Доктор Мухоловкин. Фантастические приключения в мире насекомых

Глава I ПРОПАВШИЙ ТУРИСТ

В одном из июньских номеров венгерской газеты «Карпатская Почта» появилась статья под заглавием: «Пропавший турист». Содержание ее было следующее:

«Мы должны отметить в хронике нашей жизни одно таинственное и необычайное происшествие. С неделю тому назад в контору „Венгерского Татрского товарищества“ в Шмексе явился один из проводников с двумя своими помощниками и сообщил о пропаже туриста-англичанина. За несколько дней перед тем все они вместе с путешественником отправились через горы Польский Гребень на Жабьи Верхи. Незнакомец оказался бывалым и выносливым туристом. К ночи они подошли к ключу Белой Воды, где и заночевали в захваченной с собой палатке.

На рассвете путешественник объявил, что он хочет с гор полюбоваться восходом солнца, и удалился по направлению к ключу. Не предчувствуя ничего дурного, проводники терпеливо ожидали его возвращения до 9 часов утра. Но, так как он не приходил, то они стали беспокоиться и, думая, что он заблудился, пошли в разные стороны искать его.

Несколько часов самых тщательных поисков не привели ни к каким результатам.

Истощив все средства, совершенно расстроенные, проводники вернулись в Шмекс и сообщили властям о загадочном исчезновении туриста.

„Венгерское Татрское товарищество“, предполагая несчастный случай, нарядило самые тщательные розыски, но и посейчас не напали ни на малейший след пропавшего путешественника.

Мало того: само имя его осталось тайной, так как несчастный приехал без багажа и не ночевал ни в одной гостинице.

Видели его только два раза в одном из первоклассных ресторанов. Единственную дорожную сумку, что была при нем, он взял с собой; остальные же нужные для пути вещи, а также палатку, он купил на месте, платя за все без торга».

Глава II ТАИНСТВЕННЫЕ РОЗЫСКИ

На площадке лестницы одного из домов Медовой улицы в Варшаве Антон выколачивал камышовкой мебель.

— Добрый вечер, Григорий! — приветствовал он подошедшего с противоположной стороны товарища и, хвативши еще раз камышовкой в самую середину дивана, прибавил: — Ну, что у вас новенького?

— Плохо, брат Антон! неладно что-то с моим стариком.

— Что? уж не вздумал ли он бунтовать против тебя?

— Какое там! хуже еще…

— Что же? болен?

— И не то…

— Так неужели же он все ищет со вчерашнего дня свою пропажу?

— Вот-вот! До обеда даже и не дотронулся, все рассматривает что-то в щелях.

— Должно быть, дорогая какая-нибудь штучка, коли он из-за нее так бьется?

— Где там! Разве мой барин обращает внимание на дорогие вещи! Да он так ищет, что и песчинку нашел бы, а то ведь ровно ничего!

— Что же это может быть?

— Право, не знаю; но плохо дело, если кто в щелях пола, где даже булавке не спрятаться, ищет какое-то письмо, велит сбирать руками с земли пыль и сор, а потом копается в них, кладет их под стеклышко. В этом соре нет ни лоскутка бумаги; а он сам мне вчера сказал, что ищет какое-то письмо, что он потерял его возле стола… Вчера приношу обед, смотрю, — лежит мой барин на полу врастяжку и заглядывает сквозь стеклышко в щели между досками. Так и не оторвался, хоть и услышал меня, — только кончиком карандаша, знай себе, переворачивает каждую крупинку и соринку. Всякий кусочек отобрал и отложил особо. Запыхался, бедный, пот так и льет, даже жаль мне стало, а все не может кончить…

— Да, это любопытная история! Я так думаю, что твой старик уж не того ли… — и он не докончил, выразительно показывая пальцем на лоб.

— Ну, вот еще! Такой ученый человек…

Антон опять засмеялся своим грубым смехом, что, по-видимому, не понравилось Григорию.

— Э, полно, Гриша! Да разве неизвестно, что ученье-то всего больше и сводит с ума? Мы с тобой, к примеру сказать, люди, как следует быть, а наверное, не были бы такими, кабы нас заставляли смотреть в эти стекла да книжки, как твой барин, или барабанить на фортепианах с утра до ночи, как мой! Стучит это, — ни ладу, ни складу, нелегкая его возьми, а вокруг человек пять-шесть сидят, слушают, и сидят, как идолы какие, хоть бы ногой кто пошевелил. Один смотрит в потолок, другой себе на ноги, третий зажмурит глаза, разинет рот и кивает головой. Целыми часами как словно лунатики, ну их к Богу!

И он даже сплюнул.

— Э! важное дело! слушают из вежливости, не иначе. А вот с моим барином совсем другой разговор…

Он не докончил, потому что из кабинета донесся крик радости. Крик этот звучал так необычно, что, забыв начатый рассказ, Григорий крикнул своему собеседнику: «Надо бежать» и скрылся в дверях парадной.

Оригинальное зрелище ожидало его. Сияющий труженик науки держал на ладони какую-то очень маленькую штучку. Подойдя к письменному столу, он положил ее с величайшей осторожностью на четвертушку чистой бумаги, затем потер себе руки и весело усмехнулся.

— А ведь нашел-таки я тебя, наконец, несчастная крупинка. Ты отравила мне три дня жизни, три ночи не дала глаз сомкнуть, — промолвил он с улыбкой, стоя перед столом и вглядываясь в белую крошку. — Еще минута, и я избавлюсь, наконец, от мучающей меня неизвестности!.. Я вздохну полной грудью и узнаю, был ли я сумасшедшим или нет. Григорий, дай сюда микроскоп!

Слушая монолог барина, Григорий ясно представил себе Антона с пальцем у лба.

— Вот еще горе-то! А я уже думал, что кончилось мучение. Можно бы отложить работу, — начал он несмело. — Время обедать… вы, барин, голодны…

— Убирайся ты со своими обедами! Могу разве я теперь думать о еде? Я на пути к великому открытию!

Бедный слуга почесал в затылке.

— Да на что же это, сударь, похоже? На все ведь свое время! Вот после обеда я вам и подам микроскоп, — не к спеху дело!

— Ах, чтоб тебя! Ты опять рассуждаешь, Григорий! что с тобой сделалось?

— Но, барин, ведь уже шесть часов!.. Вы совсем ослабеете!

— Не буду ничего есть! Неси микроскоп!

Что тут было делать? Григорий, который часто командовал над своим барином, тут сразу почувствовал, что ничего не поделаешь. Он поставил на стол микроскоп и отошел в сторону, проклиная в душе изобретателя этого инструмента. Барин тем временем готовил ему еще больший сюрприз.

Как только порошинка очутилась на стеклышке и наставленный по глазам микроскоп позволил ясно разглядеть ее, — наш ученый с шумом вскочил со стула, схватился обеими руками за голову, протер глаза, посмотрел еще раз в микроскоп и, наконец, обратился к слуге:

— Слушай, Григорий, скажи; у меня лицо не красное?

— Да где уж…

— Ущипни меня покрепче за руку.

Григорий исполнил приказание осторожно и недоверчиво.

— Сильней!..

— Не могу…

— Пощупай пульс! Дай мне воды.

Бедный Григорий, покачивая в отчаянии головой, исполнял все приказания и уверял барина, что он совершенно здоров, а в то же время про себя с беспокойством думал, как бы поскорее позвать доктора.

Между тем господин его уселся перед микроскопом и не двигался с места до поздней ночи. Впрочем, нет, он постоянно был в движении: он то перелистывал страницы словаря, то что-то записывал и затем снова глядел в микроскоп.

Григорий не смыкал глаз. Он не сомневался уже, что барин заболел, и соображал только, за что приняться утром и кого пригласить. Так оба дождались рассвета. От времени до времени наш ученый вставал и оживленно ходил по комнате, произнося непонятные речи.

Наконец, перед утром он прилег в постель, не раздеваясь, и проспал до 10 часов. Проснувшись, он отдал приказание Григорию, уже часа два ожидавшему его с завтраком, укладывать дорожные чемоданы.

— Я уезжаю сегодня за границу; приготовь мне все к трем часам! — распорядился он.

Затем он вручил Григорию запечатанное письмо с поручением передать его своему племяннику, но не раньше, чем тот сам придет наведаться. Не сказав больше ни слова, он вышел на улицу. Очевидно, случилось что-то необыкновенное, и Григорий не сомневался в этом: довольно того, что барин вышел из дома в разных сапогах и что в пепельнице осталось тридцать окурков вместо пяти или шести, которые обыкновенно валялись там после бессонной ночи ученого.

Глава III МОЙ ДЯДЯ. ЕГО БИБЛИОТЕКА И МУЗЕЙ. ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Ученый, с которым я только что познакомил читателей, — мой дядя, Иван Мухоловкин. Такого дяди, я уверен, нет ни у кого из моих читателей. Во-первых, он знаменитый ученый, а во-вторых, — величайший оригинал.

Он — зоолог, но, несмотря на это, мог бы быть приятным гостем в обществе, если бы не его несчастная слабость посвящать каждого, кто подвернется под руку, в свою любимую науку.

Ни днем, ни ночью не забывает он о своих насекомых; а когда он войдет в азарт, восторгаясь прелестью и умом разных летающих тварей, — лучше уйти от него: он становится прямо скучным и даже назойливым.

Эта слабость к любимому предмету давала себя знать не только мне, но и всем знакомым. Буквально ни о чем другом дядюшка мой не умеет разговаривать, как только о насекомых. А как чудесно и с каким жаром говорил он!.. Если бы энтомология (наука о насекомых) была религией, он, наверно, занял бы место в первых рядах ее священнослужителей.

Мой дядя состоит доктором Краковского университета и доктором «honoris causa» (почетным) университетов Оксфордского, Гейдельбергского и Иенского.

Он деятельный член всех зоологических и энтомологических обществ, а вместе с тем корреспондент множества специальных изданий. Он обнародовал по своей специальности несколько обширных исследований. Из них одно — о ктырях, написанное еще в молодости, — доставило ему европейскую известность, но вместе с тем так повредило ему в жизни, что наш ученый с тех пор с величайшим отвращением смотрит на этих плотоядных мух и просит приятелей не присылать их ему.

Причина подобной неприязни редко кому известна, ибо доктор никогда не затрагивает этого щекотливого предмета; но я знаю его тайну и поделюсь ею с вами.

Но прежде, для того, чтобы вы могли ближе познакомиться с моим дядей, я сведу вас в его кабинет.

Это — большая комната, наполненная книгами и коллекциями. Стены завешены рисунками, столь же красноречивыми для дяди, сколько непонятными для нас.

У стен — несколько шкафов; посреди комнаты большой письменный стол, заваленный книгами и бумагами, рядом маленький столик с микроскопом, вот и все, — остальное убранство не заслуживает никакого внимания.

Этот скромный и тихий уголок заменяет моему дяде целый свет. Здесь он окружен многочисленным обществом своих товарищей, размещенных по шкафам, и не чувствует одиночества. Тут все вокруг хорошие знакомые, с которыми он рассуждает, когда хочет, а они, терпеливые и покорные, дают ему во всякое время дня и ночи свои ответы на его научные запросы. Через стекло библиотечных шкафов виднеются пестрые ряды книг, больших и маленьких, тонких и толстых, новых и старых, красивых и невзрачных.

Они, точно люди, различаются и по внутренним достоинствам и по наружному виду. Один том свеженький, точно модный франт; другой, в полинялой обложке, как будто стыдится стоять рядом с важным барином. Есть и совсем жалкие книжки, с ободранными корешками, рваными страницами и массой заметок на полях. Они очень неприглядны, но с этими ободранцами мой дядя на самой короткой ноге, и они, в своем потертом, изношенном одеянии, милее и дороже ему других, более красивых и изящных. С этими последними он обращается бережно, церемонно, а с первыми совсем запросто, как с добрыми друзьями и приятелями.

Кроме книжных шкафов, в кабинете стоит шкаф, представляющий собою настоящий энтомологический музей, или, если хотите, кладбище. Шкаф этот вмещает свыше 20.000 насекомых, пойманных, умерщвленных и расправленных собственной рукою доктора.

Двадцать тысяч экземпляров! Сколько труда и времени потребовало одно собирание такой массы насекомых! Но поймать, умертвить и приобщить к коллекции — все это еще пустяк в сравнении с трудностью определения пойманного насекомого. Доктор Мухоловкин, принимая в свою коллекцию нового гостя, желает во что бы то ни стало узнать его имя и прозвище; но, так как бедные козявки являются без визитных карточек, то добиться этого довольно трудно. Впрочем, наш ученый человек проницателен: по очереди кладет он каждого или каждую под лупу, а иногда и под микроскоп, рассматривает самым тщательным образом, прибегает к помощи родословных книг, которыми полна его библиотека, и после кропотливой работы, продолжающейся иногда несколько часов, отыскивает, наконец, имя гостя. А чтобы впоследствии не забыть этого имени, дядя записывает его на билетике и накалывает этот последний на ту же булавку, на которую уже насажен новый жилец его музея.

Определенные таким образом гости, среди которых попадается немало важных особ из мира насекомых, понятно, кажутся моему дяде милее и дороже, чем те, с которыми он еще не успел вполне ознакомиться.

Последних тоже порядочная масса в докторском музее: это все не так давно пойманные экземпляры, с которыми наш зоолог не имел еще времени завязать более близкое знакомство. Они помещаются в особых коробках, без всякого порядка, без внимания к их достоинству или происхождению. В этом временном приюте они терпеливо ожидают особого суда над собой, после которого каждый из покойников переносится из общей гробницы в тот или другой фамильный склеп, где и остается навсегда.

Иногда, хотя и очень редко, случается, что определяемый экземпляр не соответствует по приметам ни одному описанию. Настойчивость моего дяди в розысках доходит тогда до ужасающих размеров, он с увлечением и неутомимым усердием просматривает все списки и записи насекомых; но если, несмотря на все старания, труды его не увенчиваются успехом, — дядя приходит к убеждению, что у этого насекомого еще нет метрического свидетельства. Тогда черты почтенного ученого озаряются каким-то особенным блеском; вся его фигура принимает торжественный вид: он чувствует, что ему на долю выпала честь сделаться крестным отцом нового рода. Дни, увенчавшиеся такими результатами, принадлежат к счастливейшим в жизни каждого натуралиста. Одна мысль, что он имеет право назвать каким ему угодно именем новорожденное для науки существо, в состоянии отогнать сон от самых утомленных глаз. Если же прибавить то обстоятельство, что, как крестный отец, ученый может в новом прозвище насекомого увековечить свое собственное имя, то нечего удивляться той горячности, с которой разыскиваются для науки все новые, неизвестные дотоле виды.

Страсть моего дяди к такому усыновлению стоила ему однажды дорого, можно сказать, слишком дорого.

То было давно, и сам я этого не помню; дядя хранит о том времени глубокое молчание, но есть добрые люди, которые хорошо помнят этот случай, внушивший дяде отвращение к хищным мухам на всю остальную жизнь.

Доктор Мухоловкин много лет назад с жаром молодости занимался изучением семейства двукрылых насекомых, носящих общее название ктырей, этих мух-хищников с тонкими туловищами и быстрым полетом, одаренных, кроме значительной силы, очень развитыми задними ногами, которыми они хватают в воздухе других мух и насекомых, чтобы питаться их соками.

Чуть появлялся какой-нибудь дерзкий представитель семейства, доктор Мухоловкин гонялся за ним без устали до тех пор, пока не схватывал разбойника, чтобы разглядеть вблизи, что это за штука. Если попадался обыкновенный смертный, дядя пускал его на волю; если же удавалось поймать какой-нибудь редко встречающийся экземпляр, он возвращался домой с таким сияющим лицом, что встречные прохожие спрашивали, не он ли выиграл двести тысяч.

Однако, хотя мысли доктора Мухоловкина были всецело заняты исследованием царства мух, но сердце его жило, и к тому же он был молод.

И вот однажды сердце это забилось сильнее обыкновенного не для крылатого насекомого, а для хорошенького двурукого создания, которое, со своей стороны, не совсем равнодушно поглядывало на молодого натуралиста.

Несмотря на отговоры знакомых, уверявших молодую девушку, что ни один натуралист, влюбленный в мух и мотыльков, не может быть хорошим мужем, дело дошло до сговора. Назначен был даже день свадьбы; все приготовления сделаны, и все пошло бы своим чередом, если бы не вмешался красивый ктырь.

Подлая муха расстроила свадьбу, а как это произошло, я расскажу вам в двух словах.

День, в который наш натуралист должен был повести к алтарю свою невесту, выдался ясный и тихий, совершенно такой, как нужно было бы для экскурсии за мухами. Но доктор Мухоловкин, одетый уже во фрак, не думал о двукрылых насекомых. Просто под влиянием отличной погоды и по привычке решил он последний свободный час погулять по королевским Лазенкам[1]. Гуляя, он мечтал о счастье будущей семейной жизни, как вдруг перед его растроганным взором мелькнуло какое-то двукрылое насекомое. Дядя взглянул и остолбенел: перед ним был ктырь, но такой, какого он нигде, никогда еще не видывал.

Сердце сильно забилось у него в груди. Затаив дыхание, он приблизился к листку, чтобы вглядеться хорошенько, но осторожное насекомое, позволив убедиться, что оно действительно редкий экземпляр, перелетело на следующую ветку. Наш натуралист, не сводя с него глаз, стал снова подходить на цыпочках; но муха, тоже не промах, отлетела еще дальше. Это повторилось несколько раз, пока напуганная муха не завела дядю на другую сторону клумбы. Он то терял ее из глаз, то снова находил, и так играли они в прятки. А время шло да шло.

Настал час венчания. Ктырь, между тем, уселся очень высоко, так высоко, что, чтобы не потерять его из виду, приходилось лезть на дерево. Рассуждать было некогда. И доктор, забыв, что он во фраке, очутился на ветке и ползком, как тигр, приближался к добыче. Он был страшно взволнован.

Разгоряченный сопротивлением, он дал себе слово во что бы то ни стало овладеть мухой. И вероятно, она печально окончила бы дни свои, если бы не вмешался в эту историю брат невесты.

Обеспокоенные отсутствием жениха, шаферы поехали на его квартиру, а брат нареченной, узнав случайно, что ученый ушел гулять в сторону Лазенок, отправился в парк и попал на место ловли.

Здесь он увидел своего будущего зятя в позе, совершенно не соответствующей важности минуты, и остолбенел от изумления.

— Что ты там делаешь? — вскричал он. — Все тебя ждут, везде ищут!

«Нечего сказать, вовремя пришел, — подумал наш герой, не спуская глаз с мухи. — Того и гляди, спугнет мне ее!»

Он сделал рукою осторожный знак, чтобы ему не мешали, и ползком полез на следующую ветку.

Это было уже слишком для ошеломленного свата.

— Да что ты делаешь на этом дереве? — закричал он во всю мочь.

— Тише, тише! — шептал увлеченный натуралист. — Тише, а то ты его спугнешь.

— Кого спугну? черт тебя возьми! — ответил молодой человек, теряя терпение. — Слезай скорее!..

— Пойми же ты, что я встретил редкий экземпляр хищной мухи, я сейчас его поймаю, — был тихий ответ. — Только не кричи, пожалуйста, так громко, иначе он улетит.

Брат молодой девушки в отчаянии заломил руки и поднял глаза к небу, как бы призывая его в свидетели.

— Невеста ждет, гости — тоже, а он, как обезьяна, лазает по деревьям за червяками! — воскликнул он наконец, когда прервавшийся от волнения голос снова вернулся к нему.

— Вы забываетесь, милостивый государь! — ответил голос сверху. — Я тружусь для науки и не брошу служение ей ни за какие сокровища в мире!

— Но наука наукой, а там моя сестра ждет, слышишь! — кричал во весь голос молодой человек.

— Я сказал уже, что сейчас не могу сойти, а за обезьяну вы еще мне ответите! — отрезал, в свою очередь, рассерженный доктор Мухоловкин и снова устремил взор на насекомое.

Получив такой решительный ответ, будущий родственник вспылил еще больше, но и это не помогло. Выведенный из себя, он назвал Мухоловкина безнадежно сумасшедшим и поклялся честью, что сестра не стерпит такого оскорбления; вся семья давно уговаривает ее не выходить за такого идиота; потом, не дожидаясь ответа, он побежал в сторону города.

Тем временем ктырь, очевидно, встревоженный звуками громкого разговора, перелетел незаметно на другое дерево. В конце концов наш герой, убедившись, что не в состоянии поймать его, опомнился и в разорванном фраке побежал к церкви; там он узнал, что все разъехались и что свадьбы не будет.

В доме невесты его не приняли, сказав, что барышня больна и не желает его видеть, а родные ее советуют ему, если он вздумает в другой раз отказаться от брака, сделать это как-нибудь приличнее, а не под предлогом ловли какой-то мухи.

Вдобавок, брат невесты вызвал зоолога на дуэль, но, к счастью, не убил его, а только ранил в плечо.

Дядя был сильно потрясен всей этой историей, но в то же время слишком горд, чтобы показать это. Он ограничился тем, что выбросил из своей коллекции всех ктырей и отправился на несколько лет за границу, по возвращении же оттуда предался всецело энтомологии, решив никогда больше не думать о женитьбе.

Глава IV ПОСЛЕДСТВИЯ УГРЫЗЕНИЙ СОВЕСТИ. НЕИЗВЕСТНАЯ МУХА. ГОРЯЧНОСТЬ ДЯДИ. ТАИНСТВЕННАЯ КРУПИНКА

Всякий раз, когда дядя узнавал о новых видах, открытых его собратьями по науке, он окидывал печальным взором коробки с не определенными еще экземплярами и глубоко вздыхал. «Чтобы делать открытия, надо особенное счастье, все равно, как для выигрыша в лотерею», — твердил он, а ему небо не дало этого счастья. Изредка разве удается ему открыть какую-нибудь несчастную разновидность, тогда как менее усердные исследователи сплошь да рядом считают свои открытия сотнями. В таком настроении духа он обыкновенно с величайшим усердием переглядывает последний улов, потому что, кто знает, может быть, в нем скрывается экземпляр, способный озарить имя Мухоловкина новой славой. Как это ни странно, но не могу не сказать, что и я содействовал увеличению дядиных коллекций, а вместе с тем, значит, поощрял его надежды.

Дело было так.

Возвратившись в тот год из непродолжительной поездки в Закопань, я привез дяде в подарок коробку собственноручно собранных насекомых, плод двух зоологических экскурсий в очаровательных урочищах Татрских. Не думайте, что я сделал это из желания подольститься к дяде. Избави Бог! побуждения мои были чисты: я хотел только изгнать из его памяти те огорчения, которые не раз причинял ему холодностью, с какой слушал его лекции о насекомых.

Добряк и не подозревал, на какую каменистую почву падают семена его красноречия, и часто в ту минуту, когда он думал, что поразил и увлек меня, я прерывал молчание самым прозаическим возражением, так что дядя от волнения терял голос и в отчаянии заламывал себе руки.

Признаюсь, мне часто было жаль, что я так огорчаю его, и вот, под влиянием таких-то угрызений совести, я решил хоть отчасти вознаградить его за те разочарования, какие доставлял ему.

Как только дядя узнал, что в конце мая я еду в Закопань, он тотчас же вручил мне хорошенькую сетку для ловли насекомых и коробку с приборами для их препарирования, прося привезти ему хоть маленькую коллекцию мух: у него не было ни одной мухи из окрестностей Карпат, пойманной весною. Без колебаний принял я на себя роль зоолога, не подозревая тогда, какие необычайные последствия будет иметь моя жертва, какие приключения она вызовет, какой опасности она подвергнет жизнь моего дорогого дядюшки.

Но не будем забегать вперед, вернемся к рассказу.

Никогда не забуду я радости, с какою дядя принял мой скромный подарок. Взяв коробку с мухами, добряк с недоверием поглядывал то на меня, то на нее. Ему уже представлялось, что он совратил меня в свою веру, что я становлюсь страстным энтомологом. Открыв коробку и увидав ее содержимое, он стал нежно и горячо обнимать меня.

— От всего сердца благодарю тебя за твое приношение на алтарь науки, — вымолвил он дрожащим от волнения голосом. — Для меня это большая и очень приятная неожиданность.

Потом он надел на нос очки и начал внимательно разглядывать насекомых. Глаза его сверкнули веселым блеском.

— Браво, мой мальчуган, — сказал он. — Я вижу, ты будешь со временем отличным энтомологом. Продолжай в том же роде, и ты сделаешься славой натуралистов.

Более подробное определение моих насекомых дядя отложил до ближайшего будущего, а теперь ограничился указанием, что все экземпляры образцово наколоты и отлично доставлены. Один только экземпляр с поломанными ножками нагнал тень неудовольствия на его лицо, а другой, с сильно поврежденным брюшком, вызвал у него даже легкий упрек.

— Эту муху я уж ни в каком случае не могу определить, — произнес он грустно. — Ты повредил самый отличительный признак: брюшко совсем раздавлено!

Но это маленькое обстоятельство не могло нарушить общего радостного настроения дяди. Он еще раз горячо поблагодарил меня за мое приношение, и мы расстались в тот день большими друзьями.

Спустя некоторое время, я собрался опять к дяде и застал его сияющим, в отличном расположении духа.

— Как поживаешь, дорогой Ваня? — встретил он меня. — Я очень рад, что ты пришел. Садись, поболтаем!

Я знал, что значит это «поболтаем».

— Ты приветствуешь меня, дядя, точно мы не видались несколько лет, или точно я приехал прямо из кратера Везувия.

— Нисколько! Я приветствую тебя, как своего благодетеля. Прими же еще раз мою великую благодарность! Ты положительно баловень счастья! Представь себе: принялся я вчера за твоих насекомых и сразу напал на прелестный экземпляр, представляющий необычайную редкость в нашем крае! Все будут завидовать этой находке…

— Мне очень приятно, милый дядя, что я невольно доставил тебе такое удовольствие…

— Это что еще! — прервал меня доктор Мухоловкин. — Слушай дальше и радуйся вместе со мной! Едва покончил я с этим редким насекомым, как вниманием моим завладело другое. С первого взгляда мне показалось, что это так называемая гессенская муха, но когда я рассмотрел ближе, — как ты думаешь, что оказалось? Ты нашел новый, совершенно неизвестный еще вид!!! Я решил назвать его твоим именем. Честь эта принадлежит тебе по праву, ибо кому же, как не тебе, наука обязана этим открытием?! Пусть честь, выпадающая на твою долю, приохотит тебя к дальнейшим трудам на поприще отечественного естествоведения. Не отступай от этого пути, на который толкает тебя само провидение… ты сделал находку, которая увековечит твое имя на страницах книги науки. Первый твой опыт удался на славу. Поздравляю тебя от всего сердца и приветствую в тебе многообещающего натуралиста!..

Дядя увлекался все больше и больше… Я понял, что попался и что уйти мне не скоро удастся. Оставалось одно — запастись терпением и слушать…

— Ты вот высказывался как-то, — говорил между тем дядя, — против специалистов. А разве ты не знаешь, что в наше время только они и могут с пользою работать для науки? Прошли времена, когда натуралист занимался всей природой. Теперь даже среди зоологов один должен посвятить себя паукам, другой — ракам, этот — занимается одними змеями, тот — лягушками и т. д.

— Помилуй, дядя! — попытался я вставить свое слово, — но ведь такие исключительные занятия в одной только области и создают тех ученых, которые в жизни наивны, как дети. Возьмем, например, науку о насекомых. Неужели эти ничтожные создания заслуживают всего того внимания, которое вы им посвящаете? Разве не преувеличивается все значение этих существ?..

— Довольно, довольно! Остановись в своем красноречии, ты и то уже сбился с дороги! — закричал дядя, покраснев от возбуждения. — Ты сомневаешься, чтобы жалкое насекомое, попавшееся тебе на пути, имело какое-нибудь значение в царстве природы? Ты сомневаешься потому, что глаза твои ослеплены неистовою гордостью, твоим величием или, вернее, просто пятипудовым весом твоего тела, и потому еще, что нянька научила тебя чувствовать отвращение и презрение к этим «негодным червякам». Но сбрось повязку с глаз, забудь свое отвращение и всмотрись хоть раз, как следует, в проявления жизни, рассеянной по всему земному шару, и тобой овладеет изумление при виде могущества, которого ты и не подозревал в этих презираемых тобою творениях. Они наши самые усердные, хоть и даровые слуги. Чуть только какое-нибудь живое существо испустит последнее дыхание, как целые легионы этих маленьких блюстителей общественного порядка работают над очищением воздуха, над быстрой уборкой разлагающегося трупа. Если этой роли насекомых недостаточно для тебя, знай, что она составляет едва тысячную долю всей их плодотворной деятельности. Подумай, сколько друзей и сколько непримиримых врагов имеют люди среди насекомых! И те и другие господствуют всевластно, и ничто, кроме слепых стихий, не может ставить им преграды. Вот где кончается наше пресловутое могущество!.. Ты царь и венец творения! — продолжал он с жаром. — Запрети же жалкой филоксере уничтожать корни твоих виноградников! Ведь тут дело идет о миллионах, которые ежегодно теряют владельцы виноградников. Попробуй истребить термитов! Уничтожь в своих лесах зловредных для них гусениц монашки и других бабочек. Ведь это все только презренные козявки! А саранча! Одно ее имя наводит панический страх на обитателей Азии и Африки. Крик «саранча!» значит «голод и моровая язва». Где она села, там не остается ни одного листка. Остается только призрак голодной смерти и страшные испарения от гниющих масс мертвой саранчи…

— Но, дядя, успокойся! Нам, европейцам, не грозят ни термиты, ни саранча, о них мы едва имеем понятие по рисункам в учебниках.

— В этом-то наше великое счастье, мой милый, так как иначе мы, наверное, не достигли бы современной высоты цивилизации. Но и без них, другие виды насекомых приносят нам неисчислимый вред. В одном старинном молитвеннике я встретил как-то такую выразительную молитву: «От турка, насекомых и червей лесных избави нас, Господи!» Теперь, три века спустя, при всех наших познаниях, мы все еще не имеем против них никакого другого средства.

— Но в таком случае скажи, пожалуйста, на что людям все познания твои и твоих собратьев по науке? Кому какой толк от ваших описаний и определений насекомых?

Доктор Мухоловкин усмехнулся, покачал головой и выдвинул ящик с бабочками.

— Вот, милый мой, два экземпляра, — указал он на двух каких-то невзрачных мотыльков. — Не правда ли, как они похожи друг на друга? Подумаешь, что это один и тот же вид, и действительно, так полагает большинство садовников; между тем один — самая невинная бабочка, живущая на разных сорных травах, другой же — бич садов. Если бы садовник знал это, то заблаговременно мог бы помочь злу; но, так как он не учился энтомологии, то и вымещает часто на невинных жертвах простого сходства убыток, нанесенный ему настоящим виновником, а этому последнему позволяет размножаться, сколько угодно. Скольких ошибок могло бы избежать человечество, если бы умело извлекать пользу из нашей науки! Сколько вредных насекомых размножилось оттого, что их не распознали вовремя и не истребили, пока еще их было немного. Я могу привести тебе сотни примеров. Ошибаются и ошибались не только простые, но и коронованные головы. Один раз, гуляя, я обратил внимание на островки засохшей травы, в которые воткнуты были колья, обвязанные тряпками, — одним словом, пугала для птиц. Разглядев траву поближе, я увидел, что корни ее были изгрызены личинками одного жука; насекомоядные птицы, питающиеся этими личинками, добывая их из-под земли, повырывали там и сям клочки дерна. За свои же услуги невинные пташки сочтены были виновницами зла, и мудрый хозяин поставил пугала, чтобы отгонять своих лучших друзей. Такую же ошибку сделал и Фридрих Великий. Он очень любил вишни и потому особенно заботился о них. С этой целью он издал приказ ловить, стрелять и всячески истреблять воробьев, которые, как известно, очень лакомы до этих вкусных фруктов. Ну, и принялись истреблять воробьев со всем жаром корыстолюбия, потому что правительство платило за каждого по 3 коп. И что же вышло? Потратили несколько десятков тысяч рублей, а в конце концов по садам не только вишни — листка нельзя было найти: все пожирали гусеницы. Фридрих Великий отменил свой неудачный приказ и опять должен был платить за воробьев, но уже теперь не за истребление, а за разведение их: их стали привозить из чужих стран…

Долго и горячо распространялся дядя о пользе и о значении своей любимой науки, а также о прелестях разных бабочек, жуков, оводов и тому подобных крылатых созданий.

Его красноречие положительно убаюкивало меня.

Под мерные звуки его речей, словно под журчание горного ручейка, мечты мои уносились куда-то далеко… Мысли стали путаться, исчез из глаз кабинет ученого, пропали мухи, знакомые и неизвестные, пропал наконец весь мир… Вдруг я встрепенулся. Над самым ухом моим раздался громкий голос доктора Мухоловкина:

— Заснул! Покойной ночи! Сегодня я кончу обзор твоих насекомых. Я уверен, что в твоем роге изобилия найдутся еще преинтересные вещи.

С этими словами дядя повернулся к коробке, снова вынимая и разглядывая козявок.

«Мне-то до этого что?» — подумал я, стараясь возвратиться к очарованному раю мечтаний, и, чтобы не мешать дяде, я примостился, как можно удобнее, в большом кресле и уже начинал дремать, как вдруг раздалось новое восклицание, на этот раз — крик удивления перед чем-то необыкновенным.

Я взглянул на пылкого мухолова. Вся его фигура выражала теперь высшую степень изумления; дрожащей рукой держал он какую-то муху, насаженную на булавку. «Опять, верно, какой-нибудь неизвестный вид! — подумал я. — Удивительное мне счастье! Редкие экземпляры точно нарочно подвертывались под мой сачок!» Я спросил дядю, в чем дело, но ответа не получил. Дядя точно оглох и весь сосредоточился на своей мухе.

— Что это такое? что это такое? — восклицал он, поминутно переменяя положение и поворачивая муху во все стороны.

Быстрым движением схватил он муху и стал через стеклышко вглядываться в насекомое. Несколько секунд смотрел он, не отрываясь, затем вдруг выпрямился; лупа выпала из обессилевшей руки его и с шумом разбилась о паркет.

Я окаменел от удивления. Случилось, наверное, что-нибудь необычайное. Я вскочил со своего удобного места и подбежал к дяде.

— Слушай, Ваня, — сказал он вдруг, почувствовав прикосновение моей руки, — я, кажется, с ума сошел!

— Но что же такое случилось? — успокаивал я его. — Не надо так волноваться; садись, пожалуйста, и скажи мне, что тебя так расстроило? Вероятно, новый вид? Но тебе ведь это не в диковинку!

— Нет! нет! совсем не то… посмотри сюда!.. может быть, я ошибся!..

Дядя передал мне булавку и вынул из кармана платок, чтобы обтереть разгоряченное лицо.

Я взял машинально булавку и стал рассматривать муху, в то же время думая, чем бы успокоить дядю, пришедшего в такое состояние, вероятно, от чрезмерной работы.

— Ваня, у тебя ведь хорошее зрение? Заклинаю тебя, скажи правду: ты ничего не замечаешь на бедре левой ножки второй пары?

— Как же! я вижу приставшее к нему какое-то белое зернышко.

— Значит, правда! — подхватил с горячностью дядя. — Значит, и ты это видишь?

— Вижу, но что ж тут особенного?

— Как так? И ты еще спрашиваешь? Вглядись поближе и скажи, что увидишь, но скажи, как на исповеди, потому что это превышает всякую вероятность.

Теперь я начал уже серьезно побаиваться за здоровье дядюшки. Очевидно, он был не в своем уме.

«Вот они, последствия мозгового переутомления, — подумалось мне, — ох уж эта энтомология!»

Такие мысли мелькали в моей голове, пока я с беспокойством присматривался к плоской крупинке величиной в два маковых зернышка, висящей на тоненьком, как паутина, волоске. Можно было подумать, что кто-то нарочно ее так подвесил. Чтобы что-нибудь сказать, я сообщил дяде мои предположения.

— И мне так кажется, — отвечал он. — Но не замечаешь ли ты на белом фоне черточек, как будто строк? Под лупой это отлично видно… Это человеческое писание!

— Писание?.. — повторил я протяжно, и опасения мои за состояние дядиного рассудка внезапно возросли.

Лицо мое выражало, вероятно, удивление, соединенное с недоверием. Дядя заметил это и нетерпеливо сказал:

— У меня тоже глаза недурны. Черные штрихи — положительно строчки письма!

— Но откуда же письмо на такой крупинке? Чья рука способна написать его?.. — воскликнул я в отчаянии.

— Правда, правда! Я начинаю бредить…

— Я то же думаю, — отвечал я неосторожно и, чтобы поправиться, начал убеждать дядю, что это обман зрения, что, вероятно, это какой-нибудь паразит, прилепившийся к туловищу мухи за паутинку, случайно обмотавшуюся вокруг ее ножки. В душе же, сильно обеспокоенный дядиным возбуждением, решил как можно скорее пригласить врача.

Но доктор Мухоловкин остыл с первых же моих слов и снова взял в руки интересующей его экземпляр. Он взглянул на него, и новый крик вырвался из его груди. На этот раз крик выражал печаль и разочарование:

— Крупинка исчезла!

— Вероятно, упала.

Оба мы наклонились над столом, на который я положил булавку с насекомым, искали, но напрасно. Белое зернышко словно сквозь землю провалилось.

Обыскали старательно каждый дюйм стола и пола; окончив, снова искали, но в конце концов, измученные, объяснили себе весь этот случай просто расстроенным воображением. Посмеявшись над всем этим происшествием, я распрощался с дядей, и мы расстались в отличных отношениях.

Глава V НЕОБЫКНОВЕННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ЛОРДА ПУЦКИНСА. 50,000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ НАГРАДЫ

На другой день всего только раз, да и то на минутку, проведал я дядю. Я спешил в Гейдельберг, где должен был защищать диссертацию на доктора прав. Мы поговорили о разных посторонних предметах, и я нашел дядю во всех отношениях рассудительным. При прощании, однако, он вернулся к своей излюбленной мысли и объявил, что не теряет еще надежды привести меня на путь энтомологии. Я возражал, что он может рассчитывать на все, только не на это; дядя же настаивал на своем. Несмотря на это разногласие, мы расстались вполне дружественно. Прошло два месяца, прежде чем мне удалось вернуться снова в Варшаву.

Все это время, занятый своими лекциями, я ни разу не задался вопросом, почему это я не получил никакого ответа от милого дядюшки на свое письмо (правда, единственное). Объясняя это себе обычным для него недостатком времени, я спал спокойно.

Только уже подъезжая к дому, я несколько обеспокоился, вспомнив, какой аккуратности в переписке придерживался обыкновенно дядя.

На другой день после моего приезда было воскресенье. Зная, что в праздники дядя всегда сидит дома, я решил навестить его.

У входа в квартиру меня встретил Григорий, и я спросил его, дома ли барин. Верный слуга тяжело вздохнул и покачал головой.

— Еще не вернулся! — отвечал он печальным голосом, потупив глаза.

— Ну что ж, вы скоро ждете его назад?

— Жду-то жду, и днем и ночью, вот уж скоро два месяца, даже в гости к Антону не хожу, все не могу дождаться.

— Да что же такое случилось? — спросил я с удивлением. — Отчего вы мне сразу не сказали, что он уехал?

— Так тяжко, что уж неохота и рассказывать! Великая беда стряслась над барином!..

— Да что такое? — воскликнул я в испуге. — Что он, заболел, что ли? Говорите же толком!

— Я ничего не знаю! Может быть, мы что-нибудь и поделали бы, если бы вы, барин, тогда были в Варшаве, а то я один… Что я мог сделать? Не пустить? Но разве он меня послушал бы? Ну, и пустил его в дорогу, он и пропал!..

— Что вы, Григорий, выдумываете? Вы говорите — барин уехал. Что ж тут удивительного? Каждый год он куда-нибудь ездит. Вернется, и все тут!

Григорий отрицательно покачал головой. Чудак начинал меня забавлять.

— Так вы думаете, не вернется? — начал я, усмехаясь. — С чего же вам это кажется? Наверное, он сам, шутя, сказал вам это?

— Избави Бог! этого он не говорил, но по всему, что произошло, я догадываюсь, что это так.

— Что же случилось?

— Странные вещи, — отвечал Григорий и начал мне рассказывать о поведении дяди перед отъездом.

После длинного, нескладного рассказа он вдруг замолк и ударил себя рукой по лбу.

— Чего же я-то болтаю вместо того, чтобы отдать вам его письмо! Уезжая, барин приказал мне отдать его вам в собственные руки, как только вы зайдете к нам.

— Так есть письмо? Ну вот, все сейчас и объяснится. Ох, Григорий, Григорий! И не стыдно ли было наплести столько сказок!

— Как Бог свят, все правда!..

— Ну ладно, посмотрим! Давайте только живее письмо!

Через минуту письмо было в моих руках и я, разорвав конверт, прочитал следующее:

«Милый Ваня!

Потерянную крупинку я нашел и прочитал под микроскопом.

Ты не поверишь, в каком я восторге от своего открытия и как я счастлив! Спешу воспользоваться единственным в своем роде случаем для новых исследований и выезжаю в Лондон. Решил не возвращаться, пока не найду бутылочку и его.

По правде сказать, дело это очень сомнительное, но я приложу все свои старания. У меня какое-то предчувствие, что я его еще спасу. Если бы понадобилась твоя помощь, обращусь к тебе, а пока ничего больше не пишу. На моем письменном столе ты найдешь перевод письма лорда Пуцкинса. Он объяснит тебе все.

Оригинал, необходимый мне как документ для удостоверения в действительности этого случая, а также для получения твоих десяти тысяч фунтов, я беру с собой. Будь здоров. Обнимаю тебя.

Любящий и по смерть благодарный дядя.

Иван Мухоловкин».

«Пусть меня повесят, если я что-нибудь понял!» — подумал я, второй раз перечитывая это короткое послание. Найденная крупинка, внезапный отъезд, письмо Пуцкинса, какой-то флакончик, десять тысяч, и в конце концов эта горячая благодарность дяди! Полная таинственность.

— Что же, барин? — спросил через минуту молчания Григорий, которому хотелось поскорей узнать новости, заключающиеся в письме.

Вопрос его смутил меня. За несколько минут перед тем я шутил над странными опасениями старого слуги, называл рассказ его басней, а теперь… сам не знал, что обо всем этом подумать. Не желая сразу сдаваться, я сложил спокойно письмо и в коротких словах объяснил, что дядя уехал в Лондон и скоро вернется. Слова мои успокоили Григория, но меня самого они вовсе не удовлетворяли. «На письменном столе найдешь перевод письма лорда Пуцкинса, которое все тебе объяснит», — сказано в письме дяди.

Уверенный, что найду объяснение загадки, я принялся усердно за розыски рукописи и, действительно, через несколько минут нашел среди других бумаг пакет, адресованный на мое имя. Я его вскрыл, и глазам моим представилась большая тетрадка почтовой бумаги. В конце тетрадки стояла подпись:

«Лорд Пуцкинс из Пуцкинстона. Писано в Татрах, в гнезде паука, 4-го июля 1889 года».

Привожу целиком это странное письмо:

«Друзья мои!

Пишу вам как будто с того света и посылаю письмо с посланцем, каким еще никто не пользовался для почтовых услуг: с мухой, вышедшей на моих глазах из куколки. В то время, когда она укрепляла и выпрямляла свои крылышки, мне удалось привязать письмо к ее ножке. Ненадежный это посол, но если нет лучшего, приходится доверить ему на счастье и свой дневник и просьбу о спасении.

Очень может быть, что это письмо не дойдет до рук человеческих, что его вместе с мухой съест какая-нибудь насекомоядная птица или оно погибнет иным способом. Наконец, если бы письмо мое и попало в человеческие руки, кто узнает его, кто догадается, что в этом крошечном клочке бумаги заключается просьба о спасении? Даже в том случае, если муха будет поймана, письмо это может долгие годы покоиться в музее, никем не признанное, и через много-много лет после моей смерти какой-нибудь проницательный исследователь заметит его и разберет под микроскопом.

Долго прожить я уже не могу. В лучшем случае я дотяну, быть может, до осени. С первыми же морозами в Татрах смерть моя неизбежна. Я отлично понимаю свое положение и готов мириться с ним, но честь моя требует, чтобы я боролся со смертью, как ни слабы мои шансы на успех. Тому, кто найдет письмо это и отдаст в руки секретаря Клуба чудаков, я прошу выдать 10.000 ф. стерлингов и предлагаю избрать его в почетные члены Общества. Эта премия должна быть выдана, когда бы письмо ни было предъявлено. Если же письмо это попадет в чьи-либо руки еще в нынешнем году, то прошу предпринять энергичные меры для отыскания меня. С этой целью, я сам уполномочиваю моего лондонского поверенного сэра Роберта Биггса объявить и награду в размере 50.000 ф. за мое спасение. Сумма эта, сознаюсь, несколько высока для моей особы, но я, как председатель Клуба чудаков, считаю себя обязанным приложить все старания к тому, чтобы вернуться в Лондон и опубликовать свои приключения на вечную славу клуба, удостоившего меня столь почетным званием. При поисках рекомендую крайнюю предусмотрительность и осторожность, чтобы вместо спасения не ускорить мою погибель. В настоящем моем положении я нахожусь благодаря подлому счастью, никогда не покидавшему меня, несмотря на все мои старания познакомиться с невзгодами жизни.

Если бы мне не надоели мои постоянные удачи, я мог бы достигнуть всего, чего бы ни пожелал. Я родился в сорочке, и мне постоянно во всем везло. Меня это так раздражало, что, когда я учился еще в школе, я часто нарочно не готовил уроков, чтобы получить выговор, но, несмотря на это, я всегда приносил домой отличные отметки и награды. Пройдя университетский курс, я постарался написать такое сочинение на степень доктора, чтобы его не приняли, но вместо того я возбудил восторг профессоров, получил ученую степень с отличием, и вдобавок мне предложили быть профессором при том же университете.

От последнего предложения я отказался и бросился в вихрь удовольствий. И что же: у меня сразу явилось множество друзей, меня все любили, все восхищались мною. В моих безумствах видели остроумие и отвагу, а когда я ради шутки написал статью о жителях Марса и об особенностях каналов этой планеты, университет пригласил меня профессором астрономии. На этот раз я принял предложение и решил прочесть лекцию, которая покрыла бы позором не только меня, но и все плешивые головы, вообразившие меня ученым. Можете представить себе мой ужас, когда по окончании лекции я вместо шиканья услышал гром рукоплесканий. Это было уже слишком. Нога моя больше не коснулась кафедры. Не любя астрономии и не интересуясь ею, я устроил себе богатую обсерваторию с тем, чтобы, ничего в ней не делая, приводить в удивление ученых своими вздорными докладами. И это мне не удалось. Равнодушие мое к астрономии перешло в искреннее увлечение. Я целые ночи напролет проводил у телескопа в созерцании звезд, Млечного Пути и Луны. Видя, что счастье продолжает преследовать меня, я решил окончательно осрамиться и с этой целью напечатал свои астрономические наблюдения. Три месяца спустя я был осыпан похвалами, знаменитые астрономы поздравляли меня, и седовласые ученые искали случая увидеть меня и пожать мою руку.

Тогда я бросил науку, свои телескопы, книги, и спрятался в своем Пуцкинстоне. Здесь, думал я, счастье не найдет меня; но увы, на той же неделе умерли два моих богатых отдаленных родственника, о которых я даже ничего не слышал раньше, и оба сочли нужным отказать мне свои огромные состояния.

Мне ничего более не оставалось, как записаться в Клуб чудаков. Тут я начал проделывать целый ряд безумств. Я скакал на лошади, сидя головой к хвосту, курил сигары с обратного конца, вино пил прямо из бутылки, просверлив дырочку со стороны дна.

Однажды я побился об заклад на большую сумму, что приеду верхом скорее поезда. И вдруг случилось, что в этом поезде лопнул бандаж на колесе, и он должен был остановиться, и я первым прибыл на станцию. После этой скачки я был удостоен звания председателя нашего клуба, но вместо того, чтобы продолжать делать безумства, как того требовал устав, я спокойнейшим образом занялся археологией. Археология привела меня к кочевой жизни. Я захотел узнать, как развивалось человечество. По оставшимся памятникам я задумал воссоздать жизнь забытых веков. В поисках за этими памятниками я объездил весь свет. Я был в первобытных цейлонских лесах, в развалинах древних храмов на острове Яве, раскапывал могилы над Гангом, спускался в пещеры и египетские пирамиды, а в часы досуга охотился за буйволами и гремучими змеями. Я собирал всякие предметы, имевшие отношение к далекому прошлому, а так как я и здесь изнывал под бременем счастья, то вскоре собрал драгоценную коллекцию, которая могла бросить свет на темное прошлое человечества.

Между прочим, я разыскивал древние рукописи в староиндийских храмах. Во время этих изысканий я случайно познакомился с одним факиром. Я имел несчастье спасти ему жизнь, убив пантеру, которая увидала его в лесу спящим и пожелала было закусить им.

— Сын великой Британии, — взволнованно воскликнул он, услышав мой выстрел и поняв, в чем дело. — Я чуть не погиб от зубов пантеры, которая для меня нисколько не страшна, пока я бодрствую. Я, Нуреддин, сын Джовагара Нуреддина, обязан тебе жизнью и хочу тебя отблагодарить. В наследство от предков моих я получил сокровище, с которым не могут сравниться все богатства мира. Сокровище это — книга, которая учит готовить чудесный напиток.

Кто выпьет шесть капель этого напитка, обратясь лицом к восходящему солнцу, тот увидит счастье и несчастье, скрытые от всех людских взоров, услышит то, чего еще никто не слышал, и будет чувствовать то, чего никто еще не чувствовал… Когда же он вдоволь наглядится разных чудес, ему стоит только выпить опять шесть капель эликсира, обратясь лицом к заходящему солнцу, и он вернется к своему обычному состоянию. Ни отец мой, ни предки этого напитка никому не давали, и вот ты первый из обыкновенных смертных его получишь.

И факир передал мне футляр с двумя флакончиками, каждый по 12 капель чудесного напитка. Я поблагодарил его, и мы дружелюбно расстались. Один из флакончиков я оставил при себе, а другой отправил немедленно в Пуцкинстон, мое родовое имение, с приказанием положить его в сундук, помеченный цифрой 5875. И все было бы отлично, если бы из Индии я вернулся прямо в Лондон.

Но я вздумал провести несколько дней в Карпатских горах, куда давно уже влекла меня красота местоположения и рассказы о каких-то таинственных надписях в недоступных горных пещерах.

30-го мая 1889 г. я был уже в Татрах, в Шмексе, излюбленной туристами местности.

Взяв с собою необходимые для исследования приборы, записную книжку, зонтик и некоторые припасы, я с тремя проводниками отправился в путь. Я решил добраться до Закопани с тем, чтобы там среди горцев собрать справки об интересующих меня надписях. Все неудобства пути с лихвой вознаграждались прелестными видами. Когда солнце садилось, мы были уже у ключа Белой Воды. Очарованный красотою развернувшейся передо мною картины, я решил остаться здесь на ночлег. Погода стояла отличная, и на следующий день, когда занялась утренняя заря и окутала нежным полусветом горизонт, мне казалось, что я мог бы вечно лежать там, глядеть и думать, думать без конца.

Окружавшая меня картина напоминала Гималайские горы. Мысль моя перенеслась в Индию. И вдруг Нуреддин весь предстал передо мною, как живой, а в ушах моих прозвучали слова его: „И кто выпьет этот эликсир, тот увидит то, чего никто еще не видел“.

У меня явилось непреодолимое желание увидеть то, чего никто еще не видел. В эту минуту из-за горных вершин показался пурпурный край восходившего солнца. Медлить было некогда! Я быстро достал из кармана флакончик и отпил несколько капель таинственного напитка. Он был сладок, душист, имел приятный вкус меда, смешанного с вином. Прошло несколько минут. Я напряженно ждал чуда, но оно не являлось.

Солнце между тем восходило все выше и выше, золотило горы и долины и лучами своими будило все, что спало еще или дремало в природе. Воздух огласился пением разных крылатых созданий. Из-под одного листка осторожно выполз паучок и принялся доканчивать паутину, раскинутую между стройными стебельками травы. Я загляделся на ловкие движения этого крохотного существа, так искусно ткавшего свои тенета, и вдруг я заметил нечто необычайное: паучок стал расти на моих глазах.

У меня мурашки забегали по спине… В несколько секунд паук превратился в огромного крестовика с блестящими клещами и косматыми ногами, которыми он проворно раскидывал все шире и шире свои сети. Что это такое? Чудовище растет, глаза его приковывают меня… Наконец, я отрываю от него свой взгляд и оглядываюсь кругом. Но то, что я увидел, еще более удивило и напугало меня. Я не узнавал окрестностей. Все вокруг меня приняло чудовищные размеры.

Трава казалась мне вышиною чуть ли не в 30 аршин и стала густой до непроходимости. Молоденькая елочка превратилась в огромную зеленую пирамиду, а пни в целые горы. „Быть может, это сон наяву?“ — подумал я, протирая глаза. Вдруг я услышал странный шорох. Но прежде, чем я успел обернуться, какое-то неучтивое насекомое, бежавшее прямо на меня, грубо толкнуло меня, и я упал на мягкую подстилку из гнилых мхов. Тут лишь я убедился, что не грежу. Одно из двух было несомненно: или весь свет, кроме меня, увеличился, или я уменьшился. Второе предположение показалось мне более вероятным, хотя и не менее странным.

Но почему, как это могло случиться? Вдруг меня озарила мысль, страшная мысль: я отравился эликсиром Нуреддина, и то, что я переживаю, не что иное, как предсмертные муки! У меня сердце сжалось от сострадания к самому себе. Зачем, отчего должен так я умереть внезапно и так одиноко? В отчаянии я не замечал, как чудовищно росли все окружавшие меня предметы…

У меня потемнело в глазах, и я упал на землю, потеряв сознание…

Не знаю, сколько времени пролежал я без памяти, так как, очнувшись, я сразу не мог сообразить, где я. Лишь после долгих усилий, собравшись с мыслями, я вспомнил все, но не мог придумать ничего для улучшения своего странного положения. Трава, правда, показалась мне менее густой, нежели раньше, но, вероятно, только потому, что меня окружали теперь исполинские растения, среди которых я мог свободно двигаться; зато явились иные непредвиденные затруднения.

Почва оказалась совершенно невозможной для ходьбы. Это уже не была мягкая земля, усеянная гранитными камешками, а неровное пространство, покрытое каким-то щебнем, камнями, песчаниками, обросшими скользкой плесенью и сгнившими стеблями.

Что ни шаг, то новые препятствия задерживали мой путь. Я проваливался по колени, а то и по шею в какие-то спутанные сети, и каждый шаг стоил мне неимоверных усилий. Сравнивая себя с наиболее знакомыми мне из окружавших предметов, я вскоре пришел к убеждению, что рост мой не превышает шести линий. Под влиянием волшебного напитка я сделался в сто двадцать раз меньше, чем был прежде. В то же время слух мой чрезвычайно обострился, и я стал различать неуловимые раньше звуки; к звукам же громким, доступным мне когда-то, я стал совершенно нечувствителен. Я, например, перестал различать журчание ручья; оно производило на меня теперь впечатление отдаленного раската грома или рева морских волн. Зато я явственно слышал шелест крылышек, шорох лапок насекомых, легкий треск стебельков и тому подобные незнакомые мне раньше звуки. Меня охватил страх, как я вслушался в этот неумолкающий, странный оркестр невидимых музыкантов. Скрытый в чаще растений, я не мог даже различать существ, производивших этот шум. От времени до времени оркестр затихал, его заглушал шум крыльев какого-нибудь насекомого, которое, едва показавшись, тотчас же улетало дальше, словно подхваченное ветром. Долгие часы проходили в приятной борьбе с препятствиями, о которых вы при своем человеческом росте и понятия иметь не можете. Придя окончательно в себя и оправившись от первых впечатлений, я понял, что всеми своими злоключениями я обязан проклятому эликсиру, полученному в подарок от факира, от этого негодяя, которому я поверил, как другу, и который так низко обманул меня. Впрочем, я это вполне заслужил. В самом деле, как можно было довериться первому встречному и принимать от него подарки? Ведь он мог угостить меня и настоящим, смертельным ядом! Еще этот Нуреддин оказался очень милостив ко мне: он дал мне счастье увидеть перед смертью чудеса неизвестного мне мира! Занятый своими горькими размышлениями, я сразу не вспомнил об оставшемся в флакончике напитке. А между тем, стоит только после захода солнца выпить его, и я вернусь в прежнее состояние. Так, по крайней мере, уверял меня индиец. Успокоенный, я опустил руку в карман, но, увы! чудодейственного пузырька там не было.

В волнении я стал искать, рыться во всех карманах, — напрасно! пузырек сгинул и пропал. Очевидно, я уронил его перед тем, как впал в бессознательное состояние или потерял после, когда мне приходилось пробираться вперед со всевозможными гимнастическими фокусами. Он, наверное, где-нибудь здесь, недалеко; но как мне попасть на то место, с которого я начал свой путь?

Итак, я остался в самом отчаянном положении, и что всего ужаснее, не мог даже мечтать выбраться когда-либо из долины, превратившейся для меня в глухую, непроницаемую, огромную чащу. Каждые 100 аршин представляли для меня 8 верст, каждая десятина 14.400 десятин. Помощи ждать неоткуда, потому что кто же заметит в траве такого маленького человечка; да если бы кто и проходил мимо, он не услышал бы моего голоса, голоса тише стрекотанья кузнечика. И наконец, вместо того, чтобы жаждать встречи с человеком, я боюсь ее, ибо легко могу найти смерть под его подошвами. Вот уже пятый день, как я блуждаю в Татрах, как некогда блуждал Робинзон на пустынном острове, а злополучного флакона все не могу найти. Начинаю окончательно терять надежду на спасение. Силы оставляют меня, так как я питаюсь лишь цветочными соками, а жажду утоляю росой, словно какой-то жалкий мотылек. Я похудел, я потерял, вероятно, фунтов двадцать веса. Да что я говорю? Разве вес мой можно считать на фунты? Рост мой, правда, всего в 120 раз меньше прежнего, но вес мой сократился до поразительно малой величины. До приема адского зелья Нуреддина я весил около 185 фунтов, теперь я не тяжелее мухи. Мой вес уменьшился в 1.700.000 раз против прежнего, я вешу теперь меньше одной доли. Я это точно математически вычислил, так как очевидно, что вес мой уменьшился во столько же раз, во сколько уменьшился весь объем моего тела. Я стал настолько мал, что, если бы такая судьба постигла всех обитателей Лондона, то они все вместе весили бы не больше трех обыкновенных людей. Однако, несмотря на всю неприятность своего положения, я пробую утешить себя тем, что каждая вещь, даже самая дурная, имеет свою хорошую сторону. Начать с того, что, благодаря перемене моих физических условий, не только слух мой и зрение воспринимают совершенно новые впечатления, но и отношения мои к воздуху и силе притяжения совершенно изменились. Я мог бы теперь слететь с верхушки ели вышиною в 40 футов, и не почувствовал бы при этом ни малейшего сотрясения, хотя, по сравнению с моим теперешним ростом, такая ель все равно, что дерево в 48.000 футов для обыкновенного человека. Я легок, как перышко, и падение мое совершалось бы очень медленно; малейшее движение могло бы отнести меня в сторону. Легкий, едва заметный прежде ветерок кажется мне теперь бурей, а ветер — настоящим ураганом, который способен был бы унести меня, как лоскуток бумаги, на сотни тысяч футов.

Вот уже несколько дней, как ночным приютом мне служит заброшенное гнездо земляного паука. Я совершенно случайно наткнулся на это жилище, владелец которого был на моих глазах съеден каким-то огромным насекомым. Убежище мое довольно надежное, потому что предусмотрительный хозяин плотно прикрыл все входы дверьми, сделанными из глины, как и весь домик. Глиняные двери закрываются крепкими крюками из паутины и легко открываются. В этом глиняном домике я написал несколько писем и разослал их во все стороны при помощи разных насекомых. На оставшемся листке бумаги из моей записной книжки я пишу настоящее письмо и предоставляю его на волю судеб. Таким образом, быть может, человечество узнает, какой мученической смертью погиб председатель Лондонского Клуба чудаков…»

На этом я остановился, так как читать дальше эту галиматью у меня не хватило терпения. Я швырнул письмо и злился на весь мир, на лорда, на Нуредина, и больше всего на моего любезного дядюшку, неизвестно зачем и почему предлагающего мне читать всякие бредни. Сердитый, пошел я к себе домой, не подозревая, что там ждет меня новый сюрприз. На столе у себя в комнате я нашел большой пакет. Вскрываю его и нахожу целую тетрадь, написанную рукой достолюбезного дядюшки! Нет, это уже слишком! Чего дядя от меня хочет? Мало того, что при личных свиданиях он надоедает мне своими лекциями: он еще за письма взялся! Я решился защищаться. Не буду читать письмо, и баста! Или вот что! Прочту две-три страницы, не больше, и брошу эту рукопись, как бросил письмо лорда Пуцкинса.

Я принялся читать. Первые же строки так сильно заинтересовали меня, что я, забыв о своем гневе, не только прочел все послание, но даже решил познакомить с ним моих читателей.

Глава VI ПОЕЗДКА В ЛОНДОН. СЭР БИГГС. В ПОИСКАХ ЗА ЛОРДОМ ПУЦКИНСОМ

Дорогой Ваня, — писал мне дядюшка, — спешу сообщить тебе, что чудодейственный напиток Нуреддина и сам лорд Пуцкинс, в существование которых ты, конечно, не веришь, не подлежат никакому сомнению. Я только что вернулся из Татр, где проверил все чудеса, сообщенные лордом. Чудеса эти очень интересны, и рассказ о них, несомненно, увлечет тебя. Я считаю своим приятным долгом дать тебе хотя бы слабое представление о моих необычайных приключениях. Расскажу по порядку все, как было. После находки письма лорда Пуцкинса я не мог думать ни о чем, кроме странной крупинки и англичанина. Тысячи предположений мелькали в моей голове. Я то верил, то сомневался, и наконец решил немедленно отправиться в Лондон с тем, чтобы проверить эту удивительную историю, и если окажется, что это не мистификация, позаботиться о подаче немедленной помощи несчастному. Тотчас же по прибытии в Лондон я узнал в отеле, где остановился, что сэр Роберт Биггс действительно существует и принадлежит к числу выдающихся адвокатов столицы. Не желая терять времени, я, не переодеваясь, отправился по указанному адресу.

Знаменитый адвокат недолго заставил меня ждать в своей роскошной приемной. Вслед за докладом слуги показался безукоризненно одетый, высокий, худой господин. Он смерил меня с ног до головы холодным взглядом и сказал:

— Считаю нужным предупредить вас, милостивый государь, что прием у меня кончился; в эти часы я обыкновенно занимаюсь гимнастикой и лишь в случае крайне необходимого дела могу принять вас.

— Действительно, мое дело крайне важное, — подхватил я. — Выслушайте меня, пожалуйста.

Сэр Биггс молча указал мне на стул и сам важно опустился в кресло. Затем он провел рукой по своему старательно выбритому подбородку и полузакрыл глаза, желая, очевидно, показать, что собрался с духом и готов слушать меня.

— Известно ли вам, сэр, что есть вещи, о которых не снилось многим нашим мудрецам? — начал я, садясь на указанный мне стул. Голос мой звучал неуверенно, и лицо, должно быть, выражало сильное волнение. Сэр Биггс, услыхав такое странное вступление, поднял свои веки и внимательно взглянул на меня, но не обнаружил ни малейшего удивления.

— Да, бывает, я читал об этом у Шекспира, — ответил он и опять закрыл глаза, ожидая от меня продолжения начатого разговора.

— Это очень хорошо, очень хорошо, что вы верите этому, — заикаясь, горячился я, — раньше я не верил, теперь однако глубоко убежден, что «есть вещи, о которых не снилось многим нашим мудрецам».

Выпалив эту фразу, я замолчал. Я понял, что несу чушь; адвокат же, в своей неизменно важной, выжидательной позе, хранил глубокое молчание и не обнаруживал никакого намерения вывести меня из моего затруднения.

К счастью, мне скоро удалось овладеть собою, и я заговорил громко, непринужденно, словно у меня камень с груди свалился:

— Вы, милостивый государь, уполномоченный по делам лорда Пуцкинса?

Накрахмаленный англичанин утвердительно мотнул головой.

— Я пришел по делу, близко касающемуся нашего доверителя, и должен предложить нам несколько вопросов.

— К вашим услугам.

— Известно ли вам, где находится теперь лорд Пуцкинс?

— Конечно, он теперь находится в Индии.

— Вы ошибаетесь. Он был в Индии, но давно уже уехал оттуда и в настоящее время находится в Европе.

— Быть может! Значит, мы будем скоро иметь удовольствие видеть его.

Ледяной тон этих слов задел меня за живое. Я решил расшевелить этого невозможного поклонника гимнастики.

— Очень сомневаюсь, — сказал я, — будем ли мы скоро иметь удовольствие видеть его, и об этом именно я и хотел потолковать с вами.

— Как надо понимать ваши слова? — спросил адвокат, беспокойно задвигавшись в кресле. — Вы принесли мне дурные вести?

— Все возможно, — лаконично отрезал я.

— Если вам известно, что лорд уехал из Индии, то не потрудитесь ли вы сообщить мне, где именно он находится теперь и отчего вы так интересуетесь его особой?

— Лорд находится теперь, насколько мне известно, в Польше, в Татрах, но что с ним там происходит, я не знаю; да этого, впрочем, никто не знает и знать не может.

— Гм… это несколько странно. Не можете ли вы по крайней мере сказать, здоров ли он?

— Увы! И этого сказать вам не могу. По полученным мною последним известиям, он был здоров. Теперь же не знаю… Возможно, что его и совсем нет в живых.

Услыхав эти слова, сэр Биггс вскочил и, пристально глядя на меня, отчеканил:

— Но раз вы, сэр, приезжаете из Польши и уверяете, что знаете местопребывание лорда, вам должно быть известно все, что происходит с ним там. В противном случае, я не понимаю цели вашего визита, и наконец, ведь Польша не африканская пустыня, где можно пропасть без вести…

— Вы правы, — прервал я его, — но бывают в жизни положения исключительные. И, повторяю, ни я и никто другой не может знать, что делается теперь с лордом. Известно только, что он в Татрах. Я один знаю о судьбе, постигшей лорда. Он находится теперь в большой опасности, от которой опять-таки я один могу избавить его, если, конечно, вы не откажетесь содействовать мне.

Сэр Биггс изумленно смотрел на меня, не понимая, шучу ли я или говорю серьезно. Он, может быть, принимал меня за разбойника, захватившего лорда и явившегося требовать за него выкуп.

— Для этого, — продолжал я, — я и приехал в Лондон, и, так как каждая минута дорога, то позвольте мне тотчас приступить к делу. Скажите, пожалуйста, сундуки лорда уже прибыли из Индии?

— Да! Вы и это знаете?!

— Где они находятся? — спросил я, пропустив мимо ушей его восклицание.

— Я их неделю тому назад отослал в Пуцкинстон.

— Вы их открывали?

— Нет.

— Через сколько времени мы могли бы быть в имении лорда?

— Через шесть часов, если мы отправимся с поездом, который отходит через ³/4 часа.

— В таком случае, едем сейчас же.

— Постойте, милостивый государь, я не понимаю, зачем, с какой целью нужна эта поездка?

— Это ничего не значит. Вы поймете впоследствии. Теперь некогда разговаривать. Едем. Впрочем, еще один вопрос: можете вы открыть сундук под № 5875?

Сэр Биггс порылся в бумажнике, достал какой-то листок и быстро пробежал его глазами.

— № 5875? Да, такой сундук есть и запечатан его собственной печатью! Нет, открыть его я не имею права!

— Не имеете права? В таком случае, от имени лорда уполномочиваю вас открыть его, ибо от этого зависит жизнь лорда.

Сэр Биггс подозрительно взглянул на меня.

— Позвольте, — сказал он после минутного молчания, — на каком основании вы обращаетесь ко мне от имени лорда? Где доказательство ваших отношений с ним?!

— Вот доказательство! — холодно ответил я ему, достав из кармана старательно завернутую крохотную коробку с письмом лорда.

Сэр Биггс открыл коробку и не заметил, конечно, микроскопического письма, покоившегося на черном бархате и плотно прикрытого стеклышком.

— Коробка пуста! — воскликнул он, пожимая плечами.

— Нет, она не пуста! Видите эту белую крупинку? Это, милостивый государь, и есть письмо, подтверждающее желание лорда Пуцкинса и оцененное им самим в 10.000 фунтов стерлингов, которые должны быть уплачены тому, кто письмо это вам доставит. Нет ли у вас микроскопа, — вы тотчас убедились бы в правдивости моих слов? Я не требую от вас денег, а прошу только скорее сделать все, что я советую, так как вопрос идет о жизни человека.

Изумленный англичанин был убежден, что я не в своем уме, но, боясь раздражать меня, старался этого не показывать. Микроскопа у него, к несчастью, не оказалось, и только после торжественной клятвы, что я говорю правду, он согласился наконец везти меня в Пуцкинстон с тем условием, что немедленно по прибытии туда я покажу ему письмо под одним из микроскопов лорда. Англичанин не мог отделаться от мысли, что перед ним или подозрительный искатель приключений, или безумец, и все время в дороге держал себя со мною крайне осторожно.

Интересно было видеть этого недоверчивого британца, когда он узнал под микроскопом почерк своего клиента. Он долго не мог прийти в себя от изумления, затем начал извиняться передо мною и сделался уступчив и послушен, как дитя.

— Что делать? что делать? — говорил он растерянно. — Советуйте, я на все заранее согласен.

— А вот, прежде всего надо найти флакончик, спрятанный в сундуке под № 5875, и затем едем искать лорда. Без флакона мы не можем двинуться. Рассчитывать на то, что тот, другой флакончик найдется, нельзя: он мог совсем затеряться где-нибудь в горах.

— Совершенно верно.

— Меня начинает беспокоить нечто совершенно иное. Раз лорд уменьшился до того, что не весит и одной доли, то как же он в состоянии будет выпить шесть капель эликсира, когда каждая капля весит больше доли?

— Да, конечно, это невозможно, — мрачно согласился со мною британец, — и бедному лорду не миновать гибели.

— Ну-ну, успокойтесь! Дело не так безнадежно. Я нечто придумал. Правда, это рискованный шаг, но зато верный. Я вам расскажу попозже, а теперь давайте искать флакон.

Сундук открыли, и футляр с золотым флаконом был скоро в моих руках. Вернувшись в Лондон, мы первым делом послали в Закопань телеграмму с запросом о погоде. На спасение Пуцкинса можно было рассчитывать только при хорошей погоде, которая в Татрах считается редким гостем. Дожди превращают этот чудный уголок земли в отвратительную дыру, где несчастному человечку лишь чудом удалось бы сохранить свое существование. Мы ждали ответа на телеграмму, как ждут смертного приговора или оправдания. Около трех часов ночи в квартире сэра Биггса раздался звонок, заставивший обоих нас нервно вздрогнуть, и через минуту я дрожащими руками вскрывал депешу. «Погода, — извещала она, — великолепная, старожилы не запомнят таких чудных дней в наших горах». Радость наша не знала границ.

— Едем тотчас же! Он жив и ждет помощи, — взволнованно говорили мы и решили немедленно отправиться в Закопань.

В Татрах мы первым делом отыскали указанную лордом местность и, созвав несколько десятков горцев, окружили живой цепью всю долину Белой Воды, где должен быть находиться несчастный малютка. Горцам велено было ни под каким видом не пропускать на оцепленное пространство ни людей, ни животных, чтобы кто-нибудь не раздавил беднягу.

Сэр Биггс взял на себя надзор за горцами; я же решил выпить немного жидкости из флакончика, чтобы стать в такие же отношения к природе, как и лорд Пуцкинс, и затем уже отправиться на поиски. Это было, конечно, очень рискованно, так как тогда осталось бы лишь столько напитка, сколько требовалось для обратного превращения одного человека, и если бы флакон, потерянный лордом, не отыскался, то один из нас должен был бы навсегда остаться карликом.

Сэр Биггс пришел в ужас от моего намерения и всячески старался отговорить меня, но я твердо стоял на своем.

Я успокоил своего спутника тем соображением, что в крайнем случае можно будет съездить в Индию, достать у факира спасительный напиток, и мы приступили к обсуждению дальнейших мер. Мы решили поставить сигналы на нескольких возвышенных пунктах, а чтобы не заблудиться на обратном пути, прикрепили к высокой жерди большой красный флаг; у этой жерди мы решили встретиться в случае надобности и сообщить друг другу собранные сведения. А так как после моего превращения голос мой должен был сделаться недоступным для сэра Биггса, то мы поставили около жерди с флагом микрофон, привезенный нами из Лондона.

Не полагаясь на одни световые сигналы, мы решили еще во весь голос петь национальный английский гимн «God save the King» для того, чтобы известить лорда о моем близком соседстве.

И вот в последние минуты, когда все уже было готово к предстоящему путешествию, почтенный англичанин отрешился от своей обычной флегмы и еще раз с жаром принялся отговаривать меня от моего рискованного предприятия. Но по мере того, как он падал духом, я все более и более увлекался предстоящим мне путешествием в столь близкий нам и в то же время столь мало известный мир, в который никто из смертных, кроме лорда Пуцкинса, не имел еще счастья проникнуть.

Глава VII ПЕРВЫЕ ШАГИ. СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Солнце, всходившее 2 июня 1889 г., было свидетелем моего расставания с сэром Биггсом.

Всю ночь перед тем мы провели в палатке, раскинутой горцами при входе в долину Белой Воды.

С первыми лучами солнца я сердечно простился с англичанином, выпил жидкость, и тут же, на глазах его, уменьшился, словно поезд, быстро убегающий в бесконечную даль. Несмотря на то, что я был готов ко всякого рода переменам, мне первое мгновение казалось, что я брежу; мне показалось даже, что я умираю.

Мною овладел безумный страх, тотчас сменившийся каким-то холодным равнодушием ко всему, и, наконец, измученный, я впал в глубокий сон. Картина, открывшаяся передо мной, когда я проснулся, тотчас отрезвила меня. Я очутился в совершенно другом мире, хотя и оставался на прежнем месте. Я попрощался опять, как мог, с сэром Биггсом, который голоса моего, конечно, не услышал, и исчез в чаще зелени.

Небольшая ровная горная полянка превратилась для меня в огромное пространство, полное таинственных ущелий, скал и пропастей. Я не узнавал самых простых и близких мне предметов.

Листья, например, перестали быть для меня листьями, а казались мне огромными лоскутами с шероховатой поверхностью, усеянной бесчисленными щетинками. Эти щетинки, торчавшие и на многих стеблях и даже на цветочных лепестках, были не что иное, как обыкновенные волосики, которые мы видим на поверхности многих растений. Одни отростки казались продолжением наружных клеточек листа, из других, снабженных железами с утолщенными верхушками, сочилась липкая медовидная жидкость. Ходьба по таким листьям представляла мало удовольствия: со мной могло случиться то же, что случается с мошками и жучками, которые, попав на эти липкие листья, прилипают к ним и гибнут в тщетных усилиях вытащить из жидкости свои ножки и крылышки.

Песок также перестал быть для меня песком, и каждая отдельная песчинка казалась мне шлифованным стеклянным шаром с желтоватым или красноватым оттенком.

Обоняние мое и слух на каждом шагу встречали неожиданности.

В воздухе носились незнакомые мне ароматы и звуки, поминутно заглушаемые то порывом ветра, то шумом и свистом крыльев насекомых. Я скоро успел оценить услуги, оказываемые мне биноклем, который я предусмотрительно захватил с собой. Когда мне хотелось обнять взглядом что-нибудь крупное и близкое ко мне, я брал бинокль обратным концом, и предметы представлялись мне в уменьшенном виде. Желая приблизить к себе предмет, я пользовался биноклем так, как им обыкновенно пользуются.

Освоившись немного со своим положением и убедившись, что драгоценный флакон с остатком эликсира лежит на своем месте, у меня за поясом, я решил, не теряя дорогого времени, прежде всего осмотреть окрестность. С этой целью я вскарабкался на большой раскидистый тысячелистник и через несколько минут добрался до самой верхушки его. С этого наблюдательного пункта местность показалась мне очаровательной.

Огромные, как скалы, камни, обросшие разноцветными мхами, заслонили от меня синеву рисовавшихся вдали настоящих гор, а местами группы роскошных папоротников и других трав вставали предо мной высокими стенами, за которыми глаз тщетно искал более широких горизонтов.

Бесконечное обилие фантастических образов прямо просилось на полотно художника.

Долго сидел я в глубоком раздумье, не в состоянии оторвать глаз от окружавшей меня панорамы, и только взгляд, брошенный на запад, отрезвил меня: там виднелись флаги и неясная тень человеческой фигуры. Это был сэр Биггс, неподвижно смотревший на поляну, пестрым ковром раскинувшуюся у его ног.

Пока я рассматривал в бинокль огромный, как месяц, глаз сэра Биггса, подул легкий ветерок, все море зелени сильно заколыхалось, и я во мгновение ока слетел вниз и очутился на земле. В довершение испуга я чуть было не лишился своего бинокля: какой-то негодный муравей принял его за соломинку и быстро потащил в свой муравейник. Я едва догнал похитителя и отнял свою собственность.

Ну, подумал я, надо быть настороже. Здесь, как и между людьми, можно быть обокраденным. И кто бы поверил, что муравей, образец трудолюбия, может быть в то же время вором. Хорошо еще, что мой бинокль утащил муравей, а не какое-либо крылатое насекомое: тогда мне навсегда пришлось бы проститься с ним.

Отдыхая от своего невольного воздушного полета, я заметил, что я в лесу не один. Мимо меня важно прошел один муравей, затем другой, третий, четвертый, и целая вереница, и все в одну сторону. Каждый нес в челюстях какую-нибудь ношу: кто ножку жучка, кто кусок древесной смолы, перышко, песчинку и т. п. Все они спокойно проходили мимо меня с полным сознанием своего муравьиного достоинства. Гнездо их, очевидно, находилось где-то вблизи. Вскоре я заметил, что с другой стороны подходит несколько муравьев другой породы, гораздо больше и страшнее первых. Они, повидимому, еще издали почуяли мое присутствие и, быстро жестикулируя, приблизились и окружили меня. Но едва я успел подумать, чем это кончится, как они о чем-то потолковали меж собой и, придя к общему соглашению, быстро рассыпались во все стороны, не причинив мне ни малейшего вреда. Очевидно, их привлекло ко мне одно любопытство и, убедившись, что я не из «подозрительных», они оставили меня в покое. Бедняжки! Если бы они знали, сколько сестер и братьев их я передушил за время своих энтомологических исследований, они, вероятно, иначе обошлись бы со мною. И при одной мысли о той каре, которая могла бы постигнуть меня, дрожь пробежала по всему моему телу. Дело в том, что, кроме твердых челюстей, муравьи обладают наступательным и оборонительным орудием в виде летучей жидкости, которую они обильно выделяют из себя. Это так называемая муравьиная кислота. Для обыкновенных людей она совершенно безвредна и в худшем случае оставляет на коже легкое воспаление. Но для такого крошечного, слабенького человечка, каким я был теперь, она была очень опасна. Все крохотные создания, обрызганные этой жидкостью, обыкновенно умирают в тяжких мучениях.

Я невольно стал думать о муравьях и сравнивать их с людьми.

Кто, думал я, царь земли, человек или муравей? И люди и муравьи одинаково густо заселяют земной шар, причем муравьи гораздо многочисленнее людей. Сел и городов людских тысячи, муравьиных же миллионы. Правда, люди безнаказанно убивают муравьев и разрушают их жилища, но, во-первых, это не признак превосходства, а во-вторых, и муравьи, в свою очередь, в некоторых странах причиняют людям немало беспокойства. Не следует также забывать, что страдают от человека лишь те муравьи, которые имеют несчастье жить с ними по соседству. Остальные же, гнездящиеся в глубине лесов и в других необитаемых местах, не боятся людей и даже не подозревают об их существовании. Рассуждая таким образом, я почувствовал голод, а потом, достав из своей дорожной сумки припасы, расположился завтракать. Между тем, мимо меня целыми толпами проходили все новые и новые муравьи. Одни из них карабкались на верхушку высокого стебля, вблизи которого я сидел, другие сползали вниз и пропадали в траве. Что влекло их на этот стебель, несмотря на все неудобства прогулки по нему вверх и вниз? Заинтересованный этим, я поднял голову, — и тотчас же разгадал загадку. Верхняя часть стебля и ветки растения были покрыты бесчисленным множеством полупрозрачных желтовато-зеленых насекомых, представлявшихся мне издали как бы стадом овец, разбросанных по склону горы. Но вместо того, чтобы щипать траву, все они, глубоко зарыв свои рты в кожицу стебля, усердно высасывали из него соки. Для меня теперь было ясно, куда стремились муравьи, — под тенью зеленого балдахина скрывался настоящий рай муравьиного царства, а именно: бесчисленное множество тлей, вырабатывающих сладкий сок, любимейшее лакомство муравьев. За эту невольную услугу тли пользуются покровительством муравьев. Последние не только оберегают их от всяких внешних бедствий, но часто строят им целые дворы; некоторые же породы, как, например, желтые муравьи, даже уводят их в свои гнезда, где окружают таким же вниманием, как и собственных куколок и личинок.

Размышляя о странном отношении муравьев к травяным вшам, столь напоминающем отношение людей к овцам, козам и коровам, я собрал свои вещи и двинулся в дальнейший путь.

Но на этот раз, благодаря муравьям, путь мой оказался менее затруднительным. Эти практичные создания не только знают свои узенькие тропинки, но и прокладывают настоящие широкие дороги. Из чувства благодарности я желал бы посвятить им еще несколько строк. Я имел возможность довольно близко познакомиться с ними за время моих частых привалов вблизи муравьиных гнезд и вскоре убедился, что все наши сведения о муравьях далеко не полны. Во всяком случае, и из имеющихся у нас ограниченных сведений мы знаем, что это удивительно смышленые создания и что среди насекомых муравьи, наравне с пчелами, по степени развития занимают первое место.

Их гнезда, обыкновенно называемые муравейниками, представляют образцово устроенные колонии или общества. Хотя в колониях этих нет ни начальников, ни подчиненных, порядок, царящий в них, поразителен. Но что всего любопытнее, это строгое разделение труда, которому там следуют. Все дела, от которых зависит существование и благополучие муравейника, разделены между его обитателями, исполняющими удивительно добросовестно свои обязанности. Одни роют землю, другие строят, третьи занимаются воспитанием молодого поколения, четвертые — пастушеством, приручением тлей, пятые — охотой, собиранием съестных припасов, военным ремеслом, и т. д. и т. д. Каждый заботится по своему об общем благе, и каждый самым старательным образом исполняет возложенные на него обязанности.

Постройки муравьев далеко не так просты, как кажется на вид. В наших лесах гнезда рыжих муравьев с первого взгляда представляются не больше, как бесформенными горками, сложенными из мелких щепочек, камешков, листьев, земли и проч. Внутреннее устройство их, однако, чрезвычайно сложно и очень умно придумано, как с целью удержать одинаковую температуру летом и зимою, так и с целью защиты от внешних врагов.

Внутренность гнезда, как рыжих муравьев, так и других, состоит из бесчисленного множества каморок, соединенных горизонтальными и вертикальными галереями и образующих несколько этажей.

Возвышение, которое мы называем муравейником, составляет лишь верхнюю и самую незначительную часть постройки.

Другая часть, самая важная, скрыта под землей. Нижние этажи служат убежищем в холодные дни и ночи; там же муравьи зимуют, там же сберегаются припасы. Верхние этажи предназначены только на летнее время. Этажи соединяются между собою вертикальными коридорами и сообщаются с верхушкой муравейника посредством множества скважин. Никакой враг не может проникнуть в муравейник, так как каждый вечер, уходя вниз, муравьи старательно закрывают за собою все отверстия. Сверх того, муравейник снаружи всегда оберегается чуткими часовыми, которые расставлены и в самом муравейнике около многочисленных туннелей, ведущих ко входам. У муравьев много врагов, им приходится вести войны не только с иноплеменниками, но и с существами своего же рода — с муравьями. Разные виды этих насекомых враждуют между собою и часто доводят ссоры до кровавых стычек. Почти все обитатели муравейников способны к военным действиям, но армии составляются из самых здоровых, отважных и сильных воинов.

Войны у муравьев дело обычное, и в этом отношении они ничем не отличаются от людей. Между людьми и муравьями та, впрочем, существенная разница, что последние приходят на свет Божий обмундированными и вооруженными, тогда как на наши армии тратятся миллиарды рублей. На войне муравьи не знают ни жалости, ни страха и бьются не на живот, а на смерть. Они обнимаются ножками, кусаются, кувыркаются, перевертываются так, что поле битвы бывает усеяно отдельными частями их тел и целыми трупами. Однако, практическая сметка и предусмотрительность не оставляют их и здесь: в то время, как одни дерутся, другие грабят гнезда врагов, уносят их яйца и личинки в свой муравейник, где или обрекают их на съедение, или, напротив, заботливо выращивают с целью увеличить население. Вот почему нередко в одном муравейнике можно встретить несколько пород муравьев, живущих вместе.

Самые воинственные муравьи — красные. Они обыкновенно держат много рабов и часто нападают на соседние жилища черных муравьев, построенные в подгнивших пнях. После жестокого боя в открытом поле или на крепостных стенах они, в случае победы, уносят из неприятельского города множество коконов. Муравьи, которые вылупятся из этих коконов, становятся их покорными и трудолюбивыми рабами.

В некоторых жарких странах путешественников поражают огромные размеры муравьиных гнезд. Один путешественник натолкнулся в Африке на муравейник, имевший шесть футов в вышину, а в окружности, по крайней мере, сто футов. В лесах Гвианы встречаются пирамидальные муравейники вышиною в 15–20 футов и в поперечнике в 30–40 футов. Один из путешественников по Гвиане рассказывает, что, встретив такое гнездо, он не решался близко подойти к нему, чтобы не быть съеденным муравьями.

Наши муравьи почти безвредны для нас, но в тропических странах есть такие муравьи, которые, будучи вооружены жалом, кусаются гораздо больнее пчел. Капитан Стендман рассказывает, что раз такие жалоносные муравьи заставили быстро разбежаться целый отряд отдыхавших солдат. Укус такого муравья причинил ему однажды жестокие страдания. В несколько минут боль распространилась по всему телу и так обессилила его, что он упал и лишился сознания. На следующий день у него началась лихорадка, являющаяся обычным следствием укуса этих муравьев.

Прости, пожалуйста, дорогой племянник, что я так долго пишу тебе о муравьях. Я готов больше никогда не вспоминать о них, но позволь мне теперь прибавить еще несколько слов.

У меня, видишь ли, большое желание сделать тебя поверенным их семейных тайн. Ручаюсь, что ты узнаешь много интересного. Прежде всего, расскажу тебе, как они воспитывают своих детей. У животных млекопитающих и у птиц весь труд воспитания лежит на матерях; отцы очень редко приходят к ним на помощь. У муравьев же и пчел ни мать, ни отец не заботятся о своем потомстве. Эта обязанность лежит на особых работницах, напоминающих наших почтенных тетушек, всем сердцем преданных своим племянникам и племянницам. Эти муравьи-работницы, проникнутые материнской любовью к чужим детям, необходимы для поддержания муравьиного гнезда, хотя в небольших муравейниках, за неимением их, те же работы исполняют сами матери.

В больших муравейниках, благодаря им, не гибнет девять десятых молодого поколения. Ради воспитания этого последнего они добровольно принимают на себя столько разнообразного труда, что нельзя не удивляться их поразительному трудолюбию и самоотвержению. Большинство муравейников обязано им всем своим благосостоянием и даже существованием. Хотя по усердию пчелы не уступают им, все же между ними большая разница. Жизнь пчел чрезвычайно однообразна. Каждая личинка занимает свою клеточку, получает свою порцию меда; королева и работницы ровно и монотонно исполняют свои обязанности. Даже пища их всегда одна и та же — цветочная пыль и мед, мед и цветочная пыль! В муравейнике же жизнь складывается совершенно иначе. Если раскопать палочкой муравейник, то можно увидеть, как муравьи неустрашимо выбегают на поврежденные стены и быстро уносят в безопасные галереи белые, удлиненные тельца. В таких экстренных случаях не только муравьи, занимающееся специально воспитанием, но и все другие поспешно выбегают спасать личинок, которым грозит опасность. Если строгий исследователь доведет свою жестокость до конца, разрежет пополам муравья, занятого спасением белых телец, то он увидит, как муравей, корчась в предсмертных судорогах, все же не оставляет дорогой ноши и возится с ней, пока в нем не погаснет последняя искра жизни. Эти белые тельца — личинки муравьев, а не яички, как думают некоторые: яички так малы, что их едва можно заметить невооруженным глазом.

Самки, бегая по муравейнику, кладут яички, где им вздумается, муравьи же работницы ходят за ними, подбирают разбросанные повсюду яички и, почистив их своей слюной, уносят в склад яичек, помещающейся в отдельной камере. Там они передают их другим работницам, которые следят за вылуплением червячков и за тем, чтобы яички лежали в тепле.

После вылупки, которая обыкновенно происходит через несколько дней, начинается тяжелый труд воспитательниц. Каждый вечер, за час до заката солнца, они переносят всех детей в нижние этажи, куда не достигает ни сырость, ни ночной холод. А утром, при первых лучах солнца, просыпаются муравьи, живущие в верхних этажах, и тотчас же разбегаются по муравейнику, чтобы разбудить остальных. Они не церемонятся со спящими и немилосердно вытаскивают ленивых сонь на самый верх муравейника. Благодаря этому, через несколько минут все приходит в движение, всякий принимается за свою работу. Прежде всего воспитательницы берут личинки и кокончики и выносят их на солнце. Когда солнечные лучи начинают слишком палить, они опять собирают их и уносят в тенистые каморки муравейника. Затем идет кормление, дело чрезвычайно сложное и хлопотливое. Малютки протягивают свои ротики за пищей, кормилицы подходят к ним и как будто целуют их; на самом же деле они вкладывают в их ротики липкую жидкость, которую приготовили внутри себя. Если какая-нибудь личинка не хочет открыть ротик, нянька насильно открывает его и всовывает туда пищу. В ином муравейнике вылупляется за лето 7–8 тысяч личинок. Можно себе представить, сколько приходится трудиться бедным воспитательницам! А одним кормлением их обязанности не ограничиваются! Они еще должны умыть личинок и очистить муравейник от их испражнений, чтобы воздух вокруг них был чист и свеж. Так как у них нет ни рук и никаких орудий для этой цели, то всю работу они должны исполнять посредством своих ротиков.

Ко всему этому надо прибавить походы в муравейники неприятелей за коконами, защиту своего гнезда в случае нападения соседей, разные работы вследствие порчи гнезда птицей или зверем, случайно ступившим на него, — понятно, что бедным работницам нет ни одной свободной минуты.

Наконец, когда настанет время вылупливания муравьев из коконов, в муравейниках поднимается такая возня и суета, что хоть вон беги. Каждую минуту является на свет новый гражданин. Муравьи в восторге. Они бегают, толкают друг друга своими рожками, делятся новостями и, стоя над коконом, как будто стараются угадать, кто из него вылупится: самец, самочка или работник.

К каждому кокончику прицепляются три-четыре муравья-няни и осторожно разрывают шелковистую ткань в том месте, где находится голова муравья: молодое насекомое настолько бессильно, что без чужой помощи не может освободиться из своей мягкой скорлупки.

Вынув из кокона маленького пленника, который все еще как будто обмотан пеленками, няни так же бережно освобождают каждый член новорожденного в отдельности и, если это самчик или самочка, расправляют их крылышки и кормят их сластями.

Вначале маленькие муравьи еще совсем глупенькие, не знают, как двинуться с места, что делать своими ножками и крылышками. Няни не отступают от них ни на шаг в течение нескольких дней, показывают им весь муравейник, все комнатки и галереи, водят их по всем этажам.

Когда муравейчик окрепнет и ознакомится с своим гнездом, его выводят на свет Божий, показывают ему разные травки и скот, то есть травяных вшей, дающих сладкое молочко, учат его доить этих коровок, таскать щепочки и т. п. Если муравейчик не работник, а самец или самка, его не учат работать. За ним только ухаживают, кормят его, защищают от нападений и ведут на верхушку растений, где они могут показать силу своих крылышек. Крылатые муравьи оглядываются во все стороны, свет кажется им очень красивым, они смело распростирают свои крылышки и взлетают на воздух. Им весело; они кружатся в бешеной пляске, играют, поднимаются все выше и выше. Но счастье их непродолжительно. Скоро бедные самцы утомляются от этого летания и, обессиленные, падают на землю, где или умирают, или становятся добычей птиц, а самочки начинают класть яички — иногда в свое старое гнездо, а иногда в новое, которое они сами устраивают и где у них еще нет муравьев-работников и все работы на первое время приходится справлять одним. В это время они добровольно обрывают себе крылья, как ненужную вещь, только мешающую им при домашних занятиях и при воспитании детей.

Глава VIII ЧУДЕСНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ. ХИЩНЫЕ ОСЫ

Я долго еще мог бы писать о нравах и обычаях муравьев, но, верный своему обещанию, не прибавлю о них больше ни слова. Когда-нибудь при личном свидании, если у тебя явится охота слушать меня, я буду тебе рассказывать о них с раннего утра до поздней ночи. Теперь же возвращаюсь к описанию своих дальнейших приключений и начну с того, как я искал приюта на приближавшуюся ночь. Всего удобнее мне было устроиться на каком-нибудь возвышенном открытом месте, с которого я мог бы осматривать местность и каким-нибудь путем дать знать лорду Пуцкинсу о своем приближении.

Для этой последней цели я запасся легкими шелковыми флагами с белыми звездами, нарисованными светящейся ночью краскою. Вскоре я нашел себе подходящее место. Это был небольшой холмик, покрытый скудной растительностью. Единственным значительным растением была вероника, или так называемая дубровка. Холмик футов на десять подымался над поляной. Для меня эти десять футов были все равно что 1200, и я более получаса карабкался по рыхлому скату. Взобрался я, однако, на вершину без большого утомления, так как, благодаря трудностям, которые мне раньше приходилось преодолевать, я стал значительно крепче; к тому же развернувшийся передо мною чудный вид на долину не дал мне и подумать о какой-либо усталости. Наглядевшись вдоволь, я воткнул флаг в лист вероники, затем отыскал себе приют на ночь в пустой раковинке улитки и, обезопасив ее всячески от росы, отдался наблюдениям. Предметом моих наблюдений на этот раз была вероника, представлявшая собою огромное пастбище. Я не шучу, — именно пастбище. Существа, пасшиеся на нем, не были ни четвероногими, ни рогатыми, но аппетитом своим превосходили и тех и других.

Эти обжорливые чудовища, казавшиеся мне длиной чуть ли не в десять футов, были не что иное, как черные с белыми крапинками гусеницы бабочки-шашечницы.

Я немало ловил этих мотыльков, еще будучи мальчиком, и тотчас узнал их гусениц. Впрочем, если бы у меня и было какое-либо сомнение, то его тотчас рассеяло бы растение, на котором они паслись. Известно, что гусеницы шашечницы любят лишь листья вероники, подорожника и иван-да-марьи. Я с любопытством наблюдал этих обжор. Они, казалось, на то только и созданы были, чтобы есть, есть и есть без конца. Широкие их челюсти работали без перерыва, и листья уходили в их рты, словно в бездонные ямы. Трудно представить себе более обжорливых существ, и нет таких горьких, кислых, ядовитых растений, которыми бы они побрезговали. Высчитано, что гусеница в состоянии в течение одного месяца сесть в 600.000 раз больше того, сколько она первоначально весила. Я долго не мог оторвать глаз от этих жевательных машин. Мне вспомнилась бабочка, которая выходит из гусеницы, легкая, грациозная бабочка, довольствующаяся несколькими капельками цветочного сока и не подозревающая даже, какой грубой пищей она когда-то питалась. Бедная бабочка, она, вероятно, оскорбилась бы одним намеком на свои прежние грубые вкусы, так же, как и намеком на родство свое с неизящной гусеницей. А между тем, несомненно, что гусеница — это молодая бабочка, а бабочка — старая гусеница. Из своих шестнадцати некрасивых ножек неуклюжая гусеница вскоре теряет десять, а оставшиеся принимают стройные, красивые формы. Челюсти переходят в изящную трубочку, свернутую, как часовая пружина и служащую для высасывания сока из цветов, а огромный желудок, заполняющий собою почти всю внутренность гусеницы, делается маленьким, едва заметным органом в аристократической бабочке. Из тысячи мускулов не остается ни одного, — их заменяют совершенно другие и иначе сгруппированные.

Поражающее нас превращение гусеницы в бабочку совершается довольно медленно. Гусеница растет, растет и от времени до времени сбрасывает с себя верхнюю кожицу до самых челюстей. Дойдя до высшего предела своего роста, она начинает слабеть, хворать и присасывается к какому-нибудь растению или другому предмету (некоторые гусеницы обматываются шелковистой оболочкой). Затем она вся сокращается, ссыхается, слегка лопается на поверхности и появляется на свет Божий в образе пузатого неподвижного тельца, называемого куколкой. Куколка лишена всяких мягких членов, головы, рта и не нуждается ни в какой пище, так что скорее напоминает египетскую мумию, нежели новое существо.

Здесь-то, в этом коконе, стыдливая гусеница надевает свой пышный наряд. Не переставая жить, она расплывается в густую молочно-прозрачную жидкость, из которой медленно образуются и твердеют новые формы настоящей бабочки. Наконец, словно цыпленок из яйца, в одно прекрасное утро бабочка, окончательно сформировавшаяся в куколке, начинает двигаться, постепенно разрывает окружающий ее покров и медленно выползает наружу.

Первые мгновения бабочка еще слаба и не уверена в своих движениях. Но скоро воздух, свет, тепло придают упругость ее членам, и она во всем блеске красок и форм улетает в свою новую стихию — в воздух!..

Жизнь бабочек непродолжительна; некоторые виды живут не более одних суток. Снеся яички и обеспечив таким образом дальнейшее существование своего рода, они умирают.

Столь же удивительную историю своей жизни мог бы рассказать и комар, который в настоящую минуту чертит в воздухе большие круги над моей головой и размышляет, вероятно, в какую часть моего тела вонзить ему свое копье.

Несколько часов тому назад он и понятия еще не имел о вкусе крови, жил в стоячей луже незаметным червячком, скорей походил на рыбку, чем на насекомое, и шмыгал среди своих собратьев, разыскивая микроскопических животных на сгнивших ветках и листьях. Ведя такой образ жизни, он не раз сбрасывает с себя кожицу и через несколько месяцев (а то и года через два, смотря по породе) превращается в куколку; при этом тело его изгибается таким образом, что голова почти сливается с нижней частью живота. Способности двигаться он, однако, и в этом положении не утрачивает и по-прежнему рассекает воду характерными быстрыми движениями. Наконец, наступает день, когда ему суждено навсегда проститься со своей зловонной лужей. Он немало уже сожрал на своем веку разных крохотных созданий и с достоинством ждет награды. Получив от природы звание комара, он поспешно облачается в новый блестящий мундир и выплывает на поверхность воды, где воздух приветствует и обсушивает его. Здесь наступает для нашего героя решительный момент. Кожица, покрывающая его, лопается, и комар мало-помалу вылезает из своей скорлупки. Некоторое время он еще сидит в ней заднею частью своего тела и, скользя по зеркальной поверхности, обсыхает. Это самые опасные минуты его жизни, и немало комаров гибнут на пороге новой жизни, едва увидя свет и солнце, едва успев насладиться теплым воздухом. Удивительная вещь! Минуту тому назад, выйдя из воды, он немедленно погиб бы; теперь же родная стихия представляет для него смертельную опасность. Для каждого комара большое счастье благополучно освободиться от своей скорлупки, которую малейшее дуновение может опрокинуть и утопить.

Не все, однако, насекомые подвержены таким удивительным превращениям, хотя подвержено им большинство.

Даже муха, вечно поющая свою монотонную песню, и та не избегает странных капризов судьбы.

Родившись где-нибудь в гнили маленьким белым червячком, она с течением времени сокращается, сохнет, одним словом, окукляется, и лежит в грязи до тех пор, пока не превратится в стройное существо, одаренное ловкостью и легкими крылышками, уносящими ее в новый, чудный мир солнца, цветов и разных сладких блюд.

Ну не чудесные ли это превращения?.. Я долго думал над загадочными прихотями матери-природы и, наконец, крепко уснул в своей уютной постельке. Проснулся я лишь, когда теплые лучи высоко поднявшегося солнца начали отогревать мое скованное ночным холодом тело, и, быстро вскочив на ноги, вылез из своей оригинальной спальни.

Едва лишь я сбежал с холмика и остановился внизу, чтобы перевести дух, как над моей головой с оглушительным шумом пролетело какое-то насекомое, и в нескольких шагах от меня я увидел точно из земли выросшую дорожную осу.

Это необыкновенно сильное насекомое, очень длинное, ловкое и подвижное. Огромная голова его и туловище блестели как отполированный металл и по твердости вряд ли уступали стальным панцирям. Пули из моего револьвера отскочили ли бы от него, как от шкуры носорога, и, хотя я и не робкого десятка, однако, сознаюсь, внезапное появление этого разбойника несколько смутило меня, и я почувствовал большое желание поскорее убраться, но оса предупредила меня: как вихрь сорвалась она с места, и, сделав в воздухе несколько быстрых, как молния, зигзагов, присела шагах в пятнадцати от меня.

Прежде, чем я успел опомниться, она быстро начала разрывать песок передними ногами, с поразительной силой отбрасывая его от себя на значительное расстояние. В несколько секунд работы она успела вырыть порядочную яму. Наткнувшись на препятствие в виде сучка, превосходившего меня раз в двадцать, она одним сильным движением вытащила его и отнесла в сторону, очевидно, из боязни, чтобы тот не попал опять в яму.

Не успел я еще наглядеться вдоволь на ловкую работу осы, как вдруг услышал за своей спиной громкое жужжание мухи. Я обернулся, и… кровь застыла в моих жилах. В нескольких шагах от меня я увидел так называемого пестрого паука, самого страшного из всех пауков, ибо, помимо хитрости, врожденной всем восьминогим, он смел до наглости и всегда открыто нападает на добычу. Очевидно, он давно уже находился около меня и, запрятавшись в траве, подсматривал, ничем не обнаруживая своего присутствия. Но вдруг он заметил муху и в одно мгновение ока бросился на нее. Одно ее крылышко уже было в передних лапах паука, и бедняжка тщетно билась и трепетала, стараясь вырваться из косматых страшных лап, пока не обессилела под страшным взглядом блестящих глаз чудовища. Но в то самое мгновение, когда паук намеревался нанести ей удар по голове, подоспела совершенно неожиданная помощь. Паук внезапно задрожал и словно оцепенел. Его жилистые ноги выпрямились, затем скорчились и, свернувшись в клубок, он как мертвый скатился с косогора, на котором произошла вся эта сцена, куда-то в сторону, и я потерял его из виду.

Помятая, обессилевшая муха, почувствовав себя свободной, робко зашевелилась и принялась приводить в порядок свой истерзанный туалет.

Что вдруг случилось? Гибель мухи казалась неизбежной. Чем же объяснить внезапное великодушие паука? Оставалось лишь предположить, что в решительную для мухи минуту он заметил какого-нибудь грозного врага. Но тут опять раздалось оглушительное жужжание осы, и, повернувшись в ту сторону, я увидел, как она с яростью и ожесточением возилась с каким-то живым предметом, старавшимся вырваться. Я присмотрелся ближе. Передние лапы крылатого великана, словно железные клещи, сжимали того самого паука, который за минуту перед тем выпустил муху и притворился мертвым в надежде, что в таком виде не обратит на себя внимания осы. Хитрый паук на этот раз ошибся, и тщетно рвался он из объятий осы, которая поминутно вонзала в его тело свое жало. Но, несмотря на многочисленные раны, белая кровь не показывалась из тела паука; он лишь все более и более слабел и без всякого сопротивления дал осе впихнуть себя в вырытую ямку. Ямка оказалась, по-видимому, недостаточно велика; оса снова вытащила из нее свою жертву, корчившуюся в судорожных движениях, и положила на краешек. Затем она увеличила ямку, и, когда та оказалась достаточной, уложила в нее паука.

Что это значит? Для чего понадобились осе эти похороны? В мире насекомых ничто не делается бесцельно, ради одной жестокости. И здесь оса имела цель, и очень важную, со своей точки зрения, — она приготовляла место, куда положить свое яичко, и приготовляла корм для личинок, которые вылупятся из этих яичек. Запрятав паука живым в могилу, она положила на него яичко, закопала его и отошла.

Оглянувшись с некоторого расстояния на дело лап своих, она быстро вернулась и положила на то место парочку сухих листочков, как будто для того, чтобы отметить могилу, которая должна была стать колыбелью ее детеныша.

Успокоившись таким образом насчет судьбы своего наследника, оса поднялась на воздух и вскоре исчезла из моих глаз.

Зарытый паук живет еще несколько дней, так как предусмотрительная оса не лишает его жизни, а калечит лишь настолько, чтобы он не мог двигаться. Вылупляющаяся из яичка личинка находит приготовленную заботливой матерью пищу и питается дня два и больше свежим мясом паука. Недостатка в пище она никогда не почувствует, так как мать принесет ей второго и третьего паука до тех пор, пока она не растолстеет, не перестанет есть и не превратится в куколку. Умирает личинка с голоду лишь в том случае, если погибнет ее мать.

Все семейство хищных ос ведет такую жизнь. Так, например, обыкновенный пескорой отличается от дорожной осы только размерами и родом пищи; он гораздо больше последней и вместо пауков ловит гусениц.

Жукоеды живут во всех частях Европы, преимущественно в песчаных местностях, сильно нагреваемых солнцем. Отличаются они от своих товарок тем, что довольствуются одними жучками из семейства долгоносиков, так называемыми слониками. На первый взгляд кажется невозможным, чтобы мягкие личинки могли питаться твердыми жучками. Но дело в том, что осы ловят лишь только вылупившихся из куколок жучков; личинки же, со своей стороны, умеют найти на теле жучка место, покрытое наиболее мягкой оболочкой, и легко проникают во внутренность несчастного пленника.

Немало любопытного представляют и пчелоеды. Эти осы роют в земле вертикальные галереи, оканчивающиеся каморками, в которых они помещают и свои яички и жертвы. Обыкновенно пчелоед сидит на каком-нибудь медоносном цветке и выжидает. Вот прилетела пчела и вся углубилась в собирание сладкого сока. Хищник делает вид, что ее не замечает, и та спокойно работает; но затем, улучив удобный момент, он внезапно срывается с места и набрасывается на ничего не подозревающую труженицу. Завязывается отчаянная борьба, в которой оса всегда берет верх. Искалеченная и обессиленная ядом, пчела падает почти замертво, победительница же хватает ее и уносит в свое жилище.

Нередко пчелоеды собираются целыми роями, и тогда они не задумываясь приближаются к насекомым и бесстрашно нападают на пчел, если есть хоть какая-нибудь надежда на победу.

Глава IX ЧУДОВИЩНЫЕ ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ МИЛЛИАРДЫ ЖИВЫХ БИФШТЕКСОВ

Сцена, описанная мною, длилась не более получаса, но мне казалось, что она тянется очень долго. Оправившись от неприятного впечатления, произведенного на меня ею, я тронулся в дальнейший путь; но не успел я сделать несколько шагов, как натолкнулся на новое явление, которое возбудило во мне отвращение. Я понял, что в том мире, куда я вошел добровольно, ужасов немало и что самые неслыханные жестокости — здесь весьма обыкновенные и даже необходимые вещи, необходимые потому, что, если бы не беспрерывные войны и убийства, насекомые размножились бы до бесконечности и смущали бы покой других обитателей земного шара.

Явление, о котором я говорю, взволновало меня до глубины души и лишило способности наслаждаться приятными впечатлениями окружающего. Если бы я предпринял свое путешествие исключительно ради удовольствия, если бы не сострадание к несчастному лорду Пуцкинсу, который ждал моей помощи, я непременно вернулся бы с первым закатом солнца в общество людей. Чтобы дать тебе понятие о тех милых взаимных отношениях, какие господствуют в этом ужасном мире, я познакомлю тебя с одним семейством, находящимся в близком родстве с хищными осами.

Что сказал бы ты о таком крае, где живут неуклюжие, мирные травоядные звери, которые ходят на шестнадцати ногах; среди этих зверей множество разных пород, резко отличающихся друг от друга ростом, цветом и формами.

Звери эти насчитывают легионы врагов, среди которых особенной жестокостью отличается одно семейство, созданное как будто исключительно для того, чтобы истреблять их. Эти упорные враги безжалостно делят между собою шестнадцатиногих животных и питаются их свежим, живым телом. Последние же, пока их по кусочку пожирают, не теряют при этом и сами аппетита, пасутся, ходят и растут в течение нескольких недель, до самой смерти, которая наступает тогда лишь, когда паразиты сожрут все их мясо. По совершении этого возмутительного дела, злодеи не подвергаются никакому наказанию, а, уморив свою жертву и не нуждаясь больше в мясной пище, преспокойнейшим образом вылетают из трупа и с этой минуты питаются одним лишь цветочным соком и то в самом ограниченном количестве. Но, начиная новую жизнь, они не забывают своих дурных инстинктов и отыскивают для своего потомства новые жертвы…

Ты скажешь, конечно, что все это сказки и что нет ни такой страны, ни таких терпеливых и несчастных животных, нет и быть не может, так как, если бы они и существовали, то скоро должны были бы исчезнуть с лица земли. А между тем, все факты, которые я привел, не мифы, а самая настоящая действительность.

Жертвы, о которых я говорил, миллиардами распространены на всем земном шаре, а их паразиты, насчитывающие не менее двух тысяч видов, наполняют наши поля, реки и леса. Несчастные жертвы — не что иное, как гусеницы, а чудовища, поедающие их живьем, составляют огромную группу паразитных насекомых с семейством наездников во главе. Я вспомнил про страшный бич бабочек и многих других насекомых при виде несчастной гусеницы, нашпигованной несколькими десятками личинок малобрюхов, одной из самых мелких пород наездников.

Ослабевшая гусеница едва двигалась, когда я заметил ее, и через несколько мгновений умерла на моих глазах; молодые малобрюшки созрели внутри нее и съели все, что только было в ней съедобного.

Жизнь этих насекомых так необычайна, что безусловно стоит остановиться на них подольше. Ты, может быть, никогда не видал их, хотя они встречаются повсюду. Они рыщут по селам и лесам, заглядывают в садик крестьянина и в барскую усадьбу, даже удостаивают своими посещениями города.

Постараюсь в нескольких словах описать тебе положение, которое они занимают среди насекомых. Если ты пожелаешь ближе познакомиться с ними, я покажу тебе, когда увидимся, полную коробку наездников, начиная от огромных тощанок и серповок и кончая маленькими весельчаками и вышеупомянутыми малобрюхами.

Первым делом надо объяснить тебе, к какой группе они принадлежат.

Хотя ты в энтомологии смыслишь столько же, сколько в китайской грамоте, все же ты знаешь, вероятно, что мир насекомых подразделяют на семь главных, значительно отличающихся друг от друга отрядов.

Первый, самый многочисленный по видам, отряд — жесткокрылые, или жуки, с твердыми, роговыми передними крыльями. Второй — перепончатокрылые, представителями которых являются пчелы, осы и муравьи. Третий — чешуекрылые, или бабочки. Четвертый — двукрылые (комары, мухи), отличающиеся отсутствием задних крыльев. Наконец, пятый, шестой и седьмой отряды составляют сетчатокрылые (стрекозы[2], муравьиный лев), прямокрылые (саранча, кузнечики, сверчки, тараканы) и полужесткокрылые (клопы, тли). Наездники — перепончатокрылые насекомые.

Представь себе не то осу, не то пчелу, не то крылатого муравья, — одним словом, что-то в этом роде, и ты не ошибешься в определении их внешности. Наездник — гибкое легкое существо, напоминающее сложением муравья, с проворными ножками и крыльями, большими выпуклыми глазами и чрезвычайно подвижными, беспрестанно дрожащими желтыми, красными или черными сяжками. Настоящие наездники не обладают жалами, какими вооружены осы и пчелы, но вместо этого у них есть тонкие, длинные яйцеклады, с помощью которых они кладут свои яйца под кожу различных насекомых, не причиняя своим жертвам боли.

Наездники, кладущие свои яйца в личинки, спрятанные в дереве, обладают настолько развитыми яйцекладами, что пробуравливают ими древесную кору, отделяющую их от намеченных жертв, а затем вонзают их в личинок, куда и кладут яйца.

Нет таких насекомых, которые в несовершеннолетнем возрасте, то есть будучи личинками или куколками, не подвергались бы нападению наездников и родственных им семейств. Так, бракониды, встречаемые на цветах, нападают исключительно на жучков; ализии производят свои жестокие операции над мухами и т. д., и т. д.

И не только личинки, но даже яйца не ограждены от нападения этих проныр. Например, маленький яйцеистребитель, имеющий в длину не более полмиллиметра, пробуравливает своим хоботком яйца ночных бабочек. С первого взгляда может показаться, что положить яйца в тело живого насекомого или в другое яйцо — дело очень нетрудное, но в действительности, сколько для этого требуется смышлености, ловкости и настойчивости! Наездник должен прежде всего найти соответствующую себе породу жертв. И он ищет ее удивительно разумно. Он не тратит времени на бесплодное рысканье по растениям, на которых нет нужных ему насекомых, а старательно осматривает именно то растение, на котором может найти то, что ему нужно. Инстинкт у него поразительно верный. Не надо забывать, что он ищет то, чего никогда не видел, и делает то, чему никто его не учил.

Как только самка наездника вылетает из своей живой тюрьмы, она тотчас приступаем к поискам живой колыбели для своего будущего потомства. Руководит ею один лишь ясновидящий инстинкт и она не успокаивается до тех пор, пока не снесет яичка, несмотря на геройскую подчас защиту намеченной жертвы. Если самка случайно попадет на занятую уже личинку, она мирится с неудачей и ищет другую, отлично понимая, что одной личинки не хватит, чтобы прокормить детей двух матерей. При этом она проявляет удивительную рассчетливость и выбирает лишь такую личинку, которой хватит ровно до момента зрелости паразита. Чаще всего бывает так, что гусеница бабочки и личинка наездника одновременно достигают периода окукления; но первой уже не суждено развернуться в бабочку, а вторая по истечении известного срока вылетает здоровая и свободная из своей двойной тюрьмы.

Глава X ОБОРОТНАЯ СТОРОНА МЕДАЛИ. ПАТРИАРХАЛЬНАЯ ПАРА, ЕЖЕГОДНО ДАРЯЩАЯ МИРУ 164 СЕПТИЛИОНА ПРАПРАПРАВНУКОВ. В МОРЕ ЗЕЛЕНИ. РУЧЕЙ БЕЛОЙ ВОДЫ

После того, как я познакомил тебя, друг мой, с наездниками и их родичами, ты, вероятно, скорбишь о том, что ты не всемогущ и не можешь издать указа о всеобщей казни этих паразитов. Но я сейчас покажу тебе оборотную сторону медали и примирю тебя несколько с моими маленькими злодеями. В природе, видишь ли, все устроено, как в часах, где каждое колесо, каждый зубчик колеса имеет свое назначение. Порча одного какого-нибудь зубчика влечет за собой приостановку хода всей машины. Таким именно необходимым зубчиком в необъятной машине природы являются паразиты.

Приняв во внимание, сколько миллиардов паразитов заселяют земной шар, не трудно понять, что они играют в природе важную роль и являются, в некотором роде, покровителями растений и даже могучими союзниками людей. Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы какое-либо поветрие или другая катастрофа уничтожили всех паразитов. Земной шар, отданный тогда на съедение бесчисленным бабочкам, скоро превратился бы в пустыню. На земле воцарился бы всеобщий голод, от которого в конце концов погибли бы и сами виновники несчастья. Подобные бедствия, в небольших, правда, размерах, не раз бывали на глазах человечества. Сто лет тому назад Марокко (в сев. Африке) посетил страшный голод. Люди выкапывали коренья разных растений и питались ими. Женщины и дети ходили за верблюдами и выбирали из их отбросов непереваренные зерна ячменя, чтобы заглушить ими мучивший их голод. Множество людей погибло тогда, и по всей стране можно было встретить на дорогах неубранные трупы. В окрестностях Венеции в 1478 г. умерло от голода 80.000 человек. В 591 году в Италии свирепствовал голод, следствием которого явилась моровая язва. Около миллиона людей и домашнего скота пали жертвами этих двух бедствий. Причиной всех этих несчастий было не что иное, как чрезвычайное размножение маленьких насекомых, известных под именем саранчи.

В Южной Африке в 1784 и 1797 гг. вся поверхность земли на расстоянии 2000 квадратных миль была буквально покрыта слоем саранчи, которая пожрала все растения, травы, листья и кору деревьев и, наконец, частью сама погибла от голода, частью же была загнана ветрами в море; там она образовала около берега большую гниющую мель, заразившую воздух на 150 миль в окружности.

В 1650 г. в Польше, Литве и России солнце затмилось от полчищ саранчи, налетевшей из далеких южных стран. Местами она лежала слоем толщиною почти в два аршина.

Но еще ужаснее термиты, или так называемые белые муравьи, которых путешественники считают самым страшным бичом обеих Индий. Как саранчу, так и термитов уничтожают всевозможными средствами, но необыкновенная плодовитость их побеждает все человеческие усилия. Не думай, однако, что плодовитость — исключительное преимущество этих двух пород. Бабочки и многие другие насекомые отравляли бы нам существование не меньше саранчи, если бы не наездники и другие паразиты. Представь себе, что целое поколение насекомых выживает и беспрепятственно размножается. Так как каждая бабочка-самка кладет осенью несколько десятков или несколько сотен яичек, то к весне следующего года из них вылупится огромное количество гусениц. Гусеницы вырастут, окуклятся и развернутся в бабочек, из которых, по крайней мере, половина самки. Эти, в свою очередь, снесут по несколько сот яичек, а из них в то же лето выйдут бабочки, которые осенью того же года снесут новые яйца. Если принять для ровного счета, что от одной бабочки родятся 100 гусениц, то в следующем поколении от них произойдет 5000 гусениц, а в третьем уже будет 250 000 правнуков одной пары. Цифра сто для яичек и два поколения в год не представляют ничего исключительного в мире насекомых: оса может положить более десятка тысяч яиц, царица пчел — несколько десятков тысяч, а самка термитов кладет каждую секунду по яйцу, что составит в день 86.400 яиц!

Мухи идут еще далее в этом отношении. Так, например, от одной пары серых мясоедок при благоприятных условиях в шестом поколении, то есть в течение шести теплых месяцев, по самому скромному расчету, должно было бы получиться потомство в 500 миллионов мух.

Плодовитость же тлей превышает всякое вероятие. Удивительные существа эти так быстро растут, что для некоторых видов, как например розовой тли, довольно одной недели, чтобы совершенно развиться. Тля эта кладет ежедневно 20 яиц, и можно высчитать, что если предоставить ей свободно размножаться, то каждые эти двадцать яиц должны дать через шесть недель 64.000.000 насекомых, а в конце года, то есть в 20-м поколении, — 164.867.600.000. 000.000.000.000.000, то есть число, которое выше всякого представления.

Я привел, кажется, довольно фактов и цифр, и ты теперь не будешь задавать вопроса, откуда берется пища для миллионов паразитов, миллионов дятлов, синиц, кукушек, воробьев и многих других птиц, а также для целого отряда насекомоядных млекопитающих. Эти бесчисленные легионы животных неутомимо исполняют свое назначение, и если бы не их усердие, тучи насекомых затмевали бы наше солнце, гибли бы под нашими ногами, попадали бы нам в рот и нос, мешали бы нам дышать, спать, есть, и, наконец, сожрав все, что можно сожрать, съели бы нас самих… с тем, чтобы в конце концов, в свою очередь, погибнуть голодной смертью.

Следующие два дня прошли для меня невесело. Я с трудом пробирался через густой кустарник. Руководиться в направлении пути мне приходилось одним лишь компасом, так как высокие кусты и травы совершенно заслоняли от меня солнце и небо. Меня окружал непроницаемый лабиринт, который я без преувеличения мог бы назвать морем зелени.

Как бы ярко я ни описал тебе препятствия, какие мне приходилось побеждать, ты все же не получишь представления о моем оригинальном положении.

Надо пережить все это самому, чтобы понять и оценить путешествие сквозь чащу огромных растений при росте в пять линий вместо положенных Богом пяти футов.

Представь себе только, что в течение полудня мне удалось подвинуться вперед лишь на полфута! Нужно было беспрестанно перескакивать с стеблей на листья и с листьев на стебли. Я спускался вниз, карабкался вверх, а под моими ногами среди переплетавшихся растений зияли темные бездонные ямы, откуда веяло сыростью и холодом. Нужно было крепко держаться за листья и стебли, рассчитывать каждый шаг, так как малейшее неосторожное движение, и я полетел бы в бездну. Я не говорю уж о представлявшейся возможности встретить на каждом шагу пауков, отвратительных слизняков и еще невесть каких господ.

На третий день моего путешествия погода все еще стояла чудесная, что весьма редко бывает на высоте 1200 метров над уровнем моря. Термометр мой показывал 26° в тени, хотя сырость давала себя знать по-прежнему.

В полдень я наткнулся на целый лес прелестных бледно-желтых плесневых грибков. Я подоспел как раз к крайне интересному моменту их созревания. Добрая половина этих низших растений покрыта была черными твердыми круглыми шапочками. Как только я приблизился к этому войску, несколько шапочек, словно по команде, выстрелили и полетели вверх.

Я остановился, как вкопанный. В течение пяти минут по крайней мере шапочек сто взлетели в воздух, и пузатые ножки обезглавленных грибков стали медленно сжиматься, словно проколотые булавкой пузыри. Все это имело такой вид, точно грибы нарочно устраивали мне овацию.

Внимательно осмотрев каждый кустик, не увижу ли где лорда Пуцкинса, я двинулся дальше. Ночь настигла меня в чаще. Я прислонился к папоротнику и до утра простоял, не смыкая глаз. Подо мною, надо мною, кругом меня шумели шестиногие, восьминогие и Бог знает еще какие существа, точно им мало было целого дня для своей возни. Я с мучительным нетерпением ждал рассвета. Наконец, забрезжило утро, и я с удовольствием оставил свой неудобный приют.

Растительность начала редеть, и я скоро выбрался на открытое место.

Солнце уже высоко стояло, когда я дошел до того места, где долину пересекает стремительный ручей, известный под именем ручья «Белой Воды». Ручей этот в разные времена года имеет разный вид. Весною, когда тают снега, он с неудержимой силой катит свои шумные, пенистые волны; летом же он высыхает и узкой полоской вьется по каменистому руслу.

Я почувствовал наконец усталость от пережитых впечатлений и всех дорожных неудобств и, заметив в стороне от реки обломок гранита, с удовольствием направился к нему.

Через час я был у подножия мшистой скалы, из которой тоненькой струйкой сочилась прозрачная холодная вода. Это было очень кстати, так как жажда давно уже томила меня. Подкрепившись чудесной водой, я вскарабкался на верхушку скалы и здесь нашел ровную площадку, на которой водрузил флаг. Тут же, под самой площадкой, я заметил углубление в скале, имевшее вид пещеры, и решил устроиться в нем на ночь. Это было превосходное местечко. С трех сторон меня окружали скалистые стены, из отверстия же открывался чудный вид на долину. Одно лишь неудобство было в моем убежище: в нем было очень сыро, потому что лучи солнца туда не проникали. Но неудобство это навело меня на мысль, которая при других, более благоприятных условиях могла бы не прийти мне в голову, — я решился развести костер.

Глава XI КОСТЕР

Условия местности как нельзя более благоприятствовали моему плану; скалы защищали меня от ветра, дым мог иметь свободный выход через отверстие, и нагретая пещера дала бы мне возможность хоть одну ночь провести, не щелкая зубами от холода. Но более всего, конечно, меня радовало то, что мой костер мог служить превосходным сигналом. Маленький флаг, в лучшем случае, мог быть виден на расстоянии нескольких настоящих шагов, а костер мог бросать свет на много сажен кругом. А если бы мне удалось развести костер больших размеров, он осветил бы все пространство, на котором должен был находиться лорд Пуцкинс. Если даже на этом пространстве и были места возвышенные или низменные, куда свет не достигал бы, во всяком случае, мой костер давал мне больше шансов известить лорда о приближающейся помощи, нежели все те ничтожные средства, какими я располагал раньше. Единственной слабой стороною моего плана было то, что костер мой мог быть виден лишь ночью, а в это время утомленный лорд, вероятно, спал сном праведника. Но как бы то ни было, я решил не пренебрегать пришедшей мне в голову мыслью и, не дожидаясь глубокой ночи, развести огонь, как только наступят сумерки. Я лихорадочно приступил к исполнению своего плана. Прежде всего, нужно было позаботиться о горючем материале, и тут-то я убедился, что задумать дело куда легче, чем исполнить. Откуда добыть топливо?

Правда, у меня было вдоволь разных мхов, засохших листьев, но ни то, ни другое для моей цели не годилось. Попробуй истопить печь свежим деревом или сырыми кожами, и ты тогда увидишь, можно ли развести огонь при помощи пламени крохотной спички. В горах все растения насыщены водой, и мхи более, чем какие-либо растения, впитывают и удерживают в себе влагу. Скалы служат мхам лишь жилищем, питает же их почти один лишь воздух. Мох живет и развивается лишь благодаря влаге, заключающейся в воздухе. Без воды он мельчает и гибнет. О тепле он мало заботится и отлично выживает зимой в таких местах, где не может существовать ни одно растение. Если в горах растет мох, значит, место это сырое, и, наоборот, степень сырости всегда определяется обилием или скудостью мхов. Как свежие, так и пожелтевшие мхи представляют собою как бы губки, насыщенные водою. Само собою понятно, что они не могли годиться для моей цели, и если бы я привык отступать перед трудностями, я отказался бы от своего заманчивого плана. Но в ту самую минуту, как мною начало было овладевать отчаяние, я оглянулся, и из груди моей вырвался крик радости.

Нашел! Огонь будет, и такой огонь, которому позавидует любой пиротехник. Как тебе известно, я никогда не проявлял склонности к тем странным движениям, которые вы называете танцами, и считаю их остатком варварства, но в эту минуту (это останется, конечно, между нами) я проделал ногами что-то в роде галопа. Счастье, что свидетелями моей мальчишеской выходки были лишь два комара, сидевших вблизи на ветке низенькой вербочки. Первые лучи солнца застали меня уже на ногах, я и дал себе слово, что не уйду с этого места, пока не наберу горючего материала для костра.

Я с энергией принялся за работу, и, когда стало смеркаться, в пещере моей лежала уже огромная куча топлива. Там не было, правда, больших сосновых или еловых дров, но были тоненькие, длинные поленца, похожие на тростник, были разные овощи, которые по моему тогдашнему росту казались мне величиной с апельсин, с дыню, даже с тыкву. Эти дыни и апельсины были не что иное, как созревшие плоды мхов, а тростник — стебельки, на которых росли эти плоды. Ты, конечно, слыхал не раз, что папоротники, мхи и грибы не цветут и не приносят плодов. Это мнение установилось потому, что и цветы и плоды этих растений выглядят совершенно иначе, чем у обыкновенных растений, и часто скрыты в таких местах, в каких трудно и подозревать их существование. У папоротника они помещаются на нижней стороне больших перистых листьев, в виде маленьких пятнышек, из которых в пору созревания сыплются сотни, тысячи семечек. В грибах они скрываются в нижней части шапочки, между пленками, покрывающими всю нижнюю поверхность гриба. У мхов они вырастают на верхушке длинных щетинок, в виде груш, шариков и мешков разной формы, величины и цвета. Когда мешочек созреет, он лопается в своей верхней части, крышечка с него сваливается, и плод принимает вид открытого кувшинчика, наполненного мелкою пылью, которая и составляет семена мхов. Эти семена очень горючи и вспыхивают при малейшем прикосновении огня. Я собрал и нарезал их в ближайшем лесу несколько десятков штук, надеясь, что они заменят мне растопку, и сложил целый костер у входа в пещеру.

У этого костра я уселся со спичкою в руке, нетерпеливо ожидая сумерек, чтобы зажечь огонь, осветить окрестность и сварить себе ужин. В этот вечер я хотел закусить остатками своих мясных консервов и яичком бабочки. Эти яички по форме своей очень похожи на маленькие овечьи сыры, и мне интересно было узнать их вкус. Если бы они оказались годными в пищу, то могли бы прокормить множество путешественников вроде меня, так как я беспрестанно встречал их висящими на листьях, на веточках, на былинках. В некоторых местах были целые склады таких яичек, белых, желтых, коричневых бочоночков, наполненных питательным желтком. Наконец, стемнело, наступила желанная минута, и я поджег свой костер. Столб искр с треском взвился на воздух и залил огненным светом все уголки пещеры. Но на этом все кончилось. Адское пламя в одну минуту съело все сухие семечки мха. Наружные же покровы моховых плодов оказались мало горючими; они только тлели и вовсе не давали пламени, ради которого я затеял всю эту работу.

Весь мой громадный труд пропал даром. Разочарование было настолько велико, что я долго не мог успокоиться.

Но «нужда — мать всяких открытий», сказал один философ, и сказал совершенно верно.

Я глядел во все стороны, и ничего не находил, и вдруг на краю скалы я увидел головку одуванчика. Я быстро подбежал к нему и, сорвав пушистую головку, приблизил к ней зажженную спичку. Пушок вспыхнул и в одно мгновение превратился в пепел. Найденный мною материал можно было упрекнуть лишь в излишней горючести. Я принялся энергично за работу и спустя несколько часов наполнил одуванчиками, которые, к счастью, росли здесь в изобилии, почти всю пещеру. В ожидании ночи я составил себе план дальнейших действий. Благоразумие подсказывало мне, что я должен оставаться здесь и весь следующий день, с тем, чтобы убедиться, будет ли замечен мой костер, и установить сигналы, при помощи которых лорд Пуцкинс мог бы пойти по моим следам.

Наконец, наступил вечер, и огромное пламя осветило всю окутанную мраком местность. Через несколько секунд около меня послышался шум множества крыльев, и прежде, чем я успел обернуться, в огонь, как бомба, упало какое-то существо, за ним другое, третье. То и дело поднимались столбы искр и огненными звездами рассыпались во все стороны. Костер трещал и шумел, а сквозь этот шум и треск слышалось какое-то урчание, словно шипение змей. Вся пещера наполнилась извивающимися огненными языками, дымом и запахом гари.

Глава XII БЕГСТВО ИЗ ПЕЩЕРЫ

В жизни человека бывают иногда минуты, которые тянутся, точно часы, и часы, которые тянутся, точно долгие дни. Такие точно минуты переживал я в ту ночь, и мне никогда не забыть их. Сразу я даже не мог понять, что такое кругом меня творится. Я понимал только, что в пещере произошла какая-то страшная катастрофа. Когда весь костер, выстрелив несколькими десятками ракет, рассыпался градом искр, я увидел, что я в пещере не один. Сквозь треск огня я слышал движения каких-то существ, окружавших меня. Они метались в дыму и огне и ударялись твердыми головами о твердые стены пещеры. Я выбежал на скалу, и оттуда ярко освещенная пещера предстала передо мною во всем своем ужасе. Пещеру наполняло множество комаров. Их прозрачные крылья и тонкие ножки корчились при каждом прикосновении к горящим головням. Одурелые от дыма, живьем жарившиеся на огне, несчастные подымались вверх, бились о стены и тщетно старались вырваться из адской атмосферы. Как бабочки, летели они на незнакомый им огонь и слишком поздно убеждались, что любопытство к добру не ведет.

По мере того, как костер догорал, новые жертвы все увеличивали общий шум и смятение. С обожженными крыльями и ножками, они производили ужасное впечатление. Одни из них кружились, как волчки, лежа на спинках, другие вертелись, стоя на головах, третьи, сбившись в кучки, корчились в предсмертных судорогах.

Костер вспыхнул еще несколько раз и погас. Лишь запах гари да отрывистый шум крыльев свидетельствовали о том, что все это я пережил наяву, а не видел во сне.

Меня охватил неизъяснимый ужас. Я не мог ни одной минуты больше выносить соседства сгоревших и тлевших еще насекомых и, заткнув уши, бросился бежать со всех ног.

Через несколько минут я очутился в темноте, лишенный ночлега и предоставленный всевозможным случайностям. Но я не думал о себе. У меня сердце сжималось при мысли о несчастных созданиях, которые пострадали по моей вине. Холод ночи, однако, заставил меня одуматься, и я стал успокаивать себя тем соображением, что ведь я не сознательно, не умышленно погубил столько насекомых. В самом деле, я никому не хотел сделать зла; я старался об одном, — как бы спасти человека.

Во всяком случае, приключение в пещере расстроило меня, и судьба моих шестиногих друзей стала представляться мне в самом черном свете. Большинство их гибнет самою трагическою смертью. Каждый год родятся миллиарды насекомых, и едва сотая часть их умирает естественною смертью, а все остальные падают жертвами слепых стихий. Одних затопляют дожди, других ветер стряхивает с родимых веток и листьев, обрекая их этим на голодную смерть; одни гибнут от холода, другие от жары. Если же ко всему этому прибавить еще ненасытную обжорливость животных, питающихся насекомыми, то окажется, что самые кровавые войны, самые продолжительные эпидемии не унесли столько человеческих жертв, сколько гибнет ежедневно этих несчастных созданий при так называемых нормальных условиях.

Во всех отделах животного царства встречаются виды, которые питаются насекомыми. Из млекопитающих обезьяны, рукокрылые, насекомоядные (кроты, ежи, землеройки), неполнозубые (муравьеды, броненосцы, утконосы, ехидны) составляют одну сплошную армию непримиримых врагов насекомых. Другую такую же армию составляют пресмыкающиеся (черепахи, ящерицы, змеи), земноводные (жабы, лягушки, саламандры) и рыбы. Но все эти сухопутные и водяные враги ничто в сравнены с пернатыми, которые уничтожают насекомых в неимоверном количестве. Например, огромный отдел так называемых древесных птиц, к которому принадлежит более половины всех птиц, весь питается насекомыми. Быстролетные ласточки и не менее проворные стрижи проглатывают в течение дня массу насекомых; это самые ловкие истребители комаров и разных мелких мушек, которых они обыкновенно ловят на лету.

Затем идут подорожники, коноплянки, снегири, воробьи, жаворонки, славки, дрозды, трясогузка и сорокопуты; последние сажают живых жучков и шмелей на иглы колючих растений, а затем уже разрывают их и едят. Скворцы, райские птицы, вороны, галки, сороки, колибри, удоды, сизоворонки и зимородки, поедающие водяных насекомых, замыкают собою отряд полезных для человека древесных птиц, ярых врагов насекомых.

Кукушки и дятлы истребляют гусениц, живущих в коре деревьев. Даже среди ястребов есть любители насекомых; так, пустельга поедает миллионы жуков, хрущей и т. п.

Одной голодной синице для удовлетворения ее аппетита нужно, по крайней мере, штук 2000 тлей или столько же яичек бабочки. Краснохвостка съедает в течение дня несколько тысяч мух, обжорливая кукушка — несколько сот мохнатых гусениц, до которых ни одна другая птица не прикасается.

Спускаясь на низшие ступени животного царства, в мир самих же насекомых и близких к ним пауков и раков, мы найдем здесь не меньшее число гонителей насекомых. Некоторые насекомые питаются растениями, большинство же их занимается уничтожением своих собратьев, и занимается с таким рвением, что только им одним растительное царство и обязано своим существованием.

Таковы из жуков — скакуны, хищники, все жужелицевые — жужелицы, красотелы, скариты и др.); последние — красивые, сильные, смелые и проворные создания, настоящие львы и тигры в царстве насекомых.

Некоторые жесткокрылые хищники живут в воде, как, например, вертячки и плавунцы. Личинки этих жуков еще жаднее своих родителей; они в бесчисленных количествах поглощают всяких слизняков, головастиков, гусениц, стрекоз и разных мелких обитателей луж.

Из перепончатокрылых хищников мы уже знаем наездников и их родичей, многих представителей хищных ос; кроме того, огромные шершни кормят своих детей мухами, причем одни пользуются всегда одними и теми же породами, другие же ловят всяких, какие попадаются. Но довольно! Я никогда не кончил бы, если бы вздумал перечислить всех шестиногих Авелей и Каинов. Даже незлобивые на вид растения умудряются мстить своим врагам и уничтожают не меньше насекомых, чем животные. Одни растения покрываются липким соком, в котором гибнут миллионы жучков и мошек; другие, не ограничиваясь оборонительной ролью, переходят в наступление и извлекают из насекомых полезные им соки. Наиболее известные из насекомоядных растений: Венерина мухоловка, росянка, кувшинка, дарлингтония, непентес. Ввиду такого огромного количества врагов у насекомых, большинство их гибнет, не успев еще выйти из личинок. Иногда из многих сот яиц развивается всего несколько насекомых, иногда — только одна пара, а то один лишь самец или самка.

Можно без преувеличения сказать, что существование каждого зрелого насекомого куплено ценою смерти десятков или даже сотен его братьев и сестер. Остающиеся в живых насекомые, надо отдать им справедливость, — цвет своего рода: это самые здоровые, самые способные особи, вполне заслуживающие ту каплю счастья, какая выпадает на их долю.