Дорогой смелых

Подлюга

Над столам на палочке коптил фитилек. Черная струйка бежала к потолку землянки и там расползалась. Остро пахло гарью, но дневальный Николай С., сидевший, облокотись на стол и подперев ладонями щеки, видно, дремал. Плохо сшитый офицерский китель без погон, какие выдают со склада, горбил фигуру разведчика и как-то неестественно поднимал кверху плечи. Старшинское звание ему было присвоено с полгода назад, но он так и не удосужился нашить знаки различия.　

Открылась дверь. Пустив впереди себя облако морозного воздуха, вошел высокий и плечистый матрос Спиридонов. Пламя фитилька, густо черня, метнулось в сторону, лизнуло обитую грязной фанерой стену землянки.　

— Снял бы нагар-то. Люди спят…　

— А?.. Что? — встрепенулся Николай и потянулся к коптилке.　

Спиридонов шумно отряхнул овчинный полушубок.

На нарах завозились. Сонный голос спросил:　

— Ну как там, не видно?　

— Никого нет. Почти всю дамбу прошел, — Спиридонов присел рядом с Николаем. — Метет дурью. Как доберутся на мотоцикле, не знаю…　

— Значит, опять загорать, — позевывая, проговорили с нар.　

Николай ухмыльнулся.　

— Дожидайтесь. Кому-то вы очень нужны…　

С нар не ответили, а Спиридонов смерил его взглядом.　

— Что ты всегда каркаешь? Знают, что сидим без продуктов, привезут…　

— Поживем, увидим…　

Они встретились глазами и долго смотрели один на другого. Николай не выдержал взгляда Спиридонова, встал и отошел в угол, где на ящике стояла рация. Включил ее и, подождав, когда нагреются лампы, взялся за ключ. В контрольном глазке замелькал красный огонек.　

— Хватит стучать-то, надоел до смерти, — буркнул Спиридонов, отходя к печурке.　

— Что я тебе, делаешь свое дело и делай. Чай, у меня расписание…　

— Нечего зря передатчик включать. Засекут немцы…　

Николай щелкнул выключателем. Правой рукой он продолжал работать ключом. Дробные звуки морзянки отчетливо слышались между всхрапываниями спавших.　

Спиридонов подбросил в печурку угольку, хотел лезть на нары, но в этот момент издалека донесся треск мотоцикла и тут же пропал.　

— А ведь это наши! — Спиридонов схватил полушубок, шапку и выбежал на улицу.　

С нар мигом повскакали несколько человек и, на ходу одеваясь, побежали.　

В землянке остался один Николай. Жил он здесь постоянно, обеспечивая радиосвязь с отрядом. Радист снова включил передатчик. Красный огонек судорожно заметался…　

Через несколько минут с метками и свертками шумно ввалились разведчики, раскрасневшиеся и веселые. На столе мигом выросла гора из буханок хлеба, банок консервов и различных кульков. Костя Сванишвили обрадованно крикнул:　

— Э, хлопцы, халва! — я развернул на столе сверток с серой комковатой массой, поблескивающей льдинками. Сразу же потянулось несколько рук, и на щеках у ребят выросли большие желваки.　

«Но что такое? Холодная, как лед, твердая, на зубах хрустит, а сладости никакой», — недоуменно переглядывались разведчики.　

— Это же мыло мерзлое, — догадался Синчаков. — У Непомнящего-то пена изо рта лезет…　

— Где? — Сережа провел ладонью по губам.　

Досталось бы Косте на орехи, будь у ребят настроение похуже.　

— А Спиридоныч-то самый большой кусок зацапал, — давясь от смеха, хрипел Гупалов.　

— Три дня встречать ходил, — невозмутимо добавил Кадурин. Рот у него остался полуоткрытым, а глаза, словно у магометанина во время молитвы, закатились кверху.　

Все захохотали. Но не на Спиридонова, а на Кадурина, обладавшего редкой способностью вызывать у людей смех. Сам он никогда не улыбался.　

Спиридонов плевался в углу у порога. Сжалился над ним Сванишвили, зачерпнул из ведра кружку воды:　

— Спиридоныч, вадичкой, харашо будет…　

— Шо ты даешь? Ему спиртику подай. И закусывать не надо, — сострил Дибров.　

По землянке вновь покатился хохот.　

Спиридонов все еще плевался. Он был очень привередливым в пище. Зная его слабость, ребята иногда ради шутки пользовались этим. Только он ложку ко рту, а кто-нибудь возьмет да и бухнет этакую смачную гадость про лягушку или крысу. Прощай обед. Зажав рот, вылетит из-за стола и больше не подойдет. А ребята едят да похваливают.　

Но Спиридонов не обижался. Такой уж имел характер, покладистый, незлобивый. Только вот с Николаем у него были нелады. Он и сейчас метал на него недобрые взгляды. Может, потому, что тот оказался предусмотрительнее и не притронулся к «халве»?　

О их взаимной неприязни знали в отряде. За каждым разведчиком, как тень, по пятам ходила негласная репутация. Определялись люди по трем основным качествам: смелости, выдержке и чувству товарищества. И в этом смысле репутация Николая была небезупречной. Дважды он ходил в операции на пару, а возвращался оба раза один, убитых товарищей оставляя на вражеском берегу. Такие случаи не являлись в отряде редкостью, но всегда настораживали, несмотря на то, что те, кто оставался в живых, сами еле-еле дотягивали до своего берега.　

Спиридонов, наоборот, вскоре после того, как Николай вернулся из операции один, в ледяной воде плыл с Михаилом Звенцовым, тяжело раненным и потерявшим сознание, километров десять. Все-таки дотащил. Вылезть сам на берег уже не мог: его выволокли из воды под руки.　

В другой раз Спиридонов так же очень долго тащил своего напарника и только у берега выяснилось, что тот давно уже мертв… Николай пытался тогда заговорить с ним, что ни к чему, мол, было так делать. Сам мог погибнуть. А кому это нужно? Спиридонов угрюмо отмолчался, как будто не слышал.　

Николай и сейчас попробовал найти ключ к сердцу старого разведчика.　

— А ты заешь сахаром, лучше будет.　

Однако Спиридонов не внял его совету, а ответил всем сразу:　

— Чего пристали, ешьте…　

Разведчики шумно и весело поужинали за все три дня, которые тянули впроголодь. Одни пошли к девчатам на зенитную батарею, другие улеглись спать.　

Спиридонов с Гупаловым собирались на лед. Была их очередь отлежать день в спальных мешках под носом у немцев для наблюдения за неприятельским берегом. С этой целью и жили на дамбе разведчики. Фашисты, очевидно, догадывались о готовящемся прорыве блокады — вдоль берега на льду они устанавливали заграждения из колючей проволоки, причем работали днем, очень спешно, не боясь обстрела наших батарей.　

…Проводили Спиридонова с Гупаловым до места еще затемно. Замаскировали спальные мешки, в которые влезли ребята, снегом, чтобы немцы их не заметили, и оставили разведчиков одних на весь день до наступления темноты. Назад наблюдатели возвращались всегда сами, по компасу. Если они задерживались, то им сигналили с дамбы красными ракетами и выходили встречать, развернувшись по льду цепочкой.　

Провожавшие, обивая варежками снег с валенок, вернулись в землянку. Обступили печурку — холодная.　

— А где же Николай? Он нынче дневалит, — недоуменно спросил Кадурин. И хотя рот его по обыкновению оставался полуоткрытым, никто даже не улыбнулся. Одновременно у многих мелькнула обжигающая мысль: «Неужели сбежал?»　

Растолкали спавшего на нарах мотоциклиста из отряда — он ничего не знал. Сбегали к зенитчицам — нет. Обежали мыс дамбы, звали, сначала вполголоса, потом кричали — нигде нет.　

Не объявился он и днем…　

На льду в мешках лежали Спиридонов с Гупаловым. Подойти к ним сзади и захватить их живьем ничего не стоило. Навались неожиданно, завяжи мешок и волоки куда хочешь…　

Переговорили по телефону с командиром береговой батареи на Лисьем Носу. На всякий случай с ним имелась договоренность — открывать огонь. Установили дежурство у дальномера на зенитной батарее на дамбе. По радио связались с отрядом и доложили командованию. Бати в школе не было. Ответил комиссар — немедленно выезжает.　

Все это делалось в лихорадочной спешке, но исключительно четко. Люди понимали друг друга без слов. Все чувствовали себя в какой-то мере виноватыми и старались как можно быстрее и лучше сделать то, что от них требовалось. Такая обстановка бывает, когда в доброй семье неожиданно кто-то умрет. Один бежит заказывать гроб, другой — на почту, чтобы дать телеграммы, третий идет копать могилу…　

Но это не были похороны. И виновными люди чувствовали себя не потому, что не удалось вовремя раздобыть какое-то новое лекарство или заполучить знаменитого доктора, а потому, что никто не смог своевременно распознать человека, который так долго жил рядом, пил и ел за одним столом.　

Не горечь утраты давила людей, а тяжесть обиды. Случившееся не укладывалось в сознании, было невероятным и, как всегда бывает с людьми, когда они оказываются не в состоянии понять какое-либо событие в целом, люди вспоминали отдельные разрозненные факты: кто-то, проснувшись ночью, укрывал Николая полушубком; другой, откладывая свои дела, несколько раз подменял его на дежурстве, чтобы дать возможность сходить в город и отнести сэкономленные продукты родным; третий сам заносил консервы и хлеб его старушке-матери и, вспомнив о ней, так отчетливо представил ее онемевшее лицо после страшного известия о сыне, что и у самого веки потеплели; четвертый по-дружески раскрыл перед ним душу — рассказал о своей первой любви…　

Люди жили до сих пор единой большой семьей. Некоторые были заметнее — о них много и хорошо говорили, имена других назывались реже, а кое-кто вообще оставался в тени, но у всех было свое, заслуженное место. Все делилось поровну, было общим, одинаково касаемым всех: и горечь утраты, и случавшаяся иногда радость, и веселые шутки. Никому и в голову не приходило, что среди них есть человек, который все делает только для отвода глаз, а в душе живет совершенно другой жизнью.　

Незримые нити, которые связывали разведчиков воедино, были нагло разорваны изнутри…　

Уже рассвет вставал над передутым снегом ледяным заливом. Не смутными контурами, а четко обозначился вражеский берег. Где-то рядом с ним лежали Спиридонов с Гупаловым. Лежали и не знали, что их ждет через час, два или, может, всего через несколько минут.　

Немцы — человек тридцать, одетые в белые маскировочные халаты, вышли на лед двумя группами часов в десять. Их увидели в дальномер. Они и не думали заниматься проволочными заграждениями, а как бы клещами охватывали то место, где лежали разведчики. Все стало ясно. С Лисьего Носа по прибрежной черте дали несколько залпов из тяжелых орудий. Взметнулись вверх снежные смерчи. Фашисты разбежались. А как ребята?　

Часа через два немцы вновь вылезли на лед. Опять заговорили орудия. Моряки били с противоположного берега, вслепую, но исключительно точно. Фашисты на этот раз оставили на льду два трупа.　

На дамбу приехал комиссар — капитан Маценко. Не выпуская изо рта трубки, окидывал он взглядом то одного, то другого разведчика, словно ища у них поддержки.　Он тоже чувствовал себя виноватым — где-то чего-то не досмотрел, где-то что-то не доделал. Сам подолгу не отходил от дальномера, пытаясь определить, под каким же из снежных валов находятся Спиридонов с Гупаловым. Может, ребята сообразят, в чем дело, и начнут отходить, пока на льду нет немцев. Тогда их надо будет прикрыть огнем батарей.　

До наступления темноты немцы на льду не показывались. Но как только начало смеркаться, вновь вылезли. К счастью, их все-таки удалось обнаружить в дальномер. Снова полетели снаряды, поднимая вдоль вражеского берега снежные вихри. Фашисты опять отступили…　

Темнота все скрыла. Комиссар собрал разведчиков в землянке.　

— Пойдем на лед встречать. Одеться потеплее, взять побольше гранат.　

Бывает же такая удивительная тишина зимой. От напряжения в ушах позванивает, но ни звука — ни посторонний шаг не скрипнет, ни веточка не сломается, как в необъятной голой степи. Даже лед замирает, не решаясь треснуть.　

С дамбы дневальный посылает ракеты. Прочертят они красной дугой по звездному небу, вспыхнут одиноко и пропадут. Только еще темнее да звезднее сделается.　

Часы показывали около двенадцати. По ребристой поверхности побежали колкие холодные вьюнки. Они постепенно разгуливались, начали кидаться снегом, а потом закружились. Продолжать поиски было совершенно бесполезно. Решили вернуться на дамбу. За все это время никто не обронил ни одного лишнего слова.　

…А Спиридонов с Гупаловым были уже в землянке, сидели у печки и грелись, целые и невредимые. Их сразу обступили и затормошили. Оказывается, с ними просто разошлись. Ночью на заливе это вполне возможно. Но радость была короткой, ее оборвал Спиридонов:

— А ведь мы его видели, товарищ комиссар. Он прошел недалеко от нас, левее. Еще я подумал, не он ли, подлюга? Из автомата хотел стегануть…　

— И дал бы, — Маценко перекинул трубку из одного угла рта в другой и заходил от двери к столу.　

— Дать? А вдруг это специально кого послали.　

— Н-да, — комиссар опять перекинул трубку.　

— Товарищ капитан, вы бы разделись, — предложил Костя Сванишвили.　

— Ах, да, да…　

Он снял полушубок, повесил его. Был Маценко полноват для своих тридцати пяти лет — блестящие пуговицы кителя на середине преодолевали заметное возвышение, а лицо от бессонных ночей было на редкость бледным, даже каким-то пепельным. Только глаза с лукавинкой оставались живыми.　

— Ну что ж, давайте поужинаем да и спать. Утро вечера мудренее.　

Никто еще за весь день ничего не ел, а за стол сели нехотя. И ели не всласть, медленно пережевывая пшенную кашу со свиной тушонкой, только но нужде перебрасываясь словами: «Подвинь соль», «Хлеба дай»…　

На уме у всех было одно: «Как он мог!» И в памяти вновь возникали факты: то Венька — его напарник, труп которого прибило волной к дамбе дня четыре спустя после того, как Николай возвратился из операции один, то ребята группы Пермитина — осенью они ходили за «языком» и почти все легли на вражеском берегу, потому что немцы их ждали и расстреляли в упор. Старший лейтенант Пермитин был исключительно смелым человеком. На берег он вышел первым, и немцы изрешетили его. В грудь ему попало девять пуль. Из двенадцати человек группы уцелели только двое — они и притащили мертвого командира.　

Веньку хоронили всем отрядом. Пуля ударила ему в затылок, причем с очень близкого расстояния, но на это никто не обратил тогда внимания. Труп распух в воде — гроб пришлось сделать вдвое шире. На руках несли его до самого Смоленского кладбища. На могиле дали прощальный салют из автоматов. Стрелял и Николай…　

Теперь было понятно, почему он так часто включал передатчик. Он держал связь не только с отрядом, но и с немцами. Передать им всегда было что. Люди подробно информировались о положении на фронте, знали о состоянии войсковых частей, о намеченных крупных боевых поисках, о всех массовых разведывательных операциях.　

Все знали, что готовится прорыв блокады Ленинграда, примерно где и когда это будет осуществлено, потому что в намеченный район уже выехала большая группа разведчиков во главе с Батей.　

Он отлично понимал, что означало для немцев получить сведения о готовящемся против них наступлении из уст очевидца. Фашисты, конечно, оценят. Поэтому так и торопился перебежать…　

Что побудило Николая С. (подлинное его имя не помню) совершить это тягчайшее преступление, никто не знал.　

Примерно через полгода, уже летом, из агентурных данных стало известно, что он находится в Нарве. Его видели среди развалин русской части города, неподалеку от православной церкви, заросшего щетиной, безоружного, в том же темном, только уже изрядно потертом кителе без погон.　

Очевидно, немцы взяли от него все, что их интересовало, и вышвырнули на улицу, как вышвыривают случайно забежавших в дом бродячих кошек.

В отряде о нем почти никогда не говорили, стыдясь одного его имени. Известие о том, что он жив и находится в Нарве, отозвалось в людях надсадной болью.　

Все хорошо помнили эту русскую часть города — одноэтажные деревянные рабочие кварталы Кренгольмской мануфактуры. Наши отступающие части держали здесь некоторое время оборону. Немцы били из сотен орудий, пачками сыпали бомбы. А деревянные домики не рушились, не рассыпались, как рассыпаются от удара взрывной волны каменные здания, а продолжали стоять, пока до них не добирался огонь. Дома под конец выгорели, но остались крыши, сорванные целиком и разбросанные по земле. Немцы неистовствовали — сверху это были те же дома.　

Красную кирпичную церковь они не тронули — она служила им ориентиром. С этой же целью сохранили ее и наши артиллеристы. Она так и возвышалась одна среди разбросанных крыш.　

Буквально через несколько дней отряд облетела весть: предатель уничтожен. Его подстерегли и пристрелили там же неподалеку от церкви и бросили в подвал полуразрушенного дома.　

Больше о нем никогда не вспоминали.