Душа ребенка в изображении новейшей итальянской литературы. (Лучьяно Дзукколи)

II.

Несколько времени назад Дзукколи начал печатание автобиографических очерков из истории своего детства под общим заглавием «Глаз ребенка».

Каким кажется детям мир наших страстей и забот; во что превращается жизнь взрослых, пройдя сквозь призму детского понимания; каково вообще взаимоотношение этих двух миров: мира «больших» и мира «маленьких»?

На эти вопросы Дзукколи попытался ответить, основываясь на собственном опыте, с теплым юмором рассказывая отдельные эпизоды своего детства. Мы полагаем обычно, что дети ничего не видят и ничего не знают из той жизни, которую обыкновенно от них скрывают, отделываясь от их назойливого любопытства еще короткими «это для тебя еще рано знать», «этого ты еще не должен понимать». А между тем дети — тонкие наблюдатели, подмечающие все явления внешнего мира; их ум долго работает над объяснениями, подчас фантастическими, подчас наивно глубокими.

Большею частью дети должны сами перерабатывать впечатления внешнего мира. Родители им в этом не помогают. Более того: мир взрослых очень часто становится в позицию, враждебную пытливости ребенка, и дети с недоверием смотрят на него, стремясь проникнуть в его тайны путем всяческих хитростей и уловок и ревниво храня свой трудно приобретенный опыт.

Особенно резко и ощущительно влияет на ребенка знакомство с ложью, как с обычным элементом жизни взрослых.

Маленького Лучьяно знакомят с его 8-летним сверстником. Новый знакомый — настоящий уродец, но мать Лучьяно, обращаясь к родителям мальчика, говорит: «какое хорошенькое дитя».

Эта ложь — первая, с которой ему приходится столкнуться — поражает Лучьяно. Постепенно он начинает встречаться с ней чаще и чаще и понимает ее роль в жизни.

Однажды Лучьяно остается наедине с одной дамой, пришедшей в гости к матери. Рядом неуместных вопросов он доводит ее до такого состояния, что она едва не бьет его.

« — Ты отвратительно груб, ты антипатичен. Благодари Бога, что ты не мой сын».

«Мы бросали в лицо друг другу эти оскорбления, сидя на одном и том же диване, оба гневные, со злыми глазами. Но вдруг дама поднялась и ее губы сложились в сладкую улыбку. Вошла моя мать.

« — Твой мальчик —одно очарование, — сказала белокурая дама. — Я прямо тебе завидую... Такой милый, воспитанный, точно маленький рыцарь». И глядела на меня, полузакрыв глаза, быть может, для того, чтобы скрыть все еще горевший в них огонь негодования.

« — Ты можешь идти, Лучьяно, — сказала мама. Я поклонился, поцеловал, как этому меня учили, края пальцев правой руки у белокурой дамы и вышел, сопровождаемый ее взглядом. «Очарование, — повторила она,— милый, воспитанный».

«Я и мои сестры твердо решили, что взрослые — это ряд лицемеров, которые даже по ошибке не говорят правды. Мы — дети, мы бранились, дрались, открыто ругали друг друга; но потом мы снова делались друзьями, и в душе у нас не оставалось ни капли злобы. Взрослые же были сахар и яд: сахар для присутствующих и яд для отсутствующих. И так как на нас не обращали большого внимания, то маски сменялись в нашем же присутствии. Мы к этому привыкли и обо всех судили одинаково. Из всех, кто нас ласкали, не было, кажется, ни одного, искренно нас любившего или действительно понимавшего. Мы были для них либо неудобной помехой, либо игрушками, либо лишними свидетелями... Даже самые добрые были и по характеру и по мыслям так же далеки от нас, как солнце от земли, и не было никого, кто понимал бы наши маленькие горести, наши страдания, подозрения, гордость или самолюбие. Сами того не желая, они причиняли нам острые уколы, говорили на языке, нам непонятном; нашего же они не знали»1.

Естественно, что и дети тоже начинали лгать, «принимать» детский вид. Ведь им необходимо было защитить себя, охранить свой мир. «Бедные дети, — восклицает Дзукколи, — их поистине нужно защищать: ведь все бесцеремонно врываются в их жизнь, все им мешают (вообще взрослые, по большей части, мешают детям). А ненужные вопросы взрослых («кого ты больше любишь: папу или маму?», «чем ты хочешь быть?»), до чего они раздражают детей!»

«Почему все меня спрашивали, чем я хочу быть? Почему не спрашивали того же у моих сестер? И затем всегда прибавляли: будь хорошим мальчиком, учи арифметику. Какое им дело до моей арифметики!»

Этот естественный крик протеста понятен всякому, кто признает за ребенком право создания своей особой жизни. Ошибка большинства родителей и заключается в том, что они разрушают этот детский мир, стараясь преобразовать его по образу и подобию нашей жизни, подчас грубо коверкая детскую душу и почти всегда убивая в ней много ценного и самобытного.

Характерно в этом отношении одно место у Дзукколи, ярко показывающее, как крепки в ребенке фантастические образы, созданные его воображением, и к чему приводит неумелое отрицание их взрослыми.

Мать Лучьяно пред отъездом в деревню запаковывает вещи, и мальчик приносит ей свою куклу — янонца Токи-Яму. «Ты можешь положить его вниз головой: он проехал 100 дней и 100 ночей, не дыша».

«Не говори глупостей», перебивает меня мама. «Как? — настаиваю я: — если для того, чтобы попасть в Японию нужно пропутешествовать 100 дней и 100 ночей, не дыша, то ведь и для того, чтобы приехать оттуда, нужно то же самое». — «Лучьяно, не болтай ты чепухи». — «Однако...», продолжаю я упорно. «Однако... ты невежа», сердится мама. Я начинаю снова: «Но ведь для того, чтобы поехать в Японию...» — «Ты сегодня будешь без сладкого». — «... чтобы поехать в Японию, надо путешествовать 100 дней и 100 ночей»... и поспешно удаляюсь, опасаясь, как бы Камиота Токи-Яма не полетел бы мне вдогонку. Но, видя, что мама вздыхает и кладет куклу в чемодан, оборачиваюсь и изо всех сил кричу на пороге: «... не дыша!..»

Не только особым миром фантазии и вымысла обладают дети: у них есть и чуткая восприимчивость и подчас тонкое понимание действительной жизни.

Лучьяно встречается в деревне с одной молодой дамой, становящейся его другом. С какой тоской видит он ее слезы! Как чутко подмечает ее изменчивые настроения; как храбро лжет, когда она посылает его к своему возлюбленному; как ревниво хранит свой секрет, когда после романического скандала дама уезжает.

Через несколько времени он встречается в школе с ее сыном Густавом, записанным в школьном журнале: сын Юлии Казарди и г. N. N.

Когда после блестящего ответа ревизор спрашивает у Густава имя его отца, мальчик молчит: он его не знает.

Лучьяно видит печаль Густава, с трудом, впрочем, понимая ее причину. Но жизнь уже развила в Густаве тонкую чувствительность, и он объясняет товарищу: «Когда я плачу, я не за себя плачу, не потому, что не знаю, как зовут моего отца». — «А почему же?» спросил я удивленно.

«Он продолжал почти шепотом: «Потому что боюсь, как бы не сказали чего плохого про маму».

«Я изумленно поглядел на него: «Про твою маму? А чем же она виновата? И что могли бы сказать про нее?» — «Что могли бы сказать», воскликнул Густав, пожимая плечами; «да неужели ты не понимаешь?»

«Нет, — признался я, — ничего не понимаю».— «А, — пробормотал Густав, — сразу видно, что ты счастливый. Я все понимаю, все знаю».

«Когда мы подошли к его дому, он протянул мне руку: «Прощай! Не надо плакать. Инспектор меня хвалить. Я получу награду, и все будет хорошо». Он повернулся и вбежал в подъезд, насвистывая песенку, но я почуял, что он не был весел, а принимал лишь беззаботный вид, чтобы не огорчить своей мамы»2.

Ценность произведений Дзукколи несомненна. Помимо богатого психологического материала, имеющегося в них, они затрагивают множество основных проблем педагогики и лишний раз укрепляют нас в борьбе за права ребенка и индивидуализацию воспитания.