Забелевич же, выведенный из оцепенения таким непредвиденным образом, ретировался за спасительную лиственницу и, вообще-то говоря, закурил, разумно дожидаясь, когда Фиса оденется и можно будет вступить с ней в дальнейшие переговоры. Куря, он потирал потеплевшую щеку и бормотал, глупо улыбаясь:
- Пропал, пропал, пропал, пропал Юра Забелевич!
ПОСЕЛОК СЕВЕРНЫЙ. НАЧАЛО ЗИМЫ
Сеню сильно обидели в продовольственном магазине. Это случилось в воскресенье. Сеня в это воскресенье работал. Так у него получилось, что пришлось поработать в мастерской в воскресенье: отрегулировать "кразовские" форсунки и отремонтировать систему отопления кабины. "КрАЗ" приехал с участка в пятницу, еле-еле добрался до промбазы, можно сказать, на последнем издыхании. И, собственно говоря, от Сени зависело, выедет машина в понедельник на линию или будет простаивать Сеня добросовестно возился в мастерской. Работал он медленно: стенд, который добыл Арслан Арсланов, только недавно смонтировали, и у Сени еще не было навыка. Мастерская располагалась в вагончике: стенд, верстак и паяльная лампа с подставкой и вытяжкой - медницкая. Это была одна из первых зудинских идей - отдать три вагончика не под жилье, а под мастерские. Много было тогда высказано неудовольствия по этому поводу. Щитосборных домов еще не сколачивали - балки да вагончики, а кое-кто еще в палатках доживал. Но Зудин торопился оборудовать промбазу и говорил, что скоро начнут поступать сборные дома, и сборные дома скоро начали поступать.
Сеня заработался. Он, когда зарабатывался, забывал о времени и сейчас, закончив работу, посмотрел на часы и присвистнул: было начало пятого.
- Время песни петь, - остроумно сказал сам себе Сеня, - а мы еще не обедали. - И, наморщив нос, принялся одеваться.
Едва Сеня вышел на улицу, мороз захватил его в клещи, стеснил дыхание, вцепился в нос и щеки Сеня натянул шарф на подбородок, даже на рот и прибавил шагу. Путь до столовой, который занимал обычно пятнадцать минут, Сеня просеменил минут за десять. Надо сказать, что по мере приближения к столовой настроение у Сени повышалось: тарелка горячего, в крайнем случае, теплого супа - он так явственно ощущал ее, что было даже смешно. И Сеня чуть заметно улыбался.
Но столовая была закрыта. Столовая была закрыта ввиду отсутствия тепла. Так было написано на приколотом к двери маленьком белом листочке в клеточку.
- Зараза, - обиженно сказал Сеня и направился к магазину.
"Трубы разморозили, лопухи", - сокрушенно думал он, одновременно перестраивая свои мечты в пользу разогретой на сковороде банки тушенки и кружки горячего чая.
Магазин находился в двух шагах от столовой, это было большое и легкое ангарное здание, крытое жестью, обычно залитое внутри ярким электрическим светом.
Взглянув на магазин, Сеня обнаружил, что никто почему-то в него не входит и никто из него не выходит. Это затишье ему сразу не понравилось. Было холодно. И очень хотелось есть.
Дверь в магазин была, однако, не заперта. Сеня вошел в пустой освещенный зал и увидел, что продавщицы - все, как одна, в черных монгольских полушубках, в теплых платках и шапках, уже без халатов и белых накрахмаленных колпаков - жались к большой черной печке, в сущности беспомощной в этом огромном зале.
Едва завидев Сеню, девушки закричали: "Закрыто, закрыто!" - и замахали на него руками. Но Сеня спокойно направился к ним. Он шел, кивая и улыбаясь. И девушки перестали волноваться и махать руками, они решили, что Сеня чей-то из них знакомый, а не покупатель, и смотрели на Сеню уже дружелюбно. А Сеня между тем отгибал воротник и еще сильней улыбался, потому что вдруг с какой-то даже благодарностью ощутил, что все люди действительно братья, несмотря на размороженные трубы отопления. И он сказал, трогательно наморщив нос:
- Девочки, сделайте как-нибудь баночку консервов, заработался, с утра ничего не ел.
И протянул рубль.
Лица у девочек стали серьезными, даже строгими, даже можно сказать вытянулись.
И кто-то из них сказал:
- Гражданин, вам, кажется, сказано: закрыто.
От всеобщего братства и дружелюбия не осталось и следа.
- Да ясно, девчата, ясно, - кивнул Сеня, все еще надеясь избежать официального тона.
- А ясно, так и уходите, - отрезала самая молоденькая продавщица. Они все были молодые, а эта была совсем юная. Сеня в обычные дни даже засматривался на нее: такая стройненькая, изящная, лицо тонкое, волосы черные, и на этих черных волосах на затейливой прическе как-то особенно ловко сидел накрахмаленный колпак с витиевато вышитыми буквами БАМ.
Сейчас колпака на ней не было, была пушистая ушанка, а в глазах, обычно веселых, с кокетливым прищуром, стоял холодок.
Сеня все еще не терял надежды договориться:
- Девочки, по дружбе, а? В виде исключения? А? Поверите, голова от голода кружится!
И тогда другая продавщица, крупная, рыжая, с родинкой, обещающей перерасти в бородавку, спросила, обращаясь в пространство:
- До чего ж некоторые нахальные бывают, не ясно им, что ли? - И пожала полными плечами.
У Сени кровь ударила в голову. Он почувствовал себя нищим, попрошайкой, которому отказали в подаянии.
- Да совесть у вас есть? - закричал он. - Есть у вас совесть-то?
Поскольку в пустом магазине была хорошая акустика, голос его прозвучал неестественно громко и тонко, если не сказать визгливо. И, когда он резко оборвался, тишина сделалась ощутимой. И в этой наступившей ощутимой тишине кто-то сказал негромко и властно:
- Вы чего орете...
Сказали это со стороны прилавка. Сеня оглянулся и увидел заведующую магазином. Заведующая занималась вполне благопристойным делом: она укутывала в полушубок щенка. В один, новый, полушубок она была одета сама, а в другой, старый, укутывала щенка. Прямо на прилавке. Щенок был не очень маленький, подростковый, довольно крупный, лохматый и веселый. Он не хотел укутываться, играл, норовил лизнуть в лицо заведующую магазином.
Сеня подошел к прилавку, неся перед собой рубль, как аргумент, как вещественное доказательство, как нечто еще более значительное.
- Вот же я прошу, - убеждал он, - дайте банку консервов. Ну что вам стоит, снимите с полки банку и положите рубль. А завтра сдадите в кассу.
- Завтра мы не откроемся, если тепло не дадут.
- Послезавтра, когда откроетесь.
Эту заведующую Сеня, в общем, знал. Она была женой энергичного и веселого человека, начальника подсобного производства Шатрова. На Ноябрьских были даже в одной компании, сидели рядом, и похоже на то, что Сеня с ней танцевал.
Но заведующая Сеню не узнала. Может быть, если бы она подняла на него глаза, она бы его узнала, но она была занята песиком и не посмотрела на Сеню. А так, по голосу, не узнала.
А признаться у Сени язык не поворачивался.
Заведующая справилась с четвероногим другом, прижала его к себе и, открыв прилавок, спешно удалилась, так на Сеню и не взглянув.
А от печки неслись уже негодующие возгласы, причем Сеню называли гражданином, как прямо в милиции нарушителя.
А рыжая произнесла официально:
- Мужчина, покиньте магазин!
Сеня пытался еще что-то объяснить, но маленькая черненькая сказала сурово:
- Нужно запасы делать, а не в последний момент по поселку бегать, - и отвернулась.
- Когда-нибудь, - проговорил Сеня дрожащим от обиды и огромной печали голосом, - когда-нибудь придется тебе кусок хлеба просить, а тебе не дадут. Тогда вспомнишь сегодняшний день.
- Да уйдете вы когда-нибудь или нет?! - завизжала черненькая, сжимая кулачки.
Сеня вздохнул, поднял воротник и пошел на выход.
А черненькая крикнула ему вслед издевательски:
- Приятного аппетита!
Сеня съежился - то ли оттого, что мороз ударил в лицо, то ли от этого издевательского напутствия.
"За что? - думал он, шагая по безлюдному поселку. - Что я им сделал?"
Вопрос этот был явно риторического свойства, он не мог иметь ответа и вскоре угас, и на смену ему неугасшая обида родила другой вопрос, требующий уже какого-то объяснения: "Почему?"
Почему они такие жестокие, эти девочки, просто даже злые, ведь они не обижены ничем. Может быть, обида на судьбу способна ожесточить человека, но они не обижены. Они по охоте своей приехали сюда, живут, работают, все их уважают, парни заглядываются... Сыты, одеты с иголочки - все товары, что на БАМ приходят, через их руки идут... А банку консервов пожалели. Вернее, поленились посочувствовать, да еще и вызверились... Почему?
Не смог Сеня сам себе ответить, тогда третий вопрос вспыхнул в его возбужденном обидой мозгу: "Откуда?"
Откуда такая злоба, которую тащат на худеньких плечах даже такие юные и безоблачные девочки?
Но и на этот вопрос ответа у Сени, разумеется, тоже не было. Он шел, давясь морозом, и то ли от голода, то ли от тоски у него сосало под ложечкой. Домой идти не хотелось. Леха вот уже больше месяца не пил, но что-то сломалось у них, и разговаривали они теперь совсем мало. После памятной беседы со следователем Сеня был совершенно уверен, что Леха слепой поджигатель перевалочной базы на Джигитке. В том смысле слепой, что был Леха в сильном алкогольном помрачении и ничего не помнит... Как Толик вложил в его затухающее сознание подлую свою команду, оставалось только гадать.
Сеня влетел тогда в вагончик, полный решимости вывести все это дело на чистую воду, сорвав с себя полушубок и шапку, закричал: "Знаешь..."
И осекся.
Леха смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых было столько ужаса, что Сеня осекся, махнул рукой и отправился спать.
И что-то у них после этого поломалось. Леха пропадал в своем крохотном рабочем балке, где, обогреваясь электрогрелкой и плиткой, писал наглядную агитацию, а иногда читал, а иногда просто сидел, курил, стараясь ни о чем не думать.
В вагончике появлялся только поздно вечером и убегал рано утром; теперь Леха в столовой не только обедал, но и завтракал, и ужинал. Оба они избегали общего досуга, совместного чая, неизбежного в этом случае разговора, который, несомненно, свернул бы на опасную тему, с чего бы ни начался. И они молчали друг с другом, и Леха цеплялся за это молчание, как за последнюю спасительную соломинку, удерживающую его от окончательного краха.
Сегодня Леха томился дома, и домой Сене идти никак не хотелось, и он решил навестить главного бухгалтера Якова Александровича - сыграть партию-другую в шахматы и в конечном счете поесть горячего. У жены Якова Александровича всегда бывали по воскресеньям какие-нибудь пирожки с рыбой или с солеными грибами, и была она женщиной простой и сердечной, и ей, собственно говоря, можно было прямо сказать о своей обиде и запросто признаться, что голоден... Но до Якова Александровича Сеня не дошел. Не дошел совсем немного, метров тридцать не дошел или, в крайнем случае, пятьдесят - сколько там оставалось до дома Якова Александровича от крыльца комендантши Варьки. С этим самым крыльцом Сеня поравнялся, а дальше не продвинулся, потому что Варька его перехватила. Она как раз развесила пеленки и стояла с пустым тазом, торжественно подбоченясь на фоне своих боевых штандартов, которые на глазах обретали жестяную жесткость.
- Сеня, - произнесла Варька восторженно, - зайди!
И ловко отступила на шаг, и сделала боярский жест: милости просим!
Лицо у нее было умытое, свежее и хорошенькое, и была в нем к тому же какая-то праздничность. От несчастной, опухшей, отекшей беременной Варьки не осталось ровным счетом никакого следа.
"Ну, бабы, - восхищенно подумал Сеня, - ну и живучие!"
А в доме у Варьки и правда был праздник: день рождения Наташки. У Наташки были свои гости: две девочки и мальчик, одетые в чистенькое, у Варьки - свои: комендантша из ЛенБАМа Валентина, Арслан Арсланов с Ниной и вот - Сеня.
Стол был общий для взрослых и детей, поэтому много было сладостей конфеты, печенье, пряники, вафли, шоколад - весь ассортимент поселкового магазина. Перед взрослыми стояли тарелки с недоеденной картошкой и соленой рыбой и кусочками твердокопченой колбасы, а также пустые, уже захватанные, рюмки.
У стенки на табуретке стоял чей-то магнитофон "Яуза", и по комнате прыгали нелепые, словно разрозненные звуки струнного ансамбля.
Варька засуетилась возле Сени, перехватила шубу - сама повесила на гвоздь, и Наташка в розовом чем-то, нежном, легком, с розовым же бантом на пшеничной головенке, подбежала, прижалась, ухватившись за промерзшую Сенину штанину.
Вот ведь как действует тепло на замерзшего человека: оно действует так, что ни обиды не остается, ни горьких мыслей - все растворяется, растапливается, превращается в пар и, как пар, отлетает.
Сеня бормотал смущенно: "А я без подарка", но блаженная улыбка расползлась уже по его лицу, и Сеня, трогательно наморщив нос, направился к детской кроватке и долго что-то ворковал над ней, пряча холодные руки, чтобы не простудить малыша, а из-за стола раздавались добродушные шутки, и Сеня на них не обижался, и не обиделся даже тогда, когда Арслан Арсланов назвал его повивальной бабкой. Он просто оглянулся, рассеянно и смущенно улыбаясь, и заскользил своим рассеянным и смущенным взглядом по комнате, пока не наткнулся на Варьку, а наткнувшись взглядом на Варьку, дальше никуда скользить не стал, потому что от Варьки исходило какое-то странное сияние, которому невозможно было найти объяснения. Во-первых, Сеня с удивлением заметил, что Варька просто-напросто хорошенькая - ладненькая, невысоконькая, одетая в кружевную белоснежную кофточку-безрукавку, и руки у нее красивые, и аккуратный носик сапожком, и ровные зубы в улыбке, и кожа молодая, свежая, и все это каким-то образом лучилось. Во-вторых, Варька смотрела на Сеню как на своего, по-родственному нежно и просто. И Сеня целое мгновение смотрел на Варьку, а Варька - на Сеню. Сколько продолжается мгновение - этого вообще никто никогда не может сказать. Потому что для посторонних этот отрезок времени ничем не отличается от других, а непосторонние поглощены его наполнением и даже потом, много позже, остынув и успокоившись, не могут для себя уяснить, сколько длилось мгновенье - сотую долю секунды или полторы минуты. Но вот оборвалась эта завороженность, Варька ее оборвала, она сказала:
- Сейчас, Сеня, обожди минуточку, только замету здесь, ребятишки насорили.
И, схватив веник, быстро-быстро начала заметать какой-то там мусор, но Сеня этого мусора не видел, потому что Варька наклонилась, и Сеня увидел ее грудь с синими молочными жилками под тонкой белой кожей.
Это было как откровение, как неистовый какой-то сигнал, что он, Сеня, связан теперь с Варькой, с теплом ее глаз и тела, и с тоненькой, порхающей, как бабочка, Наташей, и с молчаливым, добродушным пацанчиком, с его беззубой улыбкой, со струйкой слюны, сползающей на смешной неоформившийся подбородок.
Кто знает, может быть, приди Сеня к Варьке в благополучном состоянии духа, и ничего бы не возникло, никакого такого рокового чувства, но Сеня пришел в неблагополучном состоянии, душа его была уязвлена и выстужена, к тому же не следует забывать, что он был голоден, все это вместе сделало его восприимчивым и беззащитным, и он усаживался за стол уже ошеломленным.
За столом продолжали разговаривать, Арслан Арсланов рассказывал какой-то анекдот, или нет, это был не анекдот, а смешной случай из его собственной жизни, когда он плавал на пароходах морского пароходства. Или нет, это был все-таки анекдот - Сеня слушал невнимательно. Он слушал невнимательно, морщил нос, стараясь скрыть смущение, и ел наконец-то горячее - Варька быстренько состряпала ему на плите "Валя" жареную картошку с желанной говяжьей тушенкой.
Гости серьезного внимания на Сеню не обращали. Каждый из них был занят своей какой-то собственной задачей. Валентина из ЛенБАМа следила за своим сыном Сашей и за соседской девочкой Светочкой, которую она тоже привела. Нина следила за собой, чтобы казаться непринужденной и естественной, чтобы никому и в голову не пришло спросить ее даже мысленно: "А почему ты, собственно, здесь с Арслановым, если у него жена-врач в Свердловске и ребенок?" Арслан же Арсланов лез, как всегда, из кожи вон, чтобы быть душой компании, и это ему, как всегда, удавалось.
- Мой дядя, - рассказывал Арслан Арсланов, картинно откинувшись на спинку стула, - был юрист, потом вышел на пенсию и на нетрудовые доходы построил большой каменный дом. И вот я приезжаю в этот поселок, ставший городом, и приезжаю на "Волге" и с кинокамерой. За рулем мой друг - это его "Волга", но мы притворяемся, что он мой шофер. Приезжаем, останавливаемся возле дома, не у ворот, но недалеко, так, что машину видно отовсюду. Я выхожу, начинаю снимать. Вообще-то у меня пленки как раз не было, но я демонстративно снимаю. Каменную ограду. Ворота. Табличку с номером. Сад через ограду. Гараж. Ну и так далее. Тружусь в поте лица. Немножко перекуриваю и опять тружусь. Ладно. Дядя не выходит. Но выкатывается пацан, крутится под ногами, потом подкатывается к машине и задает другу вопрос, откуда, мол, машина, кого он возит и все такое. Друг говорит: кинооператора вожу. Киножурнал "Фитиль". Кинооператор. Пацан укатывается. Так. Выходит дядя. А он меня ребенком видел последний раз. Я смотрю - постарел, но крепкий. Он смотрит - не узнает. И говорит такую речь: "Молодой человек, говорит, прошу в дом". Я говорю: "Спасибо", он друга тоже приглашает: "Пожалуйста". Друг говорит: "Спасибо", мы идем.
Заходим - стол накрыт. Коньяк, вино, фрукты, закуски, белая скатерть, хрусталь, холодная кура, жена улыбается, снует туда-сюда, из кухни уже запах кофе раздается. Верите, стыдно стало. Дядя же. Хотел признаться, но не стал. Сидим питаемся. Тосты говорим. За дорогих гостей. За дорогого хозяина и его гостеприимный дом. Потом дядя делает жене знак, и она исчезает, как ее и не было. Я говорю другу:
"Посмотри, как машина, проверь двигатель".
Друг исчезает, как его и не было. Сидим с дядей, молчим. Потом дядя наливает, говорит:
"За дружбу и взаимопонимание".
Осушаем. Дядя ставит фужер и так тихо говорит:
"Сынок сколько?"
Я говорю:
"Хорошая кура. И приготовлена хорошо. Хвала вашей хозяйке".
Дядя говорит:
"Сыпок, сколько?"
Я говорю:
"Что сколько?"
Дядя говорит:
"Сколько стоит твоя пленка?"
Я говорю:
"Не продается".
Дядя говорит:
"Знаю, что не продается, но может испортиться".
Я говорю:
"Не может испортиться. Хорошая пленка. Московская".
Дядя говорит:
"Ты же наш, кавказец".
Я говорю:
"Я кавказец. Но я работаю в Москве. Скажите лучше, уважаемый, на какие нетрудовые доходы вы все это имеете?"
Дядя говорит:
"Тысяча, сынок".
Хорошо излагал Арслан Арсланов. Динамично, в лицах, все увлеклись. Сеня тоже увлекся и посмеивался вместе с остальными. Варька примостилась рядом с Сеней, смеясь, прижималась к Сене горячим плечом, - Сеня был уже без пиджака, в одной клетчатой рубахе, и так ему было славно, как никогда, наверное, в жизни.
- Сижу и думаю, - продолжал Арслан Арсланов, - тысяча - хорошие деньги. Я тогда не был бедный. Из рейса привез кое-что. Но тысяча - хорошие деньги. Был бы не мой дядя - наказал бы его на тысячу рублей за нетрудовые доходы. Но родной дядя - нельзя. Пошутить, конечно, можно. А грабить - нет, нельзя.
Дядя говорит:
"Я небогатый человек, сынок. Для Москвы, может быть, и богатый. А для Кавказа - нет, небогатый. Две тысячи. Больше не могу".
Я говорю:
"Спасибо за угощение. Очень приятно было познакомиться".
И встаю.
Дядя говорит:
"Куда же ты, сынок?"
Я говорю:
"В Москву".
Дядя говорит уже с болью:
"Две тысячи пятьсот".
Я говорю:
"Где мое кепи?"
Беру кепи и откланиваюсь.
Дядя провожает меня до калитки, ничего не говорит, знает, что я оглянусь. Я подхожу к машине, открываю дверцу, оглядываюсь. Дядя стоит у калитки, три пальца показывает. Я делаю отмашку, уезжаю.
Только еду, конечно, не в Москву, а в свое родное селение к родителям. Там начинается пир: я приехал. Всем родственникам посылают телеграммы. Дяде тоже. Племянник приехал - приглашаем. Ну, по нашим обычаям, дядя приезжает. Племянник приехал - не может не уважить. По нашим обычаям. Приезжает, заходит в дом. В доме пир горой. Отец вскакивает, навстречу идет, мать встает, навстречу идет, сестра встает, навстречу идет. Дядя их отстраняет, смотрит в дальний угол, во главу стола, там я сижу. Дядя молчит, ничего не говорит, разворачивается, начинает уходить. Тут я поднимаюсь с места, подхожу быстрым шагом, говорю: "Дядя, извини". Никто ничего не понимает. Тут дядя со стенки кнут снимает - у отца на стенке кнут висел красивый, с наборной ручкой. Ну, дядя кнут снимает и раз меня по чему попало, раз по чему попало, я только лицо закрываю, уклоняюсь, а сопротивляться не имею права, по нашим обычаям.
Все смотрят, ничего не понимают, дядя отхлестал, утомился, дышит тяжело. "Щенок", - говорит. Сам маленький, а я высокий, снизу вверх смотрит на меня. "Щенок, - говорит. - Я, говорит, из-за тебя, щенок, за два дня дом продал и машину переоформил. Это сколько стоило?"
Сеня смеялся до сладких слез. Сытый и обогретый и потому расположенный к юмору и благодушию, он думал растроганно и отчаянно, что, может быть, вот она, судьба-то его, - славная эта Варька и двое славных ребятишек, из которых один, можно условно сказать, почти что его.
Добрый по натуре человек, Сеня Куликов почти влюбленными глазами смотрел на Арслана Арсланова и его незаконную сожительницу Нину, не имея в душе осуждения, и думал только, что вот есть у человека счастливый талант может и рассказать, и в лицах изобразить, а о том, что Арслан Арсланов, по сути дела, авантюрист, и своими непосредственными делами, то есть гаражом, занимается плохо, и техника безопасности у него не соответствует, об этом он в настоящий момент не думал.
Варька тоже смеялась до сладких слез, расслабленно повиснув на Сенином плече, и у Сени тихонько кружилась голова. Ощущение теплого и мягкого Варькиного тела и слабый, но проникающий в самую душу запах парного молока вот что вызывало это приятное головокружение. А в довершение всего Варька запела негромким чистым голосом, и все стали негромко ей подпевать. Это была старая песня - грустная и удалая. "Скакал казак через долины" - так она начиналась, так она, наверное, и называлась. Песня эта удобна была для застольного исполнения, потому что припев ее имел каждый раз те слова, что и запев, и все, не знающие этой песни, могли ее все-таки петь.
- "Прошел уж год, казак вернулся, - пела Варька, - в свое родимое село".
И все стройно ей подтягивали, причем смотрели ей в рот, как бы ловя слетающую с ее губ мелодию.
Прошел уж год, казак вернулся
В свое родимое село...
Сеня тоже смотрел Варьке в рот, ловя мелодию, и, несмотря на полное отсутствие музыкальных способностей, участвовал в песне довольно удачно. Варька отстранилась немного, отодвинулась, выпрямилась, подобралась вся. Она относилась к песне серьезно.
Ребятишки возились в углу возле двери - строили чего-то там из кубиков. Пацаненочек голоса не подавал - то ли спал, то ли просто так тихо существовал, никому не мешая.
Навстречу старая старушка...
И речь такую говорит...
Тут в дверь постучали и, видимо, сразу же вошли. Сеня сидел, полуобернувшись к Варьке, почти спиной к двери, и оглядываться сразу не стал, оглядываться ему не хотелось. Он словно бы надеялся, что посторонний этот стук и чье-то вторжение можно отменить, и станет все, как было минуту назад, и все смотрел на Варьку, ожидая продолжения песни, но Варька песню не продолжала, лицо ее словно окаменело, и вся она словно окаменела и смотрела уже мимо Сени, через Сенино плечо, в сторону двери, и тогда Сеня обернулся.
У двери, подпирая шапкой притолоку, стоял, расставив ноги, Варькин муж Николай и прижимал к себе Наташку, которая вжималась носом в его поросшую многодневной щетиной щеку и обвивала ручонками мощную дубленую шею.
Тяжелое, давящее молчание повисло в комнате. И в этом молчании, в этой расползающейся по комнате тяжести Варькин муж Николай, не спуская с рук Наташку, ни на кого не глядя и тем более никому ничего не говоря, проследовал, не сняв унтов, к детской кроватке и застыл, разглядывая красными, словно обожженными морозом глазами малыша, который сучил ножками и, пуская слюни, расползался беззубым ртом в бессмысленной улыбке.
Он прокопченный был, Николай, с ног до головы и обшарпанный - настоящий бич, бродяга, перелетная птица, горе-работник. Нелегко, однако, бродяжничать по морозному времени. Сколько костров пожег он на дорогах, дожидаясь попуток, никому, конечно, не было известно, но сомневаться не приходилось намытарился вдоволь. Не заладилось, видно, у него и на приисках, раз приполз обратно к Варьке, которой он был - Сеня в этом не сомневался - не нужен. Не нужен-то не нужен, а Наташка вон прилипла к нему - родная кровь, и никуда от этого не денешься.
Больше всего Сене захотелось провалиться сквозь землю. Но, поскольку это было невозможно, оставалось другое, более реальное желание - чтобы кто-нибудь нарушил эту гнетущую, эту уже больше невыносимую тишину и чтобы можно было уйти.
И такой человек, к великому счастью, нашелся. Это был, разумеется, Арслан Арсланов.
- Так, - сказал он потухшим, но все-таки ясным голосом, - спасибо за угощение, нам пора.
Никто ему не ответил, но гости поднялись, словно это была армейская команда "выходи строиться", и спешно стали натягивать валенки и полушубки и одевать детей. Причем Сеня оделся быстро и тоже помогал одевать детей...
ПОСЕЛОК СЕВЕРНЫЙ. ОБЩЕЖИТИЕ.
КАБИНЕТ ЗУДИНА
Зима выдалась ранняя и снежная, а значит, не жестокая, даже можно сказать - мягкая. Потому что снегу сопутствует безветрие, а в безветрии мороз терпим, дыхание не перехватывает. В прошлом году затянулась оголтелая осень, в ноябре ударили морозы, снега долго не было, мерзлые комья земли рвали валенки, ветер хватал за горло, над поселком носилась серая колющая пыль. В этом же году снег пришел вместе с холодами, и мороз не угнетал, а веселил, и валенки поскрипывали. Зудин шагал по главной улице поселка, по краю широкой, хорошо накатанной дороги, - он сам эту дорогу отсыпал. В том смысле, что его мехколонна отсыпала этот участок дороги. Но в дорожностроительном мире бытует такая вольность; эту дорогу отсыпал Зудин, а эту, скажем, Овчаренко. Так же примерно говорят о себе капитаны всех в мире флотов, отождествляя себя с судном: "Я лег в дрейф"; или: "Я ошвартовался"; или: "Я бросил якорь у входа в Каттегат". Улица была пуста: рабочий день еще не окончился, да и потом, часа через два, когда люди пройдут с работы домой, в столовую и общежитие, она опять опустеет: хоть и мягкая сравнительно зима, но не настолько, чтобы просто прогуливаться. По правую сторону дороги стояло более десятка щитоблочных мехколонновских домов, и несколько ребятишек возились там с санками возле высокой деревянной горки, - горку Зудин строил непременно на каждые пять-шесть домов.
Легко перепрыгнув через канаву, подбежал к Зудину молодой изящный пес роскошного полосатого окраса - тигровый боксер. Не первый раз удостаивал он Зудина своим вниманием, но близко не подходил и к себе не подпускал отскакивал, погладить не давал. А погладить как раз очень хотелось, хотелось дотронуться до теплой, покрытой короткой шерстью кожи. Зудин был почему-то уверен, что кожа у боксера теплая, и поэтому ему нехолодно в такую стужу. Ему даже казалось, что от кожи отходит легкий парок. Зудин снял рукавицу, протянул руку. Боксер отпрыгнул грациозно и пружинисто, как настоящий боксер, взглянул на Зудина укоризненно, мотнул головой и потрусил, пританцовывая, прочь. Зудин тоже мотнул головой и, усмехнувшись, надел рукавицу. И одобрительно подумал: "Независимый!"
Зудин шел на узел связи, который назывался на их, связистов, языке дистанцией связи.
Зудин сам был когда-то радистом - в армии, и привык к словам "узел связи", и поэтому называл всегда эту самую дистанцию узлом.
Зудин шел на узел связи для того, чтобы лично договориться с начальником или с главным инженером о радиофикации общежития, которое находилось в двух шагах от узла.
Общежитие это, только что построенное и заселенное, было предметом тайной зудинской гордости: большое парадное крыльцо с наличником, крытый пластиком пол, водяное отопление, красный уголок и комната для настольного тенниса. Общежитием командовала Варька, и хоть не кончился еще ее законный декретный отпуск, она то и дело забегала - мальчугана накормит, убаюкает, оставит на Наташку - и в общежитие, чтобы ребята, не дай бог, с общего направления не сбились, с чистоты и порядка, чтобы не сбились в сторону грязи, беспорядка и разгула.
Общежитие никогда не пустовало. Дело в том, что на участке Холодная работали по неделям, и одна смена отдыхала целую неделю, и в обеих сменах было по нескольку холостяков, обитателей общежития.
Зудин хотел было проследовать прямо на узел связи, но пройти мимо общежития было свыше его сил, и он свернул на прочно и красиво сбитое широкое парадное крыльцо и в следующий момент уже снимал рукавицы и расстегивал полушубок, отдаваясь сладкому благотворному теплу. Из комнаты для настольного тенниса слышался веселый пластмассовый стук.
Навстречу Зудину по длинному светлому коридору спешила Варька:
- Герман Васильевич! Срочно позвоните в канцелярию. Я уже посылать за вами собралась!
- Что там еще! - ворчал Зудин, подходя к телефону. - Минуты не могут высидеть без меня!
Он набрал номер.
- Герман Васильевич, - раздался знакомый голос секретарши Светы, управляющий трестом к нам вылетел.
- В Нижний?
- Да, в Нижний вертолетом, а оттуда его надо забрать.
- Мой "уазик".
- Я скажу, чтоб ехал?
- Да.
- А ночевать?
- Заежка. Пошлите уборщицу, пусть сменит белье. Там никто сейчас не живет?
- Нет.
- Ясно. Посуда там... Чай, сахар, сигареты "Опал" - за мой счет.
- Герман Васильевич, а он разве не у вас остановится?
- Нет.
Зудин помолчал немного и добавил тихо:
- Нет, не у меня...
И положил трубку на рычаг.
Вот и все.
Вот и допрыгался.
Снятие.
Дохорохорился.
"Бульдозеристом пойду!"
Кого там бульдозеристом!
Глупо. Горько.
В башке завертелась старая какая-то песенка без начала, без конца:
Что же теперь мне делать?
Что же мне делать?
Мне так обидно-стыдно!
Чушь. Но что же действительно делать? Кому нужны деньги, кому слава, кому власть, кому бабы... А ему, Зудину, нужно, оказывается, не так много, но и не так мало: руководить передвижной механизированной колонной. Человек должен быть приставлен к своему делу. К тому, на которое у него хватает сил, способностей и охоты! Которое он охотно делает. Не каждому человеку удается найти свое дело. Не каждое дело обретает истинного своего хозяина. Бывает, разминается человек со своим делом, и всю жизнь ходит в неудачниках. Бывает, приставят к делу не того, и дело чахнет. Зудин не разминулся. Он слился со своим делом. И дело его, что ни говори, не чахнет. Нет, не чахнет.
А может, и не снимать его летит сюда управляющий? Нет, кого там - не снимать! Все же ясно... Агентурные сведения имеются. Приказик уже нарисовали. Но не положено подписывать, так сказать, воочию не убедившись. Ну, скажет, показывай, что у тебя. А что показывать? Пепелище на Джигитке? Зудин медленно шел по коридору - шапка на затылке, рукавицы под мышкой. За одной из дверей звонко цокал пинг-понговский шарик.
"Расхныкался! - сказал сам себе Зудин. - Расхныкался, паря!"
Он толкнул дверь и закричал, отчаянно швыряя в угол шапку, рукавицы, полушубок и пиджак:
- Ну, кто свою очередь уступит?!
Ему сейчас же дали ракетку.
Зудин легко выиграл партию и спросил!
- Ну кто там посильнее?
- Попробовать, что ли, - тихо сказал Генка Спицын, экскаваторщик и музыкальный человек.
- Давай, Спицын, - поощрил Зудин и улыбнулся, приоткрыв металлические коронки: - Давай, Генка!
Зудин играл хорошо. Он вообще был спортивный - ловкий и выносливый. В армии занялся боксом - дошел до второго разряда. Это не мало - второй разряд за два года. Потом-то некогда было заниматься регулярно: работа, курсы механизаторов, вечерняя школа, вечерний институт... Но всякие там любительские лыжи, волейболы, футболы и настольные теннисы - здесь Зудин мало кому уступал.
А вот Генке Спицыну уступил. И "мертвые" вытаскивал, почти с пола поднимал, и бил с размахом и с придыханием, а уступил. Уступил Генке музыкальному человеку, потому что у Генки была реакция, как у кошки, и скрытая, скупая какая-то техника - одним словом, он стоял почти неподвижно, еле шевеля ракеткой, и гонял Зудина по углам. Зудин старался, словно кубок проигрывал, - он всегда все делал старательно, и настольный теннис не был исключением. Пот лил с него градом. Он осклабился азартно, ударил что было силы и промазал. Досады не было. Но было большое желание выиграть.
- Ген, ты че делаешь? - кричали зрители. - Выиграл у начальника проиграл в жизни!
- Не забывай, из чьих рук кормишься!
Остряки не были слишком изобретательны, но и этих обычных в таких случаях шуток хватило для куража.
Зудину очень хотелось выиграть, но он проиграл. Потому что Генке ведь тоже очень хотелось выиграть, а играл он, конечно, лучше.
- А, черт! - в сердцах воскликнул Зудин, пропустив последний двадцать первый мяч. - Ну и силен ты, Генка! Ну погоди, я потренируюсь, еще доберусь до тебя!
И, наскоро одевшись, ушел распаренный, как после бани, блаженно улыбаясь и нехотя натягивая рукавицы на горячие руки. Через пять минут он входил в кабинетик начальника узла связи.
По неписаным правилам служебного этикета, Зудину следовало сесть в машину и поехать в Нижний встречать управляющего трестом. Зудин, однако, не поехал. Он представил себе, как они едут с управляющим в машине, и он, Зудин, отвечает на какие-то вопросы и, боясь впасть в заискивающий тон, говорит дерзости, и его несет как на вороных - с ним такое бывало. Одним словом, не поехал Зудин встречать управляющего, послал главного инженера, благо, главный в поселке оказался. Пусть молодой человек попредставительствует, может, завтра дела будет принимать, пусть привыкает. Да и начальство пусть знает, что Зудин не из тех, кто хвост заносит. За дело готов отвечать, пожалуйста, а встречи-речи - это не по его части. Так или примерно так думал Зудин, шагая домой по вечернему морозу, и ранняя луна висела на всегда чистом в этих местах небе, и казалось, что от нее, как от собаки, исходит легкий парок, будто луна дышит.
Ходьба успокоила Зудина. Ходьба всего его успокаивала. И он явился домой, как обычно, ровным, бодрым, уверенным в себе, и от уверенности в себе - чуть насмешливым.
Зудин все же думал, что управляющий, приехав, пошлет за ним, и спать долго не ложился, возился по хозяйству, стругал полочку для кладовки, чистил ружье, смазку менял. Однако за ним не приехали. В двенадцать часов он понял, что и не приедут, и спокойно лег спать.
Сон, однако, не шел, и это было все-таки странно, потому что был Зудин человеком неприхотливым, в смысле нервов прямо-таки железным и спать мог в самых невероятных обстоятельствах. Так, однажды он часа два проспал в вездеходе, в "атээлке", когда "атээлка" прыгала по бездорожью, форсируя ручьи, овраги и прочие складки земной поверхности. Зудин ездил тогда осматривать новый участок и вот на обратном пути заснул. Обмяк в креслице рядом с водителем, ухватившись, однако, за поручень, и уснул. Причем вследствие неровностей рельефа местности голова его так болталась, что водитель вездехода Кеша, Кешка-танкист, стал беспокоиться, как бы с головой что-нибудь не случилось, как бы не лопнула в шее какая-нибудь жила. Ему хотелось как-то придержать зудинскую голову, но руки его были заняты рычагами - дорога была более чем сложная. И Кешке оставалось только посматривать на болтающуюся голову своего шефа, причем посматривал он не только с опаской, но и с изумлением, потому что эта вышедшая из управления голова спала и даже умудрялась похрапывать...
А один раз выехали на охоту с ночевкой, и, пока затевали костер, Зудин прилег прямо на снежок за кустиком, свернулся калачиком и - готово. Только воротник поднял...
А сейчас не спалось что-то. Зудин твердо знал, что нет никакого смысла психовать заранее. Пусть объявят, он сдаст дела, тогда будет в самый раз почертыхаться, а сейчас-то чего? Бессмысленно. И он не психовал, вроде бы просто не спал, бодрствовал. Детство вспоминалось почему-то. "Интересно, подумал насмешливо, - все перед снятием с должности мамку вспоминают?" А картины детства не исчезали между тем, сменяли одна другую и вносили в душу просветление. Нельзя терять свое детство, нельзя забывать его, оно всегда для человека - очищение, легкое ли оно было, тяжелое ли, - всегда честное и бесхитростное и, в конечном счете, безгрешное.
У Зудина нелегкое было. Себя и окружающий мир запомнил он с довольно мрачного момента. С того момента, когда в село пришли немцы. Было ему тогда четыре года, но вот он все же запомнил. Немцы заняли хату. Семья сначала забилась за печку в закуток, а потом младший, двухгодовалый, братишка разревелся, и их тогда с матерью выгнали вообще из хаты, чтоб не мешали. Зудин вот что запомнил: мать плачет, а сама засыпает колодец. Так в колодце и жили какое-то время, а потом в чьей-то хате, но здесь провал - не вспомнить.
Отец Зудина не вернулся с войны. В сорок третьем году во время атаки пулеметная очередь распорола ему живот, и он умер от потери крови.
Зудин рос абсолютно недисциплинированным человеком, обожающим рыбную ловлю. Если ему, например, приходило в голову отправиться на рыбалку, он без зазрения совести пропускал школу. В школе был почти неуправляем, авторитетов для него не существовало. Несколько раз его исключали из школы. Мать не плакала, не охала, просто к этому относилась. От нее он и унаследовал простое отношение к неприятностям - бесценное качество, так редко встречающееся, например, у руководителей.
Мать относилась к очередному исключению просто, посылала немедленно за хворостом: не хочешь - не учись, как раз хворост некому заготавливать. Этот хворост так его замучивал, что он приходил с повинной к директору и просил:
- Хочу учиться!
- Правда?
- Правда!
- Ну учись, смотри только...
Директор преподавал математику и испытывал к Зудину слабость, потому что по математике Зудин шел хорошо. Однако в шестом классе он остался на второй год из-за двойки по русскому языку.
Второй раз в шестом классе учиться было и вовсе легко. В особенности по математике. Правда, с математикой-то как раз и получилась осечка. Теперь этот предмет вел не директор, а "классная", классный руководитель. И вот однажды на уроке математики Зудину стало неинтересно. Ему стало неинтересно, потому что все ему было знакомо, и он занялся художественным оформлением тетрадки по биологии (он хорошо рисовал). Учительница очень обиделась и рассердилась, что на ее уроке оформляют тетрадку по совсем другому предмету, и порвала ее в клочья. Вспомнив свое от этого потрясение, Зудин усмехнулся. Он усмехнулся и подумал, что учительница та явно не страдала от избытка педагогического такта. Правда, сам Герка Зудин не имел тогда никакого вообще представления ни о каком вообще такте. И реагировал он нецензурно, и назвал учительницу таким словом, которое, как он узнал позже, если и пишется пером на бумаге, то только в собачьих родословных.
Одним словом, Зудина опять выгнали, и учебный год в школе благополучно закончился без него. Между тем директор, узнав, что Геру Зудина опять оставляют на второй год, теперь уже из-за математики, очень удивился и послал за ним уборщицу. Зудин явился в школу прямо с рыбалки, - там его отыскала уборщица. Директор дал ему контрольную задачу и запер на час в пустом классе. Задачу Зудин решил; голова у него работала хорошо. Но учительница математики все-таки отказалась поставить ему переводную тройку, потому что задачу он решил по-своему, не прибегнув к такому математическому инструменту, как проценты. А задача была, оказывается, на проценты. И Зудина не перевели. В третий раз в шестой класс Зудин не пошел: ему было стыдно. Он помнит первое сентября, линейку в школьном дворе и самого себя - возле помойки, в такой позиции, когда ты всех видишь, а тебя - не видать. Но директор все-таки заметил его, подозвал, говорит:
- Становись в строй!
- В какой класс? - поинтересовался Зудин. А ему уже четырнадцать было с половиной.
- В шестой, а то в какой же, - объяснил директор, - ты же не переведен, значит, опять в шестой.
- Не пойду, - сказал на это Зудин, и ушел, и начал в этот учебный год болтаться.
Мать и к этому отнеслась просто, то есть не ревела, не причитала, как иногда ревели и причитали матери некоторых его лихих приятелей. Она просто пошла к председателю колхоза и договорилась с ним, и он отправил Геру Зудина в район, на курсы трактористов.
Учиться на курсах было очень интересно. Сначала над Герой Зудиным посмеивались: он был самый маленький, самый младшенький - там взрослые дяди учились. Но он учился очень хорошо, оказался на редкость понятливым в технике, и над ним посмеиваться скоро перестали. Это была уже вполне сознательная жизнь, интересная в своей основе, и вспоминать ее было приятно. Потом, когда Гера вернулся в колхоз уже с "корочками" и его включили в бригаду, было тяжеленько. Это время запомнилось ему как время вечного недосыпа. Иногда, в особенности после обеда, Гера засыпал где-нибудь под кустом, бригадир будил его и сажал за рычаги: пахота не ждала. И всегда хотелось спать... Зудин так явственно все вспомнил, что чувство это, это сонное желание повторилось, и он уснул.
Утром Зудин, не заходя в заежку, направился в свой кабинет, Вагончик-заежка находился в трех минутах ходьбы от вагончика-канцелярии кабинета, и Зудин решил, что начальство, проснувшись и позавтракав, явится в служебное помещение. А пока что его ждали текущие дела, возникающие ежедневные вопросы, которые требовали разрешения независимо от возможной перестановки руководящих кадров.
Зудина уже поджидали. В тамбуре стоял Александр Семенович, старший прораб из ЛенБАМстроя, который строил Зудину тот самый, набивший оскомину, детский сад.
- Привет, субподрядчик, - бодро сказал Зудин, подавая руку, - скоро объект введешь? Дети плачут!
Субподрядчик Александр Семенович ничего на это бодрое восклицание не ответил, а молча прошел вслед за Зудиным в кабинет, расстегнулся, рассупонился для долгого разговора, уселся за стол, уложил на зеленое сукно богатую шапку и рукавицы. Это был молодой полный человек, можно сказать - до срока располневший, небольшой пока еще начальник с повадкой ленивого кота и с капризными толстыми губами, которые он то и дело складывал бантиком.
- Значит, так, - заявил он обиженно, - я все приготовил для покрытия масляной краской, а теперь говорят - штукатурить. Я не стану больше мотать нервы людям и себе.
Ему трудно было что-нибудь возразить, потому что он был прав. Зудин действительно собирался раздобыть масляную краску для садика, но не раздобыл - не получилось.
И, прежде чем Зудин успел что-нибудь ответить, в кабинет ввалилась еще одна шуба - начальник лесхоза.
- Привет, Васильевич, - энергично начал он с порога, - я хочу тебе напомнить, что у меня под несерьезной внешностью прячется железное сердце лесника!
Внешность у него была не такая уж несерьезная, если не считать черных нахальных усиков, будто приклеенных к молодой румяной физиономии. Но Зудин улыбнулся этой давно ему известной шутке, потому что начальник лесхоза был, во-первых, веселый человек и, во-вторых, спас Зудина от необходимости тотчас же что-то отвечать Александру Семеновичу.
А начальник лесхоза напирал:
- Ты дал мне "Магирус", спасибо. Но знаешь ли ты, что вся твоя промбаза сдвинута на полгектара в сторону против плана? А? А за это можно и штрафиком поощрить сотенки на четыре!
Он говорил еще что-то столь же остроумное и грозное, а Зудин тем временем звонил в соседний вагончик, где располагался производственно-технический отдел, и не успел остроумный лесничий закончить свою не лишенную блеска речь, как в кабинете появилась инженер Галина Петровна с планами и документами, и они с лесничим склонились над бумагами.
Начальнику лесхоза явно нравилась Галина Петровна, и Зудин сильно подозревал, что все его многочисленные придирки для того и делались, чтобы в конце концов вот так склониться с Галиной Петровной голова к голове и что-то там выяснять. Зудин усмехнулся поощрительно: у него были свои виды на начальника лесхоза.
Тут в кабинет вошла Аня Родионова, инспектор по кадрам, а за ней бочком, смущенно, молодой парень, водитель Шевчук.
- Герман Васильевич, - сказала Аня Родионова, придавая голосу интонацию служебной заинтересованности и личного безразличия. - Герман Васильевич, сказала она, - у нас была разнарядка на курсы по изучению импортной техники, вот Шевчук как раз желающий. Может, оформим его?
Так, будто между прочим, будто все равно ей, кого оформить - Шевчука или совсем не Шевчука. И будто бы дело только в том, что вот Шевчук желающий. Будто бы каждый второй в мехколонне - не желающий. Ох, женщины, однако!
Но Зудин сегодня ни на кого не сердился. Как-то он сегодня особенно ясно всех понимал и только усмехался.
Усмехаться-то усмехался, но поступал по-своему, как он любил говорить в интересах производства. И поэтому, усмехнувшись добродушно, ответил Ане и ее Шевчуку все-таки отказом, он сказал, что курсы эти рассматривает как меру поощрения и у него есть другая кандидатура - человек полтора года добросовестно проработал на "КрАЗе", показал себя, пусть теперь "Магирус" осваивает. А Шевчук недавно в мехколонне, показать себя пока еще не успел, пусть старается, обойден не будет.
Александр же Семенович во время всех этих разговоров ерзал на стуле, и скучал, и нервничал, видимо опасаясь, что у него мало-помалу спустится пар и должного напора создать уже не удастся. Поэтому, поймав паузу, он выпалил:
- Короче, я сворачиваю работы и составляю калькуляцию на сделанное. Как хотите, так платите, что хотите, то...
- Стоп! - закричал Зудин. - Стоп, не надо! Не надо сворачивать работы, сам посуди, к стенке ставишь, Александр Семенович! Мне же Стройбанк за незавершенку платить не станет, как же я с вами-то расплачусь?
- Как хотите, так платите! - распалялся Александр Семенович. - А насчет стенки - все вы меня ставили, так хоть раз, ей-богу, отыграюсь!
И тут Зудин с тревогой подумал: "Что-то управляющий не идет..."
И ощутил неприятный холодок в груди. Но не дал этому холодку и вызвавшим его дурным мыслям воли, потому что сейчас было не до того, сейчас следовало действовать в интересах производства, то есть в данную минуту уломать Александра Семеновича. И он сказал:
- Не надо сворачивать работы, Александр Семенович! Дела у тебя идут неплохо, хорошо идут дела, я же был, смотрел.
- Конечно, - парировал непримиримый Александр Семенович, - но не благодаря вам!
- Ну ясно, не благодаря, - подхватил Зудин, - мы здесь ни при чем, просто умеешь организовать работы...
- Спасибо за комплименты, - как можно грубей бросил Александр Семенович, - мне они вот где, - он показал на горло, - эти комплименты!
Но Зудин понял, что он польщен и до конца скрыть этого не может.
- Значит, так, Герман Васильевич, три тысячи метров нащельника, и мы продолжаем работу. Иначе - все!
- Герман Васильевич! - В кабинет входил Шатров, начальник подсобного производства.
- Привет, Шатров!
- Герман Васильевич, управляющий на территории промбазы!
- Ясно...
- Котельную осматривает.
- Ясно...
- Главный инженер с ним.
- Так.
Галина Петровна с начальником лесхоза все еще колдовала над планом.
- Значит, Александр Семенович, с нащельником: будет, но не сейчас. Вот котельную введем, освободятся мощности, запустим пилораму... Так, Шатров?
- Так.
- Вот и начальник подсобного производства подтверждает.
- А как же я штукатурить буду без нащельника?
- А ты свой поставь, а я отдам потом.
- Нет, не поставлю!
- Нет?
- Нет!
- А ты поставь!
Зудин ослепительно улыбнулся, показав все свои металлические коронки, так улыбнулся, что не у каждого хватило бы духу возразить. И Александр Семенович сдался:
- Ладно, но в последний раз!..
И ушел, ворча и охая, продолжать работы по детскому саду.
Галина Петровна подняла голову. Глаза ее были слегка затуманены. Она, собираясь с мыслями, смотрела на Зудина. Начальник лесхоза, собираясь с мыслями, смотрел на Галину Петровну.
- Значит, выяснили. Промбаза действительно сдвинута по отношению к геодезической точке отсчета. Но ведь мы ориентировались на клуб и магазин. А клуб и магазин тоже сдвинуты. Вообще весь поселок сдвинут по отношению к геодезической точке отсчета. А внутри поселка все расположено согласно плану, и наша промбаза тоже. Так что...
И тут Зудин уставился на начальника лесхоза, пристально так на него уставился и проникновенным, берущим за душу голосом произнес:
- Дай трактор "Т-40".
Начальник лесхоза обескураженно посмотрел на Зудина и тут уж действительно собрался с мыслями, потому что ответил ясно и понятно:
- Не дам.
Но Зудин и не надеялся на легкий успех. Он только начал скорость набирать:
- Слушай, он у тебя стоит на видном месте, простаивает. Я как мимо еду и вижу его (а он красненький!), так у меня изжога делается.
- Не стоит уже, - радостно сказал начальник лесхоза, - я его убрал с глаз.
- Ну ладно, убрал, - согласился Зудин, - мне он нужен. Дай!
- Не дам!
- А ты дай!
- А что ты мне дашь?
- А что хочешь. Трубы хочешь?
- Хочу. С вентилями.
- С вентилями нет. Возьми без вентилей.
- Без вентилей мне в ЛенБАМстрое дали.
- А ты возьми еще.
- А мне не нужно.
- Ну, дай так. Мне он позарез...
- Дай "уазик".
Наступила пауза. После паузы Зудин сказал:
- Да ты че, паря, "уазик"! Да он и неисправен! Нет, не могу.
- Ну и я не могу.
- Галина Петровна, - сказал хитрый Зудин, - ну что это за человек?
Галина Петровна пожала мягкими плечами (она была в пуховом свитере). Начальник лесхоза взглянул на нее, Зудин перехватил этот взгляд и, кажется, обнаружил в нем признаки паники. Торопясь закрепить успех, он предложил.
- Слушай, попроси что-нибудь другое!
- Сварка есть? - сдаваясь, спросил начальник лесхоза.
- Какая?
- Электрическая с трансформатором.
- Есть. Дам.
- Ну добро, в понедельник присылай механика за трактором.
- А ты за сваркой.
- По рукам.
Начальник лесхоза подошел к Зудину и, косясь на Галину Петровну, затряс ему руку.
И тут от двери раздался густой, бархатный бас:
- Как пишут в газетах, победила дружба!
- Здрасте, - сказал Зудин, поднимаясь с места.
Управляющий трестом стаскивал с руки изящную кожаную перчатку с белоснежной меховой оторочкой. За его спиной, прислонясь к притолоке, стоял главный инженер, серьезный молодой человек, из тех серьезных молодых людей, что входят в помещение без улыбки.
Управляющий долго возился с зажигалкой - она никак не хотела зажигаться. Это была заграничная зажигалка с газовым баллончиком. Но баллончик был отечественный и к заграничной зажигалке не совсем подходил, и газ, кажется, вытек. Зудин ухмыльнулся и как бы нехотя протянул спички.
- Так будет вернее.
Однако вежливо чиркать спичкой не стал, протянул коробок - и все, зажигайте сами, сам же нахмурился и стал разминать "беломорину". Управляющий поблагодарил кивком, увидев, что у Зудина готова папироса, дал прикурить Зудину, потом прикурил сам.
Потом спросил - не то чтобы грубовато, но и не церемонясь особенно:
- Разговор будет серьезный. Шатров не помешает?
Зудин пожал плечами:
- А че он помешает? У меня секретов нет.
- Добре. Оставайся, Шатров.
Шатров пожал плечами, уселся. Оставаться так оставаться. Начальству видней.
Главный инженер, подумав, тоже сел за длинный, покрытый зеленым сукном стол.
Позвали секретаршу Свету, велели никого в кабинет не пускать. Помолчали. Причем молчание затянулось, становилось уже неловким. Зудин взглянул на главного инженера. Он поджал тонкие свои губы, и у него сделалось от этого такое лицо, словно он приготовился исполнить скорбные обязанности распорядителя на серьезных похоронах.
Зудину вдруг стало смешно. Это было спасительное ощущение, вместе с ним пришла простая и ясная мысль, которая облекалась в такие примерно слова:
"Пора объясниться и заканчивать эту историю".
И он сказал, широко улыбнувшись и улыбкой этой снимая всякую напряженность:
- Чего тянуть! Приступайте.
Зудин, естественно, ждал, что начнут с пожара или, может быть, с коллективной жалобы, но все-таки, вероятнее всего, с пожара.
А управляющий начал совершенно неожиданно с вечерней школы. Это был плотный, энергичный человек, у которого всегда было красное лицо. То ли от здоровья, то ли, наоборот, от гипертонии, хотя нет - какая гипертония, он и не бюллетенил никогда, - скорей всего, от здоровья. И голос у него был энергичный и властный. И вот этим энергичным голосом задал управляющий свой первый вопрос.
- Ты почему, Зудин, - спросил он недовольно, - учебе молодежи препятствуешь и других руководителей подстрекаешь учебе молодежи препятствовать?
- Это че, - усмехнулся Зудин, - председатель поссовета успел нажаловаться или директор школы?
- Директор школы, мы его как раз из Нижнего подвозили.
- Ну вот, - развел руками Зудин, - его же на моей машине подвозят, и он же на меня и жалуется.
Управляющий, однако, не расположен был к шуткам и заявил, что машина, между прочим, государственная и что учеба молодежи в вечерней школе - это дело тоже государственное, и ему непонятно, с чего это Зудин так веселится.
- Да дело-то простое, - легко объяснил Зудин, - простое дело-то, как апельсин. По положению учащимся положено предоставлять полдня в неделю для занятий. Оплачиваемых. Практически же каждый учащийся получает день в неделю: полдня - за счет производства, полдня - за свой счет. Таким образом, в среднем получается у каждого два неоплаченных дня в месяц. Я лично считаю, что если ты действительно хочешь учиться, получать знания, диплом и так далее, то это не такая уж большая жертва. Потому что полдня в наших условиях, конечно, не получится. Так вот этот самый директор предложил согласовать такое постановление: давать учащимся по свободному дню раз в две недели, а желающим просто прибавить и к отпуску, как отгулы.
- Ну и что? - спросил с интересом управляющий. И добавил, обращаясь к главному инженеру и начальнику подсобного производства: - Логично, а?
Главный инженер никак на это не прореагировал, словно боялся потерять раз и навсегда принятое скорбно-деловое выражение лица. А веселый начальник подсобного производства Шатров поднял брови и развел руками, дескать, не знаю, не знаю...
А Зудин продолжал:
- Сначала многие согласились, и СМП, и ЛенБАМстрой, и телевизионщики "Орбиты"... в общем, все почти что согласились. Ну, а я против выступил.
- Почему? Нарушение финансовой дисциплины?
- Да нет, с этим вроде бы в порядке.
- А в чем дело?
- А в том, - заговорил Зудин, зажигаясь, заводясь, как тогда на поссовете, - а в том, что это профанация самой идеи образования. В том, что эти положенные за счет государства полдня придуманы для того, чтобы создать условия для учебы, а не для того, чтобы быть дополнительной премией: учишься - вот тебе неделя к отпуск)! Зачем они, такие ученики, нужны, которых приманивать приходится? Для цифры? Или для пользы дела? А если пользы делу нет, то кому нужна цифра? Кому-то лично - его похвалят, а государству - ущерб. - Зудин махнул рукой: - В общем, со мной согласились...
Управляющий нахмурился еще сильней, но фразу сказал, совершенно не соответствующую этой самой нахмуренности.
Он сказал:
- А может быть, ты и прав... - И заговорил энергичным своим, настырным голосом. - Значит, так. Ты знаешь, что приехал я тебя снимать.
- Ну! - спокойно согласился Зудин.
- Знаешь, жалобы на тебя какие?
Зудин усмехнулся:
- Вот главный знает.
- Я не отказываюсь, - отчеканил главный инженер, - не отказываюсь, не скрываю и никогда не скрывал. Считаю методы начальника мехколонны...
- Погоди, - остановил его управляющий - до тебя очередь дойдет. - И, не меняя тона, спросил Зудина: - Алименты разнорабочей Палей выплатил?
- Выплатил...
- Поделом. Не будешь нарушать трудовое законодательство. Партизан тоже!
Тут управляющий опять посмотрел на главного инженера, причем посмотрел довольно пристально, и сказал:
- А рабочие, кстати, письмо прислали. Несколько человек. Просят их подписи под известной вам всем жалобой считать недействительными. И никто их, по-моему, не организовывал - сами созрели. Но дело не в письме. Дела, я посмотрел, идут у вас тут неплохо. Показатели хорошие. Промбаза оборудуется по-хозяйски, с любовью. Котельную вводите. Стенд раздобыли для регулировки форсунок... Общежитие построили, дома... Неплохо дела идут, если не считать, конечно, пожара на Джигитке. Но это дело уголовное, прокуратура, надо полагать, разберется. Хотя то, что ты этого бича держал на перевалочной базе, за это с тебя, конечно, спросится.
И вот как раз на этом месте Зудин понял, что его не снимут. Если человеку говорят, что с него за что-то там одно конкретное спросится, значит, его в обозримом будущем видят в этой самой должности, на этом самом месте.
И, для того чтобы внести в дело полную ясность, он спросил напрямик:
- Так вы че, снимать меня не будете, че ли?
- Расчекался! - сказал управляющий. - Ишь, расчекался! - И ответил после паузы. - Работай. Вопрос о снятии снимаю. - Потом, как бы укрепляясь в своем решении, посмотрел строго на главного инженера и начальника подсобного производства и повторил с нажимом: - Вопрос снимаю. И всякие разговоры на эту тему считаю вредными для производства. Прошу передать всем... - Подумал, подыскивая слово, и закончил, усмехнувшись: - ...заинтересованным лицам. - И еще сказал: - В тресте эти разговоры также будут прекращены, как мешающие нормально работать.
- Ну, правильно, - согласился Зудин.
- Это не все, - сказал управляющий. - Ты, Зудин, прямой человек, и я тоже не люблю крутить. Поэтому я тебе говорю: ты можешь ставить вопрос о главном инженере.
Главный инженер еще сильнее поджал губы и передернул плечами. Пожалуй, выражение скорбной торжественности к этому моменту тоже подходило. Лицо его оставалось непроницаемым, тем более что все на него в этот миг посмотрели.
Зудин же ответил самым будничным тоном:
- А че мне вопрос ставить: главный как главный, сколь основного земполотна отсыпал - ни рекламаций, ничего.
- Но ваши отношения, - начал было управляющий, но тут Зудин его перебил.
- Не надо, - сказал он, - отношения производственные. Человек работает, пусть работает. Короче, я вопроса никакого не ставлю. - И улыбнулся, приоткрыв все металлические коронки: - Сработаемся... Так или не так?
Поскольку вопрос этот был обращен уже к главному инженеру, главный инженер разомкнул поджатые свои губы и ответил нехотя:
- Так...
И покраснел. Покраснел он не сильно, едва заметно, но стал от этого мягче и милее, и все увидели, что похож он скорее на мальчишку, чем на обстрелянного мужика, но главный тут же справился с собой, поджал опять губы и стал еще строже и неприступнее. А Зудин сказал:
- Есть одна просьба: старшего прораба Истомина переведите от меня.
КАБИНЕТ СЛЕДОВАТЕЛЯ. КАБИНЕТ ЗУДИНА
Когда Леху наконец вызвали к следователю, он почувствовал даже некоторое облегчение. Он так извелся за этот месяц, даже почернел как-то, молчал, ни с кем не разговаривал. Он был почти уверен, что имеет какое-то отношение к пожару, хотя совершенно ничего не помнил. Излишне уточнять, какими именно словами казнил себя Леха и какие именно страшные клятвы давал он себе в отношении своего теперь уж безусловно абсолютно трезвого будущего. Впрочем, будущее его тонуло во мраке полной неизвестности, и никто, кроме следователя, не мог развеять этот мрак и внести в Лехину жизнь хоть суровую, но ясность. Поэтому Леха почувствовал некоторое облегчение, когда его вызвали к следователю, хотя это облегчение походило скорей на легкость отчаяния.
Следователь Владимир Михайлович Корев сидел, откинувшись, по обыкновению, на спинку стула и вытянув под столом длинные ноги. Когда Леха, постучавшись, переступил порог, следователь подобрал ноги, выпрямился на стуле и вежливо предложил Лехе сесть.
Леха сел.
Леха сел и уставился на следователя красными, воспаленными глазами, и взгляд его был вопросительным, он выражал вопрос, вернее, два вопроса, на которые Леха надеялся получить ответ в этом миниатюрном кабинетике. Это были такие вопросы: "Что же я наделал?" и "Что же теперь будет?".
Он, кажется, ожидал услышать из уст следователя готовый приговор и был с ним заранее согласен.
Однако следователь Владимир Михайлович ничего не объявил Лехе, а, напротив, сам принялся задавать вопросы. Сначала на вопросы отвечать было легко, потому что это были вопросы по анкетным данным: имя, отчество, фамилия и другие пункты. Потом отвечать стало труднее, потому что следователь стал расспрашивать насчет употребления спиртных напитков, в том числе одеколона. Это были очень трудные вопросы, потому что нет, наверное, такого пьющего человека, который бы не стыдился того, что употребляет "фонфурики", то есть одеколон, ибо смело можно сказать, что это - последняя степень потери человеческого достоинства. И это всем всегда стыдно. Однако Леха употреблял, а следователю врать не приходилось, и он признался, что да, употреблял. Было это признание особенно тяжким еще и потому, что следователь все писал в протокол, и, стало быть, навсегда зафиксировал в официальной бумаге, что Леха - "фонфурист".
А дальше Леха вообще не мог отвечать на вопросы, потому что это были вопросы о том вечере и той ночи, о которых он ничего не помнил. Он-то ждал, что следователь сам расскажет ему, что и как было, но следователь, наоборот, только спрашивал, а Леха ничего не мог ответить, потому что не помнил. Причем он не мог даже точно сказать, до какого момента он себя помнит, а с какого - память отключилась.
Поэтому допрос оказался коротким, следователь вскоре его закончил и взял у Лехи подписку о невыезде. Леха подписку дал не задумываясь, потому что куда ему было выезжать? Не было у него под этим небом другой крыши, кроме крыши вагончика в поселке Северный, и другого близкого человека, кроме председателя месткома Сени Куликова. Так что выезжать он, безусловно, никуда не собирался.
Когда формальности были закончены, следователь достал из ящика стола пушистую Лехину шапку и протянул ему, не улыбаясь:
- Не теряй больше...
Леха схватил шапку, прижал ее почему-то к животу и уставился на следователя Владимира Михайловича, словно надеялся прочесть на его лице ответы на свои мучительные вопросы. Но лицо следователя ничего не выражало. Разве что скуку и усталость, а больше - ничего.
И тут Леха спросил напрямик, потому что неясность и неизвестность стали для него совсем невыносимы:
- Владимир Михайлович, скажи, что же я натворил? Неужели склад поджег!
Следователь посмотрел на него внимательно и спросил серьезно:
- А ты не знаешь?
- Тот-то и дело, что не знаю!
- И вспомнить не можешь?
- Не могу. Ничего не помню!
Следователь невесело улыбнулся:
- И я не знаю.
- Да как же так, - удивился Леха, - да как же так?
В голосе его послышалось отчаяние.
- Да ты уж лучше докажи, Михалыч, пусть будет, что будет, а то ведь и свихнуться недолго. Ну скажи, я поджег? Да? Толик научил меня и я поджег?
- Не знаю.
- Не знаешь... А как думаешь?
- А этого я не имею права тебе говорить.
- Не имеешь?
- Не имею.
- Как это - не имеешь? Такая пустая формальность, да?
Следователь Владимир Михайлович вдруг расслабился, вытянул под столом длинные ноги в огромных унтах, потянулся, как кот, прикрыв от удовольствия глаза. Потом он открыл глаза, встряхнулся и заговорил неофициальным тоном.
- Друг мой Леха, - начал он задумчиво, - вообще-то говоря, я не обязан, более того, я не должен поддерживать этот или подобный этому разговор. Но постольку, поскольку у меня совершенно случайно образовалось немного свободного времени, и постольку, поскольку ты действительно мучаешься и пребываешь в неудовлетворенности, я, так и быть, поделюсь с тобой, друг мой Леха, некоторыми своими соображениями о смысле формальностей.
Видишь ли, друг мой Леха, формальность на голом месте не возникает. Формальность - это не что иное, как узаконенная фактическая необходимость. Причем смысл этой необходимости не всегда и не сразу понятен, и поэтому иногда кажется, что формальность действительно пустая. Бывает, конечно, и так, что фактическая причина отмирает, а какое-то правило остается. Тогда да. Тогда - это пустая формальность, и чем скорее ее отменят, тем лучше. Но в следственных делах, друг мой Леха, смею тебя уверить, все правила имеют смысл, являются необходимыми. Ну как я, например, могу поделиться с тобой своими предположениями, когда я - следователь. Предположения мои могут быть недоказуемы, могут быть ошибочны, а в твоем сознании они укоренятся как истина. Потому что я - следователь. Ну, скажу я тебе, допустим: так и так, я лично считаю, что тебя подговорили, когда ты был в невменяемом состоянии, и ты, не ведая, что творишь, поджег этот проклятый склад, и дело только в том, чтобы доказать, что так оно и было, и привлечь к суду твоего друга Толика ("Он мне не друг", - вставил Леха) и тебя, грешного. Конечно, юридической силы это мое частное мнение никакой иметь не будет. Но вред от этого моего неосмотрительного высказывания будет большой. Во-первых, что касается тебя, друг мой Леха, то ты уже станешь считать себя преступником, и, не дожидаясь никакого следствия, осудишь себя своим собственным судом, и будешь носить в душе этот свой приговор, а ведь очень может быть, что напрасно.
Во-вторых, что касается нашего общего друга Толика, то он, с одной стороны, может привлечь меня к суду за клевету, с другой стороны, может приготовиться принять соответствующие меры и помешать следствию.
В-третьих, возможные свидетели по этому делу тоже будут знать мое на этот счет мнение, и оно будет незаметно давить на них, и показания их будут тенденциозны, что также, безусловно, помешает благородному делу выяснения истины.
И наконец, в-четвертых, в случае полной ошибочности этого моего неосмотрительного заявления некий другой истинный виновник всячески станет способствовать подтверждению этой выгодной для него версии, чем опять помешает следствию, и оно может пойти по ложному пути...
Очень может быть, что следователь Владимир Михайлович, беседуя таким образом с Лехой, был движим наилучшими побуждениями. И речь его, не лишенная занятности и некоторого ведомственного юмора, действительно могла бы кого-нибудь успокоить и настроить, если не на веселый, то, по крайней мере, на спокойный лад... Кого-нибудь, но не Леху. Для того чтобы успокоить Леху, от следователя требовалось немного. От него требовалось некое определенное утверждение, что Леха, мол, ни при чем, пусть не беспокоится. Или пусть другое, противоположное, но все-таки тоже определенное утверждение, что Леха, по всей вероятности, поджег склад, и ожидает его такое-то и такое-то примерно наказание. И могут быть такие-то и такие-то смягчающие обстоятельства. И так далее. Но первое утверждение, конечно, было бы желательней. И был момент, когда у следователя Владимира Михайловича даже мелькнула мысль облегчить таким образом Лехину душу, сказать, что, мол, не виноват ты, друг мой Леха, успокойся. Тем более что следствие, скорее всего, придется за недостаточностью улик прекратить. Однако, мысль эта промелькнула и не утвердилась, да и не могла утвердиться, потому что Владимир Михайлович был прежде всего следователем, а не утешителем и служил прежде всего истине, а не благотворительности.
Таким образом, после беседы со следователем подавленность Лехиного духа ни в коей мере не развеялась, а, напротив, усугубилась, потому что прежде существовала надежда, что с помощью следователя все в конце концов разрешится. Теперь надежда эта разрушилась, и Лехе стало так скверно, что он не находил себе места. Он испытывал какой-то повсеместный зуд и томление в теле, все это сопровождалось бессонницей и невыносимым ощущением подсасывания под ложечкой, как будто от голода, но аппетита не было, ел Леха мало и неохотно.
И он запил.
Он еще день продержался после этой не полезной для себя беседы и запил.
Леха, понимал, что запьет, потому что не выпить ему было уже невмоготу, и все внушал себе, что на этот раз запьет несильно, сдерживаясь, и ни в коем случае не опустится до одеколона. Поэтому он поехал на попутке в Нижний, купил две бутылки спирта и вечером на попутке же вернулся.
Где Леха прятал спирт, этого никто не знал, и Сеня, к сожалению, тоже не знал. Если бы Сеня знал, он бы, безусловно, спирт вылил и, может быть, остановил бы Лехин запой. Но Сеня не знал, и Леха стал входить в режим, принимая через примерно равные промежутки времени по небольшой дозе и впадая постепенно в прострацию.
И тогда Сеня не на шутку забеспокоился за Леху. Он просто стал опасаться, что Леха одно из двух - или умрет, или лишится разума. С этими своими опасениями Сеня пошел к Зудину и сообщил ему, что Леха опять запил и что он за Леху беспокоится, потому что Леха одно из двух - или умрет, или лишится разума.
Тут нужно прямо сказать, что Зудин Сене не посочувствовал. То есть он не разделил это Сенино почти отеческое беспокойство, а, напротив, очень разозлился и довольно резко заявил, что с него хватит и больше он с этим алкашом чикаться не намерен. С этими словами Зудин решительно взял телефонную трубку и набрал номер начальника милиции. После короткого энергичного разговора он заявил Сене:
- Значит, так. Сегодня собираем местком. Мое ходатайство, постановление месткома, и - на принудительное лечение. Путевки есть.
- Да вы что, Герман Васильевич! - испугался Сеня. - Зачем же так-то?
- Че так-то? - зло спросил Зудин. - Жалеешь, че ли?
- Жалею, - признался Сеня, - жалею. Человек же!
- Ну жалей, - согласился Зудин. - Жалей, жалей! Жалельщик. Дожалеешься, пока он в самом деле не околеет. Ты зачем ко мне пришел? Чтобы я меры принял, так или не так? Вот я и принимаю.
- Нет, - печально возразил Сеня, - я к вам пришел просто посоветоваться.
- Посоветоваться? - Зудин недобро усмехнулся. - Так вот тебе мой совет: собирай местком и поддержи на месткоме мое ходатайство. На год. Может быть, еще человеком стянет.
- А так, без этой крайней меры, - спросил Сеня упавшим голосом, - а так, без этой крайней меры, думаете, не станет?
- Я не думаю, - ответил Зудин, ловя убегающий Сенин взгляд, - я не думаю, я знаю.
- Что знаете? - совсем уже убито спросил Сеня, и стало ясно, что принимает он зудинские слова как приговор, как жестокую, но непреложную истину, и можно этой истине ужаснуться, но усомниться в ней нельзя. Поэтому и спросил он совсем убитым голосом, не ожидая услышать в ответ ничего хорошего:
- Что знаете?
И Зудин ответил, почти не разжимая зубов:
- Сдохнет под забором.
Лехина судьба была решена.
УЧАСТОК ВЕСЕЛАЯ. ЗИМА
Фиса сидела за крепким, недавно отремонтированным столом, уткнувшись в бумаги, и не смотрела на Забелевича. Забелевич же смотрел на Фису во все глаза. Но видел только ее склоненную голову - лица она не поднимала. Забелевич переминался с ноги на ногу, не зная, с чего начать разговор. В вагончике никого не было. Механизаторы занимались своим непосредственным делом - вынимали из карьера грунт и отсыпали автомобильную дорогу. Старший прораб - в недавнем прошлом "зеленый мастер" - Славик Лосев занимался своим непосредственным делом - геометрией отсыпаемого полотна. И наконец, Фиса, как строймастер, занималась порученным ей делом - приводила в порядок документацию участка. И только Забелевич никаким делом не занимался. Все, что нужно было сварить, он сварил, все, что нужно было отремонтировать, отремонтировал, выполняя по ходу дела и слесарную, и плотницкую работу. Теперь он был свободен, ждал оказии отправиться в поселок, и сейчас был, на его взгляд, самый момент поговорить с Фисой. Дело было в том, что Фиса умудрялась до такой степени не замечать Забелевича, что иногда Забелевичу начинало казаться, что он вообще лишний на участке человек, лишний и никому не знакомый, по крайней мере Фисе.
- Ну ладно, - сказал Забелевич, кашлянув, - ты меня, допустим, знать не знаешь. Но технику безопасности положено у меня принять? Положено? Вот и принимай. Задавай вопросы.
Это была, конечно, удачная мысль - насчет техники безопасности. Дело в том, что Фиса замучила этими зачетами по ТБ весь участок. Она просто не пожелала считаться в этом смысле с традицией, а традиция заключалась в том, что прежде "зеленый мастер" Славик да и старший прораб Истомин стеснялись задавать бывалым механизаторам элементарные вопросы по инструкциям и заполняли журнал формально, а то и вовсе забывали его заполнять. Фиса же никаких условностей сразу не приняла и, спокойно перенося насмешки, обиды, раздражение и даже гнев, подвергала всех - независимо от заслуг и возраста зачету, причем случалось, что некоторые бывалые механизаторы не могли ответить на некоторые элементарные вопросы, и Фиса их, согласно инструкции, просвещала. И только электросварщик Юра Забелевич остался неохваченным зачетом по ТБ, хотя в электросварке вопросы безопасности имеют, конечно, очень важное значение. Он так и сказал:
- Неужели ты не понимаешь, что в электросварке вопросы техники безопасности...
Фиса оторвалась наконец от бумаг и подняла на Забелевича глаза, и такая была в них тоска, что Забелевич съехал с ёрнического тона и спросил серьезно и осторожно:
- В чем дело, Фиса?
На этот серьезный и осторожный вопрос нельзя было ничего не ответить, просто невозможно было отмолчаться, просто требовалось что-то сказать, и Фиса сказала:
- Забелевич, что тебе от меня надо?
И опустила голову.
И Забелевич произнес погрубевшим от волнения голосом слова, которые рано или поздно мужчина говорит женщине, которые миллионы мужчин говорили миллионам женщин - и сегодня, и вчера, и триста лет назад, и слова эти не стерлись от столь многократного употребления, не потеряли своей значительности, по крайней мере для того, кто их произносит.
Он сказал:
- Фиса, ты мне нравишься... вот что!
Фиса ничего не ответила, она сидела, подперев руками опущенную голову, и молчала. В вагончике было тепло, Фиса сидела без валенок, в теплых носках, валенки калились на горячей батарее. Забелевич расстегнул полушубок, достал платок и вытер пот со лба.
Тут Фиса сказала, не поднимая головы от бумаг, можно было подумать, что в этих своих казенных инструкциях она искала-искала и, наконец, отыскала нужное слово.
Она сказала:
- Уходи.
И тогда Забелевич обиделся. Может быть, если бы он не обиделся, он улыбнулся бы благодушно и ушел на этот раз, а на следующий раз - кто знает? - что-нибудь бы и изменилось и все обошлось бы без этого неприятного объяснения.
Но Забелевич обиделся и поэтому спросил укоризненно:
- Что я тебе сделал плохого, скажи?
- Ты - ничего, - ответила Фиса. - Не в тебе дело.
- А в ком же? - искренне удивился Забелевич. Его надежная, как рельс, мужская логика не допускала мысли о воздействии внешнего мира на отношение Фисы к нему, Забелевичу. - А в ком же, - спросил он настойчиво, - в ком же дело?
- Во мне, - призналась Фиса, все так же не поднимая головы, - во мне самой.
- В тебе? - удивился Забелевич. - Как это - в тебе?
- Ну как ты не понимаешь? - в свою очередь удивилась Фиса. - Как ты не понимаешь... когда ты находишься поблизости, меня тошнит.
- Тошнит?!!
Фиса еще ниже наклонила голову, и можно было догадаться, что она мучительно покраснела. Она была в сером пуховом платке, и Забелевичу не было видно ни шеи ее, ни кончиков ушей, но он догадался, что она, наверное, покраснела.
И Забелевич тоже покраснел - от обиды - и спросил:
- Почему это тебя от меня тошнит, я что, протухший какой-нибудь?
- Не сердись, - сказала Фиса тихо, - не сердись, не обижайся. Пойми меня и не обижайся... Со мной грубо обошлись... однажды... и меня потом тошнило. С тех пор всякое прикосновение... мужское... вызывает тошноту, понимаешь...
- Ну, понимаю, - неуверенно сказал Забелевич, - но ведь я же тебя не трогал, а?
- Трогал, - объяснила Фиса, - взглядом трогал... там, у источника.
Забелевич опять полез за платком и долго вытирал лоб и шею, когда вытер, спросил растерянно:
- Ну и... что же теперь делать, Фиса, а?
- Не знаю, - совсем тихо произнесла Фиса.
- Может, это... пройдет у тебя?
- Может, пройдет...
- Конечно, пройдет, - подхватил Забелеьич, - конечно, пройдет, заверил он уже почти радостно, - конечно!
- Уйди, Юра, - попросила Фиса и подняла наконец лицо.
Нет, не краснела она, разговаривая с Забелевичем. Лицо ее пугало мертвенной бледностью, губы болезненно кривились. Тонкой, прозрачной рукой она сжимала горло, потому что к горлу подступала дурнота.
ТРАССА
Пришло время разлада между Зудиным и Арсланом Арслановым. Разлад этот не мог не наступить, потому что причина вызрела серьезная, производственная: неудовлетворенность Зудина своим завгаром. Для многих это было большой неожиданностью, потому что еще сравнительно недавно Зудин откровенно любил Арслана Арсланова. Например, когда Арсланов возвращался из очередной командировки, как всегда, с победой, с добычей, исполненный энергии и торжествующего чувства собственной значительности, Зудин обнимал его, оглаживал, похлопывая по спине, подмигивал, кивая на Арслана Арсланова, вот, мол, смотрите: поехал и достал. Надо - сделал. Тот же самый стенд для регулировки топливной аппаратуры - кто бы достал? А Арсланов достал. Или взять дела давно минувших дней, когда Арслан Арсланов получал в Таловке новую технику и героически привел в поселок колонну - по бездорожью, по ранним, ненакатанным зимникам, по байкальскому льду. И хоть водители говорили потом, что переход был организован нечетко, что, например, не хватило продуктов, мало взяли, и добирались уже впроголодь, факт остается фактом - Арслан Арсланов привел колонну, вдохновляя водителей примером личного энтузиазма.
Неприятности начались несколько позже, когда жизнь в основном утряслась и урегулировалась и стала требовать от Арслана Арсланова не столько подвигов, сколько каждодневной добросовестной работы в рамках функциональных обязанностей заведующего гаражом. Эти самые функциональные обязанности были скучны до зубной боли. Путевки, профилактика, проверка исправности тормозов, рулевого управления и осветительных приборов, экономия горючего, техника безопасности... изо дня в день, изо дня в день...
- Нет, - говорил сам себе Арсланов, - это не для белого человека...
И уезжал на сутки в тайгу - отвести душу. Брал ружьишко и уезжал на тяжелом мехколонновском мотоцикле, который, кстати сказать, содержался Арслановым в далеко не образцовом состоянии. У мотоцикла не работали: тормозной сигнал, ручной тормоз, звуковой сигнал, и к тому же у него было плохо отрегулировано зажигание, и он дымил, как самоходная баржа, и время от времени угрожающе стрелял. Однако свою главную задачу - перемещать Арслана Арсланова из поселка в тайгу - он выполнял в любое время года. Возвращался Арслан Арсланов обычно без дичи и обычно простуженным - или горло, или радикулит, - дня три законно отлеживался дома, и безропотно преданная Нина ухаживала за ним, а Зудин за три дня остывал, поскольку прежние арслановские чары иссякли еще не полностью, и Арсланов отделывался в конечном счете легкой взбучкой, без административного взыскания.
И снова наступала скука повседневной работы, оскорбительно мелкие и мелочные вопросы и мелкие столкновения с начальником по поводам, недостойным незаурядной личности Арслана Арсланова.
Поэтому с таким воодушевлением принял Арслан Арсланов предложение возглавить перевоз на участок Холодная отремонтированного экскаватора.
Перевоз экскаватора за двести пятьдесят километров - дело нелегкое, не однодневное, требующее знаний, опыта и организаторских способностей. Предполагалось, что все это у Арслана Арсланова имеется. Однако Зудин накануне выезда тщательно его проинструктировал, предупредил, казалось, на все случаи жизни. Арсланов сидел в зудинском кабинете и важно кивал, а сам все посматривал на гостя - корреспондента из столицы, и уже не слышал и не слушал Зудина, а смотрел на себя со стороны - глазами столичного корреспондента.
Может быть, если бы столичный корреспондент не вызвался сопровождать Арслана Арсланова, вся операция прошла бы более или менее успешно. Но столичный корреспондент вызвался, и это обстоятельство сильно отвлекло Арслана Арсланова, настолько сильно, что он забыл некоторые свои мелкие обязанности, например, он забыл договориться о первом ночлеге.
Ночевать предстояло в Нижнем, и следовало заранее договориться с сопредельной Нижненской мехколонной об общежитии или заежке. Тем более что в Нижнем заежка была большая, настоящая гостиница, не в вагончике, а в хорошем щитоблочном доме. Но Арслан Арсланов ни о чем договариваться не стал, он просто об этом не подумал. Зато он пригласил столичного корреспондента к себе в вагончик, и они хорошо поужинали, и хорошо поговорили, и сыграли в шахматы. Арслан Арсланов потчевал корреспондента, его звали Паша, омулевой икрой и очень настаивал, чтобы Паша ел омулевую икру прямо ложкой. "В Москве не поешь, слушай", - говорил Арслан Арсланов, и он был совершенно прав: Паша никогда в Москве не пробовал ни омулевую икру, ни омуля, и слова известной песни "славный корабль - омулевая бочка" до этого самого вечера оставались для него непроясненными.
Арслан Арсланов немало порассказывал Паше в этот вечер - и про мехколонну, и про себя, и как он добывал стенд для регулировки топливной аппаратуры, и как он получал в Таловке технику и героически перегонял ее в поселок. Расстались они за полночь с тем, чтобы встретиться рано утром для увлекательного путешествия на прорабский участок Холодная.
Наутро, чуть позже намеченного срока, однако не позже десяти часов, из ворот промбазы выползла транспортная колонна, состоявшая из пяти подвижных единиц. В центре колонны двигался тягач "Фаун" с трейлером, на котором был установлен и закреплен экскаватор. Перед тягачом ехал самосвал "Магирус" с тремя ковшами песчаного грунта в кузове - для подсыпки скользких подъемов. Перед "Магирусом", возглавляя колонну, шел бензовоз, официально называемый автоцистерной. Причем в данном случае официальное название было правильней неофициального, потому что цистерна была наполнена вовсе не бензином, а дизельным топливом. Автоцистерна возглавляла колонну по двум причинам: во-первых, груженная топливом, она устойчиво держалась на дороге, и во-вторых, водитель автоцистерны Максим Готовый имел все качества настоящего разведчика: осторожность и лихость, быстроту и неторопливость, смекалку и решительность. А также быструю реакцию. Таким образом, именно он должен был ехать в голове колонны. За трейлером полз мощный бульдозер "Интернейшнл-хорвейтер", в просторечии называемый "Интером". "Интер" имел на вооружении два метровых стальных зуба, которыми можно было рыхлить грунт, а можно - вонзиться в мерзлую почву, намертво закрепиться в ней и сдерживать на спуске трейлер. Да и гусеницы его гигантские имели такой рельефный профиль, что "Интер" мог буксировать по скользкой дороге любое колесное средство. И наконец, замыкал колонну разъездной "Магирус", в теплой и просторной кабине которого рядом с водителем сидели старший перехода Арслан Арсланов и столичный корреспондент Паша.
Неудачи начались через каких-нибудь полтора часа после выезда. Ехать было в общем и целом приятно: погода ясная, природа великолепная, в кабине тепло, уютно, культурный столичный собеседник. Арслан Арсланов как раз рассказывал о том незабываемом времени, когда он плавал на судах торгового флота, и как раз подходил к самому интересному эпизоду, из-за которого ему, в сущности, и пришлось расстаться с флотом.
- Понимаешь, - говорил Арслан Арсланов, азартно сверкая глазами, - идем по Кейптауну. Пить захотели. А тут кафе. Подходим. С нами три дамы - наши, с судна. Подходим. Негр стоит, вышибала. Такой лось, здоровей меня. И вроде того, что наших женщин хочет не пустить. Тут я его потеснил. Слегка плечом подвинул. Он разворачивается - бац мне по морде!
Именно в этом месте Арслан Арсланов заметил, что сейчас начнется небольшой подъем и "Фаун" с экскаватором полезет в горку. Может быть, если бы этот подъем открылся не на этом кульминационном месте его рассказа, а чуть раньше или немного позже, Арслан Арсланов сделал бы все, что надо: сигналами остановил бы колонну, послал бы вперед "Интер", и "Интер" взял бы "Фаун" на буксир. Но подъем открылся именно на самом кульминационном месте, и Арслан Арсланов, взглянув несколько раз на дорогу, продолжал рассказывать, потому что он вошел в роль и не мог остановиться.
- Ну, тут я ему врезал кулаком. Я так, немножко боксом занимался, пояснил он, скромно потупившись, - и врезал прямой левой. Негр, конечно, свалился, но вскочил - и на меня. Тут полиция откуда ни возьмись...
Но столичный корреспондент Паша уже не слушал Арслана Арсланова. Он его не слушал, потому что шедший впереди "Фаун" забуксовал. Едва он только забуксовал, как все это тяжелое сооружение - "Фаун" - трейлер - потащило вниз, и упрямо вращающиеся вперед колеса "Фауна" нисколько уже не замедляли это движение. Бульдозер "Интер", следовавший за трейлером, свернул с дорожного полотна и ухнул через канаву прямо в тайгу и пополз на обгон, руша лиственницы и ели, - ни канава, ни деревья не могли ему серьезно препятствовать.
Надо сказать, что бульдозерист очень вовремя нырнул в тайгу, потому что трейлер, сползая с горки, стал разворачиваться - хвост трейлера повело влево, а кабину "Фауна", естественно, вправо, и на дороге стало уже не разминуться.
Итак, столичный корреспондент Паша уже не слушал Арслана Арсланова, он быстро оценил ситуацию и сказал водителю - без паники, но все-таки тревожным тоном:
- Сдай назад быстренько.
И водитель затормозил и стал быстренько сдавать назад во избежание столкновения.
Арслан Арсланов наконец полностью вернулся из тропическо-романтического прошлого в суровое настоящее и увидел, что дверцы кабины "Фауна" открыты и братья Шмелевы - водитель и сменщик - приготовились выпрыгнуть из кабины, потому что трейлер с "Фауном" несло влево, где был откос. Тут Арслан Арсланов почувствовал острую необходимость проявить как-то свое руководящее начало и стал открывать дверцу кабины. Но корреспондент Паша положил ему на плечо руку и сказал успокаивающе:
- Ничего, тайга задержит.
И тайга действительно задержала, не пустила трейлер под откос. Частые молодые лиственницы изогнулись, сбились в кучу и задержали трейлер. Бульдозер "Интер", между тем круша тайгу, обошел трейлер справа, бульдозерист и водители быстро завели буксирный трос, и подоспевшему Арслану Арсланову уже было нечем, в сущности, распоряжаться.
К Нижнему подъехали часов в восемь вечера. Было темно, поселок был покрыт сетью электрических и телефонных проводов, и, для того чтобы протащить под этими проводами довольно высокий экскаватор, необходимо было дождаться утра.
Машины встали в ряд на площадочке у ворот нефтебазы, водители собрались вокруг Арслана Арсланова, и Арслан Арсланов сказал:
- Так, мужики. В Северный ехать не разрешаю. Потому что в семь утра сбор здесь.
- А где ночевать? - спросили водители.
- Не маленькие, найдете, - невозмутимо ответил Арслан Арсланов, - в семь утра здесь. Все.
Водители нехотя разошлись, чертыхаясь и даже матерясь, Арслан Арсланов хранил молчание, он только ободряюще поглядывал на корреспондента Пашу, как бы говоря: "Ничего, ничего, все утрясется, не может не утрястись..."
И все действительно утряслось; решительный водитель бензовоза Максим Готовый махнул рукой:
- Ладно, мужики, у меня тут одна старуха есть, я у нее квартировал. Айда, не выгонит!
И все, кроме братьев Шмелевых, оставшихся ночевать в кабине, подняв воротники и нахлобучив на лоб шапки, отправились в поселок.
Арслан Арсланов с корреспондентом Пашей и с водителем "Магируса" тоже отправились в поселок - на "Магирусе". Они подъехали к общежитию сопредельной мехколонны, и Арслан Арсланов сказал:
- Подождите меня, мужики, тут одна знакомая... надо проведать, заодно и насчет ночлега попробую.
И исчез. Он скоро вернулся, забрал корреспондента и отвел в комендантскую комнату. И сказал, подмигнув: "У меня тут старые связи". И исчез уже до утра.
Арслан Арсланов вернулся к жизни и деятельности не в семь, как сам же распорядился, а в девять, и водители тоже прибыли с опозданием, и от многих несло перегаром: у старухи не обошлось без застолья.
В девять открылась поселковая столовая, поэтому было принято резонное решение позавтракать. Причем Арслан Арсланов задержался, пошел на кухню, с кем-то пошутил, кому-то что-то пообещал и купил прямо на кухне приличный кусок говядины и, усевшись в кабину, подмигнул:
- Ничего, мужики, в тайге мясо будем варить на костре!
Он не терял вкуса к жизни.
Корреспондент Паша ничего не сказал. Водитель тоже ничего не сказал, он вообще не смотрел на Арслана Арсланова, сильно был обижен.
Арслан Арсланов почувствовал напряженность и все легко объяснил. Он сказал:
- Обстановка, понимаешь, получилась.
И, помолчав, добавил:
- Вы меня извините, мужики, я, конечно, поросенок, но обстановка, понимаешь, получилась.
Одним словом, тронулись где-то в одиннадцатом часу, причем ближе к одиннадцати. К тому же ринулись под провода, хотя этого можно было избежать. Дело в том, что существовала дорога через летное поле, нужно было только договориться с администрацией аэропорта и провести колонну в определенное время через летное поле. Чего-чего, а договариваться Арслан Арсланов умел. Он сел на бензовоз и поехал в аэропорт. И он действительно договорился, ему разрешили провести колонну прямо сейчас. Однако водители не приняли всерьез это предприятие Арслана Арсланова, они вообще уже не принимали его всерьез и стихийно, без команды двинулись через поселок. Когда Арслан Арсланов вернулся из аэропорта, вверенной ему техники у нефтебазы уже не оказалось, колонна уже вгрызалась в поселок, причем на опущенной до упора и все-таки направленной непосредственно в ясное морозное небо стреле экскаватора вертелся, как акробат, помощник экскаваторщика помозок, он поднимал, раздвигал, отводил и переводил себе за спину нависшие над улицами провода.
Арслан Арсланов молча шагал рядом и курил сигарету за сигаретой. Ему опять, в сущности, нечем было распоряжаться.
Километрах в двадцати пяти от Нижнего колонна остановилась у новенького бревенчатого моста через речку Ухта.
Было около трех часов, над тайгой стояло высокое ясное солнце, речка уже встала, голубой лед был присыпан ровным слоем рассыпчатого снега. С тех пор как навели мост, никто не топтал снег на речном льду. Только заячьи следы пересекали речку наискосок и уходили в тайгу.
- Косой прошел, - сказал Арслан Арсланов столичному корреспонденту Паше, - эх, жаль, некогда сейчас, а то бы мелкашку в руки - и пошел!
Корреспондент ничего не ответил. Он смотрел на тягач "Фаун" и гадал, выдержит ли этот деревянный мост груженный экскаватором трейлер.
Бензовоз и самосвалы уже перебрались через мост, а "Фаун" остановился метрах в двадцати, братья-водители выпрыгнули из кабины и стали совещаться.
Арслан Арсланов имел твердую инструкцию от Зудина: трейлер с экскаватором через мост не пускать. Нужно было наладить брод, для чего бульдозер "Интер" должен был поломать лед, натолкать к урезам реки грунта, разровнять его, соорудить пологий съезд и пологий въезд. Экскаватор должен был съехать с трейлера и, буксируемый тем же "Интером", форсировать речку вброд.
Но, видимо, Арслан Арсланов слушал инструктаж невнимательно, и не то чтобы он не усвоил зудинских наставлений - он их усвоил, но настойчивость, с которой Зудин наставлял его в этом вопросе, он как-то не воспринял. Поэтому, когда братья Шмелевы и бульдозерист Лекарцев, по прозвищу "Икряной", стали его уговаривать и доказывать, что мост выдержит, он дрогнул. А когда ему объяснили, что и так из-за него сколько времени потеряли и что трус в карты не садится, Арслан Арсланов, который стремился как-то возродить утерянный авторитет, махнул отчаянно рукой и разрешил:
- Валяйте!
Тем более что мост совсем был свеженький, бревнышки одно к одному, и держался он на четырех плотной кладки бревенчатых быках, и поблескивал белизной на солнышке. Очень верилось, что мост выдержит. Но мост проломился. Проломился он - и это счастье! - не на середине, а у берега, на крайнем быке, и бык проломился и скособочился. Сначала "Фаун" бодренько побежал с трейлером по мосту, и казалось, что все будет в порядке, но стоило задним колесам трейлера въехать на мост, как мост под ним провалился. Потому что на задние оси была самая большая нагрузка. Правые задние колеса ушли в провал, и трейлер сел в этом месте на раму. Экскаватор накренился назад и вправо, но крен был не очень большой, и экскаватор удержался на трейлере и не упал в реку.
- Ну, мужики, - сказал Арслан Арсланов, обращаясь, скорее всего, к самому себе, - молите бога, чтобы ветра не было. - Он встряхнулся, подобрался весь, в нем появились энергия и воля - то, что делает руководителя руководителем. Прежде всего Арслан Арсланов распорядился наладить оттяжку и бульдозером сдерживать экскаватор, чтобы он не свалился. Затем распорядился завести и разогреть двигатель экскаватора и экскаваторщику приготовиться сползти с трейлера на дорогу. Сам же на "Магирусе" поехал обратно в Нижний, в сопредельную мехколонну за помощью. Он скоро вернулся, сказал, что выпросил еще один бульдозер, и в скором времени действительно прикатил бульдозер. Это был "Каматсу", махина мощнее "Интера", снабженная, правда, не двумя стальными зубьями, а одним, но зато еще более тяжелым. На "Каматсу" тоже завели оттяжку, и так, одерживаемый двумя оттяжками, экскаватор благополучно сполз на землю.
После этого два бульдозера - с двух сторон - довольно быстро наладили брод, и экскаватор форсировал водную преграду, согласно инструкции.
Тем временем около моста собралось несколько машин, образовалась обыкновенная дорожная пробка. Пока не стали налаживать брод, пробки не было, потому что машины объезжали мост по льду. Теперь же лед был проломлен, раскрошен, его унесло течение. Таким образом, Арслан Арсланов в глазах затормозивших у моста водителей был глуп, туп и кругом виноват: он сломал мост и сломал лед, и оправдания ему не было. Все это и было ему выкрикнуто в выражениях, соответствующих ситуации, климату и шоферскому темпераменту.
Арслан Арсланов, однако, не растерялся. Он поговорил с бульдозеристом Лекарцевым, по прозвищу "Икряной", бульдозерист понял его с полуслова. Он стал заваливать проломленную часть моста грунтом. Между тем начало смеркаться, день, стало быть, заканчивался, второй день пути, а колонна прошла едва ли четверть дороги.
Приходилось ждать, пока "Икряной" Лекарцев закончит свою нелегкую работу: без бульдозера трогаться в путь было опасно.
Тогда Арслан Арсланов сказал:
- Привал.
"Магирусы" съехали с дороги - за речкой был пологий съезд, а сам Арслан Арсланов стал собирать сушняк для костра. Столичный корреспондент Паша, словно обрадовавшись возможности быть чем-то полезным, стал усердно ему помогать, и скоро недалеко от "руководящего" "Магируса" заплясал аккуратненький костерок. Арслан Арсланов приспособил над огнем котелок, натопил в нем снег и побросал туда куски говядины.
Вскоре от костра потянуло дурманящим запахом мясного варева, и водители, распознав, в чем дело, укрылись от искушения в своих кабинах, доставали, у кого были, хлеб и консервы.
Столичный корреспондент Паша был человеком бескорыстным и по-пионерски компанейским. И когда он понял, что сейчас, на глазах усталых и обозленных нелепыми неудачами механизаторов его персонально будут потчевать ароматным, сваренным на костре мясом, он почувствовал очень сильное неудобство. Такое сильное неудобство, что впору было бы отказаться, причем не просто отказаться, а сказать при этом какие-то сильные слова, так сказать, в переносном смысле хлопнуть дверью. Но Паша был в то же время человеком мягким. Из тех, что вообще не способны хлопать дверьми - ни в прямом, ни в переносном смысле.
Он просто смотрел мимо Арслана Арсланова, и щеки его пылали не столько от костра, сколько от стыда и негодования. Арслан же Арсланов был абсолютно в своей тарелке: ему нравилось быть начальником и быть гостеприимным хозяином, и он нимало не смутился, когда увидел Зудина. Зудинский "уазик" с трудом перевалил через насыпанный на месте пролома бугор, Зудин вышел из машины и быстро подошел к костру.
- Васильич! - радостно воскликнул Арслан Арсланов, делая гостеприимный жест. - Милости прошу к нашему шалашу. Сейчас ложку принесу.
И осекся.
Он осекся, потому что Зудин смотрел на него посветлевшими от бешенства глазами, и только присутствие столичного корреспондента удерживало его от подкатывающих к горлу уничтожающих слов.
Зудин сказал только одно слово. Он сказал, презрительно прищурив глаза:
- Пиж-ж-жон!
- Васильич!
Но Зудин, резко повернувшись, уже шагал к дороге, маленький, прямой, непримиримый.
- Васильич, подожди!
Арслан Арсланов догнал его в три прыжка, зашагал рядом, что-то объяснял, наклоняясь, - Зудин не реагировал. Он подошел к своей машине, что-то сказал шоферу, тот пулей выскочил на снег и, хлопнув дверцей, побежал собирать механизаторов. Через десять минут "уазик" и бензовоз, набитые людьми сверх всяких норм, двинулись обратно в Нижний - обедать. Корреспондент уехал с ними. Остались только Арслан Арсланов и водитель "руководящего" "Магируса" - охранять вверенную технику.
Столичный корреспондент Паша больше к Арслану Арсланову не вернулся.
ВАГОНЧИК СЕНИ КУЛИКОВА
- Чай будешь? - спросил Сеня. - С пряниками, сегодня брал, свежие.
Нина пожала плечами.
Сеня понял это как согласие и достал из-за занавесочки кружки. Занавесочка закрывала большую хозяйственную полку, подвешенную над столом в кухонном тамбуре. И полка, и занавесочка - все это было делом рук несчастного Сениного друга Лехи.
С тех пор как Леху увезли на лечение, Сеня сильно стал тосковать. У Варьки он с того памятного дня ни разу не был. Больше того - Сеня всячески избегал встреч с Варькой, потому что ему было стыдно. Как-то он не так повел себя в тот вечер, когда вернулся ее нежеланный муж. Как следовало себя повести в той щекотливой ситуации, Сеня и сейчас не сумел бы сказать, но в том, что он тогда так безропотно ретировался, можно сказать - слинял, - в этом было что-то унизительное.
Варькин муж долго в поселке не задержался. Попросил у Варьки денег Варька все отдала, что были, - и опять отправился куда-то ловить удачу. Об этом рассказала Сене Нина, незаконная сожительница Арслана Арсланова. Видимо, Нина всегда чувствовала эту свою незаконность, она старалась ни с кем в мехколонне не встречаться, сидела вечерами безвылазно в арслановском вагончике и, если хозяин отсутствовал, читала книжку, шила или слушала "Спидолу". Поэтому Сеня очень удивился, когда увидел Нину на пороге своего вагончика.
- Нина? - спросил он, не скрывая удивления. - Ты чего?
- Рыжего не видел, Сеня, а? Рыжий потерялся.
- Не видел, нет, да ты заходи, заходи, гостем будешь.
Нина зашла.
Села на табурет и беспомощно всхлипнула.
- Да ты чего, Нина?
- Арслана нет, и Рыжий потерялся! Совсем одна!
- И я один, - усмехнулся Сеня, - вот и потолкуем. Чай будешь?
Рыжего вообще-то Сеня знал, он его видел раза два или три. Рыжим звали большого пушистого кота - кот был именно этого самого цвета.
- Рыжий, Рыжий, - Нина мечтательно прикрыла глаза, - я же его из Свердловска привезла.
- Из Свердловска? - удивился Сеня.
- Из Свердловска. Самый верный мой кавалер. Сколько, Сеня, мужиков меня бросило, а Рыжий никогда не изменит. Вот только сегодня сбежал куда-то.
- Придет, - успокоил Сеня, - кошки, они приходят.
- Придет, - согласилась Нина.
Сеня резонно хотел спросить: а чего же, мол, прибежала с поисками, если знаешь, что придет, но не спросил. Пришел человек к человеку - чего здесь спрашивать!
Он разлил чай и надорвал кулек с пряниками. И опять похвалил:
- Свежие, сегодня брал!
Нина улыбнулась:
- Тарелочка есть?
- Есть.
Сеня достал.
Нина пересыпала пряники в тарелку - не все, а сколько нужно к чаю, остальное убрала за занавесочку.
- Так уютнее!
Сеня посмотрел - действительно уютнее. И он сказал:
- Действительно...
Отхлебнув чай, Сеня спросил:
- А ты в Свердловске чего делала?
- В Свердловске-то? А летала. Стюардессой была.
- Ни себе чего! - удивился Сеня. - А чего ж ты это...
Сеня сделал неопределенный жест, который следовало понимать примерно так: дескать, чего ж ты - имела такое хорошее положение в жизни, а променяла его на неинтересную работу в складе электротехнических материалов и на сомнительное положение любовницы тоже довольно сомнительного человека.
Видимо, так Нина его и поняла, потому что ответила, не уточняя вопроса:
- А это, Сеня, долгая история...
И горько как-то рукой махнула.
Не нужно было быть большим психологом, чтобы понять, что Нине хочется, чтобы ее еще порасспрашивали, и Сеня покорно спросил:
- Какая же история?
Нина опять всплеснула горестно рукой и сказала:
- Такая, Сеня, история, что и рада бы кого винить, а некого. Кроме себя и винить некого.
Она машинально пожевала пряник, глотнула горячего чая.
- Ну, летала. Муж у меня был, тоже летчик, только военный, старший лейтенант. А я хорошенькая была, сейчас-то полиняла, а была красивая.
Сеня внимательно посмотрел на Нину. Высокая, стройная, лицо чистое, носик аккуратный, хорошенький, рот небольшой, губы пухлые, яркие без краски. А главное - волосы, пышные, длинные, белые как снег. Наверное, кислотой травленные, но - красиво. Нет, она и сейчас красивая, что там говорить зря.
И Сеня сказал, наморщив нос:
- Да нет, ты и сейчас красивая, чего говорить зря.
- Сейчас что! - возразила Нина. - Сейчас я сама себя не ощущаю. А тогда... Знаешь, Сеня, тебе это, может быть, не интересно, но есть такое правило: женщина выглядит так, как она сама себя ощущает. А я, Сеня, ощущала себя красавицей! Я свою красоту чувствовала, и было мне от этого счастливо. И была я, Сеня, звонкая и пела все время. Но знаешь, Сеня, нам всегда мало. Нам мало, что нас, например, муж любит, души не чает. Нам нужно, вот когда мы себя ощущаем, нам нужно тогда всеобщее поклонение. Нет, нельзя сказать, что я мужа не любила...
Она задумалась, как бы споря сама с собой, и подтвердила:
- Любила я его, почему же, любила. Но если я чувствовала, что кому-то нравлюсь, я с какой-то жадностью старалась понравиться еще сильней. Я, Сеня, ни о чем таком не думала: изменить мужу, сойтись с кем-нибудь - нет, совсем нет! Но - как это правильнее выразиться - принимала ухаживания до последнего момента, до критического. И совесть моя была чиста - и перед своим мужем, и перед женами моих поклонников. Знаешь, Сеня, меня мать так воспитала. Я красивой была девочкой всегда, училась хорошо, и как-то мать так меня воспитала, что я с детства чувствовала себя царевной. И так мне, Сеня, всегда было... все мной восхищались... Я к этому привыкла. Сначала взрослые - как ребенком, потом мужчины - как женщиной... А муж - он скромный был парень, виделись мы редко: то у него полеты, то у меня. Квартирка была двухкомнатная в Свердловске.
Она опять задумалась.
- Нет, мы хорошо жили, почему же. Весело, в общем. Знаешь, Сеня, у нас такая конторская книга была, "бортовой журнал" мы ее называли. Мы в этой книге друг с другом переписывались. Ну, у кого что произошло, кто где был, что купил там... И встречи назначали, сообщали свои графики. Ну и шуток много в этой книге получалось, не то чтобы их специально выдумывали, а так, было в этом, Сеня, много юмора...
Она опять замолчала задумчиво и некоторое время пила чай, погружаясь в прошлое.
- Красивая была жизнь, - сказала она с силой. - И жизнь красивая, и я была красивая. Выхожу в салон: "Граждане пассажиры, экипаж свердловской авиагруппы..." А граждане пассажиры смотрят, глаз не отрывают... - Она зажмурилась, на щеках выступил легкий румянец, и нельзя было с уверенностью сказать отчего: то ли от горячего чая, то ли от воспоминаний.
Сеня представил Нину в элегантной летной форме, с высокой прической. Действительно, наверное, хороша была. Куколка. Как на рекламе.
- Компании, конечно, были, я пела еще к тому же. И мной, Сеня, восхищались. Как было хорошо! Ну, и ухаживали, конечно. Влюблялись. И я, знаешь, Сеня, относилась к этому безответственно. Безответственно! Это я теперь понимаю, что безответственно, а тогда думала, что так и надо. То есть если кто-то, например, в меня влюблен, и я получаю от этого удовольствие. И я о нем-то не задумывалась, я просто была уверена, что раз мне удовольствие, то все этому радуются. А не все, Сеня, радовались. Были такие, что переживали. И очень даже. Но мне это, Сеня, было не интересно. Один мне, Сеня, однажды сказал так: "Для тебя, говорит, жизнь - как котлета по-киевски: берешь за косточку и кушаешь". Глупо, наверное, но почему-то запомнилось.
А один раз я, Сеня, сорвалась. Был у нас один в управлении... Ну, так не скажешь, что очень красивый. Но... гордый какой-то. Ни на кого не смотрел. Ни на кого. И хмурился всегда. Молчит и хмурится. Другой острит, выкладывается - и ничего, на него ноль внимания. А этот посмотрит раз - и все, готовчик. Вроде как Печорин или печальный демон, дух изгнанья. Я как с ним поближе познакомилась, все больше Лермонтова читала. Находила что-то для себя. В общем, Сеня, поломал он меня. Знаешь, жизнь была для меня вроде как игра. А он условий игры вроде как не признавал. Ну и... И все. И легкость кончилась. И кончилось, Сеня, счастье. Я где-то читала или рассказывал кто-то, что в Голливуде, например, кинозвездам не разрешается замуж выходить. Чтобы если она звезда, то она бы, как это точнее выразиться, условно принадлежала всем. То есть каждый мог бы о ней мечтать. А так она принадлежит мужу - уже не интересно. А что - может, и правильно. Как думаешь?
Сеня пожал плечами: может, так, а может, нет, с какой стороны подойти.
- В общем, Сеня, был у меня целый мир, и сузился он в булавочную головку... Ну, первая узнала его жена. И представляешь, прибежала к начальнику с чемоданом. "Вот, говорит, моего кобеля шмутки, отдайте ему и скажите, чтобы домой больше не являлся". Скандал. Это мне потом уже все рассказали, а я не знала - в рейсе была. Значит, скандал. Ну, тут начальник, замполит, то да се, мирить начали. А она, язва, говорит: "Мириться, говорит, согласна, но пусть, говорит, мой в присутствии, говорит, женщин, и особенно в присутствии этой куклы, - меня, значит, - просит прощения, причем стоя на коленях. Иначе, говорит, не согласна, возбуждаю дело о разводе". А это пятно. Ее давай уговаривать, чтобы, значит, не на коленях. Все же он в управлении, руководитель, кто его после этого слушать будет! Ну, уступила. Это мне все потом уже рассказали. А так я ничего не знала. С рейса возвращаюсь - меня к начальнику. Прихожу - там уже кворум полный. Все же любопытно. Мой Печорин и говорит: "Прошу, говорит, у своей жены прощения при всех и при вас, говорит, Нина, за то, что, говорит, с вами ей изменял". А вид у него жалкий, хвост поджал, как побитый пес, своей держиморде в глаза заглядывает. Эх, ты, думаю, печальный демон, думаю, дух изгнанья... И так мне, Сеня, гадко тогда стало: на что польстилась - на самоварное золото. Мне бы плюнуть ему под ноги, да уйти да дверью хлопнуть... Но я, Сеня, не резкая по натуре. И я просто вышла потихоньку, без всякого жеста.
Моему старшему лейтенанту тоже, видно, доложили. Домой прихожу, "бортовой журнал" открыт, там последняя запись: "Вернусь через месяц, желательно, чтобы к этому времени твоего духу тут не было". И потом кривыми буквами, видно, уже наспех: "Эх, ты!"
Ну я и задала лататы. Я тогда еще гордая была. Теперь бы... Да что зря говорить. Уехала на БАМ. Слыхал, наверное, такая пословица есть: "БАМ все спишет".
Сеня кивнул: слыхал эту глупую пословицу.
- А ведь ничего, Сеня, не списывается. Ничего, Сеня, не зачеркнешь. Да и кто я здесь? На складе запчасти выдаю. Вот сгину завтра, пропаду, сквозь землю провалюсь - и никто и не вспомнит. Тут таких - накладные подшивать только свистни!
- Ну что ты, - возразил Сеня, - каждый свое дело делает, из этого понемногу все и складывается. Я тоже - велика ли фигура? Слесарничаю понемногу, и ничего - не унываю. А?
- Ты, Сеня, - это особая статья. Ты хоть бы и вообще не слесарничал человек нужный, может даже необходимый, здесь.
- Чем же я такой уж здесь необходимый? - удивился Сеня.
- Тем, что с тобой поговорить можно и ты поймешь.
Тут Сене вдруг стало обидно. Ему стало обидно, потому что выходило, что сам-то он, как Сеня Куликов, как, в конце концов, мужчина, вроде бы и не существует. Так, отдушина.
И он сказал:
- Что ты обо мне, Нина, понимаешь? Может, я тебя слушаю, а сам ножки твои разглядываю.
- Да ну, - Нина слабо улыбнулась и махнула рукой, - брось ты, Сеня, разглядываешь! Которые разглядывают, я, Сеня, тех за версту чую. Опыт, Сеня, есть. А ты слушаешь, Сеня, и жалеешь. Жалеешь ведь, Сеня, а?
Сеня покраснел и ничего не ответил. Да и что тут ответишь? Жалко бабу. Что жалко, то жалко...
- Ну, поехала я, - продолжала Нина. - Взяла Рыжего и поехала. Этот Рыжий у меня, он, знаешь, Сеня, умный! Как собака. Кто-то говорил мне, что кошки умнее собак, только к человеку не подлаживаются. А Рыжий подлаживается! Он мне друг. Один раз выручил даже. Где я работаю, там начальник передвижной электростанции здорово на меня виды имел. Действительно разглядывал все время. Вагончик мне выделил на отшибе - через тайгу идти. Ну, однажды задержались на работе, иду домой, он провожает. Рыжий следом крадется. Он летом со мной на работу ходил. Ну идем, разговор не клеится, начальник молчит, сопеть начинает. Так и знаю, сейчас кинется, потом будет оправдываться, что голову потерял, себя не помнил. Ну, кидается, схватил клешнями - не отвертеться. А тут Рыжий с дерева как сиганет на него! Ну, неожиданно! Он испугался, отпрянул, ну и дальше все - момент упущен. Не скажешь же, что сначала потерял голову, потом нашел, потом кота прогнал и снова потерял!
Она помолчала.
- Трудно мне было, Сеня, со своей внешностью! В аэрофлоте внешность это был плюс. А тут, наоборот, минус. Я сначала кокшей хотела на катер. Тут у СМП свой катер по Байкалу ходит. Думаю, не летать - так плавать. Пошла, договорилась, им кокша нужна. Капитан говорит: добро, оформляйся. А жена его как меня увидела, говорит: только через ее труп. А она у них в СМП в кадрах работает, кадровичка. И - ни в какую. А она в этом СМП сто лет работает, еще с Тюмени. Конечно, с ней посчитались: я им кто? Не взяли.
- А Арсланов-то тебя где нашел? - спросил Сеня. И пожалел, что спросил. Грубовато как-то получилось. Даже можно сказать, не грубовато, а просто грубо.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги