи.

Выкатили из соседней большой залы гроб из строганных досок, поставили его между свечами, за трибуну стал ребе в чёрной одежде и запел высоким голосом тягучую жалобную мелодию. Сидящие в зале несколько раз вставали, а Семён думал. Думал и не мог понять, как могло случиться, что они, ребята с одинаковым детством, безотцовщиной и бедностью были такими разными и так вначале одинаково, а позже по-разному складывались их судьбы. Ответить на этот вопрос Семён так и не смог.

А кто может ответить на этот вопрос? Философы от самой древности пытаются установить закономерность человеческого поведения. Отчего оно зависит? От воспитания? Так почему двое братьев, получивших одинаковое воспитание, становятся совершенно разными людьми?

Современная наука пытается объяснить, что всё зависит он генов, переданных нам родителями. В печати возникают сообщения, что нашли ген радости, ген роста, ген долголетия. А есть ли ген подлости, ген доброты, ген сострадания и ген безразличия? Может когда-то учёные и найдут такие гены и станут ими управлять. Но вряд ли от этого жизнь станет интересней. Пока только всё многообразие жизни может делать нас счастливыми или несчастными.

После отпевания в зале было ещё отпевание у могилы. Затем рабочие засыпали могилу землёй и в мире стало одним человеком меньше.

Семён отвёз Фаину домой и пообещал ей, что в дальнейшем поможет установить памятник и поможет решать сложные вопросы.

Через месяц Марине позвонил шеф.

— Здравствуй, это я.

— Здравствуй, я уже заждалась, ожидая результата твоей операции.

Как ты?

— Вроде нормально, учитывая её сложность. Скажи, пожалуйста, когда бы ты могла приехать ко мне в Bad-Nauheim?

— В воскресенье.

— Я буду ожидать тебя на площади Пресли.

— Пресли?

— Чего ты удивилась?

— Так он же американский певец.

— Приедешь, узнаешь. В три часа тебя устроит?

— Да, конечно.

— До встречи, — в трубке раздались гудки.

В воскресенье Марина в назначенное время приехала в Bad-Nauheim.

Это был небольшой курортный город, в котором располагалось многого санаториев, в том числе и кардиореабилитационный. Марина приехала на площадь имени Элвиса Пресли, нашла место для парковки и когда вышла из машины, увидела шефа, сидящим на скамейке с краю небольшой площади. Он жестом подозвал Марину и пригласил сесть рядом. Они поздоровались.

— Как твоё здоровье? — спросила Марина.

— Могло бы быть лучше, но врачи говорят, что всё нормально.

Говорят, что нужно увеличивать нагрузки, вот я и хожу целый день.

Внизу под нами громадный парк, там есть небольшое озерцо, так его искусственно расширяют. И что интересно, чтобы экономить воду, всё дно, а это пару гектар, закрыли плёнкой, уложили сверху ещё какую-то изоляцию.

— Где они на всё это деньги берут?

— Это и простой, и сложный вопрос, не доходящий до нашего понимания. Во-первых, они работают, причём работают так, что делают работу один раз. Что такое делать некачественно, им неведомо. Я видел, как во Франкфурте при ремонте трамвайного пути между брусчаткой, уложенной в междурельсовое пространство, из чайника, да, да, из чайника, заливали битум. Туда не попадёт вода, и зимой брусчатка будет лежать как и летом. И не тебе рассказывать, как в Одессе ремонтируют дороги. Сколько ты наездила на своей машине?

— Тысяч семьдесят.

— А меняла что-то по ходовой?

— Нет.

— А у нас бы пришлось менять и резину, и амортизаторы, и сайленблоки, и… — всего не перечислишь. Во-вторых, ты видела, чтобы у них в подъездах горел постоянно свет? Они на всём экономят.

Воруют ли у них? Воруют, и взятки берут, но во много раз меньше, чем у нас. Я думаю, что на Украине воруют сопоставимо с бюджетом Бельгии, а в России с бюджетом Германии. И самое главное: раньше СССР, а теперь Россию окружают враги, и затраты на милитаризацию такие, что им и не снится.

— А чего эта площадь носит имя Пресли?

— Всё очень просто. Американская армия хотела заполучить популярного певца для поднятия престижа. Призвали его в армию, когда он уже снялся в нескольких фильмах. И отправили служить в западную Германию.

— И он здесь служил?

— Это тоже интересно. Всё сделано было чисто по-американски.

Предвидя твой вопрос, я нашёл в интернете эту тему и отпечатал на принтере. На почитай, — и шеф дал Марине два листа бумаги с текстом.

— Ты, что, заходил в интернет — кафе?

— Зачем? Мне поставили его в моём номере, пардон, двухкомнатной палате.

Марина взяла листочки и прочитала: Раньше Бад-Наухайм был курортным местом для высших слоев общества. Здесь бывали Бисмарк, Кайзер Вильгельм I и многие члены царской фамилии России

Юный Франклин Рузвельт (Franklin D. Roosevelt) посещал здесь школу. Но что значит будущий американский президент против короля рок-н-ролла? Здесь с 1958 по 60 годы жил Элвис Пресли, проходивший воинскую службу в американской армии. Собственно, его воинская часть была в Фридберге (Friedberg), но жил он в Бад-Наухайме, для которого пребывание здесь знаменитых гостей было привычным. Сегодня в Бад-Наухайме есть клуб поклонников Элвиса, ему установлен памятный знак, перед которым всегда горят свечи, и лежат свежие цветы. Есть также площадь им. Элвиса Пресли и бульвар Элвиса Пресли. На фасаде построенного в 1888 году отеля Груневальд (Grunewald) установлена памятная доска: "Здесь жил Элвис Пресли".

Это действительно так: в то время 23-летний Пресли жил в комнате N10 в отеле, построенном в стиле модерн, с башенкой, с кружевными занавесками и округлыми лестничными перилами, с розами в каменных вазах, примыкавшем к курортному парку. Кто хочет ощутить атмосферу 1959 года, должен войти в этот тёмный, но приятный отель. На потолке висят роскошные хрустальные люстры, кресла в комнатах отдыха имеют фигурные резные подлокотники и полосатую обивку. Дорогие ковры здесь лежат на паркете с давних времён. Все пышет стариной и богатством. *"Мы знали его, как никто другой"* **"Тогда мы посмотрели друг другу глубоко глаза в глаза, этого было достаточно", говорит Рита Иссбернер-Халдане (Rita Issberner-Haldane), хозяйка гостиницы, приятная пожилая дама. Она уже тогда была здесь, в отеле, когда Элвис здесь ночевал, ежедневно уезжал в казарму во Фридберг, читал газету на диване или играл с пуделем Черри. Диван все ещё стоит в комнате отдыха. "Мы знали его, как никто другой", говорит Иссбернер-Халдане с мечтательным взглядом. Тогда она была молода. "Он был таким скромным человеком. И как он передвигался — живая музыка".

Комната Пресли полностью сохранена, проживающие в гостинице могут использовать его комнату с отдельным туалетом, пить из его стакана и лежать в его двуспальной кровати. Он ночевал здесь регулярно до февраля 1959, затем он должен был покинуть отель. Ещё примерно год он жил на частной квартире на Гётештрассе. Потом он вернулся в США.

Здесь Элвис оставил своего пуделя, массу поклонников и хит "Wooden Heart" со словами на немецком языке: "Muss i denn, muss i denn zum StДdtele hinaus, und du mein Schatz bleibst hier" (примерный перевод: Я должен покинуть этот город, и ты, моё счастье, остаёшься здесь). В Бад-Наухайм он никогда больше не вернулся.

Город Бад-Наухайм находится в земле Гессен, около 30 км на север от Франкфурта на Майне. Отель Груневальд находится на улице Террассенштрассе (Terrassenstr), 10. Один день проживания в комнате Элвиса Пресли стоит 200DM. Адрес частной квартиры, где жил Элвис — Гётештрасе, 14 (Goethestra?e 14). Координаты: 50(r)22 01 ' северной широты и 08(r)44 13 ' восточной долготы.

— Прочитала?

— Да, интересно.

— Интересно и то, что он выписал сюда своих друзей-музыкантов.

Они потом с ним работали, до его конца.

— А вообще, жаль парня, рано ушёл, — резюмировала Марина.

— Только там известно, сколько кому отведено, — и шеф откинул голову назад и посмотрел на небо.

— Ты что, верующий?

— Ага, ведь нет неверующих людей.

— Как это нет?

— А вот так. Одни верят, что бог есть, другие, что его нет. И те и другие верят, — засмеялся шеф доволен своим каламбуром.

— Ты, Юра, похудел очень.

— Я за десять дней после операции похудел на двенадцать килограмм. Я сейчас ем, но вес не набираю. Они кормят здесь некалорийной пищей, да и не люблю я немецкую кухню. Кстати, ты наверное, не обедала? — Марина кивнула головой, — вот и хорошо. Идём в ресторан, здесь рядом, я попью куриного бульончика, а ты поешь, что захочешь. Пойдём через парк, немного дальше, но гораздо приятней.

Дорожка пошла круто вниз и перешла в лестницу. Рыжие белки перебегали дорогу, останавливались и подбегали к ним.

— Их люди балуют, вот они и попрошайничают. Забыл тебе сказать, что ты дважды вдова.

— Как, почему? — Марина остановилась.

— Неделю, или чуть больше, Соколов ехал из аэропорта, врезался в столб, и автобус в лепёшку.

— Как ты узнал?

— Я привык, что ты не задаёшь вопросов, но сейчас отвечу — в газете прочитал, там не указали фамилию, но я почувствовал, что это он, и послал своего коллегу узнать, и моя догадка подтвердилась.

— Он же не пил за рулём. Я точно знаю.

— Зачем ему было пить? У него своя дурь лилась через край.

— Странно всё это, — сказала Марина и спохватилась, что сказала лишнее.

Шеф посмотрел на неё длинным взглядом и ничего не сказал. А что ему было говорить. Рассказать Марине, что это он организовал «странную» смерть Соколова? Вернее не он, а Костя. Заплатили хорошо Жанне, а дальше всё пошло по сценарию. Очень многого не мог говорить ей шеф. Он ещё раз убедился в уме и проницательности Марины, но то, что она сказала, говорило и о том, что он, профессионал, натолкнул её на эту мысль, совсем не профессионально.

Марина тоже не знала, зачем он это сказал. Чтобы запугать её? Ему этого не нужно, он и так знает, что она понимает, что движением пальца он может её уничтожить. Но она нужна ему. Да, пока нужна. Они шли молча, понимая ход мыслей друг друга. Вышли к минеральному источнику, ограждённому камнем и внутри превращённому в фонтан. По бокам стояли длинные сооружения с ванными комнатами и процедурными кабинетами. На большом щите на немецком и английском языках написали историю источника и фонтана, послужившим образованию здесь города и курорта. Перешли дорогу и Марина обратила внимание на вывеску, бросившуюся в глаза, на которой красовалась неоновая надпись:

"Restaurant Odessa".

— Вот здесь можно и поесть. Ресторан держит внук моряка, сбежавшего от большевиков с Врангелем.

Ресторан оказался небольшим и уютным. В вестибюле висела увеличенная фотография красавца в морской форме Российского императорского флота капитан-лейтенанта Шлезвинга Андрея Андреевича, датированная 1912 годом, а на противоположной стене так же увеличенная фотография его же, но уже с погонами капитана первого ранга и снятая через 9 лет. Если на первой фотографии изображался молодцеватый, бравый офицер, то со второй на посетителей ресторана смотрел уставший, убелённый сединами, но по-прежнему красивый мужчина. Стены самого ресторана украшали фотографии видов Одессы и Севастополя. На отдельном стенде висели фотографии знаменитых посетителей. Кого здесь только не было! Шахматист Алёхин и писатель Куприн, премьер-министр временного российского правительства Керенский и композитор Рахманинов, певец Шаляпин и шахматист Каспаров, и многие другие россияне, для которых маленький ресторан в центре Европы заменял ненадолго родину. Здесь всё напоминало о ней: и меню, и посуда, и одежда официантов и, кажется, сам воздух был русским.

Рассмотрев эти реликвии, достойные любого исторического музея, Марина и шеф сели в углу противоположном наружной стене.

— Я всегда здесь сажусь, чтобы не видеть в окнах проезжающие автомобили, — сказал шеф.

— Чувствуешь себя в Одессе? — засмеялась Марина.

— Мы действительно в Одессе.

Подошёл официант, положил два меню в кожаных тиснёных переплётах.

— Заказывай себе, что желаешь, а мне пожалуйста, как всегда — куриный бульон.

Марина стала рассматривать меню, написанное на русском и немецком языках.

— Глаза разбегаются, не знаю что заказать. Что Вы посоветуете? — спросила она у официанта.

— На первое украинский борщ с пампушками, а на второе бефстроганов с жаренной картошкой.

— Полборща и вот — вареники с вишнями, а запить — компот из чернослива.

Официант ушёл.

— Кто тебя оперировал?

— Тебе его имя ничего не скажет. Профессор Циплер.

— Почему, я слышала о нём, что это один из лучших кардиохирургов.

— Он еврей. Интересно, что та клиника принадлежит евангелической церкви, а лечатся в ней и работают люди разных национальностей и вероисповеданий. Расскажу тебе забавный случай. После реанимации перевели меня в палату. Я уже с трудом, но мог сидеть на кровати.

Чувствовал себя ужасно, ничего в состоянии покоя не болело, но было какое-то безразличие. Так вот, сижу я на кровати и подходит ко мне сестричка-блондиночка с прибором для измерения кровяного давления, берёт меня за руку и меряет давление. Я наклонил голову, закрыл глаза, и так сижу в полудрёме. Потом открываю глаза и вижу вместо неё чёрную — пречерную индианку. Я не понял, как мгновенно могла почернеть блондинка. По моему взгляду она, наверное, определила удивление и проговорила, успокаивая: "Vampir hat angekommen (Вампир пришёл)" — и улыбается. Я выразил ещё большее удивление, и она мне показала инструмент для взятия крови из вены. Я пришёл в себя и начал смеяться так, что боль в распиленной груди говорила о том, что своим смехом могу свести на нет результат операции. Так что, видишь, случаются чудеса и наяву.

Марина понимала, что шеф пригласил её не для рассказов о чудесах и не для ознакомления с достопримечательностями Бад-Наухайма, но спрашивать не хотела, считая такой вопрос бестактным. Посетить больного человека всегда считается выражением уважения. Уважала ли Марина шефа? Она ему была благодарна за то, что он помог ей вылечить дочь, хотя также понимала, что он ей обязан прибавлением к своим капиталам значительной суммы денег. Не могла Марина пока знать, что эта сумма составляла лишь каплю из того потока, который лился на его счета, и не только его. Но Марина и боялась этого человека. Вот и сегодня он ей напомнил о том, что смерть, будь она проклята, ходит где-то рядом и в любую секунду может махнуть косой. Марина вздохнула, и шеф опять посмотрел на неё испытывающим взглядом, как будто понимая ход её мыслей. Они поели, рассчитались с официантом и вышли в парк.

— Давай посидим, ты ведь понимаешь, что я пригласил тебя не затем, чтобы поболтать, — и доказывая ей, что он действительно знает, о чём она думает, продолжил, — хотя ты и сама, наверное, думала посетить болезного, но без приглашения не могла, — съязвил шеф.

— Какой ответ ты от меня ждёшь? Ты знаешь, что я не люблю лицемерить с людьми так или иначе понимающими, ну как это сказать… с умными людьми. А тебя я дураком не считаю.

— Спасибо и за это. Итак, ближе к делу. Хотя и здесь я понимаю, что ты хотела бы от моих дел держаться подальше. Я прав?

Марина промолчала.

— Теперь слушай меня внимательно. После окончания Плехановского института меня отобрали, как одного из благонадёжных, (отец офицер, а мать тоже фронтовичка, врач, член партии), направили на учёбу в Кембридж, где я изучал экономику, а затем я два года стажировался в Дойче-банке, во Франкфурте на Майне. Зачем я тебе это рассказываю?

Во-первых, я уже неплохо тебя знаю, и уверен на девяносто девять процентов, что никто об этом не узнает, а во-вторых, хочу чтобы ты знала в какой переплёт ты попала, и если понадобиться, суметь сохранить себя в создавшейся ситуации. С того дня, как ты начала на меня работать, не могло быть и речи, чтобы ты вышла чистенькой, отряхнулась, как кошка, попавшая в воду и стала жить по-прежнему.

Больше того, хочу перед тобой быть откровенным, я знал, в какой ты очутилась ситуации после смерти мужа, и подослал к тебе Зойку, которая привела тебя ко мне.

Марина знала, что шеф никогда не говорит правду до конца, понимала и сейчас, что он говорит, только то, что нужно услышать именно ей, но если бы она узнала всю правду, касающуюся его в её судьбе, она вряд ли смогла бы слушать, а вернее слышать своего «наставника», настолько это было ужасно. Она самого начала понимала, что попала в западню из которой нет выхода, и надеялась на то, что если дочь подрастёт, то сможет нормально жить в любой западной стране, и даже её, Маринина, смерть не очень повлияют на Светину судьбу, но она не должна даже пытаться вырваться из лап шефа, так как Света может стать первой жертвой ему в угоду. Вот и пару часов назад шеф проговорился, а может специально сказал о смерти Соколова, наверняка пытаясь её запугать, нет не запугать, а предупредить, что… Дальше было ясно, что необходимо быть нужной шефу, иначе, если станешь ненужной, то превращаешься в нежелательного свидетеля, которого по законам жанра — ликвидируют.

— Ты меня слушаешь? Или я говорю с этим деревом? — спросил шеф, и Марина вздрогнула.

— Да, конечно. Ты только что сказал о Зойке.

— Так вот, перевели меня сначала работать во Внешторгбанк, а потом в центральный аппарат той самой организации, которую у нас считали карательным мечом революции. Но она занималась не только этим. Второй, и не мене главной её работой, являлся экономический анализ. Ещё задолго до Горбачёва наши экономисты, знающие экономику, как науку, а не как идеологию, говорили политическому руководству страны, что необходимо изменить экономическую модель государства, иначе грядёт катастрофа. Но кому можно было доказывать? Безграмотным хрущёвым и брежневым, или таким же как они министрам? Кстати, китайцы раньше поняли и стали менять командную экономику на частную.

Но они и раньше имели своих, так называемых "коммунистических капиталистов". А у нас, при наших богатейших ресурсах, всё буксовало. Вот в нашем ведомстве и созрел план спасения хотя бы части, чтобы потом, когда рухнет государство, а это было видно невооружённым глазом, восстановить утраченное. И ещё до прихода Горби начался отток капитала, валюты, ценных бумаг, золота и всего того, что можно было вывезти на запад. Это являлось колоссальным риском для исполнителей, коими мы являлись, потому что политическое руководство об этом не знало. Пыль и дым от войны в Афганистане закрыл им глаза. Их дети раньше них поняли, что наступает конец и начали потихоньку обогащаться. Ты всё понимаешь о чём я говорю?

— Конечно, но разве нельзя было избежать распада страны?

— Наверное, можно, но то что случилось в августе девяносто первого, не могут осмыслит даже мои коллеги. Там была большая игра, в которой проиграл Горби, но когда-нибудь мы все об этом узнаем подробнее. Но когда пришёл Горби мы сделали многоходовую комбинацию: через кооперативы, организованные на наших подставных лиц, брались кредиты в банке и тоже вывозились за рубеж. Подчистили мы страну так, что самое богатое по ресурсам государство стало самым бедным.

— А кто же на Западе владел или владеет этими деньгами?

— А никто. Западная экономика в очередной раз сумела использовать нашу глупость и пользуется чужими миллиардами, как своими безо всяких процентов. А мы друг друга потихоньку уничтожаем за эти деньги. Ведь не могут они всё время быть бесхозными. Дело в том, что большинство денег хранятся в швейцарских банках на безымянных номерных счетах, часть в других банках на счетах, вложенным по фальшивым паспортам, часть на людях, не имеющими права получать деньги без пароля, которого они не знают и т. д. Я положил громадные деньги в швейцарский банк на номерной счёт. Этот счёт знали кроме меня ещё только два человека. Но после того, как большие деньги оказались бесхозными, многие из нас решили прибрать их к своим рукам. Я не исключение. Двое из тех, кто знал номер счёта, уже отправились к праотцам, и я боюсь, что стану третьим, а денежки так и останутся у "ZЭricher BergmДnnchen — Цюрихских гномов"

— Я могу задать вопрос?

— Да, я хочу, чтобы ты всё поняла.

— Почему тебе не легализоваться, как это сделали многие, открыли свои фирмы, банки, ну ещё как-то?

— Все, я повторяю тебе — все владельцы банков, крупного капитала, на самом деле такими не являются. В своё время им создали условия для накопления денег, а сейчас и позже предъявят требования на их «собственность» в кавычках. Те, кто смогут договориться о доле, которой они могут располагать, будут жить, остальных «собственников» уже начали отстреливать, и это будет продолжаться очень долго. То, что сейчас происходит на Украине, в России и других новых государствах, капитализмом не является. СССР была большой зоной, которая разделилась на меньшие, и везде царят законы зоны. Иметь миллиардное состояния и жить в постоянном страхе, находясь под прицелом как со стороны власти, так и со стороны желающих завладеть твоим богатством — не для меня.

— А если отдать это богатство, и жить, как живут все люди? Да у тебя, как я догадываюсь, есть кое какие деньги кроме тех, и ещё те, что у меня на счетах.

— Я просчитывал и такой вариант. Как только я сообщу номер счёта заинтересованным лицам, меня уничтожат немедленно, потому что я стану помехой их владельцам.

— Так какой выход?

— Я подлечусь ещё немного и исчезну, как подсказала нам когда-то писательница Войнич. Ну найдут моё изуродованное тело, или утону в море на виду у всех. Вариантов много. Затем изменю внешность и приобрету новое имя, и заживу, как мечтал наш земляк Ося Бендер где-то в Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах.

— А какая моя роль во всём этом маскараде?

Шеф засмеялся:

— Ты подобрала хорошее название спектаклю, сценарий которго я тебе обрисовал. Ты будешь моим казначеем. Я не хочу светить все миллиарды, которыми буду владеть, а тратить их решил постепенно.

Может, когда-то мои дети, если такими обзаведусь, смогут владеть открыто. Да и то вряд ли. Что касается тебя, то я выделю тебе хорошее приданое, и твоей дочке тоже. Вам хватит. В личном плане я тебя неволить не буду. Живи как хочешь.

— А ты не боишься, что я тебя подведу?

— Это единственный вопрос, в котором я уверен на все сто процентов. Я проверил тебя: ты умная, волевая, грамотная. Понимаешь, что если я тебе доверил себя, то я, естественно, застраховал себя от твоего, пре…, ну скажем помягче — от твоей измены. И ты понимаешь, какова твоя ставка в этом. Но соблюдая хоть какое-то приличие, я спрашиваю тебя: — Ты согласна?

— А разве у меня есть варианты?

— Нет, конечно.

— Тогда согласна, куда мне деваться?

Шеф достал блокнот, вырвал чистый листок и положив его на колено что-то написал.

— Вот тебе код из одиннадцати цифр и букв. Ты должна их сейчас запомнить и никогда, никогда и нигде его не записывать. Учи его сейчас, я тебя проверю, а бумажку уничтожу.

Марина взяла бумажку и стала про себя повторять код. Минут через пятнадцать она отдала бумажку и сказала:

— Проверь, — и стала называть буквы и цифры.

— В два раза быстрее повтори.

Марина повторила быстро, как считалку, все цифры и буквы, но шеф заставил её сделать тоже самое в обратном порядке. Пришлось доучивать. И только часа через полтора, когда все его требования она выполняла чётко, он достал зажигалку и сжёг листок, а пепел растёр по земле.

— Иногда повторяй про себя, это очень важно. Мы, наверное, в течении года не будем видеться. Теми деньгами, что у тебя на счёте, можешь пользоваться по своему усмотрению. Если хочешь, можешь оставить работу, переехать. Но если переедешь, я должен знать где ты. У тебя ещё есть вопросы?

— Нет.

— Тогда у меня к тебе два. Первый, почему ты не спросила адрес банка?

— Сам скажешь, когда понадобится.

— Второй, ты написала письмо отцу, что умерла мать?

— Боже, ты и это знаешь? Откуда?

— Знаю и давно. Я тебя не выпускал из-под своего контроля и не выпущу, пока жив. Напиши ему письмо. Я с ним встречался недавно, и он мне сам рассказал о твоём последнем письме. Мучается дед. А он неплохой человек.

Марина была в такой растерянности, что даже не знала, что сказать. Но шеф, видя её состояние, сказал, помог ей:

— Я понимаю, что это для тебя непросто, но мне кажется, что ты найдёшь с ним общий язык. А что касается его греха, то все мы живём в грехе и не нужно грех каждого ставить на первое место в его характеристике и в отношениях с ним.

Марина подумала, что этот человек, на котором печать негде поставить, пытается быть проповедником.

— Хочешь я скажу о чём ты сейчас подумала?

— Нет, не хочу. Ты меня сегодня замучил. А что мне сделать с картинами? Я не уверена, что к ним не доберётся кто-нибудь.

— Сдай их в банк на хранение. А вообще если и повесишь их у себя на стенку, кто догадается, что они бесценны?

— Знаток не догадается, а поймёт.

— Много ли знатоков?

— Моя нынешняя приятельница Ядвига, первая узнает авторов картин.

— Да, наверное. Она училась в Ленинграде.

— Ты и это знаешь? Но я этому уже не удивляюсь.

Шеф поднялся со скамейки. Поднялась и Марина.

— Я пойду в санаторий, не буду тебя провожать, у меня через пятнадцать минут придут мерить давление. А тебе через парк пятнадцать минут ходьбы, а по дороге чуть дальше.

— Я пойду по дороге, хочу позвонить Свете, что пусть ждёт меня дома, а не идёт к Ядвиге. До свидания, Юра!

— Прощай, Марина. Если когда-нибудь увидишь меня, то я буду другим человеком. Хотя, что загадывать?

Шеф повернулся и пошёл по тропинке. Марина посмотрела ему в след, пошла к телефонной будке, стоявшей недалеко, зашла в неё и стала набирать номер телефона.

Начальник Франкфуртского Городского полицейского управления (PolizeiprДsidium) полковник Глазге слушал очередной доклад капитана Шульберта о происшествиях на подведомственном капитану районе города.

Особо серьёзных нарушений за эти сутки не произошло: задержаны двое школьников рисующих на стенах домов «графити» — родителям придётся расплачиваться за нанесенный ущерб; среди ночи поступил вызов от соседей на меломана, слушавшего громкую музыку — предупреждён; по звонку граждан у магазина «Plus» задержан нетрезвый водитель, пытавшийся отъехать от магазина с купленной бутылкой водки — водительские права изъяты, материал завтра передадут в суд; сосед заявил на соседку, что она кормила голубей, но данный факт не подтвердили соседи.

— Я уже Вам говорил, Шульберт, что если факт не подтверждается, то это уже не факт, а слух или неверная информация.

— Виноват, господин полковник. Информация не подтвердилась.

Полковник Глазге открыл папку, лежащую на столе, достал оттуда какие-то бумаги, сколотые скоросшивателем и протянул Шульберту.

— А что Вы скажете на это, капитан?

Шульберт прочитал несколько строк аннотации и пожал плечами.

— Приходится только удивляться человеческой глупости. Наверное, у этого Котика адвокат, как его? — Шульберт заглянул в бумаги, -

Бамберг, или безграмотный, или неопытный юнец, что так подставляет своего подзащитного, которого Вы, господин полковник, тогда пожалели.

— Это упрёк мне?

— Ну что Вы!?

— Если упрёк, то правильный. Я поручаю Клаппену выставить встречный иск и проучить этого бывшего советского десантника. Я не ошибаюсь?

— Начальник никогда не ошибается, — улыбнулся капитан, — так меня в своё время учил унтер-офицер отдельного горно-стрелкового полка Рельманн.

— Это правда, засмеялся полковник, меня тому же учил фельдфебель Юнг. Если у вас всё, то можете быть свободны.

Полковник вышел из-за стола, пожал капитану руку, и когда за ним закрылась дверь, сделал несколько движений руками в стороны с прогибом спины, а затем несколько глубоких наклонов вперёд.

— Захирею на этой работе, уже два раза пропустил занятия в спортзале, — сказал он себе, нажал на кнопку и позвал в микрофон:

— Господин Клаппен, зайдите, ко мне, пожалуйста.

Никто не откликнулся и тогда полковник переключился на секретаря.

— Пригласите ко мне начальника юридического отдела Клаппена, когда он появится.

— Javohl Herr Oberst! — Слушаюсь, господин полковник!

Вечером Котик пришёл с работы уставший. Обеспечить людей работой и материалом становилось всё труднее, и не потому, что не было того и другого, а как раз наоборот. Освоившиеся с работой люди, всё быстрее справлялись с объектами, требовали всё больше материалов, которые нужно было заказать или завезти самому. Семён заключил договор с транспортной фирмой, которая по согласованному с ним графиком подвозила всё необходимое, но брала за это значительные деньги, и Семён подумывал обзавестись собственным средним грузовиком. Всё больше требовалось согласований с различными организациями, в том числе и с Орднунгсамтом по установке дорожных знаков. Не так давно произошёл казус, который Семён никак не мог предусмотреть.

Перед выполнением наружных малярных работ тротуары в обязательном порядке застилаются каким-то материалом, чтобы не запачкались и после окончания работ не пришлось бы их отмывать и чистить, что очень трудоёмко и дорого. Обычно закупают упаковочный материл из которого изготавливаются пакеты для сока, молока и других жидкостей.

Он достаточно плотный и не сдувается ветром, и его можно иногда применить повторно, так как верхняя плёнка остаётся целой после употребления. Такой материал продаётся типографией, когда по какой-то причине он непригоден для изготовления пакетов.

И вот, выполняя работы в центре города, рабочие бригады Котика, застелили тротуар полуфабрикатом для упаковки сока, на котором изображались гроздья винограда и лицо девочки, срывающей эти гроздья. На второй день после начала работ, Семён приехал на объект и увидел, как двое мужчин и женщина фотографируют объект, рабочих и подстилающий материал. Он спросил, в чём дело, и получил разъяснение, повергшее его в шок. Оказалось, что это родители той самой девочки, изображённой на материале, по которому ходят люди, чем самым это наносит моральный ущерб и девочке, и родителям. Они показали документы, по которым уже выиграли в суде у одной строительной фирмы десять тысяч марок и у другой пятнадцать, но чтобы не создавать судебного дела они согласятся взять с фирмы господина Котика пять тысяч наличными.

Семён даже вначале растерялся от такого натиска, но потом собрался, попросил дать документы ему в руки и начал их рассматривать. Бланки, печати — всё было как будто натуральное и Котик подумал, что опять попал в неприятность. Он попросил фотографию, где девочка была бы сфотографирована вместе с родителями, и они ему её предоставили. Семён рассматривал фотографию и какое-то сомнение вкралось к нему и не давало покоя. Девочка сидела на руках у отца, а мать стояла рядом, но что-то неестественное просматривалось в позе девочки. Он внимательней посмотрел на шейку, и увидел, что голова ребёнка смонтирована на другую фотографию. Семён сам играл с Маргаритой на компьютере и при помощи программы «Фотошоп» делал нечто подобное. И говорили они с непонятным акцентом. Он попросил у родителей документы, но они ему сказали, что паспортов у них с собой нет, а у отца есть только водительские права.

— Покажите права, — попросил Семён.

Мужчина, назвавшийся отцом, вынул из портмоне права показал их Семёну.

— Дайте я посмотрю внимательней, — но мужчина только протянул ближе к глазам.

Семён увидел, что права немецкие, но его удивила фамилия владельца Botjanu, и место его рождения Belzi. И он всё понял.

— Вы чего морочите мне бейцилы, аферисты, — сказал он по-русски, и у «матери» полезли глаза на лоб.

Один из мужчин, что-то сказал другому, видимо, давая понять, что надо сматываться, но Котик схватил «отца» за руку и держал, как клещами. Тот дёрнулся, но его усилия даже не хватило, чтобы Семён сдвинулся с места. Рабочие наблюдали за всем этим, быстро очутились рядом и окружили «родителей» и Семёна. Прохожие тоже начали останавливаться, и Семён отпустил руку Ботяну.

— Панайоти, сбегай к телефону, вызови полицию, а мы их здесь придержим.

— Я только переоденусь, здесь будка метров за двести.

— Парень, не надо. Мы не знали, что вы свои, иначе бы не подошли, — запросился мужчина на хорошем русском, но с молдавским акцентом.

— Какие вы свои? Сволочи вы. Мы вкалываем с утра до вечера, а вы хотите эти копейки у нас отнять. Набить бы вам морды, да в Германии этого нельзя делать, — вспомнил Семён.

— Лучше набейте, только не надо полиции.

— Семён, я готов. Бежать к телефону? — спросил Панайоти.

— Да ладно, пусть идут к чёртовой матери. Не хочется на них время тратить. Пошли вон, скоты.

Аферисты молча пошли к машине и уже возле неё, стали спорить между собой на своём языке.

— Тебе бы уже надо обзавестись мобильным телефоном, я вчера прочитал в газете, что в Германии каждый пятый владелец автомобиля имеет в машине телефон, — сказал Панайоти Семёну.

— Да, я уже подумываю, в субботу пойду в «Сатурн», выберу себе какой-то. Ну всё, хлопцы, давайте работать.

Подходя к дому Семён вспомнил эту историю и улыбнулся. Боже, как много здесь всевозможных аферистов, обманщиков, мошенников и прочей разной дряни. Каждый день рассказывают что кого-то облапошили. То по телефону, то воспользуются банковской карточкой, то всучат втридорога недоброкачественную вещь. И, как правило, попадаются на эту удочку иммигранты. Даже в Одессе он не знал столько способов обмана. Но Котик был доволен собой, что не влип, хотя способ, который придумали молдаване, отличался оригинальностью.

Открыв почтовый ящик, Семён писем не обнаружил, и понял, что Вера пришла домой раньше и вынула почту. Напевая про себя песенку "Ах, Одесса, жемчужина у моря", он зашёл в дом и весело приветствовал Веру:

— Привет работникам капиталистического прилавка.

— Привет, привет! — ответила Вера.

Семён подошёл к ней, поцеловал.

— Жрать хочу, страшно.

— Сейчас будет готова картошка. Я зашла в русский магазин, купила твоей любимой копчёной скумбрии.

— Вот спасибо. Не понимаю, почему у немцев она только горячего копчения.

— Наверное быстрее готовить. Она и у них вкусная.

— Но наша идёт лучше под водочку.

— Нашим мужикам под водку всё идёт. Когда они уже напьются?

— Вот этого, дорогие сударыни, не дождётесь. Хотел сказать Madam, или Frau, но и у мадам и у фрау Mannen давно не пьют, а мы сегодня по рюмашечке пропустим.

После ужина Семён уселся в кресло перед телевизором в благодушном настроении и спросил жену:

— Вер, ты почту брала?

— А ты что, не видел в прихожей лежит на обувном комоде.

— Ой, так вставать неохота, принеси, пожалуйста.

— У меня руки мокрые, помою посуду и подам.

Семён, кряхтя поднялся, прошёл в прихожую и взял почту. Кроме газеты "Русская Германия" и городской бесплатной газеты "Frankfurter Nachrichten" были ещё три конверта. Одно из Одессы от Вериных родителей, другое рекламное с логотипом «ADAC» и третье непонятно от кого, но с обратной стороны Семён увидел герб Франкфурта и вскрыл в конверт. В нём лежало несколько листов бумаги. Семён почему-то занервничал, раскрыл бумаги и в сопроводительном письме прочитал, что при нём направляются копии материалов встречного иска, поданного франкфуртской полицией, против гражданина Украины Котика, оказавшего сопротивление полиции при задержании, и нанёсшего вред здоровью двоим полицейским и материальный ущерб гражданину Украины Соколову (ныне покойному).

Семёну стало жарко. Он пытался читать содержимое встречного иска, но у него ничего не получалось от волнения и от того, что в официальных бумагах, написанных немцами, по несколько раз повторялись одни и те же фразы, и кроме того, юридические термины и сноски на номера всевозможных законов, с параграфами и сокращениями, которых Семён просто не знал. Он посмотрел на часы, и хотя уже часы показывали за восемь вечера, позвонил в адвокатскую контору Бамбергу.

— Rechtsanwahl Bamberg, guten Abend! — Адвокат Бамберг, добрый вечер!

— Это Семён Котик, извините, что беспокою Вас так поздно, но я получил только что бумаги из полиции, что они подали на меня встречный иск.

— Ну и что тебя так взволновало?

— А то, что теперь я получу по полной программе. Не надо нам было шевелить муравейник.

— Не волнуйся, это обычная практика. Лучшая защита — нападение, — в голосе адвоката Семёну послышалась неуверенность.

— Боюсь я, что…

— Не надо боятся, приходи завтра к десяти. Тебя это устроит?

— Я бы и сейчас пришёл.

— Я сейчас ухожу, у меня деловая встреча, а мы сделаем так: брось бумаги в наш почтовый ящик, но напиши, что это мне, а в десять, нет в одиннадцать приходи сам, я уже с ними поработаю. Годится?

— Хорошо.

— Auf Widersein!

— TschЭ?!

— Что там такое? — спросила Вера из кухни.

— Ты же слышала.

— Я тебе говорила, что не надо было подавать на полицию в суд.

— Я теперь и сам понимаю, что не надо было.

— Послушался этого придурка Бамберга, вот теперь и получишь.

— Ты, вроде, как рада. Придурок не придурок, а то дело выиграл.

— Да не он выиграл, а Галя.

— Ладно, давай прекратим, и так кошки заскребли по душе. С таким хорошим настроением пришёл и на тебе!

Семён почти всю ночь не спал. Утром до работы опустил письмо в почтовый ящик адвокатской конторы, а в одиннадцать приехал к Бамбергу. Секретарь сказала Семёну, что господин Бамберг, просил прощения у господина Котика, он срочно уехал по вызову одного из клиентов в полицию, и будет в четырнадцать часов, но просит Котика позвонить предварительно по телефону. Семён поехал по рабочим делам, и в два часа приехал к Бамбергу. Тот сидел и разбирался в иске против Котика. Семён опять ему сказал, что напрасно они полезли к полиции со своим требованием о возмещении ущерба, и Бамберг, чувствующий укор в свою сторону сказал, раздражённо:

— Вы, господин Котик, можете забрать своё исковое заявление назад, но это уже ничего не даст. Свой иск полиция не заберёт, а Вам придётся все судебные расходы, связанные с Вашим иском, оплатить самому. Страховая компания не будет потакать Вашим прихотям: подал иск, забрал иск.

Семён видел, что Бамберг оскорбился его упрёком, поэтому и перешёл на «Вы», но обострять отношение не хотел и только спросил:

— Так что же мне теперь ожидать?

— Ничего страшного. Постараемся свести к минимуму твою вину.

— К минимуму?! А что мне полагается по минимуму?

— По этой статье и тем повреждениям, которые ты нанёс полиции, закон предусматривает от одного до пяти лет лишения свободы.

— Хорошенькая перспектива.

— К сожалению, дело ещё усугубляется твоими показаниями в первый день следствия.

— Я не давал никаких показаний без Вас.

— Как это не давал? Вот здесь пересказываются показания, которые ты наговорил на диктофон.

— Так я же не подписывал никаких бумаг.

— Это не имеет значения. Слово не воробей — так говорят в России?

И если бы я знал, что ты давал эти показания, я бы и не стал подавать иск о возмещении морального ущерба, — как бы оправдался Бамберг.

С этого дня началась новая раскрутка старого дела.

Котика несколько раз вызывали к следователю, и он приходил только с адвокатом. Котик по большей части молчал, так как имел на это право, а говорил за него Бамберг. Но как понимал Семён всё это составляло следственный ритуал, предусмотренный законом. Суд тоже не заставил себя долго ждать и не прошло и двух месяцев со с дня начала следствия, как пришла повестка явиться в суд. Семён понимал, что не отвертится, но надеялся на минимальное наказание, тем не менее собрал всех своих рабочих в одной из комнат ремонтируемого дома и объявил, что скоро закроет фирму, так как дальше, по всей вероятности, работать не сможет. Он ожидал чего угодно, но не того что произошло. Самый старший по возрасту рабочий, мастер на все руки Павел Афанасьевич Ерёменко, человек с интересной судьбой, сказал:

— Семён, мы здесь ежедневно обсуждали этот вопрос и решили просить тебя не закрывать фирму и не распродавать оборудование.

— А как так можно, ребята, оно же всё пропадёт, а я оставляю семью с долгами? Ведь многое приобретено в кредит.

— Я знаю подобный случай, когда хозяин автомастерской попал в подобное положение. У него, правда, работало четыре человека, но он оставил одному их них доверенность на право руководства, а жена хозяина вела всю бухгалтерию, и только она подписывала банковские документы. Мы знаем, что Вера и так ведёт бухгалтерию, так что полдела сделано. А твоя доля и доля фирмы будет тебе начисляться ежемесячно. И мы не потеряем работу.

— Всё, хлопцы, не так просто. Меня везде знают, а Панайоти, (только ему я могу передать дело) знает немногих и его толком не знают.

— Узнают.

— Задали вы мне задачу. Я подумаю. Риска здесь много.

— Кто не рискует…

— Знаю — тот не пьёт шампанского, но тут не до шампанского.

Ладно, подумаю и завтра скажу.

У Семёна и самого проскальзывала подобная мысль, но она не задерживалась в его сознании, потому что он понимал, что с чужой собственностью не обращаются как со своей, а другой стороны, он знал немало случаев, когда друзья, организовавшие кооператив, обманывали друг друга, когда начинали вертеться приличные деньги. Да что там друзья?! Братья становились врагами, отцы проклинали сынов. Да, но все финансовые дела он доверит жене. Ну и что? А что, мало есть случаев, когда жёны уходят к более удачливым и богатым? Но если не верить своим близким, то горит оно всё на свете. И Семёну пришла в голову совсем недавняя история, произошедшая с его соседом, с которым он когда-то конфликтовал.

После смерти жены, Эфрони несколько лет жил холостяком. Но однажды Семён заметил, что из машины Эфрони, заехавшего во двор, вышла пожилая, но молодящаяся женщина. Она ежедневно выводила на прогулку собаку — старую как и она сама, немецкую овчарку, с полусогнутыми ногами и длинной, но причесанной шерстью.

Соседка, всё знающая, что и с кем происходит в доме, рассказала, что Эфрони женился и даже собирается переехать жить к жене, у которой где-то есть свой дом. Эфрони купил же новый «Мерседес», которым очень гордился, буквально каждый раз сдувал с него пыль и чистил пылесосом, наверное, шерсть сыпавшуюся с собаки. А затем ни Эфрони, ни женщины с собакой не стало видно, и Семён понял, что он сменил место жительства. И только недавно та же соседка рассказала Вере следующую историю.

Ещё задолго до женитьбы, Эфрони, которому уже тогда было за семьдесят, оставил доверенность на всё своё имущество и деньги, лежащие в швейцарском банке, своему единственному сыну, живущему в Израиле. Между отцом и сыном (и святым духом) были нормальные отношения, пока отец не женился. Но после женитьбы, Эфрони обнаружил на своём счёте в Швейцарии всего пять Швейцарских Франков, и, наведя справки, узнал, что остальные и немалые деньги переведены на счёт сына в Израиль. Эфрони стало плохо с сердцем, но через несколько дней ему полегчало, и он, просмотрев бумаги, не обнаружил "Большой бриф" на новый «Мерседес», документ, определяющий владельца автомобиля, несмотря на кого произведена регистрация. Он догадался, что документ забрал сын, недавно приезжавший с женой и детьми в гости к отцу. Эфрони не мог поверить, что его сын, которого он любил как любят еврейские отцы своих единственных сынов, которому он дал всё — высшее образование, купил дом, помог организовать своё дело, попросту обворовал отца. Отношения между отцом и сыном (и святым духом) испортились и даже стали враждебными.

Соседка не знала, общался ли Эфрони с сыном после того, но зала, что он подал в суд и по всем пунктам проиграл. Сын воспользовался доверенностью на право пользования деньгами, а "Большой бриф" он не украл, а взял, как берут свою вещь. Эфрони не выдержал предательства и вскоре умер. Соседка, рассказав об этом, жалела Эфрони, но рассуждала, что можно понять и сына. Если бы отец умер раньше, чем сын успел завладеть деньгами и машиной, то большая часть его состояния досталась бы чужой женщине, хотя она, якобы утверждала, что ни на что не претендовала бы.

Когда хоронили Соколова, Семён увидел могилу Деборы Эфрони (Debora Efroni), где на красивом полированном красном граните золотом блестели недавно выбитые свежие буквы — Moshe Efroni (Мойше Эфрони).

Подобные ассоциации приходили на мысль Котику, но ничего лучшего, чем предложение своих работяг, оказавшихся не глупее его, он придумать не мог.

Все сомнения у него отпали после разговора с Верой, которая, как и все жёны, сказала ему, что она и сама об этом думала, но боялась, что раз предложит она, то Семён, как и все мужчины, сделает наоборот.

На следующий день Семён сообщил о своём решении бригаде, и начал бегать по инстанциям, оформляя всё документально. Оформление стоило дополнительных расходов, но экономить на них, Котику не приходило в голову.

За день до процесса Семён сказал Вере, чтобы она не приходила на заседание суда, но она расплакалась и ответила ему, что не может не придти, она и так боится, что его в наручниках уведут от неё и Риты на целых пять лет. Семён согласился, но просил её держать себя в руках при любом исходе процесса. Утром, в назначенное время, он пришёл в городской суд и увидел свою бригаду в полном составе. Он спросил их почему они не работают, на что ему ответили, что его дело касается их не в меньшей степени, чем его самого. Семёну была приятна такая поддержка и он вошёл в здание суда.

Марина приехала к себе в санаторий и её не покидали мысли о дальнейшей своей судьбе и будущем дочери. Она работала, двигалась, выполняла все свои обязанности, но назойливое состояние отвлечённой задумчивости не проходило. Она вспоминала последнее свидание с шефом и автоматически начинала переставлять буквы и цифры кода, данного им, и злилась на себя, что ничего с собой поделать не может. Она иногда в разговоре с Ядвигой переспрашивала сказанную той фразу и ловила на себе её вопросительный взгляд. Как-то Марина, будучи у Ядвиги дома, спросила её, что такое зомбирование, чем и как оно может быть вызвано, и Ядвига, понимая откуда возник этот вопрос, долго и доходчиво объясняла, что это явление придуманное когда-то фантастами, на самом деле имеет место, но ещё недостаточно изучено, а исследования, которые проводятся по этой теме в некоторых странах засекречены, и в серьёзной научной литературе не публикуются. Такое воздействие на человека могут производить психотропные аппараты, но их производство или засекречено, или не существует в природе, а жёлтая пресса в погоне за количеством тиража газет и журналов каждый раз подпитывает интерес читателей очередными сенсациями, якобы разоблачающими КГБ, ЦРУ, МОССАД и другие организации плаща и кинжала.

— Скажи, Ядвига, а можно загипнотизировать человека в течении двух-трёх часов так, чтобы он неотступно думал об одном и том же.

— Нет, Мариночка. Гипноз может длиться непродолжительное время и одним сеансом его невозможно оставить в мозгу надолго. Другое дело — длительное внушение, как это делается в некоторых запрещённых сектах типа, забыла название, да вот в Швейцарии совершили массовое самоубийство, и в Японии есть нечто подобное. А за два-три часа можно человеку сообщить некоторые сведения, которые будут волновать его некоторое время и даже привести к психическому расстройству.

Если тебя что-то подобное волнует, я могу предложить тебе хороший, новейший препарат, снимающий напряжение, не имеющий побочных эффектов и не вызывающий привыкания. И принимать его надо только раз в сутки.

Ядвига встала, взяла из серванта коробочку с медикаментом и протянула Марине.

— Возьми, я для себя на всякий случай приготовила.

— Хитрюга, ты, Ядвига, — засмеялась Марина, — я же вижу, что ты за мной наблюдаешь, как за подопытным кроликом, и только ждёшь минуту, когда мне можно его дать.

— Хорошо иметь умную подругу. Я знаю, что ты сильный человек, и преодолела бы свои треволнения и без лекарств, только несколько дольше.

Марина несколько стала успокаиваться, но размышляя о том, что говорил ей шеф, вспомнила, как он сказал о своём уходе из общественной памяти, подумала: "Лучше бы ты действительно ушёл из жизни — своей и моей", — и испугалась своей мысли. Она даже оглянулась, не стоит ли сзади неё кто-то и не слышит что она подумала. Это произошло ночью, когда она читала при свете настольной лампы, но она увидела только шевелящуюся занавеску у раскрытого настежь окна. Ей померещилось, что за занавеской кто-то стоит, и она встала на полусогнутых дрожащих ногах, отдёрнула занавеску и убедилась, что там никого нет. Марина посмотрела в окно и увидела, что по асфальтированной тропинке при тусклом фонарном свете женщина прогуливает небольшую породистую собачку. Напротив окна дикий кролик щипал травку. Заслышав приближающуюся собаку, кролик привстал, насторожился, собачка, увидев кролика, приостановилась, но, видимо, вспомнив о своём благородном породистом происхождении и соответствующем воспитании, всем своим видом показала, что животное с длинными ушами и белым задом, не годятся ей в соперники или напарники для игры, пошла дальше.

Марину эта сценка рассмешила, и она уже спокойно подумала: "Боже, до чего же я дошла, что стала пугаться своих собственных мыслей.

Хотя, наверное, и стоит. Ведь я раньше никому и никогда не желала смерти. Но в который раз я себя спрашиваю и не нахожу ответа, а кто же на самом деле человек, которого я называю своим шефом или Юрой? Я даже не знаю его настоящего имени!"

Как могла Марина знать настоящее имя человека, который и сам мог его забыть, так как давно ним не пользовался, а записано оно было 45 лет тому назад в записях актов гражданского состояния (ЗАГСе) г.

Комсомольска на Амуре. Отец там работал начальником особого отдела при воинской части, а мать врачом в местной тюрьме, и опекала политических заключённых из которых дознаватели выбивали признания в грехах, которых они не совершали. Когда в этой семье родился мальчик, назвали его Феликсом, но, к сожалению, имя отца не совсем совпадало с именем чекиста N1, а совпадала только первая буква, а вот фамилия вообще подкачала. И хотя отец — Эдуард Резник был записан в паспорте русским, тем не мене при всех проверках и аттестациях, положенных в его ведомстве, говорили:

— Наверное, этот Резник жид. Ну и что, что не похож. Слишком заумен для нашего брата.

Не удивительно, что Феликс Эдуардович Резник пошёл по стопам своих родителей. Его в органах заметили рано, ещё в школе и через родителей направляли действия Феликса. Так, родители в восьмом классе, якобы наняли сыну опытного репетитора по иностранному языку, а на самом деле знаток английского работал в тех же самых органах.

Феликс много читал, хорошо учился по всем предметам, но его физическое состояние желало быть лучшим и ему посоветовали поступить на экономическое отделение «плехановки». Надо отметить, что Феликс тоже понял, что его опекают органы: преподаватель английского не был похож на учителя, за которого себя выдавал. Его рассказы о Соединённых штатах и других англоязычных странах выдавали его настоящую профессию, потому что туризм в капиталистические страны ещё не практиковался, а люди, в силу каких-то причин побывавшие за рубежом, ещё не научились, несмотря на хрущёвскую оттепель, говорить об этом вслух. Да и отец не разрешал сыну никому говорить о том, что он учится с репетитором. Учитель английского в школе догадывался, что Феликс Резник не сам овладевает знаниями, да ещё на таком уровне, что читает английские книги в оригинале, но сам, «отсидевший» в лагерях двенадцать лет, и знавший где работают родители ученика, никаких вопросов никому не задавал и особо не восхищался успехами мальчика.

При поступлении в институт Резник заметил, что оценка по письменной математике завышена, так как он знал, что допустил незначительную ошибку. Жил он в общежитии и его уже тогда привлекали к «работе». Он потихоньку стучал на своих однокашников, и видел, что его труды не пропадают даром. Так, паренёк из Латвии, несколько раз высказывал недовольство существующими порядками в СССР, говорил о правах человека, о низком благосостоянии населения, и договорился до того, что на экзаменах его завалили по всем предметам и отчисли из института. Другие случаи также вселяли гордость в сердце молодого негодяя, но он не понимал всей низости, которую совершает, и искренне считал, что помогает своей Родине, партии и правительству очищаться от своих врагов.

Но у Феликса существовало отличие от своих родителей в том, как формировалось отношение к своей работе. Родители до конца жизни оставались коммунистическими фанатиками и никакие изменения во внутренней жизни страны не могли изменить их мнения. Для них Советская власть являлась самой лучшей властью в мире, советские люди жили лучше всех в мире, советский суд сажал только преступников и врагов народа и т. д. и т. п.

Сын же рос в другое время, был более образован, мог читать иностранную литературу в оригинале и многое стал понимать раньше, чем бы хотелось его руководителям, взявшим на себя роль духовников.

Особенно на него повлияла капиталистическая действительность, которую он увидел, учась за границей. Англия на него произвела колоссальное впечатление — он видел, что жизнь, быт, политические свободы здесь намного выше советских. Но Феликса воспитали циником, и он не мерил одежду жизни англичан на себя, он знал, что работая в органах будет жить лучше других, а политические свободы нужны горлопанам сидящих по тюрьмам. Правда, он знал случаи, когда сотрудники органов перебегали на сторону потенциального врага, но жизнь, которая им была уготовлена за границей, его никак не устраивала. Всякие там Резуны-Суворовы, Гордиевские и др. жили в свободном обществе в подполье, меняли фамилию, внешность и ожидали казнь от рук своих бывших начальников. А что она наступит, Феликс никогда не сомневался.

То, что шеф рассказал Марине, составляло только микроскопическую долю правды, хотя и не было ложью, но Марине, и никому другому он не мог рассказать больше. Марина не могла знать, что весь поток капитала, нефти, ценных пород древесины, редко элементных руд провозимых мимо таможни через Одессу, контролировал агент под N 2000 или Милениум, каким был на самом деле Феликс Эдуардович Резник. И когда какой-то милиционеришка Гапонов влез в его дела, Милениум приказал его уничтожить, и санкционировал ту операцию, которую разработали его помощники. Резник знал о существовании у Гапонова красавицы жены, когда-то исключённой из университета за неблагонадёжность и решил её использовать в своих целях. Зачем и почему именно её, он и сам сначала не знал. Но позже, когда нашёлся повод, и он убедился в том что не ошибся, Резник разобрался в себе и улыбнулся своей находчивости. Просто ему захотелось использовать гордую (как о ней говорили) красавицу-жену убитого им бдительного стража «народной» собственности Гапонова и усладить свою циничную душу физической близостью и неправомерной работой с его бывшей женой. Её близостью он воспользовался, но иметь её в постоянных любовницах он не хотел из-за её холодности, а использовать её красоту для собственной рекламы ему было негде. К тому же она была умна, а Феликс считал, что для жены это слишком. Жениться он не хотел, потому что от этого бывают дети, а свою жизнь он считал неустроенной, а подвергать каким бы-то ни было неприятностям своих детей он не хотел.

Как-то во время аттестации в родном ведомстве его спросили, почему он не женится? И он как бы шутя ответил, что хочет взять себе в жёны молодую, а они сейчас морально неустойчивы. Ему в тон ответил председатель комиссии, что это тоже нехорошо, вот он состарится, а жена останется молодой.

— Пусть лучше останется, чем не хватит, — сказал Резник, и вся комиссия грохнула от хохота.

Этот остроумный ответ пошёл гулять по ведомству и даже стал крылатой фразой, которой пользовались при случае.

Марина вспомнила, что шеф говорил ей об отце, и что она почему-то не спросила при каких обстоятельствах и где они виделись, хотя в тот день ей не запрещалось задавать вопросы. Она задумалась, отложила интересную книжку, села за компьютер и отпечатала письмо.

*"Здравствуйте, уважаемый Владимир Сергеевич!* *Много раз собиралась вам написать письмо, но меня всё что-то удерживало. Простите меня, что я доставила Вам некоторое беспокойство в морально-этическом плане, но так сложилась наша жизнь, что приходится спрашивать себя за ошибки допущенные нами вольно или невольно. Не подумайте, что я Вас в чём-то упрекаю, нет, мне не в чем Вас упрекать, я благодарна Богу и Вам, что Вы даровали мне самое высокое, чем может наделить природа — жизнь.* * Та девушка Анна, с которой Вы познакомились на пляже в Лузановке, и ставшая моей матерью, недавно умерла. Умерла с Вашим именем на губах и с любовью к Вам в своём сердце. Пусть земля ей будет пухом.* * Не буду описывать мою с мамой жизнь, если нам суждено увидеться, то расскажу обо всём при встрече. Скажу только о себе, что университет я не закончила, но в совершенстве выучила раньше английский и французский, а сейчас уже и немецкий. Была замужем, но муж, работник милиции погиб, как у нас говорили, на боевом посту и оставил мне прекрасную дочь, чью фотография я Вам посылаю. Посылаю и свою фотографию годичной давности. Это меня фотографировала Светочка на прогулке в парке. Я работаю в детском реабилитационном санатории переводчицей. Мы материально всем обеспечены и живём по меркам Запада благополучно.* * Вот, кажется и всё, о чём я хотела Вам написать. Извините за сумбурное письмо. Всего Вам самого наилучшего, до свидания, с уважением — Ваша дочь Марина.* ***P**.**S**. Звонить мне лучше вечером после 18-ти, а если надумаете приехать, я могу Вас встретить. О жилье не беспокойтесь, будете устроены так, как Вам будет удобно".*

Марина написала свой телефон и адрес, запечатала письмо и подумала о том, что если сейчас его не отправит, то не отправит никогда. Она вышла из дому, пошла к главному корпусу санатория, в автомате купила почтовую марку и опустила конверт в почтовый ящик.

На душе стало легко, как будто рухнула преграда, разделявшая её много лет с отцом.

Войдя в зал суда, Сёмён увидел адвоката Бамберга, сидящего за отдельным столом и молодую женщину, видимо, секретаря суда. Бамберг позвал Семёна и усадил рядом с собой, а из боковой двери вышел прокурор и сел в противоположной стороне от адвоката. В зале, рассчитанного человек на пятьдесят, сидело человек пятнадцать В первом ряду сидели двое мужчин, лицо одного из них Семёну показалось знакомым и он понял, что это тот самый полицейский, который направил на него пистолет, второго он не узнал и не мог узнать, так как фактически его лица не видел. Семён нагнулся к уху Бамберга и спросил:

— А где другие полицейские?

— Это потерпевшие, а остальные будут свидетелями.

Посреди зала компактно уселась вся бригада, а Вера сидела одна в третьем ряду. В последнем ряду Семён увидел Галку-давалку и удивился, как она узнала дату и время назначения суда. Просто он сейчас думал о другом, иначе бы вспомнил, как один из членов его бригады рассказывал коллегам, скабрезную историю:

— Летал я на этой Галке, как на самолёте, — и все смеялись, а когда подошёл Семён, рассказчик умолк.

В зале сидели ещё два человека, и когда Семён спросил о них у адвоката, тот сказал, что, наверное корреспонденты. Вдруг секретарь суда встала и громко, торжественно, как будто шёл Нюренбергский процесс, провозгласила:

— Aufzustehen, das Gericht geht! (Встать, суд идёт!)

В зал вошёл, сильно хромая, пожилой мужчина в судейской мантии и шапочке. Семён подумал: "Этот Фриц явно пострадал на Восточном фронте во время Второй мировой." Он был недалёк от истины: судья Клямер летал в ту войну на истребителе F-190, имел на своём счету 16 сбитых советских самолётов, 4 английских, и сам в 1943 году был сбит и ранен в ногу американским истребителем, сопровождающим армаду летающих крепостей. Уже много позже Клямера узнали по обе стороны океана после того, как в газетах опубликовали, что бывший американский пилот Грахольски, сбивший самолёт Клямера, и Клямер нашли друг друга, подружились и ежегодно встречались, отмечая тот злополучный день. Работал Клямер последний год и для своих семидесяти выглядел очень неплохо.

— Нам повезло, — шепнул Бамберг Котику, — это лучший судья в городе и очень справедливый.

Лучший судья ударил молотком по специальной наковальне из твёрдого дерева и объявил, что суд по претензиям со стороны полиции к гражданину Украины Котику и со стороны Котика к полиции объединён в одно дело, объявил состав суда, присутствие пострадавших и ответчиков, и начались прения сторон.

Первым выступал прокурор, который начал издалека и понёс рассказывать, что Германия за свою историю переживала очень много нападений: на неё нападали и средневековые варвары и… Его перебил судья:

— Господин прокурор, вы перепутали зал суда с восьмым классом средней школы, а суд с уроком истории. Прошу Вас, пожалуйста ближе к делу.

Прокурор стал говорить о том, что полиция зафиксировала возможное вымогательство денег со стороны Котика у покойного гражданина Соколова и сделала засаду из четырёх человек, чего оказалось мало, и Семён увидел, что судья улыбнулся, а двое предполагаемых корреспондентов, что-то отметили в своих блокнотах. Прокурор начал говорить о русской мафии, переполнившей немецкие горда и Клямер опять прервал его:

— Господин Бирлац, вам, как государственному обвинителю следует знать, что мафия — это когда преступный мир срастается с властью, а у вас есть доказательства, что в данном случае такое произошло? Если да — продолжайте, если нет — говорите о сути дела.

— Господин судья, русская мафия в данном случае, просто метафора, — и судья опять улыбнулся, а газетчики взялись за блокноты.

Прокурор продолжал рассказывать о том, как владеющий приёмами восточных единоборств, бывший советский десантник разбрасывал франкфуртскую полицию, чем серьёзно нарушил закон, и нанёс значительные травмы двум полицейским, и поэтому заслуживает наказания лишением свободы, сроком четыре с половиной года. Что касается претензии Котика к полиции, то её необходимо отменить.

Затем выступил с речью адвокат Котика Бамберг. Он также начал с того, что правительство его страны, приняло решение компенсировать еврейскому народу жертвы, понесенные им во время Холокоста тем, что принимает на своей территории евреев. И Бамберга перебил судья:

— Господин Бамберг, нет таких мер, которые могли бы компенсировать евреям жертвы понесённые ими ради бредовых идей дикарей ХХ-го века, а Германия может только, признавая свою вину, дать возможность выжившим в огне инквизиции и их потомкам, жить там, где им хочется. Продолжайте, пожалуйста.

Бамберг почувствовал, что судья хорошо относится к его доводам, начал рассказывать, что его подзащитный не стал сидеть на шее у немецкого налогоплательщика, организовал фирму, работает сам и даёт работу другим и даже нашёл возможным одолжить Соколову деньги, и требуя их возврата ни в коей мере не хотел применять силу, а просто поговорить с ним, но полиция накинулась на него, избила и нанесла травмы, справка о которых есть в деле.

Судья начал опрос потерпевших. Первым выступил полицейский, угрожавший пистолетом. Он говорил, что поступил точно по инструкции, предъявив одновременно удостоверение и пистолет, но Котик выбил пистолет и применил против него приём, при котором он вылетел в коридор, разбив ногами фонарь в прихожей. Клемер опять не смог сдержать улыбку и он спросил Котика, почему тот не обратил внимание на удостоверение, а начал борьбу с полицией.

— Я не видел, показал он мне удостоверение или нет.

— Но он сказал Вам, что он полицейский.

— Не знаю, может и сказал, но я уже отбивался от второго.

Судья понимал, что не должен улыбаться, слишком серьёзными были обвинения и слишком серьёзно нарушен закон, но ему нравился этот русский парень, не испугавшийся пистолета у своего лица и оказавший сопротивление группе захвата, которых бы хватило на целую банду.

На вопрос Бамберга, почему полицейские переоделись в гражданскую одежду, и тем самым спровоцировали Котика на агрессивные действия, полицейский ответил, что они не нарушили инструкцию, разрешающую это делать, а они не хотели привлечь к себе интерес проживающего здесь населения.

Но по настоящему на всех произвели эффект показания свидетеля, знающего русский язык полицейского, заявившего, что он не стрелял из пистолета только потому, что боялся, что пули поразят людей, находившихся в коридоре. Все сидящие в зале представили себе, какой трагедией могла окончиться простая история, когда один человек одолжил другому деньги, а тот оказался подлецом и не хотел их возвращать.

Затем началась перепалка между прокурором, адвокатом, и представителем полиции по поводу денежной компенсации за нанесенные травмы как Котику так и полиции. От последнего слова Котик отказался. Затем судья объявил перерыв до четырнадцати часов.

Во время перерыва Семён, Вера и вся их компания пошли на площадь Констаблервахе, стали в сторонку и горячо обсуждали ход процесса.

Одни доказывали, что Котика оправдают и ещё дадут компенсацию, на что Семён ответил поговоркой:

— Ага, дадут — догонят и ещё дадут.

Он понимал, что его просто хотят успокоить, а нарушать законы в Германии никому не позволено, какими благими намерениями не прикрывались бы нарушители. Обидно, конечно, что добро наказуемо, и вспомнил вдруг Котик, как их сосед, чистильщик обуви дядя Хаим, говорил ему:

— Вот ты, Сёмка, вроде умный хлопец, а дурак. Этот Фимка делает пакости специально, он босяк, а ты его защищаешь. Придёт время, и он тебя отблагодарит.

— Как, дядь Хаим?

— Как, как!? Зарежет. Вспомнишь ты когда-нибудь старого Хаима, да будет поздно.

И увидел Семён сейчас не площадь в центре Франкфурта, а арку ворот своего дома в Одессе по ул. Богдана Хмельницкого, и сидящего на своём стульчике в клеёнчатом чёрном фартуке старого мудреца Хаима, прошедшего несколько войн, потерявшего всю свою семью, расстрелянную в родном городе, несколько раз раненого, но оставшимся добрым человеком, на каких держится мир. И его, Сёмкина беда, показалась ему такой маленькой, по сравнению с тем, что пережил дядя Хаим и миллионы ему подобных, что груз ожидания приговора упал с его плеч, и он сказал:

— Чего, мужики, будем гадать, будет, как будет. Как говорил наш водитель, в Одесском кооперативе: "Дырка в талоне? Хорошо, что не в голове".

— А могла быть и в голове, — намекнула Вера на показания свидетеля.

— А тебе чего? Нашла бы законопослушного и жила бы спокойно.

— А я экстремалка, мне и с тобой хорошо.

— Ладно, пошли кушать куда-нибудь, экстремалка.

В два часа дня все снова собрались в зале суда, появился судья и зачитал приговор, который говорил о том, что в денежной компенсации в связи с тем-то и тем-то обеим сторонам отказать, а гражданина Украины Котика признать виновным по статьям таким-то и таким-то уголовного кодекса Федеративной республики Германии, и, учитывая, что он впервые привлекается к уголовной ответственности, а так как ранее в никаких правонарушениях замечен не был, назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком в девять месяцев.

Семён слушал приговор безучастно, и очнулся после того, как в зале заговорили. Адвокат что-то говорил Семёну, видимо оправдывался, но Семён его не слушал, ожидая, когда полицейские оденут ему наручники, выведут из зала суда, посадят в воронок и отвезут в тюрьму. Подошла Вера и взяла Семёна за руку:

— Пошли, Сеня.

— Куда? — спросил Семён.

— Ты чего? Не слышал, что сказали, что все бумаги получим по почте? Так, господин Бамберг?

— Да, Семён, учитывая, что ты не опасен для общества, судья решил тебя сейчас под стражу не брать, а дать месячный срок, во время которого ты сможешь решить все свои производственные дела. Ты что не слышал, как он зачитывал приговор?

— Слышал, но, наверное не всё понял. Слишком там всё закручено.

Срок я должен отсидеть девять месяцев?

— Да, девять. Я побежал, а ты когда получишь документы, если чего не ясно, обращайся, — сказал Бамберг и ушёл.

Когда вышли на улицу, бригада окружила Котика и все кто как мог успокаивал:

— Не переживай, Семён, был у меня знакомый хохол, он в подобных случаях говорил: "Нiчого, кара не велика, вiдсидить".

— Отсижу, куда мне деваться.

— Интересный срок он тебе заделал. Через девять месяцев появишься на свет божий.

— Вам бы только зубоскалить, пошли домой, — распорядилась Вера.

Через три дня пришёл приговор, а через неделю письмо из тюрьмы, в котором сообщалось, что до такого-то числа Котик обязан прибыть в тюрьму по такому-то адресу для отбывания наказания по приговору.

Необходимо при себе иметь Attest (справку) о состоянии здоровья от домашнего врача с перечнем принимаемых лекарств. Кроме этого, если Котик желает носить в тюрьме домашнюю верхнюю одежду, он может взять её собой.

— Им нужно было написать "Приглашение на отдых", а не "для отбывания наказания" — пошутил Семён.

Вера на шутку не отреагировала, она думала о том, как мужу придётся сидеть девять месяцев в тюремной камере-клетке, какие они видели в американских фильмах.

Все дни Семён отдавался работе, вводил в курс дела Панайоти, и за неделю до конца месяца сказал Вере:

— Заешь что, Верунчик? Я, наверное, пойду завтра в тюрьму.

— Зачем? — удивилась жена.

— Я измучился в ожидании. Получается не девять, а десять месяцев.

— Может, не надо? — заплакала Вера.

— Ну ты же видишь, что я ночами почти не сплю от ожидания и неизвестности. Раньше сяду, раньше выйду.

— Смотри, тебе виднее.

Вера всю ночь отдавала мужу ласку, как будто провожала его на войну. Утром они позавтракали, Семён взял спортивную сумку с вещами, Вера села за руль их автомобиля и отвезла мужа в тюрьму.

— Сиди в машине, я сам возьму из багажника сумку, — сказал Вере Семён, поцеловал её в щеку и вышел из машины.

Через несколько секунд он скрылся за дверью проходной, и Вера уехала.

Семёна поместили в камеру на двух человек. Она отличалась от камеры в какой он находился один день под следствием. В ней отсутствовал душ, унитаз из нержавеющей стали находился прямо в камере и не отделялся перегородкой, но рядом была раковина с водопроводным краном. Две кровати, одна над другой прикреплялись к стене. В одной из тумбочек стояли чьи-то принадлежности и Котик понял, что в камере кроме него кто-то уже живёт. Семён начал раскладывать свои личные вещи, и минут через десять в камеру вошёл человек "кавказской национальности" и поздоровался:

— Guten Tag! — но с таким акцентом и хрипящим «a», — что сразу было понятно, что говорит армянин.

— Здравствуй, ара! — ответил Семён.

— Ох, как хорошо, что ты говоришь по-русски, а то я тут измучился. А ты откуда приехал в эту Германию?

— А что, есть и другая?

— Не понял.

— Ты сказал в*эту* Германию.

— Ну я просто так.

— Из Украины я приехал.

— За что сидишь?

— Долго рассказывать. Меня зовут Семён, а тебя?

— Эрванд. Я из Армении. Знаешь город Дилижан?

— Слышал, но в Армении никогда не был.

— Выйдешь из тюрьмы, приезжай. Приглашаю.

— Весёлый ты парень, Эрванд. Тебе сколько сидеть?

— Три года и семьдесят два дня. Мне дали три с половиной.

Медленно время движется. Но я ещё должен радоваться, что мало дали.

— Почему?

— Старушку сбил на переходе. Насмерть. Машину я купил и перегонял домой. По этому поводу выпил. Угостил продавца армянским коньяком, ну и сам выпил. Ехал ночью через город, светофора нет, а она дорогу переходит. Смотреть ей нужно было, а она пошла.

— Так ты же говоришь — на переходе.

— Всё равно смотреть нужно. У нас никто на пойдёт, если машина едет.

— А здесь никто через пешеходный переход не поедет не снизив скорость. А ты, наверное украл что-то дорогое?

— Почему украл?

— А русские здесь сидят или за воровство или за драку. Угадал?

— За драку.

— Конечно, ты такой большой, что, конечно, за драку.

— Эрванд, у нас с тобой много времени, мы ещё наговоримся, а сейчас я попрошусь в спортзал.

— Сейчас нельзя. Можно утром и вечером. А сейчас можно читать и смотреть телевизор. А те, кому дали работу, работают. Я тоже просил работу, но всем не хватает что делать. Я крановщик башенных кранов.

Это у нас и в России зэки строили, а здесь нет. А ты кто по специальности?

— Строитель.

— Тоже строитель? Будешь без работы.

Зашёл надзиратель и позвал Котика в службу режима. В небольшой комнате сидел за столом мужчина средних лет, и перед ним лежала папка с бумагами. Он усадил Котика на стул и начал расспрашивать о семье, о работе, что делал в Одессе, какое имеет образование, причём иногда задавал один и тот же вопрос по несколько раз. Затем спрашивал где находится тот или иной район города, и знает ли Котик некоторые улицы? Семён понимал, что служащий всё о нём знает по документам и материалам суда, но хочет, наверное, составить психологический портрет. Потом служащий спросил имеет ли Котик водительские права, платил ли он за нарушения штраф, и получал ли штрафные пункты? "Зачем он и это спрашивает? Перед ним компьютер, нажал на кнопочку и всё бы увидел", — подумал Семён, а служащий спросил его:

— Не хотел ли бы Вы работать при тюрьме водителем?

— Я не понял, — изумился Семён.

— Водитель, который у нас работает, послезавтра заканчивает свой срок наказания, а вы уже давно ездите без нарушений, и, наверное, не плохо ориентируетесь в городе. Вот я вам и предлагаю работу, только платить Вам будем минимальную заработную плату. Из неё часть денег удержим, но Вам хватит на расходы.