Дом вдали от дома: художники-эмигранты из Российской империи в Стамбуле

Введение

В 1920-е годы в русской константинопольской прессе неоднократно выходили «ехидные» фельетоны о Константинополе как о городе загадочном и даже мистическом. Дело в том, что названия улиц часто ничего не говорили эмигрантам, а нумерация домов была настолько непоследовательной, что напоминала бочонки с цифрами в лото. В результате эмигранты в основном оперировали такими описаниями, как «рядом с русским посольством» или «справа или слева от кондитерской “Петроград”». Еще одним ориентиром служили названия официальных и неофициальных районов: их обязательно указывали во всех объявлениях и упоминали в разговорах. По названию той или иной части города более или менее опытные эмигранты понимали, кто там живет (например, мусульманское население или христианское), насколько дорого там арендовать жилье и под чьим надзором район находится. Последнее связано с тем, что эмигранты попали в уникальную ситуацию: от революции и Гражданской войны в бывшей Российской империи они бежали в город Константинополь, который по результатам не лучшим образом закончившейся для Османской империи Первой мировой войны с осени 1918 года был оккупирован державами Антанты, то есть британскими, французскими, итальянскими (а также греческими) войсками. Пера и Галата были зоной ответственности британцев, на Историческом полуострове (он же Старый город) заправляли французы, а за порядком в Ускюдаре и других районах азиатской стороны следили итальянцы.

Здание в Шишхане, в котором располагалось Бюро русской печати под руководством Николая Чебышева. Здесь в начале 1920-х годов регулярно собиралось много русских. Salt Research, Photograph and Postcard Archive. URL: https://archives.saltresearch.org/handle/123456789/201515

Судя по схематической карте-плану, опубликованной в созданном русскоязычными эмигрантами для своих соотечественников справочнике-путеводителе «Русский в Константинополе», главное место в жизни эмигрантов занимали смотрящие друг на друга и разделенные Босфором и Золотым Рогом: с одной стороны – Пера и Галата с посольствами, отелями, различными эмигрантскими учреждениями, больницами, почтовыми отделениями и храмами практически всех религий, а с другой – Стамбул (так эмигранты называли Исторический полуостров, или Старый город) с его старинными мечетями и византийскими памятниками. Однако это ни в коем случае не говорит о том, что в других районах присутствие эмигрантов никак не ощущалось. Наоборот, письменные источники самого разного характера заверяют, что русские были повсюду, включая Принцевы острова – одно из главных эмигрантских пристанищ. Некоторые христиане из бывшей Российской империи предпочитали для жизни Шишли или Кадыкёй, евреи-эмигранты селились в Балате, немало беженцев трудились (обычно это была тяжелая физическая работа) в районах Ортакёй и Бююкдере, в то время как их обеспеченные соотечественники коротали время в «санаториях» Тарабьи. Одним словом, в Константинополе тех размеров, какие город имел в начале 1920-х, не было места, куда бы ни ступала нога эмигранта из бывшей Российской империи. Эта ситуация не изменилась и после осени 1923 года, когда последние части иностранных войск покинули город и оккупация была завершена: оставшиеся в Константинополе/Стамбуле эмигранты селились и работали в самых разных районах, по-прежнему выдвигая на первый план Перу/Бейоглу с его самой шикарной улицей Гранд рю де Пера, впоследствии переименованной в Истикляль, и Исторический полуостров с его окрестностями.

Оккупация, как бы это страшно ни звучало, сыграла на руку многим (особенно образованным) эмигрантам – с «европейцами» было легче найти общий язык. В 1923 году ситуация кардинально изменилась: в результате борьбы за независимость на смену изжившей себя Османской империи пришла новообразованная Турецкая Республика во главе с ее первым лидером Мустафой Кемалем (Ататюрком), довольно тесно сотрудничавшим с советской властью, – и оккупанты покинули город. Перспективы для образованной и не только прослойки эмигрантов в городе становились все более и более туманными, а угроза большевистской расправы, по их мнению, только нарастала. В итоге в 1923 году по этим и другим причинам вместе с оккупантами покинула город немалая часть эмигрантов из бывшей Российской империи (многие представители художественных профессий отправились в Америку и Францию). А если быть точнее, город покинули те, кто проявил чудеса сообразительности и/или располагал достаточными средствами, поскольку визы русским в то время раздавать не спешили. Происходили в связи с этим и курьезные ситуации: «Один из моих друзей, которому до зарезу надо было ехать к невесте в Сербию, после долгих неудач получить легальную визу соблазнился и рискнул купить готовый паспорт. Превратился в какого-то Попандопулоса, собрался и поехал. Но доехал только до греческой границы. Там при досмотре порылись в списках преступников и арестовали моего друга. Попандопулос оказался приверженцем Венизелоса, и притом довольно ярким… <…> Греки готовы были уже арестовать неудачливого венизелиста и судить его во славу короля Константина, но он решил принести им чистосердечное покаяние <…>»[8].

Те же из эмигрантов, кто остался, начали жить в республиканском Константинополе, отдавшем статус столицы страны городу Анкаре, но сохранившем за собой звание культурного центра. Судя по газетным заметкам, жизнь эта эмигрантов вполне устраивала: во всяком случае, в 1925 году они писали, что «русский эмигрант приветствует Турецкую Республику и верит в ее мощное и светлое будущее, вполне достойное сердечного, гуманного и свободного турецкого народа!»[9], а мусульмане-эмигранты с Кавказа, обращаясь к турецкому правительству с просьбой разрешить им остаться в Константинополе, указывали на проблемы, с которыми они столкнутся при переселении в немусульманскую страну. В целом к концу 1920-х большинство из оставшихся эмигрантов нашло себе работу, обзавелось знакомствами, а потому их (в случае непродления пребывания в Турции), разумеется, страшила перспектива «оборвать с таким трудом созданную и годами налаженную тяжелую эмигрантскую жизнь»[10]. Тем не менее ужесточение правил в отношении эмигрантов (в частности, был поставлен вопрос об их правовом статусе и праве на труд в любого рода профессиях) все осложнило. В результате в 1927 году немалая часть русских беженцев попрощалась с Константинополем, уже через несколько лет официально ставшим Стамбулом (некоторые художники и скульпторы уехали в Бразилию, поскольку к этому времени Франция и Штаты были уже почти наглухо закрыты). И если те из эмигрантов, кто покинул город в 1927-м, успели стать свидетелями «прорубивших окно в Европу» реформ Ататюрка[11], отразившихся на всех сферах городской жизни, то те, кто уехал в 1923-м и этих реформ не застал, но по каким-то причинам вернулся в город уже в 1930-е, сильно удивились. От их «фесочного» Константинополя мало что осталось – здесь теперь ходили исключительно в шляпах и цилиндрах.

Судя по различным источникам, к 1930-м в Стамбуле остались только те беженцы, которые не решились уехать в Южную Америку и другие дальние края, не занимались какой-либо нелегальной деятельностью и не были безработными. Начало 1930-х и, в частности, заметно уменьшившееся число эмигрантов прекрасно описано неким Константином Стамати в его «Письме из Стамбула», напечатанном в рижском журнале и обнаруженном независимой исследовательницей Мариной Сигирджи: «Но в общем – плохо, очень плохо. Нет больше в Стамбуле ни русских клубов, ни союзов, ни общественных собраний. <…> Сохранились еще русские лавки, русские кофейни и рестораны, пользующиеся симпатией у всего населения Стамбула. Иногда русские рестораны устраивают русские вечера и балы»[12]. В русской константинопольской прессе по этому поводу было сказано, что общее число русскоязычных беженцев, разбросанных по самым разным уголкам Турции (Анкара, Трабзон, Эрузурум, Самсун, Измир и т. д.), значительно превышало число русских в Стамбуле. В плане художественной жизни в 1930-е ситуация практически ничем не отличалась: не работали больше эмигрантские объединения, каждый художник вынужден был сам ковать свое счастье в новообразованной Турецкой Республике. Кто-то был задействован в проектах в новой столице Турции, Анкаре, но жил при этом все равно в Стамбуле, все в том же районе Пера/Бейоглу. Разве что те, кто имел более или менее приличный доход, перебрались ближе к площади Таксим, то есть к началу Гранд рю де Пера, тогда как в 1920-е большинство эмигрантов жило в конце этой улицы, неподалеку от Шишхане (фуникулер «Тюнель»). Скорее всего, такое перемещение связано как с желанием улучшить жилищные условия и обосноваться в более современных домах, так и со стремлением быть в центре событий, а «центром событий» теперь стал Таксим во главе с монументом «Республика», воздвигнутым в 1928 году по проекту итальянца Пьетро Каноника и по иронии судьбы изображавшим среди прочих и советских деятелей – Климента Ворошилова и Семена Аралова, не без помощи которых (если не сказать больше) Турция обрела независимость. Другой важной таксимской локацией был ныне не существующий «Парк Отель» в стиле ар-деко с невероятно красивым видом на Босфор и модным баром-рестораном, в 1930-е создававший серьезную конкуренцию популярному среди русских отелю «Пера Палас»[13]. Предположительно, именно там встречались, общались и договаривались о каком бы то ни было сотрудничестве в области искусства оставшиеся в Стамбуле русские художники и такие бежавшие от нацизма немецкоязычные эмигранты, поначалу селившиеся в этом отеле, как скульптор Рудольф Беллинг.