Дорогой смелых

За "языком"

В эту морозную декабрьскую ночь в Ленинграде мало кто ложился спать. Отчаянно дребезжали оконные стекла. Затаив дыхание, люди прислушивались, как с юга и юго-востока накатывался на город тяжелый орудийный гул.　

Заговорили корабли: «Октябрьская революция», «Киров», «Максим Горький». Они стояли в разных районах города и их залпы походили на своеобразный артиллерийский концерт. Переигрывала «Октябрина». Шутка сказать, главный калибр — двенадцать дюймов.　

Вдали за городом, там, где проходила передовая, повисло дрожащее зарево. Оно разгоралось, занимая все большую часть неба.　

Начался прорыв блокады…　

Мы в эту ночь группой человек в пятнадцать с капитаном Маценко на полуторке ехали совсем в противоположном направлении на северо-запад — по Выборгскому шоссе, на форт «О». В школе за ужином слегка подогрелись спиртом. Натянули на себя чистое шерстяное белье, ватные штаны и фуфайки, одели валенки, овчинные чойболсановские полушубки и, как котята, разлеглись в кузове. Предстояла операция. Но какая, никто не спрашивал. Придет время — скажут.　

Чем дальше отъезжали от города, тем отчетливее вырисовывалась картина нараставшего боя. Теперь было виднее, как, выхватывая из темноты городские строения, беспрерывно сверкали ослепительные молнии. Тут же следовали сухие удары корабельных орудий и уже не зарево висело на юго-востоке, а вся южная сторона горела.　

Ребята перебрасывались короткими фразами:　

— Крепко поддают наши!　

— Фаршмак делают.　

Проехали Лисий Нос. Впереди был Сестрорецк. На дороге заметное оживление: подтягиваются к передовой полевые пушки, небольшими колоннами проходят солдаты со стволами минометов и плитами оснований на плечах. Регулировщики флажками направляют колонны по свежим, только что протоптанным в снегу дорогам вправо, в лес. Налево солдатам идти не за чем: в каких-то ста метрах от шоссе — безмолвный ледяной залив. Это стихия наша, флотская…　

На юге наступление уже началось, а тут, на севере, к нему только еще готовились. И на передовой за Сестрорецком тихо. Дремлют уцелевшие сосны, раскинув заснеженные лапы. Словно свечи застыли кусты можжевельника. Крыши редких разбросанных домиков совсем слились с общим белым фоном. Даже трудно понять, что это и есть бывшее жилье, пока не подъедешь вплотную и не глянут на тебя пустые глазницы окон.　

Скоро и здесь заговорят пушки. Чернотой, как после ранней весенней вспашки, задымит развороченная земля, запахнет вокруг пожарищем. Нивесть откуда слетится воронье…　

Не доехав до передовой километра полтора, свернули влево, на лед залива, взяв направление на форт «О» — малюсенький насыпной каменный островок, один из многих, разбросанных вокруг Кронштадта. Сделаны они еще в петровские времена и более двухсот лет надежно охраняют подступы к морской крепости — ключам Питера. На фортах установлены тяжелые корабельные орудия и мощные зенитные батареи. Все это хорошо укрыто на случай нападения противника. Разгрызть такой каменный орешек не так-то просто. Жерлами орудий форт «О» направлен против финского берега, до которого миль десять.　

На форту нас уже ждали и как дорогих гостей сразу же провели в один из петровских казематов. Все они одного покроя: сводчатый потолок, двухметровые стены из красного каленого кирпича, по которому ударь зубилом и брызнут искры. В каземате несколько заправленных коек — на двоих одна, стол, деревянные скамейки, вытертые до блеска. А на стене репродуктор. Не то узбек, не то киргиз тянет бесконечную восточную песню.　

— Ванечка, выключи, — Кадурин показал на репродуктор.　

— Пусть поет, — отмахнулся Фролов.　

Но от Кадурина не так-то легко отделаться. Он достал нож и протянул его Ивану.　

— Ну, отрежь ему хоть кончик язычка…　

Ребята захохотали. Фролов с сердцем выдернул штепсель.　

Распределили койки. Нам с Трапезовым досталась крайняя, у двери. Он зачем-то начал ее прихорашивать. Очевидно, по привычке. Был Василий удивительным аккуратистом. Объясняли мы это его качество по-разному. Одни относили за счет врожденной требовательности к себе, другие связывали с тем, что он был единственным среди нас, матросов, коммунистом и волей-неволей должен был показывать пример. Находились и такие, которые считали, что он выслуживается перед начальством. Трапезов знал об этих разговорах, но не обращал на них никакого внимания, делал свое дело с исключительной тщательностью и добросовестностью.　

Когда все разместились, капитан Маценко, сидевший у стола и сосавший трубку, позвал:　

— Давайте сюда, поближе. Думать будем…　

Только сейчас нам стало известно, зачем нас привезли на форт. То самое шоссе, по которому мы ехали от Ленинграда до Сестрорецка, проходит вдоль берега залива и на финской стороне. По шоссе у них ездят автомашины на передовую и обратно в тыл. На легковых шикуют офицеры, часто подгулявшие, особенно по воскресеньям.　

— Надо взять «языка», — Маценко перекинул трубку в другой угол рта. — Желательно офицера…　

Он замолчал, ожидая, что скажем мы. А какие могли быть разговоры? Надо, значит надо. Все видели, что готовится наступление и необходимы свежие данные о состоянии финской обороны.　

Самое кратчайшее расстояние по прямой от форта до финского берега — десять миль. Передовая упирается в залив несколько правее этой линии. Мы можем зайти к финнам в тыл, если возьмем влево, но и здесь только проникнуть на шоссе — дело нелегкое: надо миновать проволочные заграждения, за ними систему траншей, связывающих огневые точки — и все это будет лишь полделом. Захватить вооруженного «языка» из легковой машины — вот вопрос.　

— Товарищ капитан! — Володя Борисов поспешно встал с места, окинул собравшихся глазами-щелочками. — На шоссе можно доски с гвоздями положить поперек. Снежком присыпать. Ш-ш-ш… сама остановится. Тут его и к рукам…　

Очень живой, энергичный, Володя и говорил как-то запальчиво. Над большинством его предложений «старички» обычно посмеивались, но иногда он предлагал такое, что даже самым опытным разведчикам ничего не оставалось, как развести руками.　

— А что, это, пожалуй, идея, — поднялся Трапезов.　

Слово его было хорошей поддержкой Борисову.　

Фролов медленно чесал за ухом, обдумывая. Мыслями он был далеко, среди заснеженных валунов финского берега.　

— Может получиться, — заговорил он. — Главное — место выбрать, в мешках надо полежать денек-другой, поглядеть…　

— Полежим, конечно, все полежим, — Маценко явно понравилось предложение Борисова. — Сейчас надо решить в принципе. Мне думается, этот вариант можно принять?　

— А чего, доброе дело, — пробасил Федор Фокин.　

— Принимается, значит?　

Все одобрительно закивали и задвигались.　

Маценко ребром ладони стукнул по столу.　

— Значит, так держать! А теперь все то койкам. Хорошенько выспаться. О деталях — завтра.　

Странно ведет себя человек, увлеченный какой-либо идеей. Ни о каком плохом исходе он и не помышляет. Решение задачи представляется всегда наиболее легким, желаемым.　

Так и мы, засыпая, уже видели себя на финском берегу. Вот на козлах натянуты колючие заграждения. Тихонько звякнув, под ножницами проволока расползается спиральками в разные стороны. Один проводок гладкий, без колючек, наверняка сигнальный. Резать его нельзя.　

Надо очень осторожно поднять его повыше. Главное, не торопиться: спокойствие, выдержка и еще раз спокойствие…　

Проход готов. Можно свободно проползти на четвереньках, причем троим сразу. Это уже немало. Теперь впереди траншеи, а за ними и шоссе. Нет ли поблизости часовых? Полежать с полчасика, и все станет ясно. При таком морозе часовой стоять на месте не будет. А снежок поскрипывает… Тишина кругом. Перемахнули через траншеи и на шоссе. Уложены доски с гвоздями поперек дороги. Теперь дело только за машиной. Грузовые ночью не ходят, тем более в воскресенье. Вот и она — легковая остановилась. И шофер и пассажир вышли и не могут понять, почему спустили баллоны. Один миг — и оба скручены по рукам и ногам. Волочем их на залив. Они даже и не сопротивляются, понимают, чем это может для них кончиться… У проволоки заминка. Кто-то нечаянно оборвал сигнальный проводок и в соседних блиндажах сработали звонки. Но пока финны разобрались что к чему, мы уже далеко…　

Все завершено просто, легко, как в хорошей сказке…　

А проснулся я от боли в руке. Сосед мой, Трапезов, схватил ее и давил изо всех сил. Я было заругался, но поняв, что он спит, высвободил руку и отодвинулся на самый край койки. Он успокоился, продолжая поскрипывать зубами и порывисто дышать.　

Житье у гарнизона форта не из завидных. Зимой того и гляди заявятся с финского берега незваные гости. Летом — кругом мутная серая вода, как на корабле, потерявшем способность хода, только вместо железа под ногами — камень. Ни деревца, ни кустика, ни чахлой травинки. Камни от времени пооблезли, потрескались. Особенно заметны щели в бетонированных углублениях, где установлены орудия.　

Но жить можно. Хороший красный уголок, большая библиотека, в кубриках радио. Иногда наезжают артисты. Добрая флотская столовая…　

После обеда собрались в своем каземате. Были готовы доски с торчащими гвоздями. Маценко сказал шоферу:　

— Придется тебе, Сивкин, пожертвовать баллоны. Надо посмотреть, как оно на деле будет получаться.　

Сугорбый великан Сивкин поежился — жалко было резину, но возражать не стал.　

И хорошо, что проделали этот опыт. Остановилась машина гораздо дальше, чем предполагали. Как быть? Решили по сторонам шоссе устроить не одну, а две засады по четыре человека каждая: первую, не доходя того места, где должна остановиться машина, другую, чуть дальше. Захватить финнов можно было только неожиданным появлением с обеих сторон, не дав им взяться за оружие.　

Остаток дня прошел в приготовлениях. Проверили, держат ли воздух спальные мешки. Подобрали белые маскировочные халаты. Постреляли из автоматов. На лыжах установили ручной пулемет; он мог пригодиться для прикрытия оперативных групп, захвативших «языка».　

Распределили обязанности. На мою долю вместе с Гупаловым и Шинкаревым выпало подготовить проход в колючей проволоке и оставаться на месте до тех пор, пока не вернутся с «языком» с берега наши товарищи. В случае необходимости, укрывшись в камнях, отвлечь на себя огонь ближайших пулеметных точек. Старшим Маценко назначил меня.　

С командованием форта договорились об артиллерийской поддержке. Две наших красных ракеты — и форт открывает огонь по финскому берегу, который отсюда хорошо пристрелян.　

…Под утро первые пять человек, в том числе и я, залегли в спальных мешках на льду, километрах в трех не доходя берега. У всех были бинокли.　

Сколько мы лежали, сказать трудно. Уже глаза резало от напряжения, а впереди оставалось все то же серое месиво. Но нам повезло. Из тумана вынырнуло несколько макушек сосен. Туман быстро оседал, а освещенная поверхность деревьев увеличивалась и, наконец, как на ладони, предстал весь берег — пологий, заросший сосняком и усеянный валунами — ослепительно белый, искрящийся. На камнях — толстые, нетронутые с первой пороши снеговые шапки. Между камнями тонкими заиндевевшими нитями тянется колючая проволока. Она начинается у земли и, как телефонные провода, лесенкой вбегает вверх. Никаких возвышений блиндажного типа не видно. Они, конечно, есть, но разве их разглядишь среди бесчисленного множества камней. Все мертво и пустынно.　

И вдруг с одной из прибрежных сосен густо посыпался снег. Что бы это могло быть? Оказывается, прилетела ворона и с маху шлепнулась на сук. Птице почему-то не понравилось здесь. Она оттолкнулась, взмахнула крыльями и улетела в глубь берега, а снег все еще сыпался, медленно оседая. Но вот ворона зачем-то вернулась и не одна, а с двумя подругами. Они спланировали вниз и пропали в камнях. Прошло несколько минут, а птицы все еще не показывались. Неужели что-нибудь клюют? Может, остатки выброшенной пищи? А может, они давно улетели низом, скрывшись за камнями? Нет, не улетели. Снова поднялись на сосну, осыпая снег и трепыхая крыльями. Что-то тут есть. В голом снегу воронам делать нечего. Это не куропатки, которые, наклевавшись почек, зарываются в снег от своих врагов. Вороны — обитатели помоек.　

Между стволов сосен, метрах в ста от береговой черты, справа налево промелькнула грузовая автомашина. Она уже прошла, а шум все еще висел в морозном воздухе. Слева тоже показалась машина. Это была легковая. Она шла на передовую. Шум от нее был совсем другим — мягким, стелющимся по земле.　

И снова тишина, тягучая, неотступная, останавливающая время. В спальный мешок пробрался холод. Он начал с покалывания кончиков пальцев на ногах, дошел до коленок и вдруг перескочил на спину, дрожью рассыпался между лопаток. Пришлось достать фляжку. Глоток спирту, кусок сахару — сразу потеплело да и на душе стало веселее.　

Хоть бы один живой финн показался. Нет. Видно, траншеи, проходящие вдоль берега, настолько глубоки, что люди в них передвигаются свободно, оставаясь вне опасности быть замеченными или попасть под шальную пулю.　

Снова прилетели вороны, теперь целой стаей. На снегу между камнями они затеяли драку, хлопали крыльями, с обидными вскриками взлетали вверх. И вдруг все разом сорвались с места и полетели через шоссе. Кто-то спугнул их? И тут же по льду раскатилась дробная автоматная очередь.　

Стрелять мог любой проходящий по траншее солдат и даже дневальный, но только не часовой. Часовому разрешается применять оружие лишь в крайних случаях. Его выстрел — это уже боевая тревога. Всем остальным можно палить сколько угодно. У меня даже был такой случай, когда я едва не убил невинного человека. Жили мы тогда в отдельном домике на берегу залива. Лунной летней ночью все спали, а я сидел на крылечке, дневалил. Метрах в десяти на фоне залива возвышался округлый земляной холмик блиндажа. Нет-нет да и вбегали на него здоровенные крысы, и я пулял в них одиночными выстрелами, давая в то же время знать спавшим: у меня все в порядке и можно продолжать отдыхать. Из крыс уже образовалась горка, как в прорези прицельной рамки неожиданно выросла человеческая голова в пилотке, за ней вторая, третья… Это шли ребята из пограничного берегового обхода. Они уже были рядом, здоровались, а я и слова не мог вымолвить…　

В прифронтовой полосе патронов не жалели. Особенно отличались немцы, да и финны не уступали им; треснет ночью в лесу ветка и сразу туда очередь — при всяком удобном случае набивали люди руку.　

Предположение, что где-то тут у финнов находится в землянке столовая, вскоре опять подтвердилось. С шоссе свернула подвода и направилась к заливу. Лошадь остановилась у высокого узкого камня, похожего на гриб с белой шляпкой. Точно из-под земли вырос человек в шинели и вместе с возчиком начал стаскивать с саней поклажу. В бинокль все это просматривалось как на полотне художника — в целом ясно, что-то сгружают, но, кто именно и что, разглядеть невозможно. Ты подходишь ближе — изображение расплывается в гамме красок. Отступаешь несколько шагов — рисунок вновь обретает логическую стройность и выразительность. А отдельные детали так и не выяснены.　

Все-таки столовая это или продовольственный склад? Показался бы сейчас человек в белом халате и все бы стало понятным. Если это столовая, то лучшего места для выхода на берег и не придумаешь. Охраняются такие объекты кое-как уставшими за день людьми, которые дремлют ночью у потухших печурок. Это не часовые, а дневальные, с них и спрос другой. Если это продовольственный склад или боеприпасов, дело хуже. Но тогда не понятно: зачем он так близко расположен от берега и эта зряшная стрельба по воронам?　

И человек в белом халате показался. Он поднялся из землянки, когда была разгружена подвода, чтобы отдать распоряжения возчику. Тот выслушал, прыгнул в сани и уехал.　

Ближе к вечеру по шоссе зачастили автомашины и все больше на передовую. Вероятно, финны пронюхали о готовящемся нашем наступлении и спешно пополняли боеприпасы.　

Зашло солнце, скользнув в последний раз по макушкам деревьев. Берег окутал сумрак. Теперь машины следовали с передовой, возвращаясь на свои тыловые базы.　

Мы вылезли из мешков. Все суставы затекли и онемели. Бесшумно попрыгали, потолкались. Спустили из мешков воздух и скатали их. Обменялись мнениями. Все сошлись на одном — у финнов здесь столовая. Оставалось только заметить место, где мы лежали, чтоб в следующую ночь придти именно сюда. Но как это сделать?　

Первым нашелся Володя Борисов:　

— Выложим три пирамиды из льда. Под среднюю что-нибудь запрячем.　

— А чего запрячем-то? — спросил Фокин.　

— Да хоть мой кисет с махоркой, — показал Володя.　

Непримерзших льдин было много. По этому месту недавно стреляли из орудий, и льдины, разлетаясь в стороны, падали в снег.　

Когда все было сделано, по карте и компасу определили местонахождение и только потом отправились на форт.　

…К нашим трем ледяным пирамидкам вскоре была проторена тропа.　

Вечером перед операцией легли отдыхать. Но уснуть оказалось не так-то просто. Ближе к делу и мысли были совсем не похожими на те, что по приезде на форт. Перед глазами возникали картины одна непригляднее другой: то вдруг при первом прикосновении к колючей проволоке взвивалась вверх сигнальная ракета и за ней рвал воздух пулеметный шквал; то уже на берегу один-единственный финн, спрятавшись в камнях, автоматной очередью срывал всю нашу операцию в самом ее начале; то на шоссе машина останавливалась настолько далеко от засады, что нападать на ее пассажиров не имело никакого смысла…　

Оделись мы легко и удобно: ватные брюки и фуфайка, а поверх белый маскировочный халат с капюшоном. Вооружились по-разному: наша тройка — прорыва — взяла автоматы, пистолеты и по пятку «лимонок», группы захвата — пистолеты и в брючные карманы по гранате (им нужно было иметь руки свободными), группа прикрытия, которую возглавлял Маценко, кроме автоматов, гранат, захватила еще и пулемет, укрепленный на лыжах.　

На дворе стоял мороз градусов под тридцать. По небу щедрая рука разбросала драгоценные камни, но так высоко, что глянешь — дух захватывает. А холода не чувствовалось. Меховые варежки, пришитые на резинках к воротникам халатов, у многих болтались без дела.　

Не прошло и пятнадцати минут, как форт — эта последняя ниточка, которая связывала нас с родной землей — скрылся в ночной мгле. Только снег поскрипывал да звонко щелкали мелкие льдинки.　

Почти все мы, кроме командира, были примерно одного возраста: круг двадцати лет. Вроде и на свете-то не жили, а сколько всего уже можно было вспомнить!　

Сам я каких-то недели две назад, в порядке поощрения, ездил на родину, под Владимир. Мама с сестренкой жили на кухне — переднюю нечем было отапливать. Заткнутые тряпками кухонные окна замерзли доверху. Было холодно, даже на русской печке.　

Перед моим приездом пришло письмо из госпиталя от брата Павла. Писал не он, а его товарищ по койке и пытался успокоить родных. Но разве можно было успокоить мать…　

В деревне я узнал, что мои школьные друзья Николай Журавлев и Алексей Рощин с первых дней войны пропали без вести, а Шурка Рубцов летом умер в госпитале от ран. Был он шустрым и веселым парнем. Любил сплясать, спеть и пошутить с девчатами. Мальчишками мы с ним во время молотьбы погоняли лошадей на току. Однажды он нечаянно свалился с лошади и попал в конный привод. Его крепко измяло, но врач сказал, что у него железное сердце, и он выжил.　

Семья Рубцовых была обеспеченной, и Шурке можно было не работать в колхозе, а он все равно вместе со всеми нами, подростками, ходил косить по утрам гречиху на Хребтово, а днем сваживал хлеба. Когда выпадало свободное время, мы с ним бегали с удочками в ночь на рыбалку. Один раз уснули у костра и не заметили, как прогорел его новый ватный пиджак. Столько страху перетерпели, пока шли до дому, а его отец, дядя Миша, совсем и не ругался.　

У Шурки был младший брат Витюшка, совсем не похожий на него — тихий и робкий. Поехал он на лесозаготовки зимой, простудился там и день на третий, как мне приехать, умер от крупозного воспаления легких.　

Витюшка был последним сыном в семье, и для тети Нюры с дядей Мишей жизнь стала бесцельной.　

Но самое страшное было еще не в этом. Как только мы вынесли гроб из дома и пошли с ним по улице, со всех сторон захлопали калитки. К нам через сугробы, напрямки, спотыкаясь и падая, бежали десятки плачущих навзрыд женщин и ребятишек. Истошные крики, вопли, спутанные на лице мокрые от слез волосы, падающие в снег люди — все это слилось в единое огромное горе.　

Во всех деревнях, через которые мы несли Витюшку, не было ни одного дома, в который бы не заглянула война и не вырвала то отца, то брата, то сына…　

Когда я уезжал, меня провожали на смерть. В память врезалось лицо матери — измученное бессонницей, с воспаленными глазами, постаревшее за военные годы на целые десять лет. Мы шли с ней до Второва целиком, по колено. Темный выношенный платок у нее на голове часто сбивался. На затылке его топырил комель. Я знал этот комель тугим, отливавшим на свету спелыми каштанами, а теперь он был белым, как снег.　

В Москве удалось забежать на завод, где я работал перед войною. В бюро пропусков сидела все та же женщина. Она узнала меня и обрадованно всплеснула руками:　

— К нам, работать?　

Пришлось огорчить ее, и в один миг лицо женщины осунулось и поблекло.　

Ребята в отряде часто спрашивали меня о родных краях, о жизни в тылу, но я им ничего не рассказывал — зачем бередить души? Их представление о тыле оставалось примерно таким, каким они его знали по довоенным годам. А на самом деле все обстояло много сложнее: ни дров, ни одежды, ни обуви, ни керосина, ни сахара, ни даже чистого куска хлеба — ничего!..　

Тыл изнывал под непосильным бременем.　

Разве об этом можно было рассказывать! В том, что мы, фронтовики, многого не знали, крылась одна из причин нашей душевной собранности…　

Вот и в ту ночь мы упрямо шли и шли к финскому берегу, оставляя километр за километром.　

Очень хотелось курить. Но курить было нельзя.　

Когда слишком громко хрустел снег или лопались льдинки, все разом замирали, осторожно осматриваясь по сторонам и вслушиваясь.　

Примерно к часу ночи мы были уже у своих трех пирамидок. Под средней из них лежал нетронутым Володин кисет.　

Короткий привал — и Гупалов, Шинкарев и я отправились готовить проход в колючей проволоке. Километра два мы прошли, а потом поползли по-пластунски.　

Обозначились вверху смутные контуры леса, а внизу — беспорядочные нагромождения заснеженных камней. Не дойдя до проволоки метров пятьдесят, я оставил ребят на льду, а сам пополз вперед. Нужно было хорошенько рассмотреть заграждения: сколько рядов, как натянута проволока, какие сигнальные средства. Кроме того, надо было «послушать» берег: нет ли поблизости часовых или секретных постов наблюдения. Автомат я оставил ребятам: он мешал передвигаться. Со мной остались пистолет и разложенные по карманам гранаты.　

Проволока оказалась обычной, натянутой на козлы, вбитые в землю. Никаких сигнальных средств тоже не было видно. На что же тогда надеялись финны? С залива в любую минуту мог появиться десант. Неужели исключительно на усиленное наблюдение? Очевидно, так.　

Я уже лежал у проволоки минут тридцать и ниоткуда не доносилось ни одного звука. Жуткая тишина, словно перед грозой, когда все цепенеет, пугала, и в то же время думалось: «А может, здесь и нет никого поблизости. Надо побыстрее сползать за ребятами и начинать резать». Я уже подполз к товарищам вплотную, как сзади раздался странный звук, будто сломалась сухая ветка. В ту же секунду длинная автоматная очередь с берега обожгла слух. Это было так неожиданно, Гупалов и Шинкарев испуганно вскочили и бросились в разные стороны. Я только успел им крикнуть:　

— Куда же вы? Я ранен…　

Ночь мигом поглотила их. От захлестнувшей обиды не сразу пришел в себя, а когда пришел, понял: двигаться не могу. Правая нога одеревенела, а в позвоночник как будто воткнули горячий железный прут. Под животом натекала кровь.　

С берега больше не стреляли. Нужно было воспользоваться этим и уползать к своим, пока были силы и не потеряно сознание. И я пополз, отталкиваясь левой ногой и　цепляясь голыми руками за вмерзшие льдинки. С берега — снова длинная автоматная очередь. Как крупные градины по стеклу, забарабанили вокруг пули. «Что же ты делаешь? — больно мелькнуло в голове. — Неужели тебе мало?..» Я упал в изнеможении, раскинув руки, как мертвый. Стрельба прекратилась.　

Кровь все текла и текла по животу, по ногам, наполняя валенки. Нижнее белье намокло и при малейшем движении жмыкалось. Правая ватная штанина, пропитанная насквозь, замерзла. Варежки захлестнулись резинками на спине и их невозможно было распутать, а руки уже начинали стынуть.　

«Что же все-таки делать? Ползти! Ползти, пока еще есть силы. Но разве доползешь?! Поясница совсем чужая, не гнется. И руки какие-то не свои, словно резиновые, ничего не чувствуют. Одному животу тепло. Это от крови. Все течет и течет…　

Что-то глаза плохо видят. Мелькают цветные круги, звездочки рассыпаются. Уснуть бы сейчас на несколько минут, чуть-чуть… Нет! Спать нельзя. Надо ползти.　

Будут ли стрелять с берега? Может, потеряли из виду?»　

Сделал несколько движений. Берег молчал. Значит, потеряли — ночь, белый халат… «Ползти, изо всех сил, на руках. Ну почему они не слушаются? Где же мои руки, которые так цепко умели держаться за турник и намертво давить противника в схватках по классической борьбе? Нет больше рук. Все, приполз…»　

А мозг работал, лихорадочно, короткими импульсами. «Скоро потеряю сознание. Придут и заберут финны. Плен!» От одной этой мысли сделалось жарко. Правая рука потянулась за пистолетом. Никак не удержать его. Скользит, весь в крови. Затвор мягко откатился назад и вогнал в ствол пулю. Рука уже потянулась к виску, и в этот миг перед глазами возникло лицо матери — живое, ясное до последней морщинки. На щеках ни одной слезинки. В глазах невыразимая боль: она узнала о моей гибели.　

Рука медленно опустилась на лед.　

В группе, которая оставалась на льду с Маценко, слышали автоматные очереди, но кто и зачем стрелял, не знали. Собрались все в кучку и ждали Шинкарева, который должен был вернуться от нас и забрать разведчиков, чтоб провести их к проходу в колючей проволоке. Шло время, а от нас никто не приходил.　

Финны подняли тревогу. Десятки амбразур замелькали светящимися точками. На лед хлынули пули. Вспыхнули три прожектора и вокруг сделалось как днем.　

Оставаться на льду стало опасно, можно было потерять не троих, а всех. Финны уже заметили разведчиков, и пулеметный огонь их стал прицельным. Отстреливаться из одного-едниственного ручного пулемета не имело никакого смысла. К тому же финны ударили по льду из расставленных по берегу зениток. Мацепко дал в воздух две красных ракеты и приказал: «Отступать!»　

— А как же ребята? — подполз к нему Трапезов.　

— Ну, а что делать? Разве их найдешь в таком аду.　

С воем пронеслись первые снаряды, посланные с форта.　

Но финны не унялись, продолжал колошматить по льду из пулеметов и зениток. Только после третьего залпа они выключили прожекторы, а пулеметы по-прежнему лаяли, как стая сорвавшихся гончих. Однако стреляли финны теперь в темноту, наугад.　

Трапезов опять подполз к капитану:　

— Товарищ комиссар, разрешите мне сходить на берег узнать, что с ребятами?　

Маценко молчал, обдумывая. Потом пристально взглянул в лицо разведчика.　

— Убьют ведь, Вася. Только и всего…　

— А может, и не убьют… Наши там…　

— Знаю, — с сердцем проговорил Маценко и вдруг спросил: — Один пойдешь или дать кого?　

— Один.　

Финны сочли меня убитым и больше не трогали. Пули летали через меня, ошалело визжали, пели лопнувшими струнами, гудели растревоженными проводами. Я уже начинал терять сознание и с умиленным спокойствием смирившегося человека ждал: еще несколько минут и тогда нажму курок пистолета.　

Берег захлебывался в неистовом вое, а меня это уже не трогало. Ни страха, ни желания жить не было. Я понимал — все кончено.　

Левая рука окончательно онемела и как плеть валялась на льду. Не текла больше кровь: в правом валенке было полно. А пальцы ног оставались живыми, ими можно пошевелить. Сколько в меня попало пуль и куда они угодили, я не знал и не думал об этом. Какая разница: сколько и куда…　

Постепенно огонь с берега начал стихать. Очевидно, раскалились стволы у пулеметов и слышались только отрывочные очереди. Я открыл глаза и — что такое? Метрах в сорока от меня со стороны залива мелькнуло что-то белое, похожее на человека в халате. Откуда взялись силы: я весь обратился в слух и внимание. Белое снова мелькнуло среди нагромождений льда. Сомнений не было — это человек. «Но кто он? Конечно, финн. Пришел за мной, хочет отличиться. Ну что ж, иди схода ближе». Рука сжала пистолет. Человек держался па расстоянии, прячась в торосах. Меня он видел, потому что я лежал на голом льду. Видел и не подходил. Почему? Я держал его на мушке. «А вдруг это кто из наших?» Желание жить стало настолько сильным, что я готов был крикнуть. Но человек опередил меня:

— Эй! — услышал я родное, русское, нашинское.　

— Вася!..　

Трапезов в один прыжок подскочил ко мне.　

— А где Гупалов и Шинкарев?　

— Убежали…　

Он взвалил меня на спину. Звездное небо закачалось, и я провалился в пустоту.　

…Меня животом вниз положили на пулемет, привязали к нему, чтобы не болтался, и так везли до самого форта. Сознание то появлялось, то пропадало…　

Примерно на полпути к форту были замечены два человека в белых халатах. Они стояли выжидая. Решили, что это Гупалов с Шинкаревым, и всей группой пошли на них. Неизвестные стали быстро уходить: они оказались на лыжах. Несколькими автоматными очередями их остановили и положили на лед. Потом окружили. Им ничего не оставалось, как сдаться, и они сдались. Это были финские разведчики, один из них оказался младшим офицером.　

Задача была решена.　

Утром, когда меня увозили в госпиталь, неподалеку от форта встретили Гупалова. Он всю ночь проплутал по заливу.　

Не было одного Шинкарева. Он так и пропал. И нашелся лишь после прекращения войны с Финляндией, когда был произведен обмен пленными. Финны захватили его тяжело раненного, простреленного в нескольких местах.　

…На юге и юго-западе от Ленинграда в ту памятную ночь был прорван фронт. Немцев отбросили далеко на запад.