Душа ребенка в изображении новейшей итальянской литературы. (Лучьяно Дзукколи)

I.

Наше время, писала когда-то Эллен Кей, должно стать веком ребенка. Мы должны начать движение за декларацию детских прав.

Подобное движение естественно вызывается всем строем нашей социальной и культурной жизни. Исходя из общих понятий ценности человеческой личности, борясь за ее свободное развитие, мы, хотя бы в силу логической необходимости, должны бережно относиться и к детской душе и создавать нормальные и благоприятные условия развития ребенка.

Чем выше и глубже делается идея личности в глазах общества, тем разумнее становится воспитание детей, тем вдумчивее и нежнее проникновение в тайны детского мира. Признание абсолютной ценности человеческой индивидуальности ведет и к высшему уважению ребенка, этой зародышевой личности, этой развивающейся надежды. Более того: ребенок делается для нас ценным не только как зародыш грядущего, а как особое целостное существо, как микрокосм. Он не проецируется в будущее, а является важным и дорогим для нас именно как ребенок, как детская индивидуальность.

Характерен факт, что этот интерес к ребенку и признание особых, самостоятельных прав детской души особенно ярко проявились в современной литературе, отразившей, конечно, в данном случае лишь общий дух времени.

Можно сказать, что только литература XIX ст. «открыла» мир ребенка. Ни средние века, ни возрождение, ни, за немногими исключениями, век просвещения не знали беллетристических произведений, не только что всецело посвященных детям, но даже отводящих им сколько нибудь значительное место.

Лишь наше время, выдвинувшее реализм и психологический анализ, сумело понять, какой многообразный и загадочный мир таится в детской душе, заинтересовалось этой неисследованной, незнакомой областью и дало ее изображение в многочисленных художественных произведениях.

Уже в первой половине XIX ст. появились книги Дж. Эллиот и романы Диккенса. Последующие годы дали небывалый расцвет литературы, посвященной описаниям детской души и детских страданий. Достаточно напомнить, помимо множества иных, произведения Додэ, Маргерита, Ан. Франса, Р. Роллана, Вильденбруха, Вассермана, Музиля, Гейерстама и мн. др. (я говорю лишь о зап.-европ. литер.).

Большинство этих произведений знакомо русской читающей публике. В тени, однако, остаются для нее творения итальянской литературы, посвященные интересующему нас вопросу. А между тем и итальянская литература, получившая за последние годы столь широкое развитие, тоже внесла свою долю в область изучения детей, «этих существ, преисполненных мудрости и таинственности», по выражению одного писателя.

Помимо известных книг де Амичиса и автобиографической части романа «Воспоминания 80-летняго» Ипп. Hiebo, проблема детской души была неоднократно затронута в итальянской литературе истекшего десятилетия. Среди этих различных писаний на тему о детях особое место занимают последние произведения Лучьяно Дзукколи, одного из самых выдающихся романистов современной Италии.

Первые литературные опыты Дзукколи относятся к концу прошлого столетия, но по характеру своего творчества он является типичным представителем новейшей психологической школы. Немец по происхождению, он, однако, носит в себе особенности чисто латинского духа. Легкость сжатого слога и стройное художественное построение приближают его к лучшим представителям французской беллетристики. На него, вероятно, оказали в свое время влияние Буржэ и Ан. Франс.

Тонкий и вдумчивый наблюдатель, Дзукколи соединяет в себе скептический пессимизм и нежную душу. Он насмешлив и язвителен, его ирония жжет, его анализ беспощадно обнажает слабости человеческой души, он убежден в эгоистичности ее природы, в его философии чувствуется горечь безотрадной правды, и жизнь кажется ему игрой занимательной, но далеко не утешительной и не веселой.

Но, несмотря на иронию и пессимизм, он не холоден. Он не только умеет насмехаться или глядеть на мир со скорбной улыбкой. Он понимает и чувствует жизненные драмы; он проникает в тайники человеческой души с жадным любопытством, и ее едва уловимые шорохи, ее интимные переживания ему близки и дороги.

В нем много скрытого лиризма, поэтому он умеет тонко передавать мимолетные настроения и те смутные ощущения и бессознательные изгибы переживаний, которые образуют все многообразие оттенков душевной жизни.

Эти черты его творчества проявились с особенной силой, когда он подошел к тому, что по самой природе своей требует искусного анализа и нежного, вдумчивого отношения, — к душе ребенка. Он смягчил свой обычный тон иронического скептицизма и нашел в своей музе ноты кроткие и любовные.

До недавнего времени Дзукколи лишь изредка касался детской жизни в отдельных отрывках и мелких рассказах. Только минувшей осенью вышел в свет его роман «Со стрелою в груди» (La freccia nel fianco) и ряд новелл «Глаз ребенка» (L’occhio del fanciullo), всецело посвященных изображению детской психологии.

Дзуколли интересует ребенок современный, на утонченной психологии которого сказалось влияние всей нашей усложненной жизни, чей внутренний мир стал более глубоким и, пожалуй, более странным.

Этот внутренний мир и все его переживания Дзукколи рассматривает, как нечто чрезвычайно значительное в духовном отношении, представляющее самостоятельный интерес, равный по глубине и интенсивности тому, который могут возбудить чувствования взрослых. Проникая в царство детских дум и мечтаний именно с таким взглядом, Дзукколи дает нам возможность ближе понять тайны детской психологии и значение изменяющих ее форм внешней жизни; он освещает в душе ребенка те ее стороны, которые мы обычно проглядываем или оставляем в тени. И в этом новом слове о ребенке его оригинальность и сила.

Наиболее интересным в этом отношении является его недавно вышедший роман «Со стрелой в груди», главное действующее лицо которого — восьмилетний мальчик Бруно Тральди. Это излюбленный Дзукколи тип утонченного ребенка со странными, необычными чертами характера, сложившимися под влиянием раннего развития.

Сын игрока и кутилы графа Тральди ди Сан Пьеро, Бруно унаследовал от отца гордость, соединенную с какой-то мятежностью духа, преобладание инстинктов над разумом, от матери — нежность души, мечтательность и смутное влечение к красоте. Воспитание лишь обостряет эти врожденные и противоречивые склонности.

Супруги Тральди не живут вместе. Между родителями идет вечная борьба за обладание мальчиком, попеременно переходящим, точно мячик, из рук отца в объятия матери. Жизнь Бруно беспокойна и непостоянна. В сущности и мать и отец не особенно интересуются сыном. Он для них служит лишь поводом для взаимной вражды.

Ребенок остро чувствует свое одиночество. «Бывали дни, когда шел дождь или снег. И в некоторых городах и дождь и снег, казалось, были особенно докучны. Все было тихо, лишь изредка доносился шум кареты, стук копыт. А Бруно по целым часам стоял у окна, прижавшись лицом к стеклу и безмолвно следил за мелькающими на улице зонтиками или пролетающими воробьями».

У Бруно — обычная судьба ребенка, по несчастью очутившегося в центре семейных ссор и дрязг. Увлеченные личной борьбой, родители забывают о детях, об их страданиях, о первых тяжких впечатлениях жизни, которые тенью падают на детскую душу.

Бруно рос одиноким. Это был мальчик одновременно меланхоличный и страстный, склонный к сознательному упорству, возмущению и насмешке, но в глубине души застенчивый и нежный. Его отец, прожигатель жизни и азартный игрок, непрестанно блуждавший по всей Европе, всегда возил с собою сына.

Бруно провел свое раннее детство в скитаниях из одной столицы в другую, в обществе представительниц блестящего demi-monde’a Парижа, Брюсселя, Лондона и Монте-Карло. Они заботились о мальчике, брошенном на произвол судьбы, либо попросту тешились им, как игрушкой, как забавным развлечением. Он приучился к духам, к нежным рукам с полированными ногтями, к шуршащему шелку и мягкому бархату, ко всем ухищрениям роскоши, изнеженности и порока. Подруги его отца рано пробудили в нем раннюю, еще бессознательную, чувственность и жестокость.

Наблюдательный и вдумчивый, он видел слишком многое; пред ним не стеснялись, и своими детскими устами он произносил циничные фразы об отцовских любовницах.

Правда, он все еще оставался ребенком, безмятежно играл в солдатики, любил пирожные и смешного Пульчинеллу-Петрушку, но уже на ряду с примитивным и детским жило в нем то, что составляло его собственный, никому неведомый мир преждевременных наблюдений и горестных замет юного сердечка.

В 8 лет он был по темпераменту и по характеру сложившейся маленькой индивидуальностью. Одиночество развило в нем замкнутость, а свобода обеспечила беспрепятственное развитие самостоятельности.

Когда Бруно исполняется восемь лет, отец везет его на лето в уединенную виллу на берегу итальянского озера. Здесь Бруно, всецело предоставленный самому себе, случайно встречается с красивой и умной 18-летней девушкой Николлеттой Дорсен, дочерью богатого фабриканта. Между девушкой, некогда мечтавшей о сцене, а теперь прозябающей в рамках обыденного буржуазного существования, и странным мальчиком с глубокими глазами завязывается горячая дружба. Бруно чует в Николлетте неподдельное участие и нежность и доверчиво относится к девушке. Она не смеется над ним, разговаривает, точно со взрослым, осторожно расспрашивает мальчика обо всех его тревогах и заботах, и прежде одинокий Бруно привязывается со всею страстностью своей маленькой, но неукротимой души к девушке, подарившей ему свою любовь и ласку.

Они проводят вместе целые дни, гуляют в лесу, совершают далекие поездки по озеру. Жизнь Бруно преображается. Общение с Никлой становится для него необходимым. Оно окружает его той атмосферой женской любви, которой всегда был лишен ребенок. Но эта жажда материнского участия является лишь основой привязанности Бруно. В его отношения к Никле вкрадывается еще и бессознательная чувственность, подчас странным образом окрашивающая его речи и поступки.

Однажды Никла читает Бруно книгу сказок. Мальчик не отводит с девушки своего пристального взора. «Это не был уже попросту взгляд, согретый привязанностью, но холодный взор странного любопытства, жестокий в своей настойчивости и бесцеремонности. Неожиданно мальчик произнес: «НиклаІ»

«Слушай, слушай», — ответила девушка, не отрывая глаз от книги и чувствуя, что нужно отвлечь внимание мальчика: — «послушай, как это хорошо: они ведь уже нашли большое озеро».

«Бруно положил руку на книгу, чтобы помешать Никле дальнейшее чтение; и, точно желая заключить ход своих мыслей, сказал: — «хочешь, я поцелую тебя за ушком. Опусти голову, я поцелую тебя. А потом ты сделаешь так»... — И он тихо, и глубоко вздохнул».

Но после таких минут «ребенок снова становился ребенком, и наивная непосредственность дитяти прогоняла ранние волнения плоти. Никла упорно хотела убедить и себя и его, что он ребенок, подобный всем другим; хотела заставить его незаметно позабыть то, что он слышал или о чем догадывался, и заглушить в мальчике те инстинкты, которые другие, ей неизвестные и развращенные женщины пробудили в нем себе на забаву».

Это ей не удастся. Бруно переживает целую драму страсти, муки и радости любви. Он отдает Никле все, что есть сокровенного в его царстве мечтаний и фантазии, и она кажется ему волшебной феей, оживляющей для него все вещи мира одним лишь своим прикосновением. Но, на ряду с этим чистым преклонением пред девушкой, он любит ее по-иному, так, как любят взрослые, охваченный каким-то неосознанным, но властным сладострастием.

Это сплетение детской чистоты и мужской чувственности сильно поражает Никлу. Она хочет перевоспитать его, сделать иным, но все ее попытки бессильны. Но ей удается совершить глубокую перемену в Бруно, пробудив в нем любовь к поэзии.

Никла читает ему звучные и нежные стихи Кардуччи. Очарованный, мальчик внимает музыке слов, и их плавное течение «открывало пред ним широкое окно на новый мир невиданных красок, полных и чудесных звуков». Стихи были для него откровением. Он не требовал даже их объяснения: он упивался их ритмом, их музыкой; они пробуждали в его душе новые миры, и он сам населял их творениями своей фантазии.

Одна из лучших глав романа описывает ту сцену, которая навсегда останется в памяти Бруно. Он ревнует Никлу к одному из ее знакомых и злобно говорит, что хотел бы убить его; он желает, чтоб Никла принадлежала только ему, говорила бы только с ним. В нем уже живы и ревность, и злоба, и стремление к господству: маленький тиран, он стоит пред Никлой со сжатыми кулачонками и горящими глазами, нервно топая ногой.

Никла хочет утишить бурю маленького сердечка и в закатный час, в лесу, читает Бруно стихи, склонившись над мальчиком и с печальной нежностью лаская его волосы:

глядела на длинные ресницы и свежие уста ребенка, притворявшегося спящим, чтоб вызвать ласки, и раскрывавшего глаза, когда ее рука медлила.

«Бедный маленький человечек; бедный маленький человечек, затерянный в обширном и странном мире, слабый, без защиты и без поддержки на своем пути, но уже полный гнева, гордости и страсти; уже мстительный и деспотичный, смелый и ревнивый, волчонок среди волков.

Но она ничем не могла помочь ему; завтра, быть может, она должна будет его покинуть.

«Он забылся в ее объятиях, думая, что она всемогущая фея: но она сама была слабая, без защиты и без поддержки на своем пути по свету.

Ребенок радостно улыбнулся, услыхав знакомую строфу, которая еще раньше показалась ему музыкой таинственного мира.

«Воздух стал фиолетовым. Толстые деревья, ветви, листья, фантастические арки и пологи, казалось, закрывавшие там вглуби, далеко, воображаемые густолиственные галереи, серая земля, прогалины, покрытые пнями и хворостом, — все смешивалось, сливая линии и контуры.

«Вечер раскидывал свой аметистовый плащ, сверкавший в лесу бесконечными переливами красного, лилового и фиолетового; поднимался ветер, с шепотом проносясь между листьями.

«Бруно обвил руками шею Никлы, а она крепко обняла его; они наклонили головы, сблизили розовые уста и замерли, внимая стуку сердца, его глубокой речи без слов, в тени».

Две души живут в Бруно, и Никла спрашивает себя, «какой из них — мягкой и нежной или же страстной и стремительной — дает силу и форму судьба». Идиллия на берегу озера равно способствует развитию как одной, так и другой: она пробуждает в Бруно и чувственность и нежность, и деспотическую страстность и любовь к прекрасному.

Но скоро ей настает конец. Граф Тральди снова начинает свои бесконечные скитания, и снова Бруно, одинокий и печальный, без отдыха переезжает из одного города в другой. Но воспоминание о Никле, о времени, проведенном с нею, не может изгладиться из его памяти. Свою любовь к ней, то нежное и прекрасное, что она пробудила в его душе, он пронесет сквозь всю жизнь.

А эта жизнь точно нарочно складывается так, чтоб заглушить благородные порывы ребенка и сделать из «волчонка» волка.

Снова замелькали пред ним Париж, Лондон, Берлин, карты и ресторанные огни, безумное и пустое существование, лихорадочная погоня за роскошью и наслаждением. Снова окружали его элегантные жуиры и нарядные женщины, и, возвращаясь с прогулки в Bois de Boulogne, он попадал в яркую залу, где звенело золото за зеленым столом и декольтированные дамы склонялись к своим кавалерам.

Непонятый и одинокий в толпе отцовских друзей, он не любил их и создавал свою замкнутую, для них чуждую жизнь.

Так прошло десять лет. Бруно стал гордым юношей, жаждавшим славы. Все, что когда-то было лишь намеком в его душе, свершилось и развилось. Жизнь сделала его холодным, надменным и насмешливым, но с силой страстного темперамента сочеталась в нем нежность поэта. Его влекло лишь к одному: к творчеству, к поэзии. Вечер в лесу определил его жизненный путь. Он узнал женщин, но любви не испытал. Образ Никлы хранил свято в своей душе.

Несколько слов о конце романа позволят нам судить обо всем замысле Дзукколи.

Когда Бруно исполняется 20 лет, он встречает тридцатилетнюю замужнюю Никлу. С ужасом чувствует он, как оживает в нем детская любовь. Он понимает вдруг, что прошлое было лишь сном, что вся жизнь была лишь ожиданием этой встречи, неосознанным томлением.

Он преображается под влиянием страсти, как некогда ребенком изменился под влиянием привязанности. Никла тоже любит его, тщетно противится она разгорающейся любви. Увлеченная безумным порывом, она отдается Бруно, но потом, не желая строить дальнейшей жизни на лжи, на обмане мужу, кончает с собой.

Бруно чувствует, что эта трагедия навсегда убила его душу. Скорбный и одинокий, полный гнетущих воспоминаний, влачит он свои грустные дни.

Так детство определило будущую жизнь. Невинная ребячья привязанность родила трагедию. Можно ли было предположить о ней тогда, когда Никла и Бруно весело играли на берегу озера?

Но не слишком ли мы близоруки, спрашивает Дзукколи, и детские драмы не есть ли это та канва, по которой вышивает свои узоры жизнь? Детская любовь невидимо, но неизбежно определяет дальнейшее существование человека. Это положение Дзукколи вытекает из всего его отношения к проблеме детства.

Напрасно мы думаем, что душа и характер ребенка есть нечто текучее, неустойчивое. По мнению Дзукколи, такое мнение совершенно неправильно. Ребенок — это прежде всего определенная духовная личность с ярко выраженными особенностями и характером. Как особая индивидуальность, как микрокосм, он даже интереснее взрослого человека, ибо проще и чище его в своих думах, свежее и искреннее в чувствованиях. Детское существование не есть наша жизнь в миниатюре, а особая, иная жизнь. Беда в том, что ребенка не знают. Всякий человек одинок, но пуще всех ребенок. Взрослый может высказать и объяснить свои переживания,— ребенок не обладает ни даром слова, ни изобразительными средствами, благодаря которым он сумел бы раскрыть тайну своей души. Взрослого можно понять, ибо мы сами взрослые. Ребенка вам дано лишь разгадать.

В каждом ребенке живет богатый и разнообразный мир, подобный тому царству необычных дум и мечтаний, который раскрывает Дзукколи в душе маленького Бруно. Ребенок переживает с большей интенсивностью свои драмы, радости, страсти; его психология усложнилась под влиянием ускоренного темпа культурной жизни.

Эти детские переживания чрезвычайно существенны. Это первые слова, которые пишет в нашем сердце жизнь. Душа ребенка, более доступная впечатлениям внешнего мира, более нежная, а потому и более чуткая, хранит все уколы, помнит все радости. Наш истинный характер, наша психическая жизнь в зрелые годы есть в значительной мере здание, возведенное на фундаменте наших первичных впечатлений и переживаний. Ребенок определяет человека. Это две характерных его особенности: самоценность, как отдельной индивидуальности, и ценность для будущей, взрослой личности.

Вот почему надо бережно и внимательно относиться к хрупкой душе ребенка и считать важным и серьезным все, что в ней происходит.

Нельзя смеяться над маленькими драмами и комедиями детства, хотя бы потому, что неизмеримо велико их влияние на последующее развитие ребенка.

Первая любовь Бруно Тральди оказалась стрелой, навсегда оставшейся в его груди, и, быть может, он впоследствии оттого стал неспособен на истинное чувство, что еще ребенком отдал всю нежность души фее своих еще смутных мечтаний.

Здесь мы подходим к основной проблеме, затронутой Дзукколи.

Писатель рассматривает любовь Бруно, как подлинную, серьезную любовь. Более того: он считает, что этот эпизод детства определил характер всей дальнейшей жизни Бруно.

Всякий, изучавший хоть немного детскую психологию, поймет, что Дзукколи далеко не преувеличивает и не впадает в романтизм скверного тона.

Наша жизнь слагается не только из того, что находится в поле и под контролем нашего сознания, но питается из того темного источника, который мы называем подсознательной сферой. В этой области первые половые импульсы, первые детские увлечения играют настолько большую роль, что можно с уверенностью признать громадное значение детской любви в определении развития психической личности ребенка. Не даром говорил Байрон, что не может быть поэтом тот, кто не видел в детстве волшебных снов любви.

Детская любовь рано открывает душе новый мир счастья и страдания, усиливает умственные силы, обогащает переживания и навеки оставляет в нас тот неизгладимый след, который Дзукколи назвал «стрелой в груди».

Дзукколи сумел тонко передать неуловимые черты детской психологии, возбудить в нас интерес к переживаниям ребенка и показать на ярком художественном образе то решающее влияние, которое приобретают для жизни человека первые радости и страдания, первые драмы и идиллии детской любви.