Доктор Мухоловкин. Фантастические приключения в мире насекомых

Глава I УДИВИТЕЛЬНАЯ ВЫНОСЛИВОСТЬ. ДВАЖДЫ СПАСЕННЫЙ ОТ СМЕРТИ

Сердце сжимается при мысли о миллиардах гибнущих насекомых и о тех страшных мучениях, которые им приходится переносить; животные, питающиеся ими, обыкновенно проглатывают их живьем, причем насекомое не умирает сразу, а долго еще мучается в желудке животного, пока действие желудочного сока и отсутствие воздуха не ускорят его смерти.

Не говоря уже о жертвах наездников и других паразитов, я во время своей жизни карликом встречал много тяжелораненых насекомых с размозженными головами, вывороченными внутренностями и оторванными членами, и, несмотря на такие страшные увечья, они прыгали, летали и даже ели.

Если у человека оторвать или отрезать руку, он будет метаться от боли и не подумает, конечно, о еде. У насекомых не то. Если комара схватить за ноги, он рванется раз-другой и, оставив две-три ножки в руках неприятеля, улетит, как ни в чем не бывало.

Я видел пчелу с оторванным брюшком, которая усердно высасывала сок из цветка. Она наслаждалась любимым блюдом и, несмотря на свое увечье, на моих глазах перелетала с цветка на цветок и собрала с пяти или шести цветков посильную дань.

Мне вспомнилось наблюдение, которое сделал лет двадцать пять тому назад мой коллега, один английский энтомолог. Он изучал выносливость насекомых и во имя науки с беспощадностью палача отрезал им головы, ноги и крылья. По его наблюдениям, бумажная оса с отрезанной головой продолжала двигаться, держалась на ногах двадцать четыре часа и даже летала, и лишь по истечении этого времени ослабела и упала; сорок часов спустя, она еще указывала жало всякий раз, когда к ней прикасались. Муха-скоролетка после такой операции нисколько не изменила своего бодрого настроения; она только не могла двигаться вперед, за неимением глаз и сяжек. К утру следующего дня она окоченела; но как только солнце согрело ее немного, она тотчас же пришла в себя и умерла еще 27 часов спустя. Другой экземпляр жил еще дольше, часов 36.

Кроме увечий, насекомые могут выносить и страшный холод. Многие виды их, не имеющие, конечно, никакого понятия о шубах и печках, преспокойно зимуют подо мхом и остаются живыми до весны.

Несколько лет тому назад, проходя мимо замерзшей лужи, я поднял кусок грязного льда. Заметив в нем личинки комаров, я завернул его в платок, понес к себе домой и положил в стакан. Когда лед растаял, я, к удивлению моему, увидел, что личинки мои двигались в воде.

Погруженные в воду насекомые могут долго оставаться в бесчувственном состоянии и, попав на воздух, очень скоро приходят в себя. Благодаря этому свойству, насекомые необыкновенно быстро распространяются по всему свету. Без этого всякое насекомое, упавшее в воду, было бы утопленником, а между тем, оно в состоянии мнимой смерти переплывает десятки миль и, выброшенное где-нибудь далеко на берег, опять оживает. Эти невольные путешествия насекомых чаще всего совершаются весною, когда разлившиеся воды подмывают берега и вместе с почвой уносят тысячи зарытых в ней творений.

Уснув в одной стране, они часто просыпаются в другой и с удивлением замечают, что все вокруг них как будто изменилось. Они не подозревают, что сделались подданными чужого государства, что родная земля далеко от них, хотя, засыпая, они так глубоко зарылись в нее.

Случается иногда, что энтомолог наколет захлороформированное насекомое на булавку, и вдруг, неделю спустя, замечает, что оно шевелится. Мухи и жуки оживают даже после продолжительного пребывания, до 4-х суток, в спирте.

Голод насекомые переносят замечательно, и многие из них могут существовать без пищи целыми месяцами.

Вообще нельзя не обратить внимания на тот интересный факт, что плотоядные насекомые гораздо менее чувствительны к голоду, нежели травоядные. Некоторые хищные породы, самой судьбой обреченные на невольные долгие посты, доводят свою выносливость в этом отношении прямо до баснословных пределов. И голод нисколько не сокращает их жизни, а, наоборот, как будто удлиняет. Например, какая-нибудь муха, будучи сытой, может прожить месяц, голодая же, — проживет полгода, а то и больше.

Это кажется невероятным, а между тем, доказано сотнями примеров не только из жизни насекомых, но из жизни многих низших организмов.

Показав тебе неприглядные стороны жизни насекомых, я считаю своим долгом прибавить несколько подробностей, которые покажут тебе этот мир в его настоящем свете и смягчат мрачные краски моей картины. Если бы насекомые страдали так, как люди, можно было бы назвать землю настоящим адом. Но на самом деле мы не можем мерить насекомых на свою мерку.

Нервы их гораздо тупее наших, и муха с оторванной ногой страдает не больше, чем ребенок, уколовший себе пальчик. Этим уравновешивается громадное количество страданий. Физические муки, которые переносят насекомые, вряд ли превышают все те страдания физические и нравственные, которые человек несет безропотно, как нечто неизбежное.

Пора мне, однако, вернуться к рассказу о своих злоключениях.

После катастрофы в пещере я очутился в положении весьма незавидном. Меня окружала непроницаемая темнота, и я не знал, где я. Я бежал с места происшествия, охваченный каким-то лихорадочным желанием уйти как можно дальше от этой злополучной пещеры, сворачивал то налево, то направо, спускался куда-то вниз, инстинктивно обходил разные преграды; но я совершенно не знал, как далеко я ушел от пещеры, и ни за что не сумел бы вернуться к ней. Мои надежды проспать ночь в теплом, сухом помещении разлетелись, как мыльный пузырь, и мне ничего более не оставалось, как прижаться к какой-нибудь холодной скале и таким образом дожидаться утра.

О лучшем ночлеге поздно было думать, а дальнейшее блуждание в темноте было небезопасно. Остановившись на этой мысли, я поднял воротник своего пальто, прислонился к скале и задремал. Где-то вблизи раздавалось кваканье лягушки-чесночницы, которая на день обыкновенно зарывается в землю, а ночью выходит на охоту за насекомыми.

Сон уже смыкал мои глаза, когда я вдруг почувствовал страшное сотрясение и колебание почвы под моими ногами и услышал хриплый голос лягушки, выходивший как будто из-под земли. Я быстро вскочил, не понимая, что случилось, и в то же мгновение вторичный толчок свалил меня с ног. Тогда только я все понял. Я, должно быть, сидел на спине лягушки и, когда она зашевелилась, движения ее вывели меня из моего покойного положения и разбудили. Лягушка, заметив, наверное, какую-нибудь добычу, стремительно ринулась вниз, увлекая меня за собой.

У меня захватило дыхание. Порывом ветра меня сдуло со спины лягушки, и я почувствовал, что падаю куда-то глубоко-глубоко.

Что было дальше — не помню. Не знаю даже, как долго пролежал я без памяти. Когда я наконец пришел в себя и открыл глаза, солнышко уже пригревало меня.

Я поднял отяжелевшую голову и сначала не мог припомнить, где я. Мне казалось, точно будто все окружающие меня предметы то падают, то поднимаются в беспрерывном движении, как бывает на корабле во время качки. Оглядевшись кругом, я заметил, что лежу на большом вогнутом листе, который качался при всяком дуновении ветра. Таким образом, я в одну ночь два раза спасся от страшной опасности: первый раз я легко мог сгореть в объятой пламенем пещере, второй раз лист остановил меня при падении в пропасть. Впрочем, со мной могло случиться нечто еще худшее: если бы я попал не на спину лягушки, а в траву перед ее пастью, она, наверно, не отличила бы меня от какого-нибудь жука, и жизнь моя кончилась бы самым плачевным образом.

Глава II В ПЛЕНУ. НЕОЖИДАННОЕ СОСЕДСТВО

По правде сказать, я всегда жаждал приключений и сильных ощущений, но все же не таких потрясающих, как те, какие мне выпали на долю.

После холодной ночи настал знойный день. Жара росла с каждым часом. Огненные лучи солнца жгли мою голову и увеличивали томившую меня жажду. Представь себе, как вытянулась моя физиономия, когда я, кроме того, увидел себя в неволе. Лист, на котором я случайно очутился, вырастал из воды и стоял отдельно от других, точно маленький островок. Подо мною шумел ручеек, который я в эти минуты вдвойне ненавидел: он держал меня в плену и в то же время не мог даже утолить мою жажду, а только напрасно дразнил меня. Я, словно тигр в клетке, бегал по листу и с напряженным вниманием высматривал, нельзя ли как-нибудь пробраться к берегу. Но, увы, все напрасно! Никакой возможности переправиться на берег не представлялось. Правда, несколько ниже меня зеленел огромный лист, на который я мог бы перебраться, но он был обособлен, как и тот, на котором я находился. До берега же было несколько сажен. Недалеко от ручья возвышалась та самая скала, с которой я совершил свой невольный полет. Очевидно, я перелетел на другую сторону скалы и попал в самую середину небольшого, но очень быстрого ручейка.

Это был один из тех капризных ручейков, которые сотнями, тысячами прорезают все Карпатские долины. Высота воды зависит в них от малейших перемен погоды и поэтому меняется несколько раз на день. Иногда одна какая-нибудь веточка или камень, сорвавшийся с гор, задерживают воду, и она мгновенно выходит из берегов или же поворачивает в другую сторону и надолго покидает прежнее русло. Иногда достаточно небольшого дождя, чтобы листья, составлявшие порядочные островки, были вдруг залиты водою и покрыты песком.

Охваченный страстной жаждой свободы, я терялся в мыслях и догадках, как мне вырваться из этого плена. Я думал даже, что остается одно из двух: или погибнуть, или же с первым закатом солнца выпить эликсир и вернуться в общество людей. Но в такие мгновения передо мной вставал образ несчастного лорда, румянец стыда заливал лицо мое, и добрые чувства вновь брали верх над инстинктом самосохранения. Я решил до конца выдержать и это испытание, посланное мне судьбой. Вдруг какая-то тень упала мне на лицо. Я закрыл глаза и задрожал всем телом: высоко над моей головой на тоненькой ниточке висело отвратительное восьминогое чудовище. Растопырив свои огромные ноги, оно начало спускаться вниз. Через одно мгновение оно должно было быть на моем листе. В ожидании неизбежного визита, я съежился на самом краю листа и взял в руки револьвер, приготовившись в защите. Через несколько секунд паук, слегка коснувшись ногами моего листа, спустился по стеблю до самой поверхности воды. Здесь он прикрепил задними ногами сотканную им по дороге ниточку и быстро поднялся на лист.

Не обращая на меня ни малейшего внимания, он вернулся по своей паутине наверх, откуда пришел. Скоро он снова спустился, таща за собой другую нить, с которой пробежал над ручейком по прежней нити, наклонно протянутой над ручейком, и прикрепил ее к какому-то стебельку на берегу ручья. Затем он с такой же быстротой раскинул еще несколько поперечных и продольных нитей, и работа была начата.

Я понял, что вижу перед собой крестовика, который начинает ткать свои сети. Это меня несколько утешило, так как я знал, что пауки, начинающие ткать паутину, слабеют и редко нападают на добычу. Так называемые бродячие — куда хуже. Они обходятся без сетей и открыто нападают на насекомых. Например, великолепный пестрый скакунчик ухватками своими напоминает тигра: он так же осторожно подкрадывается к добыче и затем в один прыжок бросается на нее. Такого рода охоту устраивают почти все пауки, которые ползают по стенам, заборам, скалам и даже цветам.

Скрывшись под каким-нибудь листком или лепестком, они терпеливо ожидают, пока неосторожная муха приблизится к ним, и схватывают ее с быстротою молнии.

Этих хитрецов много видов, и большинство так мало отличаются цветом от окружающих их предметов, что им даже нет надобности прятаться, — они и без того совсем незаметны.

Так, например, некоторых паучков, укрывающихся на белых цветках, трудно отличить по цвету от самого цветка; пауки, встречаемые на стволах деревьев, бывают пестровато-коричневого цвета, на листьях — зеленого или желтоватого.

При виде нити, соединившей мой лист с берегом, я понял, что само Провидение послало ко мне паука. Теперь я уже не был отделен от всего мира: я мог переправиться на берег по веревке, свитой этим восьминогим акробатом. Оставалось лишь выждать удобный момент, когда владетель моста соблаговолит удалиться. Но паук преудобно расположился на краю листа и никакого намерения продолжать работу не обнаруживал.

Я видал много пауков, начинающих днем работу, но никогда не видал, чтобы они кончали ее днем. Оказалось, что и мой цербер не отступает от обычаев своей породы и ждет ночи. От одной мысли, что мне придется остаться до ночи на листе, у меня мороз пробежал по спине. Я предпочел бы общество змей, хищных птиц и зверей тем бесчисленным кровопийцам, которые появляются в сумерках на каждой горной поляне. Кровопийцам этим имя — комары. Те или другие представители этой милой породы являются во все часы дня, но самые лютые приходятся на сумерки. В это время из разных углов вылетают голодные кровожадные рои, и вся эта компания разражается звуками, в сравнении с которыми вой голодных волков в степи казался бы приятной песенкой.

Металлические звуки комариных крыльев сливаются в оглушительный гул, от времени до времени покрываемый мощными ударами крыльев жуков. Не воображай, что я преувеличиваю, — наоборот, я слишком бледными красками описываю их. Неудивительно, что я, как огня, боялся нашествия комаров, раз они и для нормальных людей составляют источник разных неприятностей. Они врываются в жилища, отравляют прогулки в поле и мешают спать шумом своих тоненьких крыльев, которые делают около 8.000 движений в минуту.

В некоторых болотистых местностях эти насекомые становятся истинным бичом населения и иногда летают такими роями, что затмевают собою солнце. Все, что они проделывают в нашем климате, ничтожно сравнительно с теми страданиями, какие испытывают от них жители тропических стран. Я читал, что в одной местности комары-москиты жалят через кожу обуви. Путешественники в иных странах принуждены бывают спать в мешках, но и мешки не вполне защищают их. Никакая одежда, ни платки, ни перчатки не могут служить достаточной защитой от этих кровопийц. Они залезают за воротник, в рукава, проползают в малейшее отверстие и ловко атакуют слабейшие стороны неприятеля.

Укусы их вызывают иногда злокачественную лихорадку и даже гангрену. Один полковой врач в Крыму рассказывает, что в местности, изобилующей комарами, он, задыхаясь от жары, принужден был ехать в наглухо закрытой карете и все-таки не чувствовал себя в безопасности от этих несносных маленьких неприятелей.

В Южной Америке, в окрестностях реки Амазонки, путешественники засыпают себя на ночь толстым слоем земли, оставляя свободной только голову, которую укрывают платками.

Комары одинаково нечувствительны как к жаре, так и к холоду. В странах холодных они даже еще многочисленнее, чем в странах теплых. В Лапландии комары летают целыми тучами, точно облака дыма. Лапландец не может ни есть, ни пить, ни спать, не напустив в своей юрте столько дыма, что сам почти задыхается. Деготь и ворвань, которыми лапландцы обмазывают себя, нисколько не предохраняют их от комаров. В некоторых местностях Америки ценность плантаций зависит в значительной степени от комаров. Там, где их много, невыносимо жить и работать, так что рабочие руки ценятся на вес золота. Понятно, что такую плантацию хозяин готов продать за самую ничтожную сумму. Если спросить плантатора, что кажется ему страшнее: рычание ягуаров или пение комаров, близкое соседство диких зверей или жизнь среди москитов, он, наверное, ответит, что предпочитает ягуаров, от которых всегда может защититься выстрелами из ружья, тогда как перед москитами он совершенно бессилен.

Если комары так страшны для обыкновенных людей, то ты можешь легко понять, какой ужас охватывал меня, несчастного, крохотного человечка, при мысли об их неизбежном нашествии в сумерки. Я не знал, что делать: ждать ли, пока паук оставит свой наблюдательный пост, и тогда уже спуститься по паутинке на берег, или же застрелить паука. Конечно, из револьвера трудно стрелять на далекое расстояние, да к тому же мне из моего крошечного пистолетика и не убить сразу такое чудовище, — придется произвести целую канонаду. Но все равно, надо попробовать! После некоторых колебаний я прицелился и выстрелил.

Свершилось! Я с сильно бьющимся сердцем вперил глаза в своего врага, но, увы! он даже не пошевельнулся; мало того, — в нескольких шагах от него я увидел другого паука.

Я узнал в нем самца. Я, кажется, не упомянул, что занимавший меня до тех пор паук был самка. У этих кровожадных созданий существует один крайне любопытный обычай: все труды по воспитанию потомства лежат исключительно на самках. Самцы же, маленькие, некрасивые, худые и голодные, шатаются всегда без дела и прячутся в самых отдаленных, темных углах. Самки презирают их и обращаются с ними грубо и даже жестоко.

Зная эти обычаи, я с большим интересом стал следить за обоими пауками.

Самец осторожно приблизился к самке и остановился на полдороге. Самка, по-видимому, не обращала на него никакого внимания. Самец все более и более робел и терялся; самка оставалась невозмутимой.

И вдруг… в одно мгновение ока самка набросилась на другого паука, и, о ужас, принялась есть его!

Я не верил своим глазам! Я отвернулся от возмутительной сцены, а когда опять взглянул, убийца была одна.

Все ли самки пауков, спросишь ты, так жестоки? Да, мой друг, почти все, за исключением весьма немногих, из которых наиболее известны так называемые ткачи, имеющие наклонность к мирной семейной жизни. Пауки эти считаются благословением виноградников, так как защищают гроздья от разных мелких насекомых.

Между тем самка, позавтракавши своим собратом, приободрилась, оживилась и быстро стала раскидывать нити в виде радиусов, расходящихся из одной точки. К моему листу она прицепила четыре нити, и ты можешь себе представить, какой ужас охватывал меня, когда я видел вблизи себя это чудовище и сознавал, что не могу избавиться от его опасного соседства! Не прошло и двух часов, как паучиха протянула до тридцати нитей. Ей оставалось только еще провести поперечные нити, за что она и принялась, не теряя времени. Солнце уже закатилось, когда утомленная паучиха кончила работу и, усевшись в самой середине своей изящной сетки, заснула сном праведницы. Я потерял последнюю надежду. Восьминогое чудовище уже до самого утра и не тронется с места. Что тут делать? Оставалось спуститься на берег по нижней паутинке, рискуя задеть и встревожить паука, что могло повлечь за собою самые печальные для меня последствия.

Глава III ВЕСНЯНКИ. СТРАННЫЙ ОГОНЕК

Другого исхода не было. Собравшись с духом, я ухватился за паутинную нитку и, перебирая руками и ногами, двинулся по направлению к берегу. После больших усилий, волнуясь и дрожа от страха, я, наконец, дополз до веточки мха, который рос на самом берегу ручья. Хотя я был так близко от воды, что она обливала корешки мха, но я все-таки почувствовал себя в безопасности. Я уселся между двумя стебельками, словно в мягкое кресло, и вытер свое вспотевшее лицо. Подымавшийся из мокрых зарослей влажный воздух освежил меня. Мне захотелось отдыха, одного только отдыха, хотя бы навеки.

Мне так было хорошо!

Я около часа просидел неподвижно, словно оцепенелый. Такое состояние часто бывает после сильных волнений. После этого я окончательно пришел в себя и стал приглядываться к окружавшим меня предметам. Эластичный стебелек, на котором я сидел, казался мне креслом в каком-то фантастическом театре, смарагдовые же кучки мхов — декорациями сцены, по которой расхаживали странные герои и не менее странные героини. Они двигались в разных направлениях и зигзагами носились над водою. Там были веснянки и всевозможные стрекозы. Все они, как известно, принадлежат к отряду насекомых сетчатокрылых, которые отличаются тем, что в младенчестве, под видом личинок, ведут в воде весьма подвижный и разбойничий образ жизни. Живут они в проточных или стоячих водах до тех пор, пока не получают возможность выйти на сушу и, превратившись в легких крылатых созданий, вырваться из тесных пеленок.

Веснянок можно бы смело назвать маленькими бабочками, так как они поразительно напоминают чешуйчатокрылых как сложением, так и крыльями, покрытыми цветными волосками. В стадии личинок они живут совершенно иначе, нежели гусеницы настоящих бабочек. Они очень хищны и ползают на дне луж и быстрых ручейков, питаясь разными крохотными созданьицами. Если ты внимательно вглядишься в какой-нибудь прозрачный ручеек, то ты заметишь на дне его много неподвижных крошек, напоминающих не то кусочки дерева, не то осколки камней. Эти неподвижные на вид палочки или комочки, — личинки веснянок. Вынув личинку из воды, ты убедишься, что это живое существо, скрытое в оригинальном футляре, словно улитка в раковине. Голова и длинные, косматые ноги выступают наружу, остальная же часть тела скрыта в трубке, покрытой снаружи всевозможным материалом. Словно средневековый воин, вечно закованный в броню, веснянка никогда не расстается со своим футляром, и при малейшей опасности прячется в него с головой и ногами. Некоторые веснянки приклеивают к своему подвижному домику кусочки травы, укладывая ее то вдоль, то поперек, то вкось. Одна порода обертывает себя листом, точно тесемкой, другая подбирает листочки, крошечные осколочки, камешки. Футляр одной веснянки состоит из тонкого слоя ровненьких песчинок, сложенных в такую правильную мозаику, что трудно поверить, будто это произведение самой личинки. Другая облепляет себя живыми цветами. Все это делается с целью обмануть зоркий глаз неприятеля. Всего интереснее в этих постройках умение личинки выбирать и употреблять материал так, что переносный домик нисколько не обременяет ее. Он не легче и не тяжелее воды. Если бы он был тяжелее, он напрасно обременял бы свою хозяйку; если бы был легче, он поднимал бы ее наверх и мешал бы ей ползать по дну. Несмотря на все свое искусство, веснянке случается иногда ошибиться и построить себе футлярчик слишком тяжелым или слишком легким. Что же она тогда делает? Приходит в отчаяние, бросает испорченную работу, принимается за новую постройку? Нисколько! она дорого ценит свой труд и не любит напрасно тратить силы. Если домик слишком тяжел, она прилепляет, где надо, кусочек соломки или дерева и получает необходимое равновесие; если он слишком легок, она исправляет свою ошибку посредством прибавки камешка. Домик свой веснянка строит с помощью лапок и шелковистой паутинки, которую выпускает из ротика. Обыкновенно она начинает заковывать себя с нижней части тела и в несколько часов оканчивает всю работу. Так как личинка растет, то ей приходится несколько раз покидать свою тесную келью и строить новую.

Наконец, наступает период окукления. Веснянка прицепляется к камню или к растению, прячется вся, с головой и ногами, в футляр и верхнее отверстие покрывает шелковистой сеткой, к которой прилепляет кусочек дерева или что-нибудь в этом роде. Через две-три недели добровольного заточения она разрывает футляр и выходит оттуда в образе беловатого, неповоротливого червячка, который свободно плавает в воде, чаще всего на спинке, пуская в ход свои ножки, снабженные волосиками. Это чрезвычайно интересный вид куколки, обладающей способностью двигаться. Как тебе известно, куколки жуков, бабочек, мух и пчел неподвижны и в этом отношении значительно разнятся от сетчатокрылых. Ввиду этих важных отличий, зоологи первые четыре отряда называют насекомыми с полным превращением, остальных же — насекомыми с неполным превращением. К последним, кроме сетчатокрылых, причисляют прямокрылых и полужесткокрылых. Вернемся к куколке веснянки, которая, приблизившись, наконец, к берегу, с трудом вползает на какое-нибудь водяное растение. Насколько движения ее ловки и быстры в воде, настолько они здесь неуклюжи и неповоротливы: крошечные ножки ее плохо приспособлены для ходьбы. Когда она обсыхает от воды, кожица на ней вздымается пузырем и, наконец, лопается на спинке. Из этой щелочки выходят прежде всего крылышки, потом длинные усики, наконец, ножки и все туловище. Прозрачная кожица несколько времени сохраняет свою форму, и на первый взгляд кажется, точно рядом с вылупившейся бабочкой продолжает существовать прежняя куколка. Но вскоре ветер уносит кожицу, а веснянка не двигается, пока ее члены не окрепнут. Через несколько часов она принимает желтоватосерый цвет. Пищи она никакой не принимает, так как рот у нее не развит. Днем веснянки скрыты под листьями, вечером же они вылетают оттуда и густым роем кружатся над водой. Последние минуты жизни веснянки веселы, но кратки. Самка вскоре кладет на воде яички, окруженные студенистой массой, которая служит вылупившемуся червячку первым панцирем, и затем умирает на лету, падая обыкновенно в воду, где становится добычей рыб.

Наступила ночь. Чем темнее становилось, тем меньше летало над водой ночных бабочек и всяких мошек. Я хотел было лечь спать, как вдруг вдали показался какой-то слабый огонек. Я сначала не знал, что и подумать об этом явлении: светящееся ли это насекомое, или гнилое дерево? Но нет, это не могло быть ни то, ни другое.

Если бы свет исходил от животного, он двигался бы и имел бы голубоватый оттенок; если бы светилась гнилушка, свет был бы менее ярок. Очевидно, это нечто другое.

Что же? Неужели лорд Пуцкинс?.. Мысль эта, как электрический ток, пробежала в моей голове. Я чувствовал, что слабею от волнения. Ноги мои подкашивались, и в избытке чувств я опустился на колени. Мне было легко на душе, и из груди моей вырвался заглушенный подступавшими к горлу слезами крик: «Слава тебе, Господи!»

Звук собственного голоса отрезвил меня. Я взглянул в ту сторону, где перед тем заметил свет, и замер: там все было темно, темно по-прежнему.

Глава IV ПЛАМЯ. СИГНАЛ. ПОЕДИНОК

Неужели же я ошибся? Но ведь лишь минуту перед тем я совершенно ясно видел красный огонек, я был даже убежден, что огонек этот был ответом на мой сигнал. Темная ночь не давала возможности проверить впечатление. Тем не менее, я напряженно вперил глаза в окружавший меня мрак и решил наблюдать и ждать.

Нервы мои были крайне возбуждены, и я скоро опять заметил огонек, но, увы, это был лишь обман зрения!

Прошло около четверти часа, пока я наконец вдруг понял, что я бесцельно теряю дорогие минуты. Следовало дать ответный сигнал и затем спокойно ждать дальнейших знаков. Но под рукой у меня не было ничего пригодного для разведения огня. Я, вероятно, долго ломал бы себе голову, если бы какой-то добрый дух не вдохновил меня. Я решил выстрелить; если президент Клуба чудаков где-нибудь вблизи, он услышит мой выстрел… Я уже взвел было курок, как в тот же миг опустил руку.

Вдали опять показалось красное пламя. Сомнения никакого не оставалось: лорд жив, и это его костер. Я едва не обезумел от радости. Выстрелив на всякий случай, я стал с наслаждением вглядываться в красный огонь костра.

Между тем, пламя все росло и росло и наконец приняло такие размеры, что я уже начал сомневаться, чтобы оно могло быть делом рук лорда Пуцкинса.

В долине, очевидно, вспыхнул пожар, заливавший пламенем всю окрестность. Но что же могло там гореть? Не мхи же и гранит. Если бы лорд, предвидя необходимость сигнала, собирал разные горючие материалы в течение целой недели и даже дольше, ему не удалось бы собрать количество, достаточное, чтобы вызвать такое яркое и продолжительное пламя. Я долго еще глядел на грозную картину. Наконец, огненные языки стали бледнеть и уменьшаться, опять вспыхнули, опять померкли и, мелькнув еще несколько раз, совершенно погасли.

Я не умел, правда, объяснить себе причины пламени, но не сомневался, что развел его человек; из людей же один лишь лорд Пуцкинс мог находиться в этой местности. Я был в таком радостном, возбужденном настроении, что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Часы шли с томительной медленностью. Около полуночи поднялся ветер и, беспрерывно усиливаясь, скоро превратился в настоящую бурю. Буря дула порывами, затихала на минуту и затем вновь набегала с страшным шумом, ревом и свистом. Густой лес растений раскачивался во все стороны и пригибался до самой земли. Затем в два часа ночи из свинцовых туч, нагнанных этим вихрем, хлынул проливной дождь, ливший до самого утра. Ветер также не унимался до самой зари. Что это была за ночь! Я никогда в жизни не забуду! Для меня, как и для всего мира насекомых, это был настоящий потоп, и не одна тысяча крохотных созданий погибла за эту ночь.

Для большей части насекомых дождь составляет более важное событие, нежели для людей землетрясение или наводнение.

Так как я, благодаря счастливому случаю, попал на твердый лист и верхние листья, словно зонтики, защищали меня со всех сторон, то я довольно благополучно перенес непогоду; но и после конца дождя я долго еще не мог уйти из своего убежища, так как с верхних веток растений стекали крупные дождевые капли, от которых на земле образовались громадные пруды и целые озера. Лишь когда солнце осушило растения и наклонившиеся под тяжестью дождя листья вновь гордо выпрямились, я решился расстаться со своим мшистым креслом и пуститься в путь. Вместе со мной вылезали из своих ночных приютов полумертвые от испуга насекомые.

Погода после дождя стояла чудесная. День обещал быть знойным, как и вчерашний.

Единственным путеводителем к месту пожарища служила мне небольшая пихта, которую я еще накануне заметил в той стороне, где показалось пламя.

Я желал иметь в ту минуту крылья птицы, чтобы в одну секунду перелететь расстояние, отделявшее меня от англичанина; пройти же это расстояние пешком было далеко не легким делом: то меня останавливал разлившийся после дождя ручеек, то холмик, то трясина. Наконец, после долгих усилий я добрался до места, густо заросшего мхами, и по зеленым головкам мхов, словно по мосту, вскоре дошел до возвышения, с которого передо мною развернулась удивительная картина.

Слева подымалась длинная гранитная стена, словно обелиск, опрокинутый рукой великана. Обелиск представлял сильно наклоненную вперед стену, под которой было сухо и тенисто; дождь и зной солнечных лучей не проникали сюда. В тени этой стены, сверху донизу покрытой мохом, росли всевозможные травы и красивые папоротники.

Все пространство с правой стороны представляло гладкую равнину, лишенную всякой растительности и поразившую меня своим мрачным серовато-черным колоритом. Я не успел еще хорошенько к ней присмотреться, как вдруг взгляд мой упал на несколько распростертых безжизненных мух.

Немного поодаль я заметил трупы разных ночных насекомых. Все они как-то странно скорчились; в некоторых еще как будто замечались признаки жизни.

Мне хотелось скорей уйти от этого неприятного зрелища, и я пошел дальше, стараясь обходить трупы. Но с каждым шагом я встречал их все больше и больше. Через несколько минут я был под гранитной стеной. Кровь застыла у меня в жилах. Земля и мхи были буквально покрыты слоем догорающих комаров, мошек, ночных бабочек и жучков. Листья папоротника были засыпаны массой мертвых или умирающих насекомых.

Наполовину сгоревшие растения, поникшие стебли и скорчившиеся листья ясно говорили о том, что здесь грозными стопами прошел огонь. Я понял, что это место вчерашнего пожара. Размеры катастрофы изумили меня. Я не мог обнять глазом всего пространства, пострадавшего от огня. Такой пожар мог быть только делом человеческих рук, и руки эти были, несомненно, руки лорда Пуцкинса.

Шагах в ста от места, где я стоял, я увидел муравейник, в котором происходило, по-видимому, большое волнение. Муравьи поминутно выносили наружу мертвых муравьев и относили их как можно дальше в сторону, других же, которые еще шевелились, они уносили в свое подземелье. У меня сердце сжалось от боли и жалости.

Вчера еще здесь кипела жизнь, все эти неподвижные тельца были полны сил и желаний, и вдруг явился какой-то человек, маленькое, самолюбивое, жестокое существо, и все истребил и уничтожил.

«Какое это проклятье тяготеет над человеком, — думал я с горечью, — что каждый шаг его отмечается несчастьем других!»

В сердце моем подымалось злобное чувство по отношению к лорду Пуцкинсу. «Какой же это, должно быть, жесткий, бессердечный человек, — думал я, — раз у него хватило решимости погубить тысячи невинных созданий ради собственного спасения! Как мог он предать таким страшным мукам живые существа для того лишь, чтобы светом живых факелов дать знать о своем жалком существовании!»

Я еще оправдал бы отчасти его действия, если бы он был человеком обыкновенного роста, невольно питающим презрение ко всей этой еле заметной мелюзге. Но ведь он сам такой же маленький; ведь он видел, что поджигает не какой-то кусочек земли, а целую заросль, населенную существами, равными ему по величине. Я не мог равнодушно подумать о том, что с опасностью собственной жизни шел спасать этого эгоиста, который сжигает тысячи животных и забавляется ужасным видом их агонии!

А я-то, наивный, полагал, что подаю руку помощи порядочному человеку!

Сердце мое кипело гневом. Где же он, низкий злодей? О, увидеть бы мне его только! Я скажу ему, что я презираю его, и затем уйду, а его оставлю на съедение зверям!

Я обошел кругом скалу, звал, кричал во все горло, но безуспешно; очевидно, злодей погиб вместе со своими жертвами. Предположение это опять заронило в мою душу искру жалости к лорду Пуцкинсу. Уж не умирает ли он где-нибудь вблизи? Все же он человек, и, как человек, заслуживает сострадания и, в случае смерти, приличного погребения.

Я с удвоенным усердием продолжал поиски и, наконец, шагах в тридцати, под широким листом увидел согбенную человеческую фигуру. Она сидела на прозрачной песчинке кварца, облокотившись локтями на колени и закрыв лицо руками, и, казалось, не то спала, не то думала какую-то глубокую думу. На этом крошечном человечке была надета флотская куртка цвета морской воды с крупными красными клетками и светло-желтые с зелеными полосами брюки. Около него лежал свернутый и завязанный в ремни зеленый клетчатый плед. Голову его покрывала светлая шляпа, обвитая белым вуалем, ниспадавшим на его затылок и плечи. Этот чисто английский костюм убедил меня, что я вижу перед собою лорда Пуцкинса.

«Это он, — подумал я, — наконец-то!» Я не знал, однако, что делать: подойти ли мне к нему или оставить его в покое. Сердце мое стучало, как молот, раздражение против лорда росло, и я решил первым делом заявить ему, что он низкий человек.

— Милостивый государь! — крикнул я, но ответа никакого не последовало.

«Спит он, — подумал я, — или умер?» Я опять крикнул и опять безуспешно. Наконец, я подошел к нему и положил руку на его плечо.

— Сэр! — крикнул я изо всех сил по-английски. — Вы живы или нет?

Незнакомец поднял отяжелевшую голову и медленно повернул ко мне свое равнодушное лицо.

— Я жив, — глухо ответил он. — Кто меня спрашивает?

— А! Вам угодно, чтобы я представился вам? Хорошо! Перед вами Иван Мухоловкин, который прибыл сюда с тем, чтобы спасти вас, но в последние минуты переменил намерение.

Лорд Пуцкинс встал и, важно сняв шляпу, ответил мне изысканно вежливым тоном:

— Очень вам благодарен за вашу предупредительность. Может быть, вы мне сообщите еще что-нибудь?

— Нет, разве одно только: я весьма жалею, что познакомился с вами.

Лорд Пуцкинс гордо выпрямился. Глаза его сверкнули гневом и брови грозно сдвинулись.

— Милостивый государь! будьте осторожны в выражениях, если вы порядочный человек.

— Я порядочный человек, сударь, а вы в моих глазах не заслуживаете этого названия.

Лорд Пуцкинс побледнел, губы его дрогнули; он смерил меня взглядом, от которого кровь горячей волной прихлынула мне к лицу, и, отчеканивая каждый слог, сказал:

— Вы лжете! и если вы порядочный человек, то должны ответить за свои слова.

— Могу вам оказать эту честь, — проговорил я, сдерживая свой гнев. — К вашим услугам!

— Благодарю вас, — процедил англичанин и опять принял спокойный вид. — Так как свидетелей у нас нет, то вы сами должны определить условия дуэли.

— Прекрасно! Револьвер есть у вас?

— Есть.

— Превосходно! Значит, будем стреляться!

— Позвольте еще спросить вас, сколько ваши патроны имеют в диаметре?

— Девять миллиметров.

— В таком случае мы стреляться, к великому моему сожалению, не можем.

— Вот как! На попятный!..

— Нет! Ваш револьвер слишком большого калибра. Мой — семи миллиметров.

— Это пустяки! Впрочем, если вы считаете, что больший калибр выгоднее, то я охотно возьму ваш револьвер.

— Но это невозможно!

— Отчего?

— Потому, что я истратил вчера последний патрон.

— Это неприятно… Что ж делать? Эх, вот что! Бросим жребий: кто вытянет узелок, тот первым выстрелит три раза на расстоянии двадцати шагов. Идет?

— Да, конечно… Я желал бы что-нибудь посущественнее… Но раз вы предлагаете такие условия… что ж… я согласен.

— Можем начинать?

— Конечно!

— Прекрасно. Согласитесь, что все к лучшему в нашем лучшем из миров. У меня напитка Нуреддина осталось лишь на одного человека, так что, кто останется в живых, тот выпьет эликсир и с спокойной совестью вернется домой. Сама судьба разрешает наш сложный вопрос.

Я выбрал место, отмерил шаги. Лорд тем временем заряжал револьвер. Когда все было готово, я сделал на носовом платке узелок и, сжав в кулак два кончика платка, предложил лорду выбрать один из них.

— Как вы полагаете, на котором из них узелок? — спросил он, спокойно вглядываясь в мое лицо.

— Выберите и вы узнаете!

— Я беру левый кончик и готов биться об заклад, что он с узелком. Хотите держать пари?

— Однако, милостивый государь, теперь, в такую решительную минуту…

— Для англичанина всякий момент подходящий для пари. Условия же, которые я хочу предложить, заслуживают внимания.

— Благодарю вас, — я не охотник до пари.

— И вы решительно отказываетесь?

— Решительно!

— В таком случае, позвольте взять левый кончик.

— С узелком!

— Видите! Я говорил, что счастлив в игре! Следовало держать пари, — сказал лорд и высморкался с таким спокойствием, точно дело шло не о жизни одного из нас.

Его хладнокровие раздражало меня. Я стоял, как на раскаленных угольях. Я забыл, что минуты мои сочтены. Англичанин выводил меня из себя своим спокойствием.

Глава V ЛАКОМОЕ БЛЮДО. ГЕНИАЛЬНАЯ МЫСЛЬ. НАДУШЕННЫЙ МОТЫЛЕК

Лорд Пуцкинс спрятал в бумажник мои письма, заключавши!: в себе распоряжения на случай моей смерти. Затем мы стали на свои места, и я увидел перед собой дуло револьвера, верной рукой направленное в мою грудь.

Я вверил душу свою Богу и бесстрашно стоял против своего врага. «Господи! — проносилось у меня в голове. — Мог ли я думать вчера, что тот самый револьвер, которым я пользовался для спасения лорда, будет им же обращен против меня?»

Лорд долго, бесконечно долго прицеливался. У меня начало уже двоиться в глазах. Я видел не одно, а два дула. Меня, наконец, бросило в жар и в голове у меня зашумело.

— Кончайте! — крикнул я.

— Сейчас, — ответил англичанин, опуская руку. — Но… позвольте спросить вас, за что, собственно, должен я вас убить? Я, в сущности, не совсем ясно понимаю, из-за чего мы решили драться.

Я широко раскрыл глаза. Я ждал чего угодно, только не такого наивного вопроса. Лорд, между тем, приблизился ко мне и вопросительно посмотрел на меня.

— Если вам желательно лишь продлить мою предсмертную агонию, то я должен сказать вам, что вы низкое существо, недостойное звания человека.

— На чем же вы основываете свое строгое суждение? Ведь мы еще так недавно с вами познакомились!

— Вот, вот свидетели совершенной вами подлости! — вскричал я, указывая на скорчившихся в предсмертных муках насекомых.

Лорд молча опустил голову.

— Ну-с, а теперь, когда вы знаете, из-за чего мы деремся, извольте стать на свое место. Кончим, наконец, эту неприятную сцену!

— Но я не могу стрелять в вас. Вы были совершенно правы, осуждая меня, и вы не должны за это погибнуть. Позвольте мне лучше пожать вашу руку, руку благороднейшего человека, какого я когда-либо встречал.

— Однако, сэр!..

— Простите! Своею неустрашимостью перед лицом смерти вы показали мне пример мужества и благородства! Я преклоняюсь перед вами.

— Ничего не понимаю.

— Вы, я догадываюсь, заподозрили меня в умышленной жестокости…

— Совершенно верно.

— Дело в том, что я был слишком горд, чтобы снизойти до объяснений. Впрочем, вы, пожалуй, не поверили бы мне тогда и сочли бы меня трусом.

— Значит, это не вы погубили всех этих несчастных насекомых? — вскрикнул я.

— Нет! это сделал ветер! Я зажег лишь кустик мха, чтобы ответить на ваш сигнал; но ветер тотчас подхватил огонек и зажег им все сухие растения, бывшие вблизи. Насекомые сгорели от адского огня, с быстротою молнии охватившего огромное пространство.

— Вы говорите правду? — радостно вскричал я и протянул руку своему противнику.

— Потомок Пуцкинсов совершил много безумств в жизни, но ложью он не запятнает свое славное имя! — ответил англичанин, выпрямляясь во весь рост.

После этого неожиданного объяснения мы горячо пожали друг другу руки и скоро забыли недоразумение, едва не окончившееся трагически.

Мы уселись подальше от места катастрофы, в уютном тенистом уголке, и тут посыпались вопросы и рассказы о пережитых обоими нами злоключениях. Мы и не замечали, как шло время. Около полудня лорд вспомнил о еде.

— Я чертовски голоден, — сказал он. — Следовало бы подумать о завтраке, Вы что едите?

— Что случится. Первые дни я питался припасами, которые захватил с собой. Последние же два дня я жил лишь цветочным соком и яйцами мотыльков. Вчерашний день я почти не ел; вечером только погрыз оставшийся у меня кусок хлеба.

— Вы, значит, питались так же, как и я, с той только разницей, что я уже недели две питался одними мотыльковыми яйцами и, признаться сказать, вошел во вкус их. Я научился даже по виду распознавать наиболее вкусные. В первый раз, когда меня сильно мучил голод, я попробовал какое-то надтреснутое большое яичко, плотно прилипшее к ветке. Оно оказалось очень вкусным и питательным. Я стал искать еще подобных яиц и нашел множество других пород. Я встречал яички, прикрепленные по одному к листочкам; другие были обильно рассеяны по листьям без всякой правильности; я встречал ветки, сплошь облепленные яичками, словно слоем меда. По размерам, форме и цвету они были чрезвычайно разнообразны: круглые, длинные, овальные, гладкие, шероховатые, желтые, зеленые, голубые и красные яички, и все отличались свежестью и яркостью цвета. Всего больше попадалось мне беленьких и жемчужных. Некоторые были украшены крапинками, жилками и прехорошенькими рисунками. Я думаю, что разновидностей этих яичек должно быть множество тысяч, не меньше, чем семян растений.

— Вы совершенно правы и чрезвычайно наблюдательны. Хотя вы и не натуралист, но дошли до того же предположения, что и знаменитый знаток и любитель яиц насекомых Лейкарт.

— Любитель? Он также ел эти яйца?

— О, нет! Я потому его называю любителем, что он с увлечением трудился над изучением строения яиц насекомых и составлял прелестный атлас с изображениями всевозможных видов яичек, которыми вы так восхищаетесь.

— Да, это великое благодеяние природы, эти яички: куда ни повернешься, везде готовый обед! Почти вся эта местность усеяна ими. Садись себе, ешь да наслаждайся. Хотя, знаете ли, было бы очень любезно со стороны насекомых, если бы они клали более мягкие яйца: скорлупка яичная, правда, очень красива, однако, слишком тверда, — не правда ли?

— Да, конечно. Хотя, благодаря только этой непромокаемой, эластичной и в то же время твердой скорлупке, зародыш и выживает в яйце. И без того гибнут миллионы яичек: подумайте, каким опасностям они подвергаются и от ветра, и от дождя, и от всяких перемен погоды! А некоторые яички еще должны перезимовать. Насекомые кладут их летом или осенью, и только на следующее лето из них выходят личинки. Не будь они покрыты твердыми скорлупками, все насекомые скоро исчезли бы с лица земли.

— И нам нечего было бы есть! Это еще полбеды. Гораздо хуже пришлось бы легионам птиц и других животных, живущих насекомыми: они скоро перестали бы оживлять наши леса, поля и луга.

— Ну так что ж? Довольно осталось бы травоядных животных и хищников, которые питаются ими.

— Вы забываете, что ястребы и кошки, за недостатком насекомоядных птиц и зверей, очень скоро справились бы с остальными мелкими животными и потом сами околели бы с голоду.

— Я и не подумал об этом! Ну да Бог с ними, со всеми животными, когда мы сами голодны. Надеюсь, мы не станем же поститься до самого вечера, до возвращения в среду цивилизованных людей!

— Конечно, нет! Устроим себе последнее угощение. У меня осталось несколько капель коньяка, — мы им подкрепимся. Вы идите за провиантом, а я подыщу укромное местечко, где нам никто не помешает.

Мы разошлись, и вскоре лорд вернулся, неся в руках пару больших яиц бабочки. Мы уселись в тенистый уголок.

— Какое чудное кушанье! — говорил лорд, раскалывая скорлупу яйца. — Теперь я не удивляюсь моей тетушке, леди Грагам, которая, гуляя по своему парку, жевала пауков, точно изюм. Она уверяла, что пауки необыкновенно вкусны.

— Я тоже не удивляюсь вкусу вашей тетушки. Я слыхал о нескольких леди и джентльменах, которые с удовольствием лакомились пауками. Один господин довел свое пристрастие до того, что намазывал их на хлеб вместо масла.

— Приятного аппетита! Навряд ли нашлось много охотников разделять его угощение!

— А вы думаете, что мало людей питаются пауками и насекомыми? Ошибаетесь! Вы читали в евангелии, что Иоанн Креститель питался акридами и диким медом? Он далеко не единственный энтомофоб[3]). Например, жители Новой Каледонии вполне разделяют вкус леди Грагам к паукам, но они едят их не сырыми, а испеченными на огне. В Аравии в голодные годы саранча сплошь да рядом заменяет муку. Ее мелют, превращают в тесто, пекут в земле под огнем и едят как хлеб. Готтентоты радуются, когда к ним залетит саранча. Они с величайшим удовольствием едят ее и отъедаются до того, что через несколько дней становятся толстыми, как боровы. Многие другие африканские племена питаются копченой и соленой саранчой; а мавры уверяют, что она вкуснее голубей, и едят ее вареной или жареной, с перцем и с уксусом. Китайцы тоже не брезгают пищей, приготовленной из насекомых. После размотки шелковичных коконов они из личинок их приготовляют кушанья. Они едят также гусениц мертвоголовок и некоторых других бабочек. Печеные гусеницы одного огромного жука считаются лакомством у туземцев Суринама и Вест-Индии. Даже термиты, или белые муравьи, составляют питательную и здоровую пищу для многих африканских народов. Готтентоты едят их и сырыми и вареными, а другие племена приготовляют из них превкусные блюда. Они жарят их над огнем, точно так же, как у нас жарят кофе. Путешественники находят, что они по вкусу напоминают обсахаренный миндаль. Многие другие муравьи тоже служат пищей для диких народов. Особенно славится своим вкусом мексиканский медовый муравей. Эти муравьи имеют сначала туловище обыкновенной величины, но затем брюшко их разрастается до того, что становится похожим на прозрачную ягоду величиною с горошину, наполненную медом. Туземцы отрывают эти брюшки и подают их в виде десерта к столу.

— Браво, господин профессор! — вскричал англичанин. — Вижу, что вы весьма сведущий натуралист! Но вот что, скажите мне, пожалуйста: правда ли, что древние греки ели цикад?

— Да, это правда. Аристотель и Аристофан очень ясно упоминают об этом.

Элиан даже упрекал греков за невоздержность в еде этих созданий, посвященных музам. Но это было в древности. Теперь цикады считаются драгоценным лакомством у краснокожих американских племен.

— Отчего же нынешние греки не едят цикад?

— Оттого, что они вышли из моды. Поверьте, если бы они опять вошли в моду, их подавали бы к столу у всех богатых и знатных людей.

Лорд Пуцкинс глубоко задумался.

— Вот что, — вскрикнул он минуту спустя, хлопнув себя по лбу, — если мода так сильна в области кулинарной, то мои соотечественники еще при жизни воздвигнут мне памятник с надписью: «Благодетелю человечества».

— Ничего не понимаю…

— Очень просто. Всем известно, какой огромный вред приносят насекомые. В одной Англии убытки, приносимые ежегодно червями и гусеницами, превышают суммы, которые тратятся на содержание флота. И если бы нашелся человек, который изобрел бы верный способ уничтожить всех этих насекомых, разве история не поставила бы его на ряду с благодетелями человечества?

— Несомненно!

— Далее. Человека лишь тогда можно принудить к усиленному труду, когда он ждет за свою работу хорошего вознаграждения. Не правда ли?

— Правда.

— Ну вот! Теперь, скажите, гусеницы съедобны?

— Безусловно! Ведь едят же их птицы и четвероногие…

— Ах, не то. Я спрашиваю, безвредны ли они для людей? Это чрезвычайно важный вопрос! Вы понимаете, если бы люди стали есть гусениц, они, с одной стороны, получили бы огромный запас здоровой пищи, а с другой — освобождали бы себя от врагов. Каждый крестьянин усердно собирал бы гусениц в надежде продать их и получить деньги за свой труд. В случае же большого размножения гусениц и неурожая, люди поели бы виновников своего несчастья. В результате получилось бы уничтожение вредных насекомых.

— Мысль ваша, действительно, гениальна; но я сомневаюсь, чтобы она была исполнима. Дело в том, что врожденного отвращения к гусеницам ничем победить нельзя.

— О! — рассмеялся лорд. — Нужно только умело приступить к делу. Суть в том, чтобы только убедить нескольких дам и джентльменов высшего круга, а затем это быстро распространится. Ведь едят же раков, устриц и даже улиток! Чем же они лучше гусениц? Скажу больше: насекомые, несомненно, чище рогатого скота, домашней птицы и дичи, так как они питаются главным образом растительною пищею.

Я понял план лорда и пришел в восторг.

— Если бы в Англии было побольше таких дельных людей, как вы, она могла бы гордиться ими более, нежели своими успехами в Индии, — вскричал я, но в эту самую минуту почувствовал острый запах мускуса. Лорд Пуцкинс потянул носом и сделал гримасу.

— Опять мускус! Это несносно, наконец! Представьте себе, я не выношу этого запаха, а он преследует меня каждый день. Он вдруг появляется без всякой видимой причины и с такою же таинственностью исчезает. Не можете ли вы объяснить, что это значит?

— Разве вы не заметили, что сейчас мимо нас пролетел надушенный мотылек?

— Мотылек? Что он с ума сошел, что ли? Для чего он так сильно надушился?

— Для того, чтобы обратить на себя внимание бабочек. Духов ему не приходится покупать: они сами по себе развиваются в его организме. Одни мотыльки пахнут мускусом, другие ванилью, горьким миндалем и т. п. Впрочем, так богато одарены природой лишь некоторые виды, большинство же мотыльков не душится.

— А где же помещаются у мотыльков их фабрики духов?

— На чешуйках и волосках, находящихся у одних на конце брюшка, у других на крыльях. У бабочки боярышницы на задних крылышках находятся маленькие душистые пятнышки, у другой бабочки такие же пятнышки на передних. И, что всего замечательнее, эти душистые аппараты во время отдыха плотно закрыты, и духи выделяются лишь при полете.

Мы увлеклись беседой и, вероятно, продолжали бы ее до самого вечера, если бы нас не смутил вдруг тяжелый, удушливый запах, повеявший с листа, под которым мы устроились. Запах был так силен, что захватывало дух. Лорд выругался по-английски, вскочил и, заткнув нос, бросился бежать. Волей-неволей и я последовал его примеру.

Глава VI СПОР. НА КРЫЛЬЯХ ВЕТРА

— Это невозможно! — кричал англичанин. — Да здесь и поговорить спокойно нельзя. То мускус, то черт знает, что такое! Скажите на милость, что это за гадость?

— Это единственное средство обороны невинного травяною клопа.

— Да какое нам дело до его невинности! Ведь мы его не трогали, — за что же он нас обидел?

— Он против нас ничего и не имеет. Он, наверно, заметил какого-нибудь грозного хищника. Нам тоже не мешает остерегаться: ведь он может и на нас напасть.

Мы остановились около круглой глыбы кварца. Из чащи растений показалось плоское, страшное чудовище. Широкая спина его была испещрена темно-зелеными и желтыми полосками, живот был светло-желтого цвета. На треугольной голове, точно две палки, торчали длинные сяжки; на спине, в том месте, где находятся крылья, были небольшие клапаны.

— Вот виновник запаха! — крикнул я, указывая на клопа, который, пошевелив во все стороны сяжками, исчез в чаще растений.

— А где же его враг? — спросил англичанин, всматриваясь в чащу.

— Он испугался, вероятно, перспективы получить насморк и убежал, — ответил я.

— Отчего же ваш клоп таким неприличным способом защищается от врагов? Разве нет у него челюстей или крыльев, наконец, чтобы улететь вовремя?

— Увы! Он защищается, как умеет. У клопа так же, как и у бабочки и мухи, нет челюстей. У него есть лишь длинный хоботок, которым он добывает себе пищу. Крылья у него, правда, есть, но очень мало развитые.

— В каком же месте помещается у него его спасительный запах? неужели тоже на крылышках, как у мотыльков?

— Нет, по бокам клопа находятся железки, в которых заключается значительное количество желтоватой жидкости чрезвычайно неприятного, как вы имели возможность убедиться, запаха. В случае надобности он сжимает железки с помощью соответствующих мышц, и эфирная жидкость выделяется наружу.

— Это очень интересно, — заметил лорд. — Однако, знаете ли, нам не мешало бы затронуть самый важный для нас вопрос, вопрос о возвращении домой. Вечер приближается, и вы, как мой спаситель, должны решить, что нам делать.

— Конечно, пора подумать об этом. А то небо опять начинает хмуриться. Видите, оно заволакивается тучами. Вам следует совершить свое превращение до наступления ночи.

— Я вас не понимаю.

— Вам следует выпить эликсир Нуреддина.

— Почему же я должен это делать? — с удивлением вскрикнул Пуцкинс. — А вы? Что с вами будет?

— Мы вместе с вами вернемся в Закопань. Вы уложите меня в свою папиросницу или спичечницу и отвезете меня в Варшаву, сами же поедете в Индию. Я останусь под присмотром своего верного слуги и не соскучусь до вашего возвращения.

— Никогда, никогда! — решительно заявил лорд.

— Ради Бога, уступите мне, — молил я, — ведь вопрос идет о каких-нибудь двух месяцах, которые для меня пройдут незаметно.

— Нет, нет! Довольно было жертв с вашей стороны! Неужели вы полагаете, что я и теперь воспользуюсь вашим благородством?!

— Позвольте! Вы забываете, что я Нуреддина не знаю, не видал и даже не знаю, где его искать.

— Об этом беспокоиться нечего. Мы вместе найдем индуса, а тот и без увеличительного стекла узнает меня.

— Заклинаю вас, лорд, не настаивайте! Я вас отлично понимаю, поверьте; но против моих доводов ваши блекнут, как сияние месяца при первых солнечных лучах.

— Несчастный! Да подумали ли вы, что Нуреддин, может быть, уже умер?

— Не беспокойтесь, я все обдумал!

— Я совершенно не понимаю вас! Что ж, вы хотите жить как какой-то Робинзон, в полном одиночестве, без друзей, которые во время болезни могли бы помочь вам?

— Поверьте, сэр, что если даже ваши опасения оправдаются, я все-таки буду вечно благодарен вам! Дни, которые я проживу в положении карлика, будут целой вереницей счастья, о каком я еще никогда не мечтал. Я желаю этого так сильно, что готов сейчас оставить вас, вернуться к сэру Биггсу и просить его отвезти меня в Варшаву.

Лорд Пуцкинс снисходительно улыбнулся.

— Какой настойчивый и горячий народ эти поляки! — проворчал он про себя. — Но скажите, по крайней мере, доктор, к чему стремитесь, ради чего требуете вы от меня такой неразумной вещи?

— Очень просто: я хочу делать серьезные наблюдения в мире мелких существ.

— Да разве вы их не делали до сих пор?

Теперь и я рассмеялся.

— Те несколько дней, которые я провел в поисках за вами, — сказал я, — были только вступлением. Теперь я вижу, какое обширное поле для наблюдения лежит передо мною. Я нахожусь в настоящем зоологическом раю, из которого ни за что не уйду и не позволю выгнать себя. Несколько дней труда при настоящих условиях могут вызвать целый переворот во взглядах на природу и подвинут биологию на полвека вперед. Я дрожу от радости при одной мысли о такой великой задаче. Поэтому пейте, лорд, эликсир Нуреддина и везите меня скорее в Варшаву. Там я, сидя в затишье своего кабинета, может быть, окончу ряд наблюдений, каких не в состоянии сделать никто из ученых. А за это время вы съездите в Азию.

— Простите, доктор! но я не понимаю той пользы, какую можно извлечь для науки из вашего состояния.

— Это меня бесконечно удивляет, потому что вы и сами человек науки. Ведь вы знаете, сэр, что мы только с помощью наших чувств познаем природу, что мы каждое явление ее должны видеть, слышать или прочувствовать. Наши чувства — единственные наши орудия и, надо признаться, очень плохие орудия, благодаря которым мы часто грубо ошибаемся. Какой-нибудь листик, построенный из тысячи клеточек и покрытый дыхательными отверстиями и волосками, нисколько не отличается для обыкновенного глаза от искусственного листа, сделанного из кусочка раскрашенного шелка. Солнце и луна представляются нам лишь блестящими кружками. Как же мы узнали, что лист состоит из мельчайших клеточек, что на солнце есть пятна, а на луне — горы и овраги? Как мы научились измерить расстояние от этих небесных тел, рассчитать их объем и вес, предвидеть движения планет и т. д.? Благодаря все тем же чувствам, но подкрепленным соответственными орудиями. Например, микроскоп, телескоп, микрофон, спектроскоп, барометр, термометр, хронометр — все это искусственные чувства, открывающие нам недоступные без них горизонты; все они служат прибавлением к нашим врожденным чувствам и позволяют глубже узнавать и великий и малый миры. Поэтому-то каждое усовершенствование микроскопа открывает нам все новые тайны природы, каждый большой телескоп открывает новые звезды и планеты, новые пятна на солнце и новые ущелья на луне. Но новые ли это вещи? Нисколько. Они были и прежде, но мы их не видели и увидели только с помощью усовершенствованного инструмента. Поверьте мне, сэр, если б наши чувства были более совершенны, мы, наверное, не ходили бы в конце XIX столетия в таких потемках, в каких еще остаемся в настоящее время!.. Самая запутаннейшая научная истина, быть — может, показалась бы нам совершенно простою. То же вышло бы, если б мы обладали еще каким-нибудь теперь неизвестным нам чувством. Но, так как у нас только пять слабых чувств, то нам остается лишь укрепить их и пользоваться ими до последней степени возможного. Нынешние научные орудия еще далеко не совершенны; они требуют и всегда будут требовать умения обходиться с ними, скоро утомляют и не везде могут быть применимы. Например, через хороший микроскоп мы можем видеть только мельчайшие частицы больших величин. Между тем подумайте сами, сэр, над нашим, то есть моим и вашим, настоящим положением. У нас есть микроскоп в глазах и микрофон в ушах. Мы смотрим глазами, уменьшенными в 120 раз, вследствие чего наш взгляд видит предметы, доступные зрению обыкновенного человеческого глаза, смотрящего в микроскоп, который увеличивает в 120 раз. Мы видим живые ткани, и наш взор без утомления обнимает сотни различных клеточек. При таких условиях один день спокойных исследований научит нас больше, чем наблюдения в течение целого месяца с помощью микроскопа. Наше ухо чувствует звуки и шелест, которых неспособна чувствовать ушная барабанная перепонка обыкновенного человека. Наши барабанные перепонки, сэр, нежнее в 120 раз. Мало того, что они схватывают с того же расстояния такие слабые звуки, которые едва расслышит обыкновенное ухо, но они чувствуют и более высокие, недоступные простому уху тоны. Для нас даже так называемая тишина звучит разными звуками…

— Теперь я понимаю вас, доктор, и очень рад, что мы видим невооруженным глазом то, что все люди замечают только с помощью микроскопа. Несомненно, это счастливое для нас обстоятельство. Но мне все-таки кажется, что едва ли мы можем этим путем дойти до больших открытий. Ведь все, что можно видеть через микроскоп, увеличивающий в 120 раз, давно уж рассмотрено целым легионом биологов. В настоящее время микроскопы до того усовершенствованы, что увеличение, о котором мы говорим, считается посредственным. Два года тому назад, мне помнится, я видел в кабинете одного ученого микроскоп, увеличивавший в 2.000 раз.

— У вас прекрасная память! но не забывайте, что хорошая лупа, которая лежит у меня в кармане, оказывает нам ту же услугу, что ученым их дорогие микроскопы. Она увеличивает всего в 15 раз, но при ее помощи я вижу предметы в 1.800 раз большими, чем они есть в действительности.

— Каким образом?

— Помножьте, любезнейший лорд, 120 на 15, и вы сами решите эту задачу. Теперь подумайте, что будет, если мне удастся отшлифовать чечевицы, соответствующие моему глазу, и сделать микроскоп, увеличивающий только в 100 раз? Он будет открывать предметы, невидимые до настоящего времени в самые большие микроскопы, так как он покажет нам ткани, увеличенные в 12.000 раз! Слышите, сэр? 12.000 раз! Эта цифра превосходит самые смелые мечты ученых! Имея под руками микроскоп в шесть раз сильнее нынешних, я буду сыпать открытия, как из рога изобилия, и всю науку двину на новый путь!..

— Доктор, держитесь! — внезапно крикнул лорд.

Я до того увлекся своим красноречием, что и не заметил, как ветер вдруг усилился и осыпал нас дождем песчинок и камешков.

Следующим порывом ветра меня свалило с ног, и я пластом растянулся на земле. Над нами засвистел бешеный вихрь; а когда он утих и шум от уносимых им листьев, песка, семян и насекомых прекратился, я увидел, что лорд Пуцкинс ухватился обеими руками за толстый стебель травы и вместе с ним раскачивается во все стороны. Я, в свою очередь, ухватился за камень и прижался к нему.

Между тем, ветер, успокоившийся на мгновение, с новой силой зашумел в верхушках растений, и на меня налетел целый шквал. Я не успел опомниться, как почувствовал, что меня несет вверх вместе с моим камнем. Я знал, что лечу с быстротою урагана, кувыркаясь в воздухе; но не успел еще сообразить, куда меня несет, вверх или вниз, как я почувствовал сильный толчок и упал в какую-то мрачную пропасть.

Глава VII ПЧЕЛЫ. ЛОРД ПУЦКИНС ДЕЛАЕТСЯ ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЕМ. ХИЖИНА НОВЫХ РОБИНЗОНОВ

Я очутился в густом кустарнике. Ветер шумел, свистел, с бешеной силой гнул и раскачивал во все стороны растения. Это был, положим, самый обыкновенный ветер, но, так как я чувствовал малейшие колебания воздуха, то ничего нет удивительного, что ветер тот казался мне ураганом.

Я, впрочем, не думал о своих невзгодах, тем более что высокие кусты защищали меня со всех сторон; я занят был одной лишь мыслью о потере товарища, найденного с таким трудом. Где он, несчастный? Унесло ли его бурей под облака, или он упал, разбился и изувеченный умирает где-нибудь вблизи? Вечер наступил при самых печальных обстоятельствах. Ветер усилился и, казалось, намеревался вырвать все растения с корнями и рассеять их по белу свету. Вдобавок, загремел гром и хлынул проливной дождь. Мне казалось, что все кругом будет залито и затоплено. Я провел всю ночь в смертельной тревоге, среди плеска и шума падающего дождя, и промок до костей. С каждого листа стекали вниз потоки воды и проходили в землю, словно в бездонную пропасть. Если бы я вовремя не забрался в полуразвалившийся пустой домик стенной, я вряд ли бы перенес этот ливень.

Этим интересным пчелам я обязан своею жизнью.

Пчелы эти после муравьев считаются самыми умными насекомыми. Пчелы вообще, как тебе, вероятно, известно, отличаются высокой степенью развития. Но все виды пчел в отношении материнской любви уступают так называемым стенным пчелам. В общественных гнездах матки работают лишь в исключительных случаях; дети находятся на попечении общества. Среди одиночных же пчел каждая самка — образец трудолюбия и самоотвержения. Ей ничего не нужно для себя лично, она не может даже мечтать о спокойной старости в кругу семьи; а между тем единственная цель ее жизни — обеспечить будущность своего потомства.

За все труды на долю ее не выпадает даже радости видеть своих детей, так как последние выходят из личинок тогда, когда от родителей и следа уже не осталось. Образ жизни этих пчел и особенно постройки их в высшей степени интересны. Материалом для построек служат им искусственные камни, которые они сами приготовляют. Облюбовав где-нибудь на стене или на скале уединенное местечко, защищенное от ветра и обращенное к солнцу, пчела первым делом собирает строительный материал, который состоит из круглых песчинок. Обыкновенно это бывает в конце весны, вскоре по выходе ее из кокона. Очистив старательно песчинки от грязи и пыли, она слепляет их с помощью слюны в шарики величиною в булавочную головку и складывает поблизости будущего гнезда. Приготовив достаточное количество таких кирпичиков, она закладывает фундамент, на котором возводит стены. Работает она неутомимо, скрепляя кирпичики с помощью собственной слюны. В течение дня первая клеточка готова.

Ячейка эта длиною в один дюйм и шириною в полдюйма; по форме она напоминает наперсток. Когда ячейка готова, пчела входит туда и, поворачиваясь во все стороны, сглаживает собственным телом шероховатости и неровности на стенках. Затем, не теряя времени, она отправляется собирать с растений цветочную пыль и сок и приносит их в ячейку.

Здесь она месит из цветочной пыли и сока тесто, которое должно служить пищей будущим обитателям ячейки.

Стенная пчела собирает цветочную пыль, не имея на своих ножках щеточек, какими одарены обыкновенные пчелы. Вместо щеточек у нее на спине множество направленных назад щетинок. Она трется этими щетинками о цветы и ножками сгребает насевшую пыль на щетинки брюшка. Когда она наберет столько цветочной пыли, сколько могут удержать ее щетинки, она возвращается домой ближайшей дорогой.

Наполнив свой наперсток провизией, трудолюбивое насекомое кладет в нем яичко и замуравливает его. Покончив с первой ячейкой, она строит таким же способом вторую, третью, четвертую и т. д. Если погода благоприятствует, пчела строит и наполняет восемь, а то и десять таких ячеек. Они расположены несимметрично и прилеплены одна к другой; пустое между ними пространство выложено тем же самым цементом, которым скреплялись ячейки.

В конце концов все ячейки покрываются одной крышкой, то есть толстым слоем крупных песчинок.

Такая постройка по прочности своей нисколько не уступает нашим постройкам. И если тебе удастся найти когда-нибудь гнездо личинок стенной пчелы, то ты и при помощи перочинного ножика не разоришь его. Оно твердо, как скала. Я говорю «если тебе удастся», так как заметить это гнездо довольно трудно. Ловкая пчела так умело скрывает свое гнездо, что снаружи его скорей можно принять за засохший ком грязи, нежели за постройку, на которую положено столько труда и времени.

Но как же, спросишь ты, пробивают эти твердые стенки молодые пчелки, когда у них является потребность вырваться из заточения? Матка, оказывается, предвидит это и всячески облегчает первый выход на свет своим будущим детям. Сооружая крышу, она оставляет над первой, самой старшей ячейкой маленькое отверстие, заделанное очень тонким слоем песка.

Ну, скажи, разве это не удивительный факт, и можно ли считать этих дальновидных созданий автоматами, работающими бессознательно? Нет! Я могу привести тебе еще одно доказательство их сознательного отношения к своему труду.

Несмотря на всю свою прочность, такие гнезда, покинутые обитателями их, с течением времени постепенно приходят в упадок. Некоторые молодые матки, носящиеся в воздухе и только еще намеревающиеся устроить гнезда, встретив такие развалины, тотчас вступают в обладание ими. Они понимают, что починить, привести в порядок готовое гнездо гораздо выгоднее в смысле экономии времени, нежели выстроить новое. Но для такой работы требуется гораздо более смышлености и сообразительности, нежели для создания новой постройки.

Здесь, следовательно, уже мало инстинктивной работы, а требуется вполне разумный, сознательный труд.

Но это еще не все!

Иногда какая-нибудь ленивая пчела решает ограбить свою товарку. Выждав минуту, когда та в отсутствии, она завладевает ее домом.

Но вот прилетает настоящая собственница. Лентяйка, нисколько не смущаясь, старается силою удержать захваченное гнездо, и тут уже схватка решает спор между правом и насилием.

Пчелы недаром так трудятся над своими гнездами. Представь себе, что, несмотря на всю солидность этих пчелиных домов, молодые личинки часто падают жертвами одного из видов жуков.

Однако я слишком отвлекся от своего рассказа. Буря неистовствовала и весь следующий день. Лишь поздним вечером ветер стих, дождь же лил до следующего утра. Я должен был все время сидеть в развалинах домика каменной пчелы и ждать, пока ветер и солнце высушат миллионы образовавшихся озер. Лишь на четвертый день я с восходом солнца выглянул на свет Божий.

В молчавшем до того лесу было шумно и весело. Все, что спряталось где-то далеко на время непогоды, спешило согреться в теплых лучах солнца.

Мне хотелось как можно скорей добраться до места, откуда я был унесен ветром. Дорогу мне удалось найти по очертаниям гор, и, хотя я ног своих не жалел, но было уже совершенно темно, когда я пришел к знакомой мне скале.

Ночью мне удалось найти несколько медуниц, которые я немедленно зажег; перед самым же рассветом я выстрелил несколько раз и вскоре за тем услышал голос лорда.

Я побежал ему навстречу, и мы упали друг другу в объятия.

Оказалось, что англичанин, успевший уже ознакомиться с местными ветрами, вовремя ухватился за какую-то ветку, а затем спрятался в безопасное место и выглянул оттуда, лишь когда минула гроза.

— Доктор, — сказал он мне, — я целых четыре дня думал над вашими последними словами. Они до сих пор звучат в моих ушах. Я думал и о том, увидимся ли мы еще раз, так как я очень боялся за вашу жизнь. В прежнее время я больше всего боялся бы сам за себя, так как, потеряв вас, я терял и эликсир Нуреддина. Но на этот раз я о себе вовсе не думал. Какой-то внутренний голос ясно указывал мне путь, по которому я должен пойти в случае, если бы мы не нашли друг друга. Я решил осуществить вашу мечту, то есть вернуться в свет, приспособить к своим глазам микроскоп и отдаться изучению природы. Теперь я вдвойне счастлив. Мы опять вместе и можем сообща взяться за великое дело. Доктор! я ваш ученик и помощник.

— Что я слышу! Вы хотите, милорд, развлекаться зоологией?

— Нет! не развлекаться я хочу, а серьезно работать. Вы открыли мне новые горизонты, вы указали мне цель в жизни. Это дело решенное, — я весь ваш и буду работать с вами до тех пор, пока вы пожелаете…

Я недоверчиво взглянул на англичанина; но его лицо, дышавшее искренним восторгом и увлечением, убедило меня, что он нисколько не шутит. Я бросился ему на шею и от всего сердца расцеловал его.

— Должно быть, ангелы небесные внушили вам эту чудесную мысль… Вместе работать! Что за счастье! Мы останемся здесь еще несколько дней.

— Только несколько дней? — прервал меня лорд. — Разве вы, доктор, забыли о своей миссии?

— Я вас не понимаю, сэр! Неужели вам не надоели все те невзгоды, которые вы столько времени переносите.

— Я уже привык к ним, и они не должны служить нам помехой. Прошу вас, доктор, останемся здесь еще неделю, месяц, сколько вам угодно, до тех пор, пока осенние холода не прогонят нас из этого волшебного мира. Затем сэр Биггс отвезет нас в Варшаву, в вашу лабораторию, и там мы будем работать, пока не добьемся желанных результатов. Занятия астрономией дали мне некоторые практические сведения, и я беру на себя шлифовку стекол. Мы устроим себе микроскоп, увеличивающий не в сто, а в двести раз, и бросим миру целую кучу открытий… Я устрою вам микроскоп, о котором вы мечтали, хотя бы мне пришлось целый год трудиться для этого.

Я молча пожал руку этого милого человека и принял все его предложения.

— С чего же мы начнем? — спросил лорд.

— По моему, — сказал я, — надо действовать осторожно и не рисковать жизнью, которая представляет теперь большую ценность для всего человечества. Прежде, чем приступить к работе, надо позаботиться об убежище, которое будет нашей главной квартирой и из которого мы предпримем целый ряд путешествий по окрестностям. Затем мы при помощи сэра Биггса вернемся в Варшаву.

Лорд Пуцкинс первым заметил весьма подходящее местечко на холмике, шагах в ста от светлого ключа, сочившегося из-под большого камня и с звонким веселым шумом катившегося по каменистому руслу. Я назвал это место Пуцкинстоном, в честь лорда. Теперь оставалось еще выстроить какой-нибудь домик, в котором мы хотя бы с относительными удобствами могли прожить некоторое время. Больших трудностей при этом не представлялось, так как строительный материал у нас был под рукой. Кругом источника лежало много гладких камешков, словно отшлифованных чьей-то искусной рукой. Из них мы решили сложить стены; крышей нам должен был служить гладкий лист, прикрепленный к стенкам наложенными сверху камешками; дверь должна быть вырезана из какого-нибудь засохшего листа. В два-три дня усиленной работы замок наш мог быть готов. А раз мы поселимся в нем, ни ненастье, ни ночные насекомые не будут нам страшны.

Глава VIII ДВИГАЮЩАЯСЯ СТЕНА

Постройка наша приближалась к концу. Оставалось еще навести крышу, а так как на это много труда и времени не требовалось, то мы были уверены, что следующую ночь проведем в маленьком, но зато нашем собственном домике.

Но судьба решила иначе.

Небо вдруг покрылось тучами, и частый дождик прервал нашу работу. Около полуночи дождь перестал, но поднявшийся ветер не давал нам покоя до самого утра. Утро было чудесное. Голубое небо, покрытое белоснежными и нежно-розовыми облачками, приветливо улыбалось нам, и солнце, окрасившее золотом верхушки гор, наполнило сердца наши молодым беззаботным весельем. Но радость наша недолго длилась. Небо скоро опять подернулось облаками, темными, мрачными, как ночь, и грозило каждую минуту разразиться ливнем. Около пяти часов мы, несмотря на сырость, вышли из кустарника, куда укрылись на время непогоды, и направились к нашему домику с тем, чтобы убедиться, выдержал ли он первую бурю. На половине дороги, на повороте, лорд Пуцкинс опередил меня; но как только я потерял его из виду, я тотчас же услышал его голос, призывавший меня, а затем увидел и его самого. Он возвращался в сильном волнении.

«Вот тебе раз! — подумал я. — Вероятно, домик наш рухнул».

Между тем, лорд Пуцкинс закричал мне издали:

— Дороги нет! Дорога загорожена! Скорей, скорей! Вы увидите необычайную картину, — быстро заговорил он, подходя ко мне.

Я сразу не понял, что его так взволновало.

— Огромная живая стена каких-то червячков преградила дорогу к нашему домику. Они желтовато-серого цвета, почти прозрачные, с черными головками, и все точно прилипли друг к другу. Я хотел обойти их и пойти дальше, но ни налево, ни направо прохода не было.

— Ратный червь! — вскрикнул я, ускоряя шаги. — Скорей, скорей ведите меня к нему! Я никогда его еще не видал.

Лорд вопросительно взглянул на меня.

— Я после, после объясню вам, ответил я на его немой вопрос, — покажите раньше чудо, которое вы увидали! Я двадцать лет знаю Карпаты, исколесил Татры, везде его искал и не находил. Это необычайное явление в природе, и в Татрах его очень редко можно встретить.

— Погодите радоваться: быть может, это не то, что вы думаете. Быть может, я неверно описал, что видел…

— Нет-нет, вы отлично их описали! Это личинки так называемого ратного темнокрыла.

Я опередил лорда и через несколько минут увидел удивительную картину: армия личинок растянулась на огромном пространстве во всем своем великолепии.

— Ну, как мы пройдем теперь? — озабоченно спросил лорд. — Ах, милорд! как вы прозаичны! Ну можно ли заботиться о том, как мы перейдем дорогу вместо того, чтобы забыть обо всем и любоваться чудным редким зрелищем! Многие натуралисты с наслаждением прошли бы сто миль, чтобы только увидеть то зрелище, которое перед нами в настоящую минуту.

— Вы меня интригуете, доктор! Что же особенного в этой массе червячков?

— Уже одно то, как вы говорите, что их «масса». Эти существа не должны бы, кажется, иметь никакой надобности собираться в группы для совместного путешествия. Как я уже сказал, — это личинки так называемых ратных темнокрылов. Среди тысяч видов комаров они одни проявляют общественный инстинкт и, словно войска в военное время, переходят с одного места на другое… Это такое исключительное явление, что оно невольно возбуждает интерес и ученых, и неученых. Но подойдемте поближе!

— С удовольствием! Скажите мне только, эта сплошная масса червей ползет по земле, или они облегли длинную палочку и по ней ползут?

— Нет! Эта огромная армия личинок, проходящая лесом в виде длинной узкой змеи, идет не одним слоем по земле, а в несколько слоев, так что верхние личинки ползут по нижним и они образуют целую стену. Впереди этого войска ползет одна личинка, к которой прилепляются еще две-три, и они ведут за собой весь полк. Неудивительно, что эта страшная сероватая змея обратила на себя особенное внимание ученых и послужила темой разных народных легенд, басен и поверий. В народе этот червь известен уже с давних времен, в научной же литературе мы встречаем его лишь в начале XVII столетия. Попадается он крайне редко, а потому очень немного естественников видели его собственными глазами и известно о нем очень мало. Таинственный покров, окружавший историю происхождения ратного червя, недавно лишь был сорван, да и то не совсем. Во второй половине нынешнего века несколько ученых занялись исследованием этих интересных насекомых. Один известный орнитолог много лет добивался увидеть это чудо, но все напрасно. Наконец, в 1850 г. один его приятель, лесничий, известил его, что змеевидная армия появилась в его лесу, и прислал ему в банке несколько личинок. Натуралист вырастил из этих личинок комаров и описал их самым тщательным образом. В настоящее время известно, что гусеницы эти появляются в горных и сырых лесах Швеции, Норвегии, Тюрингии, Швейцарии и некоторых других стран средней Европы. В Карпатах появление их приветствуется народом, как предвестие урожая. Здешние жители собирают их, сушат, толкут и посыпают этим порошком избы: они уверены, что в такой избе никогда не будет недостатка в хлебе.

— Но чем же, собственно, замечателен образ жизни этого ратного червя? — спросил лорд Пуцкинс.

— Главным образом этим удивительным стремлением гусениц соединяться в одно змееобразное тело и путешествовать вместе, сомкнутыми рядами. Гусеницы живут в сырых местах, под землей, и питаются гниющими растениями. Когда они достигают известной величины, они вдруг чувствуют непреодолимое желание путешествовать и все одновременно выходят на поверхность земли. Вышедшие первыми склеиваются вместе и ползут вперед; те, которые вышли позже, пристают к ним по дороге, и таким образом полоса все растет и увеличивается. Липкая жидкость, выделяющаяся из кожи каждой гусеницы, до того сильно склеивает их, что они образуют как бы одно змеевидное тело, которое можно поднять, как веревку, и оно не разорвется. Эта змея медленно ползет по лесным дорогам и, конечно, может напугать несведущего человека. Некоторые из этих армий бывают в несколько вершков, даже в несколько аршин длины, в Швеции и Норвегии они доходят до двух сажен длины. Профессор Новицкий видел змею червей, которая имела 3 ¹/₂ аршина длины.

— Интересно бы узнать, как велика эта лента, что теперь ползет перед нами, — заметил англичанин, — она мне представляется огромной.

— Давайте смерим! — предложил я, и мы направились к переднему концу громадной змеи.

Результат измерений превзошел наши ожидания: живая лента имела 8 футов длины!

— Такого великана еще никогда не видали в Карпатах! — воскликнул я с восхищением. — Да здравствует этот гигант!

— Да здравствует на пользу науки! — повторил лорд, подбрасывая шляпу вверх. — Но раз мы сделали такое открытие, мы должны произвести более тщательные наблюдения. Согласны?

— Очень рад! Хотя нам из-за этого придется замедлить постройку Пуцкинстона, но зато, вернувшись в человеческий мир, мы дадим полное и подробное описание этого интересного насекомого.

Мы подошли к авангарду змеевидной армии, чтобы посмотреть, как передовой червь выбирает дорогу, и заметили, что, куда бы он ни повернул, все без колебания следуют за ним. Вдруг он дополз до ямки; мы думали, он обойдет ее, но нет: он прямо вошел в ямку и остановился на дне ее. Следовавшие за ним гусеницы стали делать то же, пока не наполнили всю яму; ни одна из них не переползла на другой берег, пока вся яма не заполнилась наравне с краями, и тогда задние перешли по этому живому мосту и двинулись дальше. Передовой червь остался на дне ямы, а во главе стал новый червь, тот, который первым перешел через яму. Быстрота движения осталась все та же, около двух футов в минуту. Когда передняя часть змеи отошла от ямы футов на 15, а остальная еще переходила по живому мосту, на дороге явилось новое препятствие в виде засохшего пенька, торчавшего из земли. Передовой червь, к задней части которого были прилеплены еще два червя, приблизился к пеньку, поворочал своей черной головкой и повернул налево; следующий ряд, состоявший из четырех гусениц, разделился надвое так, что две гусеницы пошли направо, две налево; третий ряд, состоявший из семи гусениц, сделал то же, и их примеру последовали все остальные, разделяясь у пенька на две половины. Когда обе колонны прошли сажени две рядом, с обеих сторон пенька, левая колонна вдруг повернула, соединилась с правой и снова образовала одну колонну. Пенек находился по-прежнему в середине, и в общем казалось, точно будто в теле огромной змеи сделалась дыра, из которой торчит сухой пенек.

Мы скоро заметили, что не все гусеницы двигаются с одинаковой быстротой. Верхние слои прижимали своею тяжестью нижние; те не могли двигаться так же скоро, как они, и отставали. Самые верхние опережали остальных и становились во главе колонны. Но им недолго приходилось занимать это почетное место: по ним шли новые ряды, которые, в свою очередь, перегоняли их, и так до бесконечности. Иногда неумелые предводители делаются причиной гибели всей армии. Встретив на пути овраг или ручей с водой, они лезут прямо в него, за ними следуют остальные, и, если ручей глубок, они все тонут.

Если две армии, идущие с противоположных сторон, встречаются, они обыкновенно соединяются вместе. Одному натуралисту удалось наблюдать такую встречу. Когда обе армии столкнулись, между ними произошло некоторое замешательство: они ползли друг на друга и составили как бы один общий клубок. Но вскоре передние гусеницы выровнялись и пошли вперед; за ними двинулись остальные, составив одну большую колонну. Очевидно, что гусеницы, предпринимающие совместные путешествия, происходят не от одной матери, а от многих. Самочка ратного комара может положить не больше 800 яичек, а в колоннах бывает по несколько тысяч гусениц. Так, измерив нашу змею, мы убедились, что в ней никак не меньше 28.000 гусениц.

Путешествия гусениц продолжаются иногда несколько часов. Они обыкновенно совершают их в сырую, пасмурную погоду или до восхода солнца. Когда солнце начинает сильно припекать или пойдет дождь, передовые ряды останавливаются, колонна разрывается, и каждая гусеница старается поскорее скрыться в какое-нибудь укромное местечко, где она отдыхает и закусывает гниющими остатками мхов, корешков растений и т. п. Придет пора пускаться снова в путь, они, точно по команде, собираются, склеиваются и ползут себе дальше.

— Но скажите, ради Бога, доктор, с какою целью предпринимают они такие удивительные прогулки?

— К сожалению, не могу ответить на ваш вопрос. До сих пор никто из ученых не мог доискаться причины этих странных передвижений. Во всяком случае, это не бегство от врагов: насекомоядные животные вообще избегают гусениц ратного комара, а враги их путешествуют вместе с ними.

— Как так? что же это за враги?

— Личинки одной мухи. Они живут рядом с личинками чернокрыла, и пока эти последние отдыхают и питаются, не трогают их. Но как только начинается общее путешествие, они втираются в ряды путников, садятся на них и едят их. Иногда в какой-нибудь колонне заведется несколько таких паразитов, и они во все время пути безжалостно грызут и уничтожают бедных ратных червей.

— Преинтересная история! Глядя на этих безобразных червей, я и не воображал, что их биография так занимательна!

— Я вам не рассказал и половины ее. Очень любопытные поверья связаны с ними в народе. Так, в Тюрингии говорят, что если колонна червей ползет в гору, это предвещает войну, если под гору, — мир. В Швеции и Норвегии при проходе ратных червей бросают им на дорогу платье, передники; если черви пройдут по этим предметам, бросившего ожидает счастье, если обойдут стороной, — смерть или несчастье. Здесь, в Карпатах, существует такое поверье: кто найдет ратного червя, тот будет счастлив и никогда не будет нуждаться в хлебе!

— Слава Богу! — вскричал англичанин. — Значит, и нам наши черви предвещают благополучие! Отлично! Пойдем, посмотрим, оправдается ли это известие и цел ли наш домик!

Змеевидная армия очистила нам между тем путь, и мы направились к своей постройке.

Глава IX ЛИСТОВЕРТКИ. ПСИХЕИ. МАСКАРАД

Домик наш стоял цел и невредим. Мы, должно быть, отлично складывали стены, так как они с честью выдержали напор накопившейся внутри воды, которая нашла себе выход только в дверь. Недоставало еще только крыши, и мы энергично принялись за работу.

Над домиком нашим колыхалась ветка, на которой мы скоро нашли лист, необходимый нам для крыши. Оставалось лишь вскарабкаться на ветку, сорвать лист и опустить его на стены.

Для плотника или для члена пожарной команды это, конечно, не представило бы никакого затруднения. Нам же, не посвященным в тайны инженерного искусства, при наших слабых силах и малом росте, это казалось делом нелегким.

К счастью, мы в нескольких шагах от себя заметили гусеницу, бродившую в поисках за нужной ей травкой, и овладели шелковою ниткой, которую она пряла на всем своем пути. Эта шелковая пряжа, поддерживавшая тело гусеницы на скользких и неровных местах, оказала нам большую услугу. С помощью ее мы спустили нашу крышу и придавили ее к стенам тяжелыми камнями.

Через несколько времени мы уже сидели на пороге своего дома и самодовольно посматривали друг на друга.

— Ну, слава Богу! Вот у нас есть и свой угол! — говорил лорд, вытирая платком свое вспотевшее лицо. — Как она кстати пришла, эта милая гусеница. Какой она породы, доктор, не знаете ли?

— Точно не могу вам сказать! но мне кажется, что эта гусеница бабочки, принадлежащей к семейству сумеречных бабочек, или бражников: гусеницы дневных бабочек ткут более тонкую пряжу, а наша не поскупилась и дала нам славную веревочку.

— Значит, все бабочки прядут пряжу?

— Да, пока они гусеницы, они все выделяют клейкую жидкость, имеющую свойство мгновенно твердеть при соприкосновении с воздухом; все они выделяют значительное количество шелковистых ниток, и не одни они обладают этим искусством: очень многие насекомые, в случае надобности, ткут себе оболочку различной прочности и разных цветов. Способность эта особенно благодетельна в период окукления для тех пород, которые живут на вольном воздухе, где беспомощная куколка требует охраны. У нас, людей, младенцев помещают в колыбельки, и дети наши в течение нескольких лет ничего другого не умеют делать, как есть, когда им дают, и плакать, когда они голодны. Не то бывает у бабочек. Как только гусеница увидит свет, она тотчас берется за работу и в короткое время сама устраивает себе колыбель из камешков или листьев, а то и из чистого шелка. Гусеницы же, которые обходятся без колыбели, употребляют пряжу для своей защиты. В случае, например, сильного ветра, они с помощью пряжи прицепляются к какому-нибудь листу; если же ветер все-таки сдует их, они не летят вниз, а тихонько спускаются по своей ниточке, избегая таким образом опасности падения.

По этой же ниточке они могут взобраться обратно на свой лист. Таким же путем они убегают от птиц, от наездников и другой какой опасности. Не будь у них этой пряжи, они погибли бы при первом же столкновении с житейскими невзгодами. Но это лишь часть выгод, которые насекомые извлекают из своей пряжи. Вы, быть может, заметили, сэр, когда мы спускались с дерева, свернутый трубкою лист? Мы проходили по нему. Можете себе представить, внутри этого листа живет и питается одна маленькая гусеница, принадлежащая к семейству бабочек-листоверток. Насекомые эти — чрезвычайно интересные строители. Отличие их от других насекомых, устраивающих себе жилища, заключается в том, что они начинают свою работу тотчас по вылущении из яиц и тогда же проявляют необыкновенную ловкость и искусство в архитектуре, тогда как, например, пчелы, муравьи и другие строят свои гнезда лишь в зрелом возрасте. Гусеницы бабочек-листоверток живут отшельницами, каждая в своей келье. Одни свертывают листья в хорошенькие трубочки, другие складывают листья пополам, третьи свертывают его воронкой, в узком конце которой оставляется отверстие, куда в случае чего можно было бы спастись. Подумайте только, сколько требуется изворотливости, чтобы при помощи одной только шелковистой паутинки, не обладая ни пальцами, ни инструментами, придать листу желанный вид и форму.

— Как же справляются они с такой гигантской задачей? Это очень интересно!

— О, совершенно просто и очень умно! Первым делом гусеница соединяет оба края листа несколькими поперечными линиями. Затем она изо всех сил натягивает посередине первую нить и, сократив по мере возможности, прикрепляет к главному нерву листа. То же самое она проделывает со всеми остальными нитями и таким образом приподымает оба края листа. Тогда она набрасывает другой ряд нитей, таким же образом их натягивает, затем третий, четвертый и т. д. до тех пор, пока оба края листа не сойдутся и из листа не образуется футляр, открытый с двух концов. Другие листовертки свертывают лист, начиная от острого конца, в ширину. Некоторые же считают более безопасным пребывание в листе, оторванном от ветки. Они свертывают лист, привязывают его к ветке паутиной и затем отрывают его стебелек, так что он висит в воздухе на шелковистом шнурке. Доступ в подобное жилище очень труден, а для некоторых врагов листоверток и совсем невозможен. Есть гусеницы, которые устраивают свои жилища из одной лишь пряжи, а именно гусеницы моли и ночных бабочек. Последние чрезвычайно оригинально применяют разреженный воздух для укрепления своих жилищ. Вы, вероятно, замечали весною на нижней поверхности плодовых деревьев много маленьких вертикальных трубочек, толщиной с булавку? Эти желтые бархатные футлярчики — не что иное, как палатки кочующих гусениц, которые никогда не показываются на свет Божий и питаются мягкою частью листьев. Палатки эти гусеницы делают из чистого шелка тотчас по вылуплении своем из яичек. По мере того, как гусеница растет, палатка растягивается вдоль и покрывается новым слоем шелковистой пряжи. Гусеница, спрятанная в такой палатке, съедает лишь ту часть листа, которая лежит непосредственно под нею, но не прогрызает листа насквозь; когда эта часть съедена, она передвигается вместе с палаткой на другие, нетронутые еще места. Эти кочующие создания чрезвычайно интересным способом поддерживают свои кельи в вертикальном положении. В случае опасности, грозящей оторвать от листа палатку, гусеница направляется к наружному отверстию ее и закрывает его своим телом. Благодаря образующейся внутри пустоте, палатка крепко прижимается к листу. Наконец, есть бабочки, гусеницы которых при помощи своей пряжи строят себе жилище из мха, мелких камешков или пуха, который встречается на многих растениях. Бабочки эти известны под общим именем психей, или мешконосов, и заслуживают нашего внимания. Самец психеи очень живая, изящная бабочка. Он живет, правда, очень недолго, никакой пищи не принимает, но природа одарила его парой легких крыльев и веселым характером, и, благодаря этому, он может попорхать по свету, насладиться красотою и запахом цветов. Самка далеко на так счастлива. Выстроив свою тесную келейку, она не покидает ее до самой смерти. В ней она проводит свое детство, молодость и позднейшее время. Лишенная крыльев, со слабыми ножками и грузным телом, она скорее напоминает гусеницу, нежели зрелую бабочку.

— Как это страшно несправедливо! — вскричал лорд, тронутый несчастною судьбою самочек-психей.

— Но это еще не все! В жизни психей есть еще одна печальная страница, о которой я предпочел бы вовсе не упоминать. Бедные самки, не знающие никаких радостей и утех, делаются наконец матерями и умирают. И тут, представьте себе этот ужас, — только что вылупившиеся личинки набрасываются на останки матери и ее мертвым телом утоляют свой первый голод. Съев все, что было в трупе съедобного, они разбегаются по белу свету, питаются растительной пищей, и, если они самки, строят себе кельи, чтобы, в свою очередь, страдать всю жизнь и накормить своим телом собственных детей.

— Как хотите, доктор, но я иногда с недоверием слушаю вас! Ваши рассказы представляются мне прямо чем-то фантастичным!

— А между тем мои рассказы лишь бледное отражение действительности. Надо сознаться, что, несмотря на тысячи трудов о насекомых, мы не знаем и сотой доли чудес, скрытых от зорких глаз зоологов. Дело в том, что большинство ученых до недавнего еще времени блуждали в потемках. Они изучали и описывали только формы насекомых и не думали о причинах, вызвавших эти формы. А между тем, в природе все существует по известной причине и с известной целью. При правильном изучении природы мы поймем, что каждый изгиб ножки какого-нибудь насекомого образовывался постепенно и что он имеет или имел известное назначение. Зоолог будущего по строению тела насекомого получит представление о всех стадиях его развития, поймет его привычки и условия жизни, радости, горести и даже отчасти его будущее, те перемены, каким оно может подвергнуться. Только на лоне природы, в открытом поле, мы можем понять, какую пользу извлекают для себя насекомые из разных органов, которые кажутся нам лишними и незначительными, и только там мы можем постигнуть все могущество великой и сложной машины, называемой вселенной.

В нескольких шагах от нашего жилища, в тени высоких трав рос большой бледно-розовый гриб. Вчера еще он был свеж и невредим, а сегодня он едва держался на ножке, и шапочка его совсем нагнулась набок. Оказалось, что одна сторона его ножки была изъедена какой-то отвратительной улиткой. Мы взобрались на косматые листья ястребника и, прогуливаясь по их щетинистой поверхности, нашли на ветке соседней травы несколько существ, похожих на улиток.

— Как вы полагаете, сэр, — спросил я, — что это за существа?

Лорд Пуцкинс покраснел.

— Вы, должно быть, шутите, доктор, — с чего вам вздумалось экзаменовать меня? Извольте принять к сведению, что я в свое время получал наивысшие отметки по зоологии.

— Тем лучше. Мы и проверим, насколько они были вами заслужены.

— Я не ученик, а вы не профессор, чтобы предлагать мне подобные вопросы.

— Ах, дорогой сэр, везде и во всем может быть обман и заблуждения. Не все то золото, что блестит.

Лорд Пуцкинс нервно провел рукой по своим золотистым бакенбардам и покосился на меня. Я понял, что некстати сунулся со своей пословицей.

— Все-таки, как ни ограничены мои зоологические сведения, — сказал он, стараясь овладеть собой, — но уверяю вас, что я сумею отличить улитку от других животных.

— А бабочку от улитки отличите?

— Вы смеетесь надо мной?! Вы, может быть, хотите, меня уверить, что эти улитки — бабочки?

— Да, дорогой лорд, несмотря на свои пятерки по зоологии, вы все же не умеете отличить улитки от бабочки. Перед вами именно бабочки, а не улитки.

Лорд Пуцкинс широко раскрыл глаза. Вся его фигура изобразила из себя большой вопросительный знак.

— С вами, доктор, трудно спорить, — мягко начал он. — Вы здесь как у себя дома. Но как же, однако, вы докажете мне, что это бабочки?

— Доказать нетрудно! Обратите внимание на строение раковины. Она состоит не из цельной известковой массы, как у улитки, а слеплена из отдельных песчинок. Затем, кроме главного отверстия, которое бывает в каждой раковине, в верхней части у этой раковинки имеется еще боковое отверстие. Из раковины выглядывает даже червячок, нисколько не похожий на улитку.

— В таком случае, это какая-нибудь гусеница. Но зачем же вы преувеличиваете и утверждаете, что это настоящая бабочка? — вскричал лорд, не желая признать себя побежденным. — Бабочка и гусеница — ведь это большая разница!

— Еще раз повторяю, милейший лорд, перед вами совершенно зрелая бабочка.

Она всю жизнь проводит в своей раковинке, и крылья у нее никогда не вырастают. Ученые называют ее улиткообразной психеей. Она крайне интересна и не одним только своим физическим уродством. Это прекрасный пример охранительного подражания, весьма распространенного среди насекомых. Насекомые в особенности, да и все животные вообще очень любят маскарады. Здесь, чаще даже, чем у нас, волки и лисицы рядятся в овечьи шкуры, а ослы и гуси — львами и орлами. Бедная бабочка выбрала себе скромный костюм по средствам и изображает из себя улитку. Впрочем, зачем насмехаться над ней? Она никого не обманывает, она только защищается.

— Но что же бабочка выигрывает, превратившись в улитку? Ведь и у улиток немало врагов.

— Несомненно. Но представьте себе, что какой-нибудь гастроном, любитель мяса улитки, тихонько приближается к нашей бабочке. В ту минуту, когда он готов запустить в нее заостренные зубки, он, к великой своей досаде, вдруг замечает, что улитка вовсе не улитка, а какое-то другое, незнакомое ему существо, и ввиду этого, конечно, оставляет ее в покое. Многие насекомые довели свою защиту путем подражания до изумительного совершенства. Слабые или невооруженные принимают вид сильных и вооруженных. Самые невиннейшие создания принимают облик хищных, или же, желая сделаться незаметными, подражают форме и цвету растения, на котором помещаются. Мухи, как известно, имеют много врагов, и самые заклятые из них — это осы, которые живьем доставляют их своим личинкам. Не будучи в состоянии защищаться, они принимают вид тех насекомых, на которых осы не смеют нападать. Если вы рассматривали в музее коллекции насекомых, вы, вероятно, обратили внимание на поразительное сходство некоторых мух с пчелами, шмелями и шершнями, особенно в краске и сложении задней части тела. Дело в том, что мухам враг страшен не тогда, когда они летают, а когда они головой и грудью зарываются в цветок для высасывания сока, оставляя на виду именно заднюю часть тела. И если эта последняя уподобляется той же части шершня или осы, враг, привыкший склоняться перед силой, проходит мимо безоружной мухи с таким же почтением, как и перед теми грозными насекомыми. То же мы видим и среди бабочек. Сезии, или стеклянницы, сбрасывают почти все чешуйки на крыльях для того, чтобы сделать их похожими на узкие крылья пчел. Жучки принимают вид клопов, ос и других насекомых. Но всего удивительнее умение насекомых окрашиваться в те цвета, которые могут сделать их незаметными. Так, гусеницы пядениц всегда окрашиваются в цвет того растения, на котором они в данный момент находятся. На желтых цветах они желтого, на красных они красного, на белых — белого цвета. Эта способность приспособления развивалась веками.

— Да, очевидно, в природе все создано с известною целью! — заметил лорд.

— Ну, положим, нельзя думать, что природа окрашивает некоторых насекомых в зеленый или желтый цвет, чтобы защитить их от врагов. Скорее надобно допустить, что зеленое насекомое потому живет в траве, что большинство его собратий, иначе окрашенных, погибли и из целого ряда поколений выжили лишь те особи, цвет которых был ближе к зеленому. Путем наследственной передачи цвет все более и более определялся и в конце концов сделался совершенно зеленым. Есть много насекомых, которые очень похожи на сухие веточки, листья, цветы и другие части растений, на которых они живут. Некоторые бабочки окрашены в верхней своей части так, что когда они садятся на лист, их нельзя отличить от него. Они тогда складывают крылья и нижняя поверхность этих крыльев оказывается разрисованной точно таким же цветом, такими же жилками, как листья, на которых они сидят. Многих мух можно заметить только тогда, когда они улетают с растения, на котором сидели. Многие насекомые до иллюзии похожи на ветки, листья и цветы, на которых они живут. Рассматривая в музее пестрые ряды гусениц, нельзя не удивляться, как эти яркие, расписанные разноцветными полосами, точками и узорами существа ускользают от зорких глаз птиц, пресмыкающихся и других своих врагов. Но они так ловко подражают различным частям растений, что самый опытный наблюдатель не распознает их. Все эти на первый взгляд бесцельные жилки, полоски и пятнышки имеют важное значение, и пестрое насекомое делается таким же незаметным на избранном им растении, как белый медведь на снегу.

Глава X АМАЗОНКИ. БАБОЧКА И СКОРПИОННИЦА НЕПРОШЕНЫЕ ГОСТИ. НЕЖНЫЕ МАМАШИ

— А какой вид имеют самцы этих бабочек-улиток? — спросил лорд, не на шутку заинтересованный моим рассказом.

— У них самцов вовсе нет или, если есть, то встречаются очень редко. До настоящего времени ни один натуралист не видал их.

— Вы шутите!

— Нисколько. Это факт не единичный. Я мог бы назвать несколько семейств, родственных психеям-улиткам, у которых нет самцов. Далее, многими добросовестными исследователями установлено, что среди миллионов тлей весною и летом нет ни одного самца. После долгих наблюдений ученым удалось подметить крайне интересный ход их развития. Только осенью среди бескрылых тлей (а они, как известно, самки) появляются крылатые самцы. Самки этого осеннего поколения кладут яички на стеблях растений, затем все гибнут от дождей и холодов. На растениях остаются лишь яички, из которых весною вылупляются молодые тли (одни самки). Они несколько отличаются от своих матерей. Они растут и развиваются так быстро, что по истечении нескольких уже дней каждая производит на свет несколько десятков себе подобных тлей, исключительно дочерей, сама же умирает. Дочери их опять не рождают сыновей, и так до осени родится и умирает несколько женских поколений. Наконец, глубокою осенью, когда приближаются холода, появляется последнее поколение, в котором в первый раз за весь год наряду с самками оказываются и крылатые самцы. Самки кладут яички, затем и они и самцы вымирают, а через несколько месяцев к весне опять начнут вылупляться одни лишь самки, и так до осени.

Лорд Пуцкинс слушал меня с большим интересом.

— Если бы и у людей установился такой порядок вещей, — сказал он, смеясь, — то мужчины рождались бы один раз в двести лет и на земле царствовали бы одни женщины.

— И войны происходили бы лишь раз в двести лет, — отвечал я.

Продолжая болтать на эту тему, мы, пользуясь погодой, пошли в лес, чтобы сделать как можно больше наблюдений. Между прочим, мы наткнулись на одну кровавую сценку и сделались невольными свидетелями ее. На стебель, на котором мы наблюдали тлей и муравьев, села прелестная бабочка-перламутренница. Она сложила кверху свои темные крылья и сверкнула своими красивыми глазами, точно серебристыми пятнышками. Не успели мы вдоволь налюбоваться ею, как на соседний лист опустилось сетчатокрылое насекомое, известное под именем обыкновенной панорпы, или скорпионницы. Она довольно безобразна на вид и напоминает собою большого комара. Такое же смуглое тело, такие же ноги желтого цвета и прозрачные тонкие крылья. Но сходство это чисто внешнее.

У скорпионницы четыре крыла (у комара же их всего два), и вообще с комаром она не состоит даже в дальнем родстве; ближайшими родичами ее являются веснянки, поденки и стрекозы. Насекомое это обращает на себя внимание своим огромным хоботком в виде клюва и большими клешнями на конце живота, напоминающими ядовитый наконечник скорпиона. Благодаря этим клешням, оно и получило свое название, и прикасаться к нему небезопасно. Мною тотчас же овладело предчувствие, что такое опасное соседство не кончится добром для бабочки. Я обратил на это внимание лорда.

— Если вы опасаетесь за жизнь бабочки, — посоветовал он, — то давайте спугнем ее с листа.

— Это ее не спасет. Скорпионница ловит бабочек на лету. Пожалуй, что здесь, укрытая зеленью, она в большей безопасности. Не мешает и нам, — прибавил я, — быть настороже, потому что нахальство этих созданий не знает границ. Они бросаются и убивают насекомых, которые в несколько раз больше их.

— Вероятно, этот хищник с самого раннего возраста упражняется в своем разбойничьем ремесле.

— Ничуть. Молодость скорпионницы проходит вдали от мирской суеты. Она живет глубоко в земле и питается гниющими органическими веществами.

Вдруг наша перламутренница, резвая и неосторожная, как все бабочки, спорхнула с ветви и задела крылышком лист, на котором сидела скорпионница. Это ее погубило. Хищница в мгновение ока погналась за ней. Испуганная бабочка полетела в другую сторону, но тут же упала в траву вместе с прицепившимся к ней врагом. Судьба ее была решена, и мы с тяжелым чувством направились домой.

Когда мы пришли в нашему дому, лорд Пуцкинс, забыв, что в нашем положении на каждом шагу требуется безусловная осторожность, смело вошел под крышу и в то же мгновение выскочил оттуда, как ошпаренный.

— Что, у нас, верно, какие-нибудь непрошеные гости? — спросил я, едва удерживаясь от смеха при виде испуганной физиономии лорда.

— Там какая-то отвратительная особа расположилась в углу. Не ходите, не ходите туда, — у нее ужасный вид!

Как выглядит эта ужасная особа, я не мог от почтенного лорда добиться и, заглянув в домик, увидел, что в углу сидит огромная уховертка с громадными клещами на конце живота. Под нею я заметил несколько молодых.

— Это уховертка со своим семейством, — сказал я, возвращаясь. — Гостья она не совсем приятная, так как будет сидеть здесь до самой ночи. Если вы, милорд, не намерены ждать у дверей своего дома, когда ей вздумается удалиться, то надо попросить ее убраться прочь. Идемте!

— Покорно благодарю! Я предпочитаю спать под открытым небом, чем заводить знакомство с этой особой.

— Но ведь это самое невинное создание! Уховертка никогда не нападает, питается растениями и гнилью.

— И залезает спящим в уши и делает несчастных людей навеки глухими, окончил лорд.

— Полноте, можно ли верить подобным басням! Если когда-либо и случилось, что уховертка влезла спящему в уши, то, поверьте, она сделала это нечаянно, без всякого злого умысла. Это ночное насекомое, днем же она прячется под камнями, листьями, в разных темных углах. Изгнанная из своего убежища, уховертка может спрятаться и в человеческом ухе так же, как она сейчас спряталась в нашем дворце; но делает это она без всякого дурного намерения. Это очень милые создания и могут служить примером материнской любви: они не только сидят на яйцах и высиживают своих детей, но и всюду водят их за собой и при малейшей опасности закрывают и защищают их собственным телом. Молодые уховертки отличаются от взрослых лишь размерами и отсутствием крыльев. Пойдемте в комнату, и вы убедитесь в моих словах.

— Нет, вы уж идите одни, милый доктор, и выпроводите дорогих гостей, а я побуду здесь, на свежем воздухе.

Пришлось пойти одному. Подняв с земли ножку какого-то комара, я смело вошел в дом. Сначала уховертка не обращала на меня ни малейшего внимания; но, когда я пихнул ее импровизированной дубинкой, она обнаружила некоторое беспокойство и попробовала было застращать меня своими клещами. Тогда я зажег медуницу, и в ту же минуту испуганная светом гостья быстро скользнула в дверь, а за нею и все ее дети. Таким образом мы избавились от непрошеных гостей, и я весь вечер допекал лорда насмешками над его храбростью.

— Знаете, дорогой лорд, — говорил я (а англичанин делал вид, что не слышит), — я видел клопа, который был куда храбрее вас. Когда я еще был великаном, я заметил один раз на ветке березы семейство клопов-щитников, состоявшее из матери и тридцати маленьких клопиков. Мать с большим достоинством двигалась по месту, клопики же не отходили от нее ни на шаг и подражали каждому ее движению. Я ткнул карандашом одного клопика и с любопытством ждал, что из этого выйдет. Мать, не теряя присутствия духа, тотчас же подбежала к детям, закрыла их всех своим плоским телом и забавно замахала крыльями, думая меня этим напугать. Бедное создание не подумаю даже о разнице наших сил и скорей дало бы убить себя, нежели решилось оставить своих детей в минуту опасности. Таких же любящих матерей мы видим и среди пауков.

— Ну-ну, доктор, не увлекайтесь! В смелости пауков никто не сомневается; дикость им так же врождена, как тиграм и ястребам, и если они защищают своих детей, то по тем же побуждениям, по которым собака огрызается, когда у нее хотят отнять кость.

— Вовсе нет! Вы так привыкли с именем паука соединять представление о жестокости, что вам кажется даже смешным предположить в нем добрые чувства. А между тем, эти поедающие друг друга создания обладают любящим сердцем и способны на великие жертвы.

— Конечно, конечно! Я помню, вы мне рассказывали трогательную сценку над ручейком, свидетелем которой вы недавно были, — процедил сквозь зубы англичанин и положил ноги на камень, заменяющий нам стол.

— Это ничего не значит, — ответил я. К манере лорда иронизировать я успел уже привыкнуть так же, как и к его манере класть ноги на стол в минуты хорошего настроения. — Самки пауков, несмотря на дурные инстинкты, такие же заботливые матери, как и самки уховерток и клопов. В этом нетрудно убедиться. Самки многих бродячих пауков, когда наступает время класть яйца, носят при себе небольшие сумочки величиною с горошину. В этих шелковистых сумочках они сохраняют свои яички. Ни один скряга не печется так о своих сокровищах, как паучихи о своих сумочках. Они всюду носят их с собой, и если враг, напав на несчастную мать, отнимает у нее сумочку, она, несмотря на опасность, какой подвергается, бежит за ним, бросается на драгоценный мешочек, сжимает его в своих челюстях, рвет к себе, пока у нее хватает сил, и в конце концов или спасает мешочек, или гибнет в неравной борьбе. Надо видеть ее радость, когда ей удается отвоевать свою драгоценность, или отчаяние, когда потеря невозвратна. Жизнь утрачивает тогда для нее всякий интерес; она апатично шатается среди растений и без борьбы отдается в руки врага.

— Черт возьми! да на эту тему можно целый роман написать! — сказал лорд, снимая со стола ноги. — Если бы не отталкивающая внешность пауков, я готов бы завтра же проверить вас своими собственными наблюдениями.

— Очень жаль, если мне не удастся быть свидетелем ваших наблюдений. Могу вам сообщить еще, что материнская любовь пауков не ограничивается одной заботливостью о драгоценном мешочке с яичками. Как только паучки вылупятся из яичек, прозорливая мать пробуравливает маленькое отверстие в шелковистой оболочке, и маленькие, как маковые зерна, паучки густой толпою вылезают из темницы. Забавно видеть, как эти шаловливые, полные жизни создания ползают по спине и голове своей матери, гордой и довольной своим многочисленным потомством. Она заботится о них до первого их линяния. Только тогда она считает воспитание детей законченным и безбоязненно пускает их в свет. Пока дети при ней, она придерживается оригинальной тактики: почуяв опасность, она вместо того, чтобы звать их в себе, как это делают клопы или уховертки, дает сигнал бегства, и вся толпа в одно мгновение рассеивается во все стороны; лишь только опасность минует, паучки по вновь данному сигналу опять собираются и уже не отходят от матери до новой опасности.

Глава XI УДИВИТЕЛЬНЫЕ МУЗЫКАНТЫ. БОЛЬНАЯ РУКА И СЪЕДЕННАЯ КРЫША. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Еще Аристотель, величайший естествоиспытатель всех времен, заметил, что насекомые очень недурные музыканты. Что же касается разнообразия инструментов, то ни один оркестр не может сравниться с ними в этом отношении.

Про знаменитого Паганини говорили, что он может увлечь слушателей игрой на одной струне скрипки; точно так же и насекомые очаровывают своих собратий игрой на собственной ножке, голове, крылышке, горле и т. п. В некоторых отношениях инструменты эти стоят ниже скрипок, но с точки зрения практичности и дешевизны значительно превосходят инструменты Паганини, Сарасате и других знаменитостей.

Самые звучные скрипки всего света принадлежат семейству жуков-дровосеков или длинноусов. В семействе этом, не говоря уже об артистах, пожинающих лавры за границей, можно назвать и несколько местных знаменитостей, как, например, усача-героя, дровосека-ткача, скрипуна. Музыканты эти прославились тем, что играют на своих собственных спинках. Чудная игра их должна быть очень звучна, раз даже тупой слух естествоиспытателей улавливает ее на расстоянии нескольких шагов.

Жукам на разные лады подыгрывают пчелы, мухи, комары, цикады и стрекозы. Но к наиболее громким музыкантам, задающим концерты на всех полях и лужайках, принадлежат кузнечики, саранча и сверчки. Все они поют, вернее, играют, каждый на свой лад, и если бы энтомологи так же внимательно прислушивались к их игре, как орнитологи к пению птиц, то они научились бы распознавать их по голосу. Обыкновенный зеленый кузнечик, любящий высокие кусты и деревья, с раннего утра до поздней ночи наигрывает свое цик-цик-цик-цик. Скачок подтягивает: трсс… трсс… трсс… Скакунчик слабым голосом отвечает: трс… трс… трс… Пение хвостатого кузнечика, очень звучное, особенно в полдень, в пасмурную погоду, похоже на три голоса, слившихся в один: тттрррссс или трстрстрс. Бурый кузнечик глухим отрывистым голосом тянет цы-цы-цы-цы-цы. Все эти звуки певцы умеют ослаблять и усиливать, замедлять и ускорять; piano, forte, crescendo, decrescendo, accelerando, dolce, appassionato следуют друг за другом в гармоничной последовательности.

До недавнего времени еще не известно было, какими органами кузнечики производят столь чарующие звуки. Теперь вопрос этот достаточно разъяснен: звуки производятся трением задних бедер, снабженных соответственными зазубринками, о края крылышек.

Сверчки извлекают звуки иначе, а именно потирая крылышками о крылышки, так как бедра их немузыкальны. В некоторых странах, как, например, в Африке и Китае, сверчки услаждают своей игрой не только своих собратий, но и людей, которые сажают их в клетки, возятся с ними и холят их, как мы канареек или соловьев.

После изгнания уховертки из нашего замка, мы поболтали еще немного и уснули под монотонную игру какого-то шестиногого музыканта. Проснулись мы поздно, около десяти часов, и тотчас отправились в поле. В тот день нам опять не везло. Первым делом, лорда Пуцкинса едва не растоптала громадная ящерица, которая нежилась на солнце и очнулась, когда мы приходили мимо. Затем я укололся кончиком волосика какой-то гусеницы; должно быть, он отломился во время ее путешествия и прицепился к стеблю, о который я неосторожно оперся рукой. Боль от такого укола гораздо чувствительнее ожога крапивы и нередко ведет за собой самые печальные последствия. Но, к счастью, на этот раз дело обошлось довольно благополучно, и укол вызвал лишь легкое местное воспаление. Когда боль несколько успокоилась, мы вернулись домой, где нас ждала новая неприятность. Во время нашего отсутствия громадное чудовище напало на нашу крышу и съело ее. Это чудовище была большущая гусеница, кажется, гусеница бражника. Мы застали ее еще на стенах нашего замка, догрызающей лист, служивший нам крышей. Зато, ложась спать, мы имели возможность созерцать светила небесные. Утрата крыши, в связи с болью в руке, отняли у меня охоту к дальнейшим приключениям.

— Знаете, милорд, — сказал я утром следующего дня, — кажется, нам пора вернуться.

— Я этого не нахожу нужным… Мне здесь очень нравится. Мне даже в Индии не было так весело и так интересно, как здесь. Воображаю, какой фурор произведут мои записки, когда я прочту их в заседании нашего клуба!

— Вот поэтому я и предлагаю вам вернуться.

— Первое заседание состоится не раньше сентября, так что торопиться мне незачем…

— А если мы погибнем? Нельзя же все рассчитывать на свое счастье. До сих пор нам удавалось выходить сухими из воды, но неизвестно, что нас ожидает в будущем. Я все более и более убеждаюсь, что этот мир не для нас: мы здесь на каждом шагу встречаем опасности и неприятности. Признайтесь, сэр, сколько раз слетали вы с веток и листьев?

— Стоит говорить о таких пустяках! Зато где мы встретим столько разнообразных впечатлений, как здесь?

— Вы находите, что это пустяки?! Однако довольно раз провалиться в какую-нибудь щель или упасть в воду, чтобы навсегда распрощаться с жизнью. Нет, довольно! Мы находимся в постоянной опасности, и потому наши наблюдения не могут идти, как следует. Наконец, если мы погибнем, с нами погибнет ваш дневник и все мои наблюдения.

— Пожалуй, вы правы, доктор, — согласился англичанин. — Мы должны беречь себя для науки и для славы Клуба чудаков. Мы с вами и без того исхудали так, что остались только кожа да кости.

— Значит, вернемся?

— Хорошо, вернемся.

— Сейчас?

— Да чего же ждать? Все равно, мы лишились крова…

Через полчаса мы взяли с собой все свои записки и распрощались с своей каменной избушкой.

Мы решили идти прямым путем к сигнальному флагу, который был виден со всех возвышенных мест и находился милях в четырех от нас.

Опухоль и боль в руке у меня не проходили, и я шел очень осторожно. Лорд Пуцкинс был настолько любезен, что взялся нести мой багаж. До сумерек мы прошли около мили и очень недурно провели ночь в беседке, сложенной из больших камней.

Следующий день, хотя погода стояла отличная, мало приблизил нас к цели путешествия. Нам пришлось переправляться через два ручейка и пройти большой лес, где мы и принуждены были заночевать, сидя на листьях. Росой нас промочило до костей, и мы как спасения ждали первых лучей солнца. Небо не поскупилось на тепло и послало нам такой сильный жар, что мы скоро почувствовали себя обессиленными от жары и ходьбы по раскаленным камешкам.

Около полудня мы еле волочили ноги и, наконец, в изнеможении бросились на траву. Губы у нас запеклись, язык и горло пересохли, и нигде не было ни капли воды. Отдохнув немного, мы пошли дальше по камням, обросшим мхом. Стаи шмелей, бабочек и мух летали над нашими головами и спешили к цветам, где для них был готов сладкий нектар; а мы грустно шагали по раскаленным солнцем камням.

Наконец, во втором часу из-за камней показался высокий стебель и желтые цветы зверобоя. Через несколько минут мы стояли на вершине скалы, откуда открывался вид на целое море зелени. Вдали виднелись силуэты флага и огромных шляп, под которыми яснее обрисовывались головы и спины наших сторожей. Зрелище это придало нам сил, и мы вскоре погрузились во влажную чащу зелени в надежде достигнуть в скором времени желанной цели. Нам попалась лужа воды на каком-то вогнутом листе, и, утолив несколько томившую нас жажду, мы прилегли отдохнуть в тени широких листьев.

Меня разбудил громкий окрик англичанина:

— Вставайте, доктор! Пора в дорогу! Пить не хотите ли? Я нашел воду похолоднее и освежился. Вода, правда, неважная, горьковата на вкус; но, за неимением другой, приходится довольствоваться и этой.

— Благодарю вас, мне пить не хочется! Идем!

Глава XII ОДИН ИЛИ ТРИ БИЛЕТА? УЖАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. ТРИДЦАТЬ МИЛЬ В МИНУТУ. В СТРАНЕ СНЕГОВ

До захода солнца оставалось еще часа три, и надо было пользоваться этим временем. Еще одна ночь, и мы увидим почтенного сэра Биггса!

По дороге мы продолжали прерванный разговор о наших планах на будущее. Но англичанин жаловался все на сухость в горле.

— Интересно, как посмотрит на наш план сэр Биггс, — сказал я. — Представляю себе растерянную физиономию адвоката, когда он узнает о нашем решении!

— Я умру от смеха, когда влезу в его карман! — сказал лорд. — Бедный Роберт, да он едва будет в состоянии двигаться, неся двух таких великанов, как мы с вами.

— Это еще ничего! А вот что с нами будет, если он вздумает показывать нас людям? Они будут разглядывать нас, конечно, как невиданное чудо, и изомнут, истреплют нас в куски. Если же он решит спрятать нас подальше, то, несомненно, задушит нас. Затем является вопрос, сколько билетов он должен взять на железной дороге? Если он возьмет один билет, это будет нечестно, если же купит три, то возбудит подозрения.

— Он возьмет отдельное купе, — сказал лорд. — Да что я говорю! Для нас и целого вагона мало! Пусть возьмет экстренный поезд до самой Варшавы! Уф! как мне жарко!..

— Ну-ну-ну! не преувеличивайте! мы превосходно поместимся в отдельном купе.

— Вы, доктор, быть может, поместитесь, а я… я не помещусь! Мне нужен особый поезд, слышите, длинный поезд в сорок спальных вагонов, обитых бархатом, чтобы было мне где растянуться…

Я посмотрел на лорда, удивленный его странными словами, и заметил, что он сильно покраснел. В ответ на мой пытливый взгляд он сказал, что я пожелтел, как лимон, и начал отмахиваться обеими руками от невидимых мух.

— Не удивляйтесь тому, что я покраснел: истый великобританец всегда краснеет, когда злится.

— Что же вас злит, милорд? — спросил я.

— Да разве вы не видите, сколько здесь комаров, мух, сколько ящериц под ногами, черт бы их всех побрал! — крикнул он и опять неистово замахал руками.

Мною овладел ужас. Англичанин сходил с ума. Он плевался, кричал, ругался, топал ногами… Вдруг он перескочил широкий и глубокий ров.

— Вот как надо сокращать расстояния! — крикнул он. — Ну, доктор, теперь очередь за вами. Что же вы? Решайтесь!

Решиться было нелегко, но, не желая оставить лорда, я напряг все свои силы, прыгнул и… упал в мрачную пропасть… Я шлепнулся на какой-то мягкий предмет. Я хотел подняться, но что-то удерживало меня, так что, лежа ничком, я не в состоянии был даже повернуться набок. Лорд же нагнулся ко мне с берега и хохотал во все гордо. Я поднялся было на локти, затем уперся ладонями, но руки мои тотчас погрязли в каком-то липком составе. Я понял, что я прилип к чему-то.

Лорд, между тем, разрывался от смеха, отпускал всевозможные шуточки и насмешки на мой счет и, наконец, убежал. У меня потемнело в глазах от страха как за себя, так и за лорда, с которым, очевидно, приключилось что-то неладное. Я рванулся раз-другой изо всех сил, но безуспешно; наконец, я повернул голову, осмотрелся кругом и тогда только понял, что я лежал на спине громадной улитки без раковинки. Гигантская улитка, обеспокоенная моей возней, важно двинулась к куче гнилых листьев, и я мгновенно сообразил, что всякое движение лишь ухудшит мое положение. Оставался один путь к спасению. Я быстро снял с себя сюртук, выскользнул из него на землю и вскарабкался по стеблям на лист, с которого слетел. Лорда уже не было там. Я слышал лишь вдали его голос. Рискуя сломать себе голову, я быстро стал перескакивать с листа на лист и скоро догнал лорда. Он шагал и шатался, словно пьяный. Увидя меня, он остановился, как вкопанный, вскрикнул и бросился на землю, затем быстро вскочил и начал осыпать меня упреками. Он говорил, что я его погубил, завлек в беду, затем понес какую-то чушь об индусах, о том, что у него две пары рук и две пары ног и что голова его отделилась от туловища и улетит в пространство.

Было ясно, что он чем-то отравился… но чем? Руки его были сухи и горячи, лицо пылало и глаза блестели странным огнем. Я ничем не мог ему помочь! У меня не только не было никакого противоядия, но даже ни капли воды… Вода! слово это бросило внезапный свет на страшную загадку. Я понял, что лорд Пуцкинс, вероятно, напился воды, отравленной соком какого-нибудь растения. Одной сотой части капли воды, находившейся на листе дурмана, белены или красавки (белладонны) было совершенно достаточно, чтобы вызвать у нас явления отравления, какие у обыкновенных людей настали бы после целого стакана ядовитого напитка.

Лорд, успокоившийся было на минуту, опять стал бушевать. Меня он не узнавал, метался во все стороны, сыпал проклятиями и вдруг пустился бежать со всех ног. Я не решался оставить его и последовал за ним. На краю одного листа, за которым чернела пропасть, лорд остановился и указал рукой на большую стрекозу, сидевшую на стебле, над самой пропастью. Стрекоза купалась в солнечных лучах и, переливаясь цветами смарагдов и сапфиров, не обращала никакого внимания на новоприбывших гостей.

— Вот она! — наконец крикнул обезумевший лорд и ринулся было вперед.

Я вовремя схватил его за руку.

— Ни шагу больше! Разве вы не видите, милорд, что вы стоите над пропастью?

— Пустите меня! — дико крикнул он и, вырвавшись из моих рук, в один прыжок очутился около стрекозы.

Я окаменел от ужаса. Лорд, между тем, с радостным лицом дал мне понять знаками, что великолепный рысак через минуту умчит его на родину. Несчастный принимал стрекозу за коня и занес уже ногу на насекомое; в то же мгновение я подбежал и хотел остановить его, но он схватил меня, поднял на воздух, как перышко, и посадил рядом с собою на чудовищно большое насекомое.

Стрекоза, почувствовав тяжесть, вздрогнула, шевельнула крыльями и поднялась на воздух. Руки лорда судорожно сплелись на моей груди, и мы с быстротою молнии помчались над долиной.

Тебе никогда, вероятно, не приходилось задумываться над изумительной быстротой птичьего полета. Например, почтовые голуби соперничают со скорыми поездами, а ласточки пролетают по 100 верст в час. Пчелы же, мухи и даже тяжелые, неуклюжие жуки вступают с ветром в спор и выходят победителями. Что касается стрекозы, то один известный зоолог был один раз свидетелем состязания ее с ласточкой в большом закрытом помещении. Целый день гонялась за ней ласточка и все-таки в конце концов не могла поймать ее.

Наш четырехкрылый пегас летел быстрее самых скорых поездов. Но все же ты едва ли будешь иметь верное представление об относительной быстроте нашего путешествия. Если сравнить размеры тела насекомых и птиц, легко доказать, что полет нашей стрекозы был быстрее полета птиц. Я поясню тебе мысль наглядным примером.

Если обыкновенная лошадь в известное время пробегает 100 аршин, то в десять раз меньшая лошадь при таком же числе шагов пробежит лишь 10 аршин. А если бы случилось, что меньшая лошадь в одно и то же время пробежала такое же расстояние, как большая, то это доказало бы, что первая в 10 раз проворнее. Применяя этот расчет к насекомым, мы видим, что шмель, успешно состязающийся с ласточкой, во столько раз быстрее ласточки, во сколько раз он меньше ее; а применяя тот же вывод к нашей стрекозе, я не ошибусь, сказав, что мы неслись с быстротой 30 наших миль в минуту; удивляюсь только, как мы не задохнулись при такой быстроте полета.

Ни одна машина, созданная человеком, не достигла такого совершенства, как организм насекомого. Гений человеческий вряд ли когда додумается до таких легких и могучих двигателей, как мускулы и крылья насекомых. Неслыханная и беспримерная быстрота их полета не дает, однако, понятия о силе этих удивительных созданий. Точные вычисления доказывают, что в этом отношении ни одно животное не может с ними сравниться. Лошадь, например, весом в 35 пудов, тащит тяжесть в 25 пудов, тогда как хрущ тащит тяжесть, в 14 раз превышающую его собственный вес. Золотистая жужелица в состоянии тащить тяжесть, в 17 раз большую того, что она сама весит, а радужница — в 47 раз. Если бы эта последняя была такой величины, как лошадь, то она могла бы тащить тяжесть в 62.000 фунтов.

Вообще, замечено, что меньшие насекомые относительно сильнее крупных и что в одном и том же семействе наиболее сильные те, которые меньше и легче весом.

Итак, мы с лордом неслись верхом на стрекозе! Под нами мелькали высокие горы, дикие ущелья и долины, устланные каменьями. Кое-где сверкали озера и белели залежи вечных снегов. При каждом повороте безумная езда грозила нам гибелью. Вдруг наш живой локомотив начал опускаться, и через минуту мы были почти на самой земле. Слава Богу! стрекоза, вероятно, сядет, и мы преспокойно слезем на землю. Но не успел я это подумать, как злодейка заметила какую-то добычу и бросилась на нее стрелой. Мы же с моим лордом грохнулись оземь. Я тотчас вскочил и повел взглядом кругом. Все вокруг было бело.

Мы находились на необъятном снежном поле, отделенном от мира высокими горными хребтами…

Какая удивительная перемена! Из страны солнца, тепла и цветов мы в несколько минут волею судеб перенеслись в холодный пояс, в страну вечной зимы.

«Ну! теперь, наконец, дядюшка перестанет занимать меня рассказами о насекомых», — вероятно, подумаешь ты, племянничек, полагая в своем блаженном неведении, что в стране вечных снегов нет насекомых.

Но ты жестоко ошибаешься. Зимний мир насекомых не менее интересен, чем летний, и я должен сказать о нем хоть пару слов.

К зиме, действительно, насекомые вымирают, но лишь совершенно взрослые. Те же, которых зима настигла в первых стадиях развития, в виде яичек или куколок, продолжают жить в щелях скал, в дуплах деревьев, под камнями, во мхах или глубоко в земле и там терпеливо дожидаются весны. Но есть и такие насекомые, которые живут только зимою, как, например, зимний луговик, хорошенький комар, появляющийся поздней осенью или зимою и живущий лишь до весны. Далее — снеговые блохи, встречающиеся целыми массами в конце зимы скачущими по снегу. Особенно любят они следы, оставляемые на снегу животными и людьми. Наконец, зимний борей, близко стоящий к скорпионнице, попадается только зимою, на лето он зарывается глубоко в землю, ожидая, когда морозы опять позволят ему наслаждаться прелестями жизни.

Глава XIII ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Положение наше было отчаянное. Еще недавно мы оба были так счастливы, путешествие наше близилось к концу, а теперь… теперь нас ждет смерть в снежной пустыне. Или мы оба погибнем, или на закате солнца я оставлю лорда, который неподвижно лежал на снегу, и вернусь один к людям, как настоящий человек. Напиток Нуреддина был для меня единственным спасением, но разве для меня одного?

И внезапно меня осенила мысль, что я и англичанина могу еще вырвать из объятий смерти.

Лорд Пуцкинс отравился тысячной долей грана яда. Если я возвращу ему его натуральную величину, эта частичка, погубившая маленького Пуцкинса, для организма настоящего, большого Пуцкинса сделается нечувствительной, и умирающий мгновенно выздоровеет. Но что же будет тогда со мной? Я недолго, впрочем, боролся со своими эгоистическими чувствами. Солнце начало клониться к закату, и я быстро откупорил флакон и, усадив лорда на снегу, влил ему в рот сквозь стиснутые зубы драгоценную жидкость.

Свершилось! Если этот решительный шаг не поведет за собой желанных последствий, мы оба погибли!..

Я не выпускал лорда из своих объятий, но я все-таки не видел, как волны жизни прибывали к лицу его и как он вернулся к своему нормальному виду.

Я тоже впал в оцепенение и, было ли это действие холода или сильного душевного волнения, не знаю, но во время этого оцепенения выпитый мною раньше эликсир Нуреддина потерял свою силу, и я превратился в человека обыкновенного роста.

Меня разбудил от моего странного сна голос Пуцкинса.

— Где мы находимся? — спрашивал он, озираясь кругом. — Что это за мерзлый сахар насыпан тут?

— Это не сахар, а снег! — отвечал я. — Как вы себя чувствуете, милорд?

— Прекрасно! Выспался я чудесно, только вот холодно немного. Я не помню, как мы сюда попали.

— Я все вам расскажу потом, — сказал я, — а теперь вставайте. Нам пора в путь.

Лорд Пуцкинс легко вскочил на ноги, и мы быстро зашагали по оледеневшей почве.

Было темно, и лорд Пуцкинс не замечал своей перемены. Лишь когда мы вышли на каменистую дорогу, он почувствовал себя нормальным человеком и заметил, что подле него идет тоже не карлик. Открытие это очень его рассердило, взволновало.

— Из-за меня, — крикнул он, — рухнули все ваши планы! Моя жизнь слишком дорого обошлась вам!

— Ну, что же делать! Другого исхода не было: иначе мы оба должны были погибнуть. Взгляните в ту сторону, — видите там огонек в долине? Там ждет нас сэр Биггс. Поспешим же обнять нашего друга и согреть окоченевшие кости у его пылающего костра!

Сэр Биггс был уже в постели, когда мы, словно какие-то привидения, остановились на пороге его палатки.

Так кончились наши приключения.

Твой Иван Мухоловкин.