Добрые всходы

Читая Ленина,

страниц ты не считаешь,

себя, как мир,

ты заново творишь.

Читая Ленина,

ты даже не читаешь,

а просто —

по душам с ним говоришь.

Он шел в лаптях из дальнего села —

Москве такие ходоки знакомы.

…Сидели у обычного стола

Не празднично одетые наркомы.

Впервые оказавшийся в Кремле,

Гость, что скрывать, был удивлен немножко:

Стояла на некрашеном столе

Без масла разогретая картошка.

Тесемку шапки дергает рука,

Ходок не может скрыть своих сомнений.

«Не верится, что наша власть крепка?» —

К нему внезапно обратился Ленин.

И вновь вопрос, не в бровь, а прямо в глаз:

«Так вы бы поразились нашей силе,

Когда б от яств ломился стол у нас

И люди фраки модные носили?..»

А гость в ответ не вымолвит ни слова,

На лапти смотрит, шапку теребя:

Он ощутил вдруг самого себя

Живою частью этой власти новой!..

Апрельский ветер с солнечным лучом

Играет в прятки в зелени газонов,

И облака плывут над Ильичем

У бывшего завода Михельсона.

Букет цветов принес пенсионер

И, положив к подножью пьедестала,

Под яблоней на солнышке присел

И на скамью откинулся устало.

Он утро в Горках Ленинских встречал,

Там, где Пахра струится с тихим плеском.

Он встретил там однажды Ильича

С подснежниками возле перелеска.

Летело время. Шел за годом год,

Забылось многое, но это не забыто.

И каждый год в апреле он кладет

Подснежники на каменные плиты.

В тихом сквере на Пресне

Под зеленой листвой

Ленин в мраморном кресле.

Ленин — будто живой!

Словно пресненский житель,

Заводской старожил,

Мудрый вождь и учитель

Отдохнуть здесь решил.

Он присел, оторвался

От большого труда

Лишь на миг — и остался

На века, навсегда.

Взглядом добрым и зорким

Он глядит на ребят…

Смотрит в окна «Трехгорки»

Он ее депутат.

Что он мыслит о прошлом?

Что стремится постичь?

Знать, о чем-то хорошем

Размечтался Ильич.

В край сибирский, где реченька Шуша

С Енисеем в единой судьбе,

В ссылку к Ленину едет Надюша,

Как невеста, как друг по борьбе.

Рядом с нею бесценный багажик:

Книги, лампа да писем пакет…

Строчка каждая много расскажет,

Ведь на мысли бессилен запрет.

Надоедливы качка да тряска,

Стон «чугунки» да скрипы телег,

Три недели дорожной неласки,

Неспокойный дорожный ночлег…

«Довезти бы целехонькой лампу,

От души подарить Ильичу,

Чтобы туча мохнатою лапой

Не гасила ее, как свечу.

Ночь на день торопливо находит,

Лампа день Ильичу удлинит…»

…Девятнадцатый век на исходе,

А Россия убогая спит.

Деревушку насквозь продувает

Хлесткий ветер-хозяин в ночи.

То пугливо собака залает

Или вдруг, осмелев, зарычит.

Но нужда не напугана ветром.

К Ильичу, словно к свету, идут,

За советом идут, за советом,

Чтоб по-ленински спорился труд.

Я тяжело ступаю

По каменной мозаике дорожки.

Груз сотен тысяч убитых —

Невыносимая, горькая ноша.

Как трудно поднять глаза,

Оторвать их от камней дорожки!

И вот зазвучала мелодия —

Она и жалоба мертвых, и призыв к живущим,

Над парком и могилами

Распростерлось небо редчайшей голубизны.

Я поднимаю голову

И ускоряю шаг.

Когда я кладу цветы

К статуе Матери-Родины,

В меня вливаются слова

Из завещания, оставленного нам, живущим,

Теми, кто девятьсот дней стоял насмерть.

Слова для моей новой песни.

… В костюме старомодного покроя

Твой президент, рабочая страна,

Не походил на главного героя,

Когда вручал героям ордена.

Но разумелось все само собою,

Когда Калиныч втиснулся бочком

В горючий пласт донецкого забоя, —

Помочь тебе шахтерским обушком.

«Калиныч…» — и вокруг теплели взгляды,

Как будто он — из нашего села!..

И в этом были все его награды.

И в этом вся любовь твоя была.

Доброе утро,

Мой серый «медведь»!

Рад,

Что опять нам

В работе гореть.

За ночь

Бока у тебя не остыли?

Медом тебя золотым

Покормили?

О, как ты дышишь! —

Дыбится спина

Так неуклюже

И очень забавно…

Сколько огня!

Сколько сил

и тепла

Ты отдаешь ежедневно

Исправно.

Нынче ты сыт.

Мне приятно, друг мой,

В жаждущем дне

Принимать соучастие,

Вечером мы

Подсчитаем с тобой

Наше

хрустально-стеклянное счастье.

Рассказывай про БАМ, рассказывай,

походный рюкзачок развязывай,

достань блокноты, дневники,

пусть прочитают земляки

о наших праздниках и буднях,

о парнях, в кирзачи обутых,

веселых, одержимых, злых,

когда аврал, когда запарка,

когда, казалось, небу жарко…

Об их ручищах золотых

в мазуте, в глине и смоле —

на свежеструганом столе:

ломоть ржаного хлеба в левой,

а в правой ложка. Перерыв!

А повариха королевой

плывет под радиомотив.

Рассказывай про БАМ, рассказывай,

походный рюкзачок развязывай,

И начинай не сразу вдруг,

а начинай вот с этих рук.

Через минуту эти руки

раздвинут ветви кедрача,

через минуту эти руки

бензопилу стряхнут с плеча.

Через минуту эти руки

тяжелый крутанут штурвал,

через минуту эти руки

положат метры первых шпал.

В унтах,

в дубленке нараспашку,

Где дымчато клубился мех,

В японской фирменной рубашке,

С широким галстуком поверх

Он был, как инопланетянин,

Среди обычных наших роб!

Он обращался к нам: «Славяне!»

И, театрально морща лоб,

Все говорил и говорил,

Измучив комнату шагами,

Что, мол, как соколу без крыл,

Так нелегко ему на БАМе —

Он мерз в тайге,

Тонул в болоте.

Глотал без хлеба мошкару,

Познал болтанку в вертолете,

Изведал холод и жару —

И получалось по словам,

По неумолчной этой лаве,

Что он один на стройке славен,

Что он один и строил БАМ…

Он мне чертовски надоел!

Мне было горько, стыдно слушать,

Но романтические души

Друзей я трогать не посмел:

Они так верили полету

Крылатой собственной мечты!

…Текли слова, подобно меду,

в разинутые рты.

Но я-то знал,

Что в них укрылось,

В речах, как опиумный дым:

Все это — сущей правдой было,

Но было с нами,

а не с ним!

Мы ехали не как

корреспонденты,

Мы добирались на

перекладных.

Нас не встречали ни

аплодисменты,

Ни радостные возгласы родных.

Едва достигнув ночью Беркакита,

С товарищем свалились сразу спать.

Он спал без сновидений, как убитый,

А утром не хотел никак вставать,

Растормошенный, он спешил за

мною,

И здесь увидеть было нам дано —

Путеукладчик финишной прямою

Укладывал последнее звено.

Как велика торжественность момента!

Искрился под ногами чистый снег.

Мы видели, под гром аплодисментов,

Оленей быстроногих легкий бег,

Оркестра медь, парней рабочих

гордость,

Становика побеленный карниз,

И первый поезд, набиравший скорость,

На Беркакит,

И дальше — в коммунизм.

Когда идем,

промокшие до нитки,

С усталых рук

отряхивая хвою,

Мы знаем:

Нам завидуют с Магнитки

Те, кто в тридцатых

домны

трудно строил.

Мы чувствуем,

Что там, на Украине,

С газетою в руках

вздыхает кто-то,

И вспоминает

Днепр весенний, синий,

и молодость,

и жаркую работу.

А где-то нынче

за вечерним чаем

все вспоминают

юную Каховку.

Девчонок тех,

Ребят тех вспоминают,

и сына

к нам, в Кувыкту,

собирают,

Чтоб жизнь сложил —

хорошую, как песня.

Ту — что сама собой из сердца льется.

Чтоб понял,

Жизнь — всего одна бывает,

И молодость — всего лишь раз

дается.

И надо жить

не жадничая, смело.

На кой нам шут

копить,

гноить пожитки.

Все сердце

отдавать любви

и делу,

Чтоб и у нас

была своя Магнитка.

Ты просишь написать о Дипкуне?

Стоит в тайге поселок как поселок.

Но наша Юлька здесь сказала б мне:

«Смотри-ка, папа, сколько много елок!»

Как я хочу услышать те слова!

Но между нами синие метели…

Пишу письмо. Трещат в печи дрова.

Ребята в домино играть засели.

Тайга, тайга… Куда ни кинешь взгляд —

Как близнецы заснеженные сопки…

Я очень рад, что встретил здесь ребят

В труде упорных, деловых, неробких.

С такими можно горы своротить,

С такими на войне идут в разведку.

Они сумеют в трассу воплотить

Свой опыт, свои знания и сметку.

Да, о себе. Все в норме, жив-здоров.

БАМ строить — не для слабого забота.

На свете нету лучших докторов,

Чем здешние морозы и работа.

Целую. До свидания. Пиши.

Привет родным, товарищам, знакомым.

Прошу одно — с приездом поспеши.

Ведь только здесь с тобой мы будем дома.

Привычное дело

Сегодня идет,

Обычная смена ночная

Под пенье моторов

И дробь молотков —

У Миши работа такая!

Румянит лицо

Раскаленный металл,

Минута бежит за минутой…

Но горек на вкус

Обжигающий чай,

Когда не хватает уюта.

А дома жена,

Неглубок ее сон,

И Мишу все это тревожит.

К чему тогда деньги,

Коль порознь они?

Нет, так продолжаться не может…

Рабочие руки

Творят волшебство,

Пространство оглохло от гуда,

Он голову вскинул,

И замер на миг,

И понял: рождается чудо!

Как будто из сказки,

Но нет — наяву

Красавец корабль вырастает,

Его осенило:

Ведь это же он

Рождаться ему помогает!

Пропала усталость,

Легко на душе,

Теперь он мечтает с восторгом:

«Приплыть бы домой

На таком корабле —

Невиданно стройном и гордом!»

Он брал резец

И говорил мне строго:

— Смелей, малец,

Еще сточи немного.

Учил:

— Гляди,

Показываю снова.

Грань доведи

До острия прямого.

Он был в очках,

Глядел спокойным взглядом.

— Держать в руках

Судьбу

покрепче надо.

Как рой, звеня,

Светло взлетали искры

Кольцом огня,

Сверкал наждак,

неистов;

Сводил на нет

Неровность,

неуменье —

Сметал их

свет

Из глубины каменьев.

Прошли года,

Но дядю Митю помню:

Урок труда —

Урок добра

я понял!

Лоснятся бревна без коры,

В них леса дух бодрящий, крепкий.

Ведут беседу топоры,

Смакуя, сплевывают щепки.

Венцы ложатся на венцы.

Посмотрит плотник, улыбнется.

Смолы янтарной леденцы

Сосет из гладких бревен солнце.

Нетрудно здесь ни одному —

Живут в ладу с руками пилы.

Тут знает каждый, что к чему

И как должны стоять стропила.

И красотой своей резьба

На стенках пахнущих проглянет.

И знаком восклицанья встанет

Над крышей ровная труба.

Ученье мне прибавило сноровки,

Я чувствовал: в мишень попасть бы смог.

Но вдруг ЧП: на ствол моей винтовки

Десантником пикирует жучок.

Издалека коровка прилетела,

Родил ее хороший вешний день…

Но я не вижу прорези прицела,

Но где неприглаженная мишень?

Здесь ни при чем ни я и ни винтовка.

Снимаю неразумного жучка.

И расправляет крылышки коровка,

И улетает в высь, где облака…

А у меня вновь предвкушенье боя,

Мишень на мушку я ловлю опять.

Все доброе я должен защищать,

Обязан защищать я все живое!..

Не вхожи сюда золотые рассветы,

Но, если хотите, я чую нутром

Вот эти знакомые с детства приметы:

Когда будят солнце в колодце ведром,

Когда по земле моей юной и древней

Уходит к покосам мой дед с «тормозком».

Когда даже воздух над всею деревней

Пропитан насквозь ароматным кваском…

Меня разморит, одолеет зевота,

И все же мне нравится эта пора,

Когда за спиною осталась работа,

И клеть поднимает меня на-гора.

В руках

от гудка до гудка

у меня

Играет

веселая птица

огня.

Жар-птица

из старой прабабкиной сказки

Пускается в пляску,

пускается в пляску!

От пламени

тысячи искр разметало

По гулкому

черному полю металла.

И крепкий металл

принужден покориться

Горячему клюву

сверкающей птицы!

Уже под окалиной

явственно стали

Мне видеться

контуры новой детали.

А птица

трепещет

и рвется из рук

И лица

друзей

озаряет вокруг.

Багровые,

в каплях соленого пота —

Жарка

автогенная наша работа!

Шершав и неласков

брезент рукавиц…

Зато — мы хозяева

чудных жар-птиц!..

Дом уже питается корнями —

Трубами и жилами проводок.

Скоро он засветится огнями,

Как кристалл заблещет — самородок.

Как бы не легко ему блисталось

Среди даже самой темной ночи,

Буду знать о том лишь я, рабочий, —

Эта легкость не легко досталась.

Только трону циркуль остроногий,

Лишь рейсшину стану примерять —

«Выхожу один я на дорогу», —

Начинаю тихо напевать.

«В небесах торжественно и чудно»…

Это я шепчу над калькой трасс.

Вот она, мечта или причуда, —

Эх, пройти б дорогой той хоть раз!

Гнутся шины в градусах лекала,

Радуга — детали монтажа.

И рейсфедер тоннами металла

Загружает точки чертежа.

Это мачт и напряжений трасса,

Переменных токов полюса —

Это поднимаю по каркасам

В клепаное небо корпуса…

Это выраженье интегралов.

Формулы и функции в значках.

И когда над этим взмахом арок

Наклоняюсь глобусом в очках,

Ничего тогда не существует,

Кроме вдохновения и муз,

И во мне порывы торжествуют

И твержу себе я самому, —

Да, себе, как автору проекта —

Это без иллюзий и причуд, —

Мне не чужд кремнистый путь поэта,

Раз не чужд мне вдохновенный труд.

Привычная давка

и спешка.

Автобусом еду домой.

Две женщины

смотрят с усмешкой:

Уж больно сержант

молодой.

Изволят шутить.

Отвечаю:

— Вот в этом-то

главная соль,

Я в фильме сержанта

играю

Вживаюсь, как видите,

в роль.

И сразу они рассердились:

— Подумаешь тоже,

артист…

— Я ГИТИС…

— Подумаешь, ГИТИС?

А ты постовым потрудись!

Что ж,

Знаю великую сложность

Профессий,

и той, и другой,

Но сердце

наполнила гордость

За то, что я есть

ПОСТОВОЙ!

Вот стоишь ты

Большой и сильный,

Зычным голосом радость трубя.

Скоро, скоро возьмет Россия

На большие дела тебя.

Ей нужны твои плечи очень.

Крепость мускулов ей нужна.

Принимает тебя в Рабочие —

Не комиссия — вся страна.

Принимает с вниманьем дружеским.

А за окнами день погож, —

Будто ты не по рельсам узеньким —

По космическим трассам пойдешь.

Ты глядишь в голубую роздымь.

В форму цвета зари одет,

Ты из дум человеческих создан,

Из бессониц их и надежд.

Посмотри еще раз внимательно

На движенья их глаз и рук.

Этот цех для тебя был матерью —

Первым курсом больших наук.

Скоро даль пред тобой раздвинется,

Резкий ветер ударит в грудь.

Где бы ни был ты,

Помни людиновцев,

Им гудки посылать не забудь.

В полночный час пришла весна

И причинила зло.

Невесту увела она.

Ну что ж, не повезло.

Ах, свадебный автомобиль

Увез, увез двоих…

Прощальный жест.

И только пыль

Легла у ног моих.

И только несколько парней —

Соседи был их чин —

Насмешливо пропели мне:

«Остался он один…»

Я шел на виноградный склон

И знал:

Невесте той

Дадут вина.

В нем свет и звон

И дальний голос мой.

Вкруг града моего кольцо

От светлых их окон.

Светлеет и мое лицо,

Хоть я и утомлен.

И дети здесь озорники,

Такой уж в детях бес…

Поют соседи-старики.

Позвать их, что ли, в лес?..

Пыль.

Жара.

И надо лить.

Жар гудит сердито.

Он целебным может быть,

Может — ядовитым.

Вот и смену отстоял.

Что-то в легких вроде…

Это в них живет металл,

Как руда в породе.

Луна, той полночи сестра,

В озерный сумрак,

Вниз

Швырнула горстью серебра

Чтоб звезды родились.

Я видел:

Вспыхнули лучи

И к пляжу по горе

Бежала девушка в ночи,

В песке и в серебре.

Я к ней поплыл.

А ночь была

Уже на грани дня.

Но не меня она ждала,

Нет, вовсе не меня.

Я безумно люблю

Гармоничную силу

Ревущих в своей наготе

Водопадов.

В беспокойном,

Забывчивом сне

Мне пригрезится,

Что я — рыба,

Огромная рыба.

И против течения,

Но согласно природе,

Устремляюсь я вверх по реке,

Чтобы выполнить долг перед жизнью.

А когда

Постарею я, словно лосось,

То однажды пойму

С неотвратимостью

Тех же законов природы,

Что ушла

И уже не вернется любовь…

Боже мой,

Это может случиться

Хоть завтра.

Это странно,

Это почти невозможно,

Но во время работы

В нашем жарком

Литейном цеху,

Несмотря на усталость

И свинцовую тяжесть в руках,

Я мечтаю.

Я мечтаю…

И кажется мне,

Что наш цех уж не цех,

А огромный космический лайнер.

Все становится странным

И неправдоподобным,

И формовочные машины —

Уже не машины,

А надежно гудящие двигатели,

Увлекающие к звездам,

В пространство.

От поющих

Транспортировочных лент,

Где покоится материал для формовки,

Беззвучно струится

Пыль

Безвестных космических трасс.

В этом шуме и грохоте

Есть система сигналов,

Где наш яростный свист

И скупые,

Но точные жесты

Имеют большое значенье,

Ибо как же иначе

Могли бы мы укротить

Невидное глазу,

Слепое безумство

Ядерного полураспада.

Такова повседневная наша работа.

Ежесменно

Мы форму

Должны наполнять содержаньем.

И когда

Наш текучий металл

Заполняет все емкости

Топливных баков ревущего звездолета,

Мы спокойны.

Мы знаем: надежней горючего нет

Для страны.

После смены,

Отринув усталость,

Покидаем мы цех — наш корабль.

И, как это ни странно,

Прямо из проходной

Мы выходим в открытый космос.

Тут же, за турникетом,

В ослепительный свет

Уходящего дня.

Известно, что сердцу

Не жить в тоске,

А сердце горы́ — руда.

И если оно у тебя в руке,

Пусть будет рука тверда.

Я — районный агроном,

Для меня повсюду дом:

Не изба, так сеновал —

Мой заслуженный привал.

Даже плохонький сарай

На закате — сущий рай…

Наработаешься всласть —

Впору замертво упасть.

Смаху рухнешь на рядно, —

Тут заснуть бы время… Но —

Бьет сквозь доски прямо в нос

Свежий русский сенокос…

Девчонка машет, как

косынкой,

Малярной кисточкой своей,

Ее глаза синее синьки

И неба ясного синей.

Девчонка машет, словно

пляшет,

Как будто по кругу плывет.

Она свое еще докажет,

Она свое еще споет.

Ей по плечу такие темпы.

Девчонка пляшет!

Эй, держись!

А видели, как после смены

Она устало сходит вниз?

От краски руки голубеют

И та же краска в волосах.

Но нету ничего важнее,

Чем эта пляска на лесах.

И вот апрель,

Набрав силенок,

Заголосил,

Заворковал,

Освободился от пеленок

И от намокших покрывал.

По деревням

Поют гармони

И самодеятельный хор,

И щуки в сумрачном

Затоне

Ведут любовный разговор.

Сейчас поля

Навозом пахнут,

И по уставу деревень

Стоят ДТ

На старте пахот,

Давно готовые взреветь.

В цилиндрах сжато

Нетерпенье,

Зудит на гусеницах ржа,

И в людях —

Жажда наступленья

Святой борьбы

За урожай!

Вы помните? Не раз так было:

Отложен взлет из-за дождей.

Свинцовым небом придавило

И самолеты и людей.

В душе у каждого тревога.

Терпенью, кажется, предел.

И вспоминать здесь черта, бога —

Всех ожидающих удел.

Однако ждут. Куда деваться?

Не можешь ты лишь больше ждать.

Врач должен вовремя добраться.

Спасти, помочь, не опоздать.

Водителей угрюмы лица.

— Кого несет? Опасен путь.

— Скорее, ждут меня в больнице,

Доехать мне, хоть как-нибудь.

И нет конца дороге темной

В потоках хмурого дождя.

Полна тревог в ночи бессонной

Больница издали видна.

Рождают веру в исцеленье

Слова правдивы и просты.

Всю боль, надежды и сомненья

С больным переживаешь ты.

И отступил недуг. Светает.

На небе всполохи зарниц.

Они салют напоминают,

И гимном льется пенье птиц.

А ты в пути, лишь солнце встало.

Спешишь, стряхнув усталость с плеч,

Чтоб чья-то жизнь не угасала,

Чтоб чье-то счастье уберечь.

При чем здесь карандаш, при чем чернила,

Писал ты биографию иначе.

То — соль морей, далекий светлый берег,

Крушения мятежных кораблей

И раковина дивная морская,

В которой ясно слышен целый мир!

Ты к нам пришел как будто из эпохи

Метателей пращи.

И не случайно

Слова твои сильнее войн и камер,

Сильнее тяжких кованых оград…

Жаль, слишком редко пальцами своими

Перебирал ты волосы жены…

Мы знаем: пусть ты был смертельно ранен,

Но поднимался всякий раз упрямо,

Чтоб сделать людям доброе.

И сердцем

Ты разбивал любую цитадель.

И люди, им согретые, все вместе

Идут навстречу завтрашнему дню.

Да, ты богат.

Твое богатство — двадцать

Две тысячи часов, что не забыты,

Что песнями, рожденными тобою,

Наполнены до самых до краев.

Недаром же тебе всегда мечталось

В Салониках быть уличным певцом…

Мои родители в сердцах

Нет-нет да выдавят сквозь зубы,

Что дымом я насквозь пропах,

Что грязен я, мол, чищу трубы.

Я их надежд не оправдал:

Не стал ведь я творцом науки,

Но для науки льют металл

Мои мозолистые руки.

Печь словно сказочный костер!

Огонь сверкает сквозь оконца…

Готов таинственный раствор,

В нем растворились слитки солнца.

Колдуют здесь иль это сон?

Из пламени рождаясь, хрупкий,

Певучий издавая звон,

Хрустальный шар повис на трубке.

На звонкой глади хрусталя

Сеть голубых, алмазных линий

Наносит мастер на поля

И рассыпает легкий иней.

Хрустальной вазы скромен вид,

Но замираешь от волненья,

В ней сердце мастера звенит,

В ней мысли блеск и вдохновенье!

В окружении каменных глыб

Я живу в непростом этом веке.

Если б травы

признаться могли,

Как им нравятся

горы и ветер,

Как кружится моя голова

Там, где птица-надежда

летает,

Как серебряные слова

Я в душистые стебли

вплетаю!

Мне пока еще наяву

На вершину одной не взобраться.

Ожиданием я живу —

Средь высоких снегов

затеряться.

Горы — полюс мой

и мечта.

Горы — думы мои и годы.

И влечет меня высота,

И зовут, и зовут меня

горы.

Как будто нет других забот, —

В жару, в грозу, в мороз

Который год, который год

Ищу в эфире «SOS».

Я слышу тысячи ключей,

За каждым вслед бреду,

Но ни один еще, ничей

Не простучал беду.

Лишь чисто-чисто по утрам

Из рубок и кают

Они простых радиограмм

Спокойствие поют…

И мне бы до седых волос

Такую благодать:

Ни разу не услышать «SOS»

И самому не дать.

Март плещет

талою водой,

Снега с голубизной мешает.

А он — такой же молодой,

Наставник мой,

товарищ «Шарик»[1].

Я низко кланяюсь ему,

Свой красный пропуск

раскрываю.

Сама не зная почему.

Снежинки с мокрых век стираю.

Поют токарные станки,

Железным басом

кран рокочет,

А голоса колец тонки.

Резец негромко песню точит.

О, эта музыка в ночи!

Прикрой глаза,

и с нотных строчек

Обыкновенный ритм рабочий

Симфонией

вдруг зазвучит!

Как благодарна я судьбе,

Что в списке вызовов сверхсрочных

Ты сам позвал меня к себе,

Мой цех подшипников сверхточных.

Я точность эту пронесла,

Сквозь все разлуки,

войны,

годы…

…Теперь я знаю, что заводы

Звучат, как первая весна.

Подземный зал оделся в серебро,

Сверкают арки четкие, как звенья.

Здесь каждый камень станции метро —

Как пьедестал

труда и вдохновенья

Моих друзей бессонные мечты,

Запечатленные в любой колонне.

А в синих жилах мраморной плиты

Видны прожилки и моих ладоней.

Не синий троллейбус,

а газик защитного цвета

меня подберет в одинокой горячей ночи,

за красный шлагбаум,

у края разумного света,

натужно гудя, он меня по бетонке умчит.

В нем будут гореть, как в пилотской кабине, приборы,

и станет казаться, что степь под крылом далека,

пора пристегнуться ремнями, ведь Внуково скоро,

и будет беседа с шофером тепла и легка.

До странного быстро

огни на рабочей площадке

возникнут вдали, возвращая на землю меня,

и вторгнутся мысли о старте и мягкой посадке

и о приближении нового знойного дня.

Ширь полей,

Через которые тянется тропка,

На ощупь бредущая к лету, к урожаю,

И чуть потрескивает под ногами земля.

Она радуется наливающемуся зерну.

И, как всегда,

Плывут над полями караваны птиц,

Рассказавшие в дальней дали, за горизонтом,

О тебе, Родина.

А по деревне уже тарахтят телеги,

Нагруженные семенами

Для урожая будущего года.

Каждый год несет в своем сиянии

Что-то и от тебя, родной мой уголок.

От жара твоих кузниц,

От покоя твоих полей,

От земли, которая сотрясается не от бомб,

А от песен.

Последние пятиэтажки,

Поселок кончает свой бег.

Белеют местами ромашки,

Как мартовский тающий снег.

Не очень высок над буграми,

Но виден в степи далеко,

Как шлем, позабытый веками,

Среди чебрецов террикон.

Раскинется небо привольно —

Вершины размыты дождем.

Мы здесь с пацанами подпольно

Таинственный поиск ведем.

Нас матери шурфом пугают,

В нем будто бы черти живут.

Но разве они понимают,

Какие сокровища тут?

Где ржавая тлеет опора

На месте былого копра,

Там старую лампу шахтера

В породе нашла я вчера.

Когда-то в ней пламя плясало,

И, может, в том выдумки нет,

Что деду она освещала

Дорогу нелегких побед.

Пусть стар террикон и невзрачен —

Для нас небольшая беда.

Его по привычке ребячьей

Зовем великаном всегда.

Он в чем-то уверен как будто,

И мне показалось сейчас,

Что так же спокойно и мудро,

Мой дедушка смотрит на нас.

Был тот день, как песня, звонкий,

Небо — словно океан.

Вдруг гляжу, а у колонки,

Вместе с Павлом Андриян.

Пропустить нельзя такое…

И герои звездных трасс

В окруженье шоферское

Были взяты в тот же час.

От вопросов стало жарко,

Теснотища, как в метро,

И сама «Бензозаправка»

Превратилась в пресс-бюро.

Тут попробуй поработай —

Просто кругом голова,

Кто протягивает фото,

Кто шоферские права.

— Подожди, постой ребята, —

Говорю я в тот момент, —

Фото можно, а права-то —

Это ж важный документ!

— Будет он дороже втрое, —

Слышу я в ответ слова.

В общем, подписи героев

И в мои легли права.

Среди разных дел серьезных

Вспомню встречу ту не раз.

Мы продолжим подвиг звездный

На орбитах автотрасс!

Ухарство — не риск, лихое дело,

Показуха — больше ничего.

Риск проверен в бурном сердце смелых

Точными расчетами его.

Всякий подвиг риску благодарен.

Риск — пружина легендарных дел.

Рисковал сознательно Гагарин —

Он ведь первым в космос улетел.

Всем известно — жизни нет дороже,

Но твердит нам мужество опять:

— Человек без риска жить не может,

Человек обязан рисковать!

Упрямою походкой

Шагаешь, бригадир.

Меня своей проходкой

Ты к солнцу проведи.

Хозяйкою подземных

Сокровищниц огня,

Своей

подругой

сделай,

Пожалуйста, меня.

Учи с азов науки

Добра и теплоты,

Чтоб солнцем пахли руки,

Чтоб с солнцем быть

на «ты».

В голубой океан прокаленного дня,

Через вечно холодный зенит,

Бесконечно течет половодьем огня

Негасимая сила земли.

Зажигая одних, согревая других,

Эта сила за пару минут

Льет энергии больше, чем сотни турбин

За десятки годов выдают.

Она — в щебете птиц, в половодье ручьев,

Она — в крепком наливе зерна.

Никогда никого — ни друзей, ни врагов —

Дружбой не обделяла она.

Когда вдоволь напьешься той силы живой,

Без вина, без лечебной воды,

То почувствуешь в жилых прилив огневой

И горящее солнце в груди.

Если люди, с тем солнцем шагая вперед,

Распылят его в снежной глуши —

Распластайся, гроза, расколи небосвод

И огню тому путь проложи!

Повисли руки над железом,

Вплотную к штанге сделал шаг,

Ладони в гриф упрямо врезал:

Железо — друг, железо — враг.

Надулись мускулы-канаты,

Зал замирает в тишине.

«Подрыв» — и гнется гриф покатый,

Атлета придавил к земле.

Вес на груди — еще полдела.

Он на плечах, звеня, дрожит.

А гриф как будто входит в тело,

А зал ревет:

— ВСТАВАЙ! ДЕРЖИ!

Над головой гора металла,

Повиснув, падает у ног.

И гул такой прошел по залу,

Как будто рухнул потолок.

Зажегся свет судейский — белый,

И вес «сто восемьдесят» взят,

Вот сколько весит светло-серый,

Обычный, мастерский «квадрат».

Смотрю глазами Барлаха[2] на мир…

Я вижу, человек идет сквозь бурю.

В нем мудрость, и покой, и правота.

И радостное мироощущенье

Мечтает он с другими разделить.

Но тучами отяжелело небо,

У горизонта темное совсем,

Оно грядущий сумрак предвещает,

Закованную в цепи правоту.

Смотрю глазами Барлаха на мир…

Идет усталый путник против ветра,

И спорит, и противится ему.

Ему не по натуре тучи мрака.

Он цепи рвет и прочь бросает их.

Смотрю глазами Барлаха на мир…

Парящий ангел в отсветах собора —

В нем слезы и рыданья матерей

По мудрым зодчим, тот собор воздвигшим

И павшим под фашистским сапогом.

Смотрю глазами Барлаха на мир…

Я по земле гагаринской иду,

А в сердце снова утро Байконура.

Вот-вот уйдут на дальнюю звезду

Ребята с Волги,

Гжати

и Амура…

Зажгут огни деревни, города,

Присядут у приемников под вечер,

И с ними

вековечная звезда

Вдруг на земном заговорит наречье.

Нелегок был таинственный маршрут,

У сыновей свои пути-дороги…

Домой, как в детстве, матери их ждут,

И не уснут

от счастья и тревоги.

У речки домик —

нет его милей.

Но жить не вечно в колыбели зыбкой.

И новый день занялся на Земле

Гагаринской весеннею улыбкой…

Опять в огнях деревни, города,

Хмелеет от черемух лунный вечер…

За миллионы верст твоя звезда

Мерцает нам о скорой нашей встрече.

Мы женились без загсов,

Без колец и нарядов,

Без квартир и запасов,

Без солидных окладов.

Были в чувствах мы стойки

И не знали измен,

Нас знакомили стройки

И мечты перемен.

Мы женились невенчано

В то великое время:

Так любило доверчиво

Комсомольское племя.

Наши свадьбы справлялись

В шалашах и каморках,

И всегда разлучались

Мы на утренних зорьках.

Нас манили заводы,

Сам размах пятилеток.

Штурмовали мы годы

Ради будущих деток,

Чтоб страна развивалась

И не знала ненастья.

Это долгом считалось,

В этом видели счастье.

Мы женились обыденно

В то великое время,

Но горело невиданно

Комсомольское племя.

Есть и такая улица — Пушкина:

за опушками,

за речушками —

шелестит она верб макушками

над бревенчатыми избушками.

Скрыт проселочек пылью пышною,

а крылечки — садами с вишнею.

Пахнет улица тмином,

прелью,

баней топленой и конопелью.

Если парни пройдут

с подружками —

свежей стружкой пахнёт

и ватрушками…

Эту улицу,

скромницу эту,

еще успеют воспеть поэты:

нет там дворцов

и рекламы неоновой,

но чью-то няню

зовут

Родионовной!

Опять под крылом неторопко

Плывут, чуть колышась вдали,

Родные амурские сопки,

Зеленые волны земли.

Они мое детство качали

В разливах лесных зеленей

И самыми первыми стали

Высотами в жизни моей.

С вершин их когда-то впервые

За дымкой весенних палов

Увидел я дали земные,

Услышал призывный их зов.

Немало пришлось мне по свету

Пройти, испытать и узнать,

Чтоб землю волнистую эту

Своей несравненной назвать.

Поднялся ль я выше — не знаю,

Но край мой умчался вперед,

Здесь новая юность дерзает

И новые песни поет.

Но тем и родней, и дороже

Мне этот бескрайний простор,

Что, бурею века встревожен,

В грядущее дали простер.

И все здесь мое, дорогое,

И здесь меня помнят и ждут…

Шумит Приамурье родное,

А сопки плывут и плывут.

Поезда мои, поезда,

уносите меня от дома,

будет Родина мне знакома,

поезда мои, поезда.

Тучи серые, стук колес,

неразгаданность ожиданий,

пробудили во мне признанье

тучи серые, стук колес.

Признаюсь голубым глазам,

размечтавшимся под гитару,

что седины — еще не старость, —

признаюсь голубым глазам.

И зову ее за собой,

понимая, что с ней не слажу,

подобревшие пальцы глажу

и зову ее за собой.

Так заманчивы и новы

наши будущие тревоги,

и попутчицы и дороги

так заманчивы, так новы.

В этой встрече на Н-ской заставе,

Среди знойного ветра и скал,

Он меня растеряться заставил —

Не такого я парня искал.

Думал встретить лихого солдата,

Что с наймитами выиграл бой,

А какой-то юнец конопатый

Вдруг смущенно возник предо мной.

И еще я заметил примету

В том нескладном на вид пареньке:

Был зачитанный сборничек Фета

Крепко сжат в огрубевшей руке.

Очень метко года отразили

Красоту вот в таких пареньках,

Как сыновнюю верность России,

С автоматом и лирой в руках.

О как он знал

Сопротивленье

Матерьяла,

Противоборство

Линии и цвета

И как он усмирял его

В холстах.

Хранят они

Прованса

Полдень знойный

И тяжесть

Соком налитых

Плодов.

Он рассуждал,

Но кисть,

Душой ведома,

Любовь и хлеб

Сливала воедино,

И, как умел,

Старался он

Отторгнуть

Своих крестьян

От мрака

Бытия.

А те,

Которым

Золото полей

Кололо руки,

Сердце надрывало,

Сидели тихо

В хижинах

Убогих

На сером фоне

Притворенной двери,

Под ветром

Наступающего

Века

Готовой распахнуться

Тотчас

И дать дорогу

Свету.

Я на земле, где родился Есенин…

Приветливый приокский уголок.

Крестьянский дом, бревенчатые стены,

Дощатый пол и низкий потолок,

Лежанка, печка русская, иконы…

Как будто в нашем доме я стою.

Мне все здесь так знакомо, так знакомо,

Здесь юность вспоминаю я свою.

Привольный край «березового ситца»,

Прославленный великим земляком,

И мне здесь посчастливилось родиться,

По тропкам этим бегать босиком.

Я так полна, я так горда тобою!

Воспеть тебя, как он, я не могу,

Но я люблю, люблю тебя до боли.

Я в памяти священно берегу

Простор лугов, Оки разлив весенний

И бакена сверкнувший огонек…

Как ты мне близок здесь, Сергей Есенин,

И как недосягаемо далек…

И вот опять иду пролетом,

Поют, баюкают винты.

А от крыльца до самолета

Семь тысяч твердой высоты.

Не видно мне того крылечка,

Но сердцем чую: подо мной

На перекатах шепчет речка

И дом от старости хмельной.

Молва везде меня находит:

Заслышав гул над головой,

На то крылечко мать выходит

И говорит соседям: «Мой!»

А я тем временем Тюмени

Даю пролет по форме всей.

А на Орловщине темнеет,

И ждет рассвета Енисей.

И снова вишни расцветают,

И вот уж листьям опадать,

А я опять все пролетаю,

Хоть до тебя рукой подать.

И не ревнуй меня ты к сини,

К небесной форме голубой.

В святом долгу я у России

И в бесконечном — пред тобой.

Старинный город. Щедрая земля.

Одна река несет в другую воды,

И ветер выщербил зубцы кремля,

Их не щадили яростные годы.

А рядом — Сормово. Просторный двор

Большого неумолчного завода.

Здесь, будто снова вышедший в дозор,

Стоит герой далекого похода.

В Берлин ворвался первым этот танк.

Израненный, немало старых вмятин,

Он так крушил снарядами рейхстаг,

Что в злобе задыхался неприятель.

Рожденный здесь, в простуженных цехах,

В дыму, в огне сражений закалился,

Взметнулся над рейхстагом красный флаг,

А танк домой со славой возвратился.

Он первые удары получал,

Подошвы вытерлись по бездорожью,

Теперь стоит и горд и величав,

И круглый год букеты у подножья.

Пусть моя нелегка стезя,

Но, борясь, —

мне по ней ходить.

Без борьбы человеку — нельзя,

Как нельзя без дыханья жить.

Пронесу я души тепло

Против

косности,

бед и войн,

В мир, который

так неустроен,

В мир, в котором еще есть зло.

В мир —

огромнейшего богатства

И безвыходной нищеты, —

За дружбу людей

и за братство;

За солнце,

сады,

цветы.

Разве можно спокойно жить,

Если бомб еще слышен гром?

Зло

должно

добру уступить —

Вот что в сердце живет моем!

И пока в его глубине

Будет алая кровь струить, —

От большого,

от главного мне,

Хоть казните, —

не отступить!

Все достается в жизни с боем

Мне: каждый час и каждый миг.

Чего же я сегодня стою,

Чего в труде своем достиг?

Я легкой не искал удачи,

Строку выковывал, как меч,

Чтоб дать врагу по-русски сдачи

И русский дух в стихах сберечь.

Все достается в жизни с боем:

И каждый час,

и каждый миг.

Так, значит, я чего-то стою,

Коль я в борьбе себя постиг.

Все доброе,

Что есть еще

Во мне,

Подвержено коррозии

Сомнений,

И потому

Сквозь черепную кость

В потемки мозга

Бьют,

Как молнии,

Вопросы.

Сомненьями рожденные,

Они

Взрывают суть

Понятий

И явлений,

Мой взгляд

На мир

На время

Убивая.

Еще вопрос:

«Какими будем

Завтра?»

Славлю мудрые названья

Русских городов,

Что восходят, как преданья,

Из глубин веков.

В стороне совсем не дальней

Тих, но знаменит,

Древний город Гусь-Хрустальный

Хрусталем звенит.

На яру, на волжской шири

Утверждает явь

Хорошо известный в мире

Славный Ярославль.

А в другом краю былинном,

В трудовых громах

Неприметный город Ливны

Ливнями пропах.

Взгляд на север ли, на юг ли —

В разные концы:

Вижу Галич,

Слышу Углич,

Чувствую Клинцы.

Как игрою на баяне,

Ворожу сердца

Обаяньем Обояни,

Елями Ельца.

Создавались вы мазками

В вихре дум и сил.

Послужили вы мостками

Для всея Руси.

Славлю гордое звучанье

Русских городов.

Ярославцы и ельчане,

Угличане и клинчане,

Жить вам сто веков.

С вашей древностью привычной —

Там вы или здесь —

Нет стремления превыше:

Вечно молодеть!

Мне огонь был нужен,

Чтобы печь разжечь,

Взял я дров посуше,

Положил их в печь.

Только к бересте я

Спичку приподнес,

Пламя заалело

Ярче сотни звезд.

Жгучими слезами

Потекла смола,

Отчего ж я замер,

Глядя на дрова.

Сразу в обезличье

Превратилась цветь…

От одной лишь спички

Может мир сгореть.

Взрослые города, вы похожи,

Как сестры,

Дочери отца-каменщика.

Но мать твоя была, конечно, королевского рода,

О достойнейшее Брно!

Деревни в округе — издавна твои камеристки,

Склонившиеся в почтительном полупоклоне

Перед медными куполами твоих башен.

Опустив очи долу,

Я смущенно испрашиваю твоей милости.

Касаясь каменных оборок твоего наряда,

Я ощущаю запечатленную в камне любовь

Забытых ныне мастеров.

Людской поток несет меня к базару.

До тех пор, пока женихи

Будут покупать здесь розы для своих любимых,

Стоять тебе нерушимо, о достойнейшее Брно!

Если край ваш птицами оставлен,

И пришла ненастная пора,

На ночь вы не закрывайте ставни,

Не гасите лампы до утра.

Может, кто в осеннем бездорожье

Заплутал, как на краю земли.

Ничего на свете нет дороже

Огонька, горящего вдали.

Если дом ваш радостью оставлен

Если в нем студеная пора,

На ночь вы не закрывайте ставни,

Не гасите лампы до утра.

Сколько бы не тешилось ненастье

В вашем сердце, в самой глубине,

Не ищите жалости, участья,

Свет оставьте, чтоб горел в окне.

Не в безверье дело, а в упорстве

Собственного сердца. Ведь порой

Легче победить в единоборстве

С недругом жестоким, чем с собой.

В шестнадцать лет вся в васильках

До ситцевого платьица,

А время в розовых мечтах

Вслед за тобою катится.

Стучат задорно каблучки,

В глазах веселых зайчики,

А летом ночи коротки,

Ах, девочки, ой, мальчики.

Но годы юности летят,

Кружась стрижами в воздухе.

И пышный свадебный наряд

Опал, как цвет черемухи.

Прощай, родительский порог,

Земля недаром вертится.

Дороги, полные тревог,

Тебе под ноги стелются.

Все впереди, и ты в пути.

Сбывается, что думалось.

И незаметно позади

Осталась твоя молодость.

Глядишь, как грусть в твоих глазах,

На лоб легла морщинкою.

Да бабье лето в волосах

Застряло паутинкою.

Вздохнешь, что молодость прошла

И не на что надеяться,

А где-то в глубине души

Еще никак не верится.

Продавщица в киоске, телефон-автомат,

Билетная касса и магистрат,

Сообщество и спортивная секция,

Сантехник, полиция и инспекция,

Почта,

Молочник,

Бармен и прокат,

Супруга моя (тут уж рад иль не рад!),

Сынишка мой собственный, наконец,

Мой тесть,

Моя теща,

Мой старый отец,

Сапожник, художник,

Поэт и мясник,

Оркестр и тир, где стрелять я привык,

Автостоянка,

Театр и флот,

Пикник, парк культуры и «девичий грот»,

Воскресный обед,

Панорама,

Сосед —

Всего перечислить не в силах я, нет.

Взгляни-ка, дружище, на список длиннейший —

Ведь все это разные,

Разные вещи!

Они лишь в одном безусловно равны:

Увы, но на все это деньги нужны.

Обычный быт: стакан немыт,

Стоит он со вчера,

В аквариуме рыбка спит —

Проснуться ей пора.

У ножки столика, в углу,

(В ней все — житье, жилье)

Лежит страховка на полу,

Но лень поднять ее.

Остыл уж кофе твой,

Какая ерунда…

(Ах как мы медленны порой

Или почти всегда?!)

Вот к чашке ты своей приник.

А время ждет скорбя…

Хватай его за воротник!

Или оно — тебя.

Писать и с музой не дружить?

За это получать?

Пожалуй, лучше просто жить

И иногда писать.

Герр Шульце — литейщик из Эссена[3] —

Отныне персона известная.

Чтоб быть до конца уже герром,

Решил он стать акционером.

Но денег наличных от силы

На акцию лишь хватило.

Купил наш литейщик бумагу.

С тех пор без нее он ни шагу.

Наполненный этой заботой,

Он ей дорожил, как работой.

Поскольку он стал уже вроде

Хозяином на заводе.

Вернее, одним из владельцев,

Владеющих прибыльным дельцем.

И хоть он трудился до пота,

Его не смущала работа,

Металлом ковши наполняя,

Он думал, что он управляет.

Не всем и, конечно, не лично,

Настолько, насколько прилично,

И даже этично тем боле,

И соответственно доле

Бумаг у акционера…

Но вот ведь какая химера:

Бумага поныне у Шульце,

А Шульце с бумагой — на улице.

Неужто (какая невзгода!)

Он сам себя выгнал с завода?

В цирке

Самой ленивой лошади,

Презирающей жизнь на скаку,

Перед выходом

Чуть ли не с ложечки

Преподносят кусок сахарку.

И при помощи той же сладости —

Рефлекторный повторный счет —

Лошадь,

К пущей ребячьей радости,

Приглашают еще и еще.

Ах, рефлексы…

Теперь ленивица

Сделать что-нибудь просто так

И упрямится, и противится,

Дескать, с заработком, мол, как?

Так вот в цехе иных на смену

Приглашают,

как на арену.

Когда нам двадцать, наши планы

Весьма обширны и пространны.

Нужна лишь точка для опоры,

А мир перевернуть мы скоры.

Но вот нам восемьдесят лет,

А точки не было и нет.

Неужто поиск этой точки

Нам стоил шестьдесят годочков?!

У друга насморк не пройдет никак.

Простыл? Увы…

Здесь — времени сквозняк.

Темп жизни

«Современного» мужчины

Зависит от спидометра машины.

Не мни, гурман,

Что много понимаешь:

Не всякий сыр

По запаху узнаешь.

«Что ж, будь по вашему…» —

И в примиренья знак

Мы соглашаемся, не мучаясь нисколько,

Но это означает только:

«Увы, дружок, по-нашему не так».

За жемчугом пшеницы,

С далеких синих гор,

Заря летит жар-птицей,

В мой край лесных озер!

Лучи, как счастья перья,

Тревожат сны аллей,

И ловят их деревья

Ладонями ветвей.

Туман отарой белой

К холмам плывет с низин,

Оставив клочья пены

Меж яблонь и рябин.

Еще печалью вербной

Напоена река,

Но хмарь сдувают с неба

Порывы ветерка.

А над таежной тропкой,

В густую тишь и прель,

Вплетает жаворонок

Серебряную трель.

Сквозь облачную алость,

Заметная едва,

Скатилась и распалась

Последняя звезда.

Луг вспыхнул за деревней

От звездных искр и рос…

Вставай, моя царевна,

Пора на сенокос!

Не истребляй надежды на тепло

И буйство трав.

Не все еще отпето.

Уж темное защитное стекло

Нетерпеливо плавится от света.

У снежной бабы — робкие черты.

Все ярче свет.

Последние набеги

Разбойных вьюг

Зажать не в силах рты

Синицам возле новенькой телеги.

На пристани обкалывают лед

У дряхлого и грузного буксира,

И скоро он покряхтывать начнет

Во славу торжествующего мира;

Возьмет баржу, а может быть, и две

Груженных тесом, сталью и цементом,

И ты заметишь сразу, что в Москве

Грозою пахнет, яблоком и летом.

Бывает ранний час в ночи,

Когда потеряны ключи

От сна, от утренних хлопот.

И этот час длиною в год.

Бывает смутный час в ночи,

Когда от горя хоть кричи,

Когда от боли хоть заплачь,

И жизнь — как цепь из неудач.

Бывает грозный час в ночи,

Когда сомненья-палачи

Велят мечту четвертовать,

Велят с тобою не бывать.

Бывает нежный час в ночи,

Когда желанная молчит,

Когда забыты все слова,

Когда одна любовь права.

Но есть особый час в ночи,

Когда в окошко постучи —

И побежишь, куда велят.

Да в этот час все люди спят.

Ах, бабье лето, бабье лето,

Тебе вовек не отгореть.

Любовью женщины умеют

Мужчинам сердце отогреть.

И вновь заставят их поверить,

Что молодость не вся ушла.

Так много в женщинах России

Долготерпенья и тепла.

И удивительная сила —

Души горенья сохранить,

Чтоб в чей-то хмурый день осенний

Хмельное лето подарить.

Ах, бабье лето, бабье лето —

Сердечной нежности пора.

В себя заглянешь — и не веришь,

Что осень ходит у двора.

Низинный край, заросший, топкий,

За час устанешь от ходьбы.

Нас вел лесник замшелой тропкой

В осинник дальний по грибы.

Шагал он, кряжистый и древний,

Под стать хозяйству своему.

Шумели встречные деревья

И низко кланялись ему.

Таким вниманием польщенный,

Он словно нас не замечал:

На их зеленые поклоны

Своим поклоном отвечал.

И с теплой искоркой во взгляде

Из-под бровей, как лес, густых

Он по коре шершавой гладил

Зеленых сверстников своих.

Из родника в тени осинки

Он долго пил, склонясь к воде,

И серебрились паутинки

В его дремучей бороде.

Когда ж мы выбрались к пригорку

И там устроили привал,

Курил он едкую махорку,

А папирос не признавал.

Курил старик,

о чем-то думал,

И среди тоненьких берез

Казался нам могучим дубом,

Что крепко в эту землю врос.

Написал мальчишка сочиненье.

Я ему поставила «четыре»

Против всяких правил и законов.

Правда, не хватало запятой.

В сочинении на тему «Праздник»

Он сумел в пять строчек уложить

Темный лес, луну

и белый снег.

А еще сказал он

в тех же строчках.

Что ходил недавно на охоту

И видал, как падает звезда…

Без шика, без моды — покройки особой…

Цветных украшений и выдумок нет.

Костюм — не костюм, называется робой

Суровыми нитками сшитый брезент.

Народные руки посевы взрастили,

Соткали из самого прочного льна

Одежду матросам, чтоб долго носили.

Ее не порвет никакая волна.

Легка и нарядна парадная форма,

И девушки любят ее — не секрет.

Но в трудное время похода и шторма

Я в это, рабочее платье одет.

Унялся шторм на море наконец.

Лизали волны берег опаленный…

В тот день у чаек вывелся птенец,

Смешной малыш, совсем неоперенный.

Не раз водили птицы хоровод,

Несчетно раз играло солнце в прятки,

Чаенок рос, не ведая забот,

Не знал, что годы ходят без оглядки.

Бывало, в тучах захохочет гром

Над молнией, горящей в дикой пляске,

А мать, накрыв дитя свое крылом,

Ему о солнце говорила сказки.

Прошли года, а кажется, вчера

Учили мы полетам несмышленых.

И вот уже осенняя пора

Срывает лист с осин посеребренных.

Мы жить спешили, не заметив, друг,

Как волны стали чуть посолонее,

Как наши чайки повзрослели вдруг

И море стало чуточку седее.

Спешат куда-то снова корабли,

Родятся где-то во вселенной звезды.

Встав на крыло у краешка земли,

Птенцы взлетают, покидая гнезда.

Ни пуха вам, ребята, ни пера!

Приходит расставания пора.

Увозят вас далеко поезда —

Кого куда? Кого куда?

Не будем на прощание грустить,

Студенчества минуты не забыть,

Пусть встреча предстоит через года —

Где и когда? Где и когда?

Бегут колеса, слышишь ты, мой друг,

Чуть грустный и знакомый перестук,

Но стрелки переводят поезда —

Кому куда? Кому куда?

За окнами мелькают города,

Леса и горы, синяя вода —

Увозят вас далеко поезда —

Кого куда? Кого куда?

Первый снег за окном, первый снег.

Ветер дверь распахнул на балкон.

Первый снег, словно солнечный свет,

Первый снег, словно сказочный сон.

В снегопаде кружатся листы,

Облетают деревья в саду.

Эти листья, как будто цветы,

И земля, как весною, в цвету.

Может, явь — продолжение сна

И черемухи снова цветут?

Ах, какая вокруг белизна!

Не к венцу ли невесту ведут?

Я навстречу зиме выхожу,

Загорелые плечи открыв,

Я на белое диво гляжу…

В сердце песенный слышу прилив.

Хорошо и свежо, как весной,

И снежинки ложатся на грудь.

Хорошо после дремы ночной

На ветру полной грудью вздохнуть.

С листопадом сплетя снегопад,

В шумный город вступает зима.

Я люблю ее яркий наряд.

Я от русской зимы — без ума!

Светлеет ночь,

а стрелки к трем стремятся.

И клонит в сон.

И не горят дрова.

На дне души

чуть тлеют и дымятся,

должно быть, отсыревшие

слова…

Но вот оно —

тревожное гуденье!

Гляжу в огонь,

огонь глядит в меня.

Грызи, костер, каленые поленья,

чтоб я услышал

голос вдохновенья,

сравнимый только

с голосом огня!

На дно Нерли упали облака,

Кудрявые, как у ягнят бока.

Качаются и медленно плывут,

Стадами белобокими идут,

Идут в большие нерльские луга,

Где бродят, бродят, как быки, стога.

Со дна реки в мои глаза глядят

Подружки-ивы, выстроившись в ряд.

А я на воду бросил поплавок.

Ушел на дно с насадкою крючок.

И вытащить наверх его боюсь,

Боюсь — за бок ягненка зацеплюсь,

Боюсь — на ивах оборву листву…

А ведь на речку шел — ловить плотву.

Девушка купила перстенек

И глядит, остановив дыханье,

В глубину мерцающего камня —

На бордовый теплый огонек.

Пальчики ее шершавых рук,

Что еще недавно обнимали

Выточенные на станке детали,

Напряженно вытянулись вдруг.

Девушка глядит, вся озарясь,

Как бугрятся жилочек излуки…

И свои, в волшебном свете руки,

Так подробно

видит в первый раз.

Осень близко, травы скошены,

Выше синь и воздух чище…

Подмосковье мое милое —

Светлых дум моих жилище…

Может, есть красивей земли,

Гуще лес и шире реки.

Мы же радостью и болью

Связаны с тобой навеки.

Ну, а если неожиданно

День окажется тоскливым,

Незаметно успокоишь

Волн овсяных переливом,

Или Сенежем задумчивым,

Или ржевскими ветрами.

Может, сходненскими липами,

Что полощутся над нами…

Апрель свою имеет прелесть,

Разливы рек ему сродни,

Горячим солнцем обогрелись

И стали радостнее дни.

Над ульем пчелы загудели,

Лягушка квакнула в пруду,

И песню первую запели

Скворцы в разбуженном саду.

Косят косы у откоса,

За деревней, по утрам.

Тают росы,

тают росы…

Травы падают к ногам.

Небо словно раскачалось,

Как натянутый гамак.

Не берет меня усталость —

Я косить и петь мастак…

Ах, как косим — песни пишем!

Словно луг — тетрадь для нот.

Как на праздник, нынче вышел

Деревенский мой народ.

Спала сырость,

спала сырость,

Брызнул свет в мои глаза,

И в последний раз умылась

Моя острая коса.

Свист мальчишек.

Бьют копыта.

Кони мчат в опор.

В ивняке, в тумане скрытом,

Чуть дрожит костер.

Там, в ночном,

Тепло и жутко

Ожидать рассвет…

Эх, вернуть хотя б минутку

Из далеких лет.

Грачевый край!

И близко и далеко.

По-матерински нежно и светло,

Припав к земле,

глядит глазами окон

Мое родное милое село.

Я там родился в лопухах зеленых,

А рожь шумела

прямо под окном.

Там часто мать

среди ночей бессонных

Мне песни напевала перед сном.

Земля дышала травами хмельными,

Шумели в ветлах

теплые ветра,

И падали орлятами степными

За окоем туманный вечера.

Стремительными крыльями листая

Зарею налитые небеса,

С рассветом вновь

взмывающая стая

Глушила все другие голоса.

И так все дни —

с рассвета до заката,

С веселых зорь

до пасмурных ночей.

А мы росли,

колхозные ребята,

Среди степей

под этот крик грачей.

Притаился под кустами

Старый сморщенный

снежок,

Плачет горькими слезами,

Льет ручьем их

на песок…

Где метели,

где морозы,

Где снежинок белых рой?

У разбуженной березы

Сок бунтует

под корой.

С силой вешнею

упорно

К солнцу тянутся ростки,

Одевается проворно

Май в зеленые листки.

День звенит,

не умолкая,

Над проснувшейся землей,

Под кустом, любимец мая,

Встал подснежник

голубой.

Мне хорошо, как травам,

Исхлестанным диким ливнем.

Можно на миг расправить

Плечи и быть счастливой.

И наблюдать, как сушат

Птицы под солнцем перья,

Можно их песни слушать,

Можно их песням верить.

Если же друг решится

Быть мне чуть-чуть опорой,

Сколько же будет длиться

То, что проходит скоро?

День, идущий торопливо,

обернись чужой судьбой,

яркой зеленью залива,

легкой краской голубой.

Наклонись вершиной черной

над окрестностью просторной,

где кораблик-дом стоит,

где на палубе пустынной

корабельщик в блузе длинной

ветра ждет и вдаль глядит…

Акварельный мир застывший,

мир штормов и мир затиший,

край полынный и лесной

видится в чертах залива,

в дне, идущем торопливо

мимо палубы пустой…

Так это — Главная Весна?..

Пробил мой звездный час:

Я вновь юна,

Я — влюблена,

Отныне — в первый раз!

Впервые все —

И чувств полет,

И рук моих кольцо,

Когда передо мной встает

Любимое лицо.

Подтекст ли слова, речь ли глаз —

Все говорит о том,

Что каждый миг я —

В первый раз! —

Горю твоим огнем.

А ты?

Среди людской глуши

До боли одинок,

Ты разглядишь,

Ты поспешишь

На этот огонек?

Кончим курс,

И по глухим селеньям

Разошлют нас в дальние края.

Ты уедешь

К северным оленям

От меня, любимая моя.

Ширь Отчизны

Глазом не окинуть.

Улечу я в горы и пески.

Мы, пожалуй, будем не такими,

Что годами чахнут от тоски.

Долг велит

Шагать по захолустьям

И больным лекарства назначать.

Ни нытьем,

Ни жалобой,

Ни грустью

Я тебе не стану докучать.

А уж если

Заболит сердечко,

Я слезу не уроню на грудь.

Полюблю красивую узбечку,

И тебя полюбит кто-нибудь…

Будем жить,

Свыкаясь с местным бытом.

Счастьем нас порадуют года.

Ты потом напишешь деловито,

Как растут и в тундре города.

Может быть,

И спросишь ненароком,

В памяти заветное храня:

Хорошо ль с подругой черноокой

Все сложилось в жизни у меня?

Горести судьбы не безутешны,

Сколько их

Мы встретим на пути!

Дорогая, я шучу, конечно,

Ты меня, пожалуйста, прости.

Нас навек сроднили годы эти.

Нам любви разлукой не сгубить!

И сильнее никого на свете

Не смогу, наверно,

Полюбить.

— Россия началась с Петра?!

— Была и до Петра Россия —

Великодушна и добра

В года благие и лихие.

Каких не слышали имен

Ее поля хлебов и брани,

Каких не видели знамен

Ее Смоленски и Рязани!

И все ж,

В музей придя вчера,

Я новым смыслом

Жизнь наполнил:

Мне

Ботик парусный Петра

Корабль Гагарина

Напомнил.

Шезлонги у моря,

Ворчливые волны,

А ветер прибоя

Задиристо молод.

Ты рядом, босая,

И соль между пальцев,

И именно ночью ты хочешь купаться.

Оставив на пляже

Нехитрый наряд свой,

В прохладные волны

Беспечно ступаешь.

Кричу: «Осторожней!..»

Задорно смеешься,

По лунной дорожке

Ладошками бьешь ты.

Уходишь девчонкой,

Вернулась наядой,

Теперь ни к лицу все земные наряды,

Хотя б от Диора и только по моде,

Тебе б одеяния этого моря:

Из пены и солнца,

Кораллов, лазури,

Накидку из ветра начавшейся бури,

Уборы из жемчуга и перламутра.

Из россыпи звезд, не тускнеющих утром…

…Ты это не видишь,

Ты просто купалась,

И перед собою вчерашней осталась…

Прощаемся долго.

Рассветное солнце

На день нас разлучит

До завтрашней ночи,

Нет пытки длиннее,

Нет счастья короче…

Уходишь, а волосы флагом по ветру,

И вся золотыми лучами одета.

Но где же следы?

Ведь я видел их четко.

Их, видно, волна равнодушная стерла.

Песок золотистый, ревнуя, ссыпаю

(Сейчас по нему твои ноги ступали)

В песочных часов стеклянные

колбы…

И станет извечной шагов твоих

память.

Иду знакомой стороной…

Вдруг перезвон неясный слышится:

Да это ж тихою волной

Колосьев золото колышется.

Всю жизнь радею и пекусь

О чистоте зерна и спелости,

И вместе с колосом тянусь

К вершинам мудрости и зрелости.

В огне осеннем догорало лето.

Прощай на год, зеленая краса!

Так мало стало и тепла, и света,

И почему-то хрипнут голоса.

Курлыканьем нам души растревожа,

Уплыли с летом стаи журавлей.

Как от обмана, побледнела кожа —

Где он, загар июльских ясных дней!

Пускай порою нам совсем не спится,

Но удлинились ночи за окном,

А вместе с ними вытянулись лица:

В автобус не войти — набит битком.

Деревья, словно старцы, полысели.

Не выйдешь с непокрытой головой.

Напоминает ветер про метели,

Грипп говорит, что он не за горой.

От холодов недалеко до стужи,

Идет зима, морозами звеня…

Мне радостно: есть дом, и я там нужен,

Твое тепло согреет там меня!

В восторге мы, признаться нужно,

От предложенья твоего.

Лишь об одном попросим дружно,

Чтоб сам ты выполнил его…

«С утра до ночи занят я трудом!» —

Не устает твердить товарищ Краузе.

И — засыпает прямо за столом.

Ну что ж, ведь это — творческая пауза…

Нет, не спокойней стала,

откровенней.

Привязанность нас делает мудрей.

И встречи, чем длиннее,

тем мгновенней.

И радость, чем мгновенней,

тем острей.

Колосок прилежный

распушил султан,

я надену свежий

светлый сарафан.

Теплые дороги,

влажные поля,

за босые ноги

трогает земля.

На опушке знойной,

между стройных трав,

полежу спокойно,

от ходьбы устав.

Здравствуй, голубая

бесконечность дня.

Родина простая,

полюби меня!

Как же быстро годы пролетели!

Сединой покрылась голова.

Все ли песни мы с тобою спели,

Все ли к месту сказаны слова?

Отзвенели вешние капели,

Отшумела талая вода.

Труженики-птицы прилетели:

Хлопоты у каждого гнезда.

Все ли в жизни сделать мы успели,

Хороша ль о нас идет молва?..

Пахнут свежей хвоей сосны, ели…

Вновь весна вошла в свои права.

Покидает

зверье

берлоги,

Застит дым

глубину небес.

Это мы

для большой дороги

Режем надвое

дикий лес.

Валим звонкие

сосны

наземь,

Выжигаем

громады пней.

Липкий пот

вперемешку с грязью

Примагничивает

слепней.

На губах

припаялась накипь.

(Если ветер,

то зол

и крут.)

Здесь выдерживает

не всякий,

Есть такие,

что когти рвут.

И меня

те же мысли грызли,

Опостылело,

хоть беги.

Обессиленно

руки висли,

Плыли

радужные круги.

Но прижился,

оттаял сердцем,

Пообтерся

среди ребят

И шучу по-мужицки,

с перцем.

Только грустно,

что нет тебя.

Падает дождик косыми нитками,

Дарит нам бусы, на жемчуг похожие,

Яблоки виснут в садах за калитками,

А мы — не хозяева, просто прохожие,

А мы — не хозяева, просто нам бродится,

Что-то мы ждем

И поэтому медлим,

Просто нам видится,

Как хороводится

Спелая осень

С дождиком

Светлым.

Этот вальс, этот вальс,

Он прощальный для нас.

Закружил, завьюжил

По бульварам.

Белым платьям лететь,

И гитарам звенеть,

И шагать до зари

Парам.

Город светлой судьбы

И крылатой мечты

Просыпается, солнцем

Омытый.

Радость в сердце у нас,

Мы вступаем сейчас

В новый день,

Словно дверь, нам

Открытый.

Мы в начале пути,

Нам по жизни идти

Хорошо, если друг будет

Рядом.

Не спеши, погоди,

Все у нас впереди.

Лишь в дорогу на счастье

Присядем.

Сколько весен нас ждет,

Светлых дней и забот,

А такой, как сейчас,

Не будет.

И как вальс выпускной,

Эту ночь мы с тобой

Никогда, никогда

Не забудем!

Ты постой, не беги,

Этот миг сбереги,

Мне сказать очень

важное

Нужно.

Пусть мужает, растет

И по жизни ведет

К светлой цели зовущая

Дружба!

Когда в сыром осеннем перелеске

Ты в горький час блуждаешь по тропе,

Твоей беде сочувствуя по-женски,

Она одна склоняется к тебе.

Точеный ствол, изогнутый и узкий,

Сквозных ветвей встревоженный разброс.

Одета в осязаемую хрупкость

Пугливая застенчивость берез.

О это молчаливое терпенье,

Когда она, покорна и тонка,

Перешагнула горные ступени

И поднялась у края ледника,

Когда, вися над шумным перекрестком,

Едва топорщась клейкою листвой,

Со старой крыши робкая березка

Весенним днем белеет над Москвой.

Не мни платок дрожащими руками,

Прими без жалоб женскую судьбу.

Ты все снесешь,

ты прорастаешь сквозь камень,

Ты там взойдешь,

где не пробьется дуб.

Осень не торопится

Подводить итог.

Лист еще коробится —

Только-только лег.

Лиственное полымя

Дождик не зальет.

Над полями голыми

Музыка плывет.

Вереницей длинною

Тянется «курлы».

Гнезда журавлиные

Все еще теплы…

Воздух

нетеплого дня

вместе

с дождем и туманом

сеет

под зиму в меня

жито

с пыльцой от бурьяна.

Сыплется мелочь словес…

Радует

веское слово.

Слушаю смутность небес,

слушаю

взвешенный довод.

Вот и забота моя:

слух

рассудить бы

и зренье…

Что-то

от ясности взять!

Что-то принять

от сомненья!..

Неизгладимые следы

такого близкого участья,

сегодня голосом воды

мне пела женщина о счастье.

И нежным шелестом вода

ласкает и поет безбрежно,

и эта музыка всегда

любима в море неизбежно.

Ее не надо покорять,

плыви и переливы слушай.

А стану я на якоря,

и нет — ни голоса, ни суши.

Еще не все листы опали,

А по ночам уже мороз.

Мы дальше, зорче видеть стали

Сквозь призму лет и давних слез.

Нам в жизни многого хотелось,

Но из того не все сбылось.

Пусть не о нас порою пелось,

А мир спасать ведь нам пришлось.

Не осуждайте в нас усталость,

Не замечайте седину.

Дел на две жизни нам досталось,

А мы их втиснули — в одну.

В саду однажды приключился казус:

Младое яблоко (грешно его винить!)

Из прогрессивных убеждений как-то сразу

Решило имя неприметное сменить.

Тугое мыблоко[4] отяжелило ветку

И новизною будоражило умы,

Пока садовник, на затылок сдвинув кепку,

Не догадался: «Это ж путь от «Я» до «Мы»

Служа натурщицей, Сабина обольстила

Начальника, что живо рисовал.

Его любовь, конечно, окрылила,

И творчески ее он развивал.

Но, творческим плодом обременив натуру,

Он живописную испортил ей фигуру

И стал платить (семьей обременен)

За тот ущерб, что был ей нанесен.

В Сухуми, в Сочи — он бывал повсюду.

Тянь-Шань, Карпаты, Север и Кавказ.

Он на собаках ездил, на верблюдах,

На вертолете прокатился даже раз.

Он видел и Байкал, и северные реки,

Пустыни и моря пришлось избороздить,

Но дерзко вдруг мечта созрела в человеке:

Решил родную он деревню посетить.

Пауль Крюгер, заправский рыбак,

Ловец мелюзги, но в процессе

Рассказов о ловле его тощий судак

Всегда прибавляет в весе.

И видно, напрасно иных простаков

Раздражает его бахвальство.

Крюгер замечен в верхах: «Каков!?

Пусть пишет доклад для начальства!»

Франц некий — страстный филателист,

Коллекционирует из чистого интереса.

Он — представьте — узкий специалист

И в философии не смыслит ни бельмеса.

Но упрек наш Франца задел чуть-чуть,

И в результате (видали педанта!) —

Он марки сушит не где-нибудь,

А между томами Гегеля и Канта.

Дед Илья сухой, но крепкий

Во дворе чинил забор;

Отлетали только щепки,

И сверкал в руках топор.

Подбежал малыш Алешка,

Вытер пальцем мокрый нос:

— Можно, дедушка, немножко

Потесать мне?

— Недорос!

Сел малыш на хворостину

И пустился к кузнецу,

Гнул кузнец стальную шину,

Пот катился по лицу.

Говорит Алешка:

— Можно

Молотком я постучу?

— Нет! —

Сказал кузнец серьезно. —

Мал еще, не по плечу!

Тут Алешка — к дяде Пете:

— Дай мне трактор завести!

Тракторист ему ответил:

— Сил не хватит, подрасти!

Но Алешка был упрямый,

Сбегал в хутор за версту,

И спросил с обидой:

— Мама,

Ну когда ж я подрасту?

Из лесного магазина

вышла баба Морозина,

а у бабы Морозины

две огромные корзины:

раз — гора

и два — гора

новогоднего добра.

Ночью баба-непоседа

собрала в дорогу деда.

Дед Мороз на зорьке встал

и подарки отсчитал:

для Сережки, для Иринки,

для Алешки, для Маринки —

для ребят во всей стране

и один подарок — мне.

Долго Толька шахту строил,

Наконец — готово!

Никому еще об этом

Не сказал ни слова!

Но когда пришел домой он,

К удивленью Толи,

Мама сразу же спросила:

«В шахте был ты, что ли?»