Дворянские поросята

Сергей Е. Хитун

ДВОРЯНСКИЕ ПОРОСЯТА

Было что-то в этих коротко остриженных, круглых головах, склонившихся рядами над горячей овсянкой, что-то в их упитанных, подвижных фигурах в белом, что-то в доминирующем розовом цвете их лиц и ушей, что побудило горожан города Чернигова назвать

(и не без зависти) пансионеров - "Дворянские поросята".

г. Сакраменто Калифорния 1974 г.

Посвящается памяти моего отца

Я буду рад, если читатель найдет эту книгу занимательной и узнает в ней о многих, ему малоизвестных и совсем неизвестных, фактах в описываемых годах. Это поможет ему не давать прошлому "зарастать бурьяном путаницы и недомолвок"... Автор

Все без исключения права сохранены за автором

1975

СОДЕРЖАНИЕ

Горы-горки

В вагоне

Как я стал дворянским поросенком

Утренний пробег

Запятая

Смутное время

Заколдованный круг

В Кафедральном Соборе

На Десне

Письмо Султану

"Симулянты"

Певцы

Директора, Воспитатели,

Дядьки.

Учителя гимназии

Воспитатели

Дядька Денис

Об одном из предков

В Монгольской тюрьме

В военном сумбуре

В Монголии с Унгерн-Штернбергом

Коронация Богдо-хана

Мои беседы с А. Ф. Керенским в 1966 г.

О трагедии на Лене

Заключение

ВВЕДЕНИЕ

С давних времен история и биография выступают как союзники...

Жизнь отдельных личностей помогла глубже и полнее уяснить смысл и ход исторических событий, делала хронологию более конкретной...

А. Уилсон.

Первая часть воспоминаний автора покрывает 1905-1913 г. г. В начале этого документального очерка - много упоминаний о смутном времени 1904-1905 годов и о волне восстаний, прокатившейся по всей России в то время.

Затем следует описание жизни молодого поколения - "Российских Дворян" в начале настоящего века. В смешанной форме скетчей, инцидентов и рассказов, читатель знакомится с детьми и юношами этого "благородного сословия", которое считало себя "Столпами Империи Российской".

Автор, бывший воспитанник Черниговского Дворянского Пансиона, описывает подробно о воспитании и образовании пятидесяти пансионеров: их игры, шалости, спорт и развлечения, их робкие шаги в любовных увлечениях; выводит типы их воспитателей, учителей и слуг - дядек, ответственных за умственное процветание и физическое благополучие молодых дворян, за их мысли, верования и надежды на пороге зрелости, в канун Революции 1917 года.

ГОРЫ - ГОРКИ

В то время, как мои старшие братья-гимназисты, Борис и Дмитрий уже были приняты в Черниговский Дворянский Пансион-Приют, я, в ожидании поступления туда же, жил с отцом и его второй женой Леночкой - моей мачехой, в уездном городе Могилевской губернии, Горы-Горки, где мой отец служил Земским Начальником.

Этот год, 1904-й, был началом политических и аграрных беспорядков, которые превратились в серьезные революционные восстания в 1905-м году, явившиеся, вместе с другими причинами, результатом неудачной войны с Японией.

Наша семья не избежала влияния этих беспорядков. Однажды вечером, сидя втроем за чайным столом, мы услышали стук в дверь, ведущую в канцелярию отца, которая была пристроена к дому. Письмоводитель и его помощник к концу дня ушли домой; кучер был у себя в помещении около конюшен, прислуга работала на кухне. Я пошел открывать дверь

Какой-то высокий парень в башлыке, закрывающем половину его лица, хотя снега и мороза в конце октября еще не было, молча сунул мне в руку письмо и тотчас же побежал прочь вдоль улицы...

Гордо, сознавая важность передачи письма, я вручил его отцу. Отец прочитал письмо, нахмурился и передал его своей жене; она прочла, взволновалась, подозвала меня к себе вплотную и, с горящим лицом, строго сказала, что это письмо - прокламация, наполненная сплошными ругательствами и мог ли бы я узнать человека в башлыке днем на улице?

Я, на которого возлагали обязанности некоторого сыска, почувствовал себя почти что взрослым и обещал глядеть в оба. Конечно, парень в башлыке никогда узнан не был.

Несколько дней спустя, мой отец, два члена Суда и Товарищ Прокурора возвращались по домам, после заседания сессии Могилевского Окружного Суда.

Улицы были пусты, только на тротуарах здесь и там, видны были кучки молодежи, поющей революционные песни. Отец и его спутники, предугадывая провокацию и для безопасности, сошли с тротуара и шли своей маленькой шеренгой, сжимая браунинги в карманах, посредине улицы под крики: "Царские собаки, кровопийцы, долой Самодержавие...".

Эти, впервые, такие дерзкие выкрики предсказывали беду... Через несколько дней, когда отец был в отъезде для разбора дел по волостям, несколько полупьяных крестьян разбили все окна нашей гостиной. Только уговоры письмоводителя, его помощника и кучера остановили это безобразие... И в ту же ночь, на подводах, с песнями и с присвистом, явилась рота солдат, вызванная местными властями из Орши.

Утром была слышна редкая стрельба, а в полдень, запыхавшаяся прислуга на кухне рассказывала: "В больнице... двенадцать убитых и раненных... прямо на полу в проходе... я подошла к одному... думала мертвый.., а он вдруг открыл глаза... я сама чуть не вмерла".

Присутствие солдат в городе вернуло спокойствие населению и хотя жизнь пошла по-прежнему, но веяние тревоги все-таки продолжало висеть над городом.

Каждое утро отец занимался разбором дел. Прихожая была полна крестьянами. Большинство дел было о кражах, потраве, просто драках или драках с увечьями, о побоях жены мужем, матери сыном... Сидя за тонкой перегородкой, в смежной с канцелярией кухне, я, в мои девять лет, выучил много отборных ругательств, которые повторялись Земскому Начальнику потерпевшими...

Одно дело было совершенно своеобразно. Ревнивая жена откусила у мужа кусочек носа. Я видел этот сизый комочек свалявшегося мяса, завернутый в газетную бумагу; он был приложен к делу, как вещественное доказательство.

Ежедневно я занимался уроками, подготавливаясь к экзамену в первый класс гимназии, после чего Леночка давала мне очередной урок игры на рояле. Остаток дня я проводил по собственному разумению. Посещал конюшню, где надоедал кучеру Андрею постоянным вопросом: "Что делают лошади?". Их было две. На что Андрей, с некоторой досадой, отвечал: "Что делают? Едят, пьют"... и добавлял еще два глагола, их повторить здесь неудобно.

Я смотрел на мирно жующих лошадей, малоподвижных в своих стойлах, и невольно вспоминал, как часто посещавший Андрея лошадник, подходя близко к яслям, щелкал кнутом - отчего лошади вздрагивали, закидывали головы кверху, поджимали зады и нервно переступали с ноги на ногу. На протесты Андрея, хохочущий барышник заявлял: "Теперь каждая из них выглядит на 100 рублей дороже". Затем, посидев на козлах экипажа с воображаемыми вожжами в вытянутых вперед руках, я перелезал на заднее сиденье, запахнувшись пахнущим дегтем фартуком. После чего посещение конюшни считалось законченным.

Изредка бывали развлечения большого размаха. Помню ярко один зимний день. Получив два рубля от бабушки из Могилева (она не одобряла брак моего овдовевшего отца с молодой, только что из института, Леночкой), я решил их истратить по-своему.

Андрей, во время поездок, часто давал мне вожжи и я гордо правил нашим серым в яблоках Соколом или Гнедым. Но мне хотелось править лошадьми в парной упряжке и поэтому, при помощи кучера, я уговорил местного парного извозчика дать мне напрокат его лошадей на целый час; он потребовал 90 копеек. Я успел купить общую тетрадь и карандаш, а оставшиеся деньги отдал Андрею, который, сделавшись моим кассиром, уплатил вперед требуемую извозчиком сумму.

Эта пара лошадей - белая и вороная - была запряжена в сани с меховой полостью. У белой был "козинец" (некоторая подогнутость, раздутость коленей передних ног), а вороная стояла в полудреме с отвисшей нижней губой.

Сначала мне было трудно заставить лошадей бежать рысью. Накричав "н-но, н-ноо" до хрипоты в голосе и, нашлепав их вожжами, я добился, что они лениво затрусили. Белая все тянула в сугроб у тротуара (только потом я узнал, что она была слепая на один глаз). Вскоре я наловчился правой вожжей притягивать ее ближе к дышлу. Так гордо стоя, я проехал по всем улицам этого уездного городка. Потом мне показалось скучным кататься без седока на заднем сидении.

Насилу я упросил нашу прислугу Нюту, поехать "за барыню". Ее хватило только на два раза вокруг нашего квартала; жалуясь на холод, она сошла у нашего дома, а я продолжал подгонять коней уже кнутом... Вороная, оказалось, могла, екая селезенкой, скакать галопом, Над ней появился пар. Владелец-извозчик, подкарауливший меня на одном из углов, потребовал, чтобы я пустил лошадей шагом, так как срок найма истекал.

Это мне не понравилось, да и к тому времени я уже достаточно поуправлял парой; я отдал лошадей извозчику и направился в пивную, где, по условию, я должен был найти Андрея.

В большой комнате, среди облаков табачного дыма, за столом восседал уже полупьяный кучер, окруженный своими собутыльниками... Мне был преподнесен полный стакан пива. Я с трудом отпил полглотка и этим как бы подтвердил свое участие в попойке... Очевидно, это входило в планы Андрея; он тут же заявил, что от моих денег не осталось ни копейки.

В ВАГОНЕ

- Двадцать один час! Подумайте, два-адцать один час, мы сидели на этой, Богом забытой, маленькой станции, приехав из Киева, - маленький человек, с седеющей головой, тряс указательным пальцем правой руки, в то время, как его карие глаза, с отекшей кожей под ними, уставились в своего компаньона по купэ. Он сидел на мягком сидении, слегка качаясь в такт колесам вагона, которые, перебирая стыки рельсов, выстукивали однообразный, укачивающий напев.

- Да и название этой станции кто-то умно придумал - "Круты"- точно крутая горка, через которую трудно перебраться. А все почему? - Он продвинулся вперед и тогда его ноги достали до пола:-По-о-тому, что эта железная дорога принадлежит частному предприятию, которое отказывается пустить два поезда в сутки. Экономят! Экономят на наших шеях! - Он еще повысил свой, и без того, высокий голос. - Но они забывают об экономии, платя жалованье, в астрономических цифрах, своим директорам правления. А возьмите скромное жалованье наших правительственных чиновников, военных, докторов - этих жрецов медицины, с мизерной оплатой их визитов, которым пациенты суют в темном коридоре при прощании, мятые рублевки... А они, эти... предприниматели, коммерсанты, владельцы дороги, преподносят своим Главноуправляющим премии в шестизначных цифрах... Это... это же, - он приподнял свои узкие плечи, пока подбирал необходимое для него слово, ...это просто... неприлично... получать такие суммы денег, в то время, как самый высокий оклад жалованья министрам в нашем Государстве не превышает 20-ти тысяч рублей в год.

Вагон, проходя соединения рельсов на стрелке, закачался. Колеса, звякая, ускорили свой стук, дверь купэ, прокатившись на своих роликах, открылась и тряслась вместе со своими ручками. На стене, на крючке, дворянский картуз с красным околышком и кокардой на мягкой тулье, качался от боковой и продольной качки вагона. Чай, в двух стаканах на столике у окна не выплеснулся только потому, что был удержан плавающими кружками лимона.

- Возьмите к примеру наши правительственные железные дороги, - продолжал, осуждающий владельцев дороги, пассажир, - они превосходны, надежны, всегда прибывают и отбывают согласно расписанию, комфортабельны, не такие, как эта узкоколейка. В этом купэ тебя трясет, как горошину в стручке...

Он замолчал, глядел в окно и курил папиросу. Заходящее солнце мигало сквозь чахлый сосновый лес. В одном открытом месте, появилась хронически верная картина российского пейзажа: у закрытого шлагбаума на переезде, стояла пара-другая крестьянских телег. Беременная стрелочница, поводя из стороны в сторону животом, торопилась к переезду и, опоздав все же, на ходу разматывала зеленый флажок. Невольно возникал тоже хронический вопрос: "А где и что делает он - стрелочник?".

Потом, точно вспомнив что-то, все тот же словоохотливый курящий господин снова обратился к своему молчаливому спутнику:

- Позвольте представиться - Владимир Сергеевич Адрианов, Предводитель Дворянства Олишевского уезда, - он сделал маленькую паузу, чтобы проследить эффект своих слов, - с кем имею честь говорить?

- Герман Альфредович Лозенель - доктор, - скромно ответил румяный, плотный, с орлиным носом над аккуратно подстриженными седыми усами и бородкой спутник. Его карие глаза были серьезны и спокойны - глаза, которые привыкли наблюдать и понимать.

Они оба продвинулись вперед на своих местах и пожали друг другу руки.

- Очень рад... рад познакомиться с Вами, - начал Адрианов, в его глазах были приветливость и любопытство... - Возвращаетесь домой? - Его загорелая, маленькая с коричневыми пятнами, рука потирала коленку.

-Да, был в уезде, - ответил доктор лаконически.

- Так, та-ак, хорошо в гостях, а дома лучше, - заулыбался Адрианов. Он положил свою папиросу в пепельницу. - Мы забыли наш чай. Надеюсь, что он еще не остыл. Пожалуйста ! - Он осторожно подал блюдечко со стаканом чая доктору. Погрузив концы своих седеющих, табаком прокопченных, усов в свой стакан, он сделал глоток и сморщил нос. - Остыл. На следующей станции проводник принесет нам кипятку. - Он поставил стакан назад на столик у окна.

- А я еду в Чернигов, чтобы поместить моего сына, Михаила в Дворянский Пансион. Он наверно все еще спит там, - он указал на верхнюю полку купэ.

-Это замечательное Учреждение для детей дворян. Только три таких во всей России. Позвольте мне Вам рассказать про этот Пансион, потому, что я принял большое участие в деле, разработке планов и постройке этого Черниговского Дворянского Пансион-Приюта, - и, не ожидая ответа доктора, Адрианов продолжал:

- Наш последний Дворянский Съезд был бурным. Большинство членов его высказывали недовольство, беспокойство и даже страх... Все это создавало пессимистический взгляд на будущее дворянского сословия... Конечно на это были свои причины.., но эти причины родились прежде нас, - Адрианов отхлебнул своего холодного чая. - Наши предшественники бояре наслаждались властью, богатством и привилегиями дольше, чем мы, дворяне.

Когда пришло освобождение крестьян от крепостной зависимости, современники назвали это "куцым освобождением", потому что крестьяне были наделены слишком малыми участками земли, а дворяне потеряли свой бесплатный рабочий труд. Это-то и было началом обеднения дворян... - В голосе рассказчика были нотки печали и даже скорби.

- Плохой и в то же время дорогой уход за имениями не приносил достаточного дохода, чтобы покрыть расходы жизни: заграничные путешествия, многочисленные приемы с оркестрами и обильными обедами, домашние театры, иностранные воспитатели, конюшни чистокровных лошадей и карточные долги, - он кивал головой, перечисляя каждое жизненное развлечение и удовольствие дворянина. Число заложенных и переложенных имений продающихся с торгов росло и они переходили во владение тем, кто не думал, - последующие слова Адрианов продекламировал, - что дворянину пристало жить - только благородно, что требует двоякого действия - получать и тратить...

- Вот почему, - он приподнял плечи и развел руки в стороны, - в начале 20-го века, дворянство задыхалось в борьбе за собственное существование, за привилегию называться - "Столпами Империи Российской".

Все еще много помещиков-дворян, владеющих крупными имениями. Они все еще сохранили свои привилегии в занятии высших должностей нашего правительства, в праве приема их детей в такие учебные заведения, как: Лицей, Училище Правоведения, Пажеский и Морской корпуса, женские институты и прочее... Но массы из других сословий не дремали; их принимали в университеты, военные училища, не заглядывая в их родословные книги. И эта волна большинства деятельных, энергичных граждан часто выдвигала из своей среды выдающихся людей; один из них наш Премьер Министр, - в глазах Адрианова было уважение, но была и тень удивления. Он сделал паузу и глядел на доктора, который сидел молча, ладонь его левой руки поддерживала его подбородок с коротко подстриженной бородой, а правая играла брелоками на золотой цепочке, лежавшей поперек его жилета. Он, изредка, поддерживал речь Адрианова своими лаконическими "Да, да, конечно... безусловно".

- Учитывая все причины, повлиявшие на упадок престижа, благосостояния и морали дворян, - Адрианов ускорил свои слова, как бы боясь быть прерванным, и предотвратить опасность возможной гибели дворянства, как класса привилегированного, мы дворяне решили, при помощи своих оставшихся богатств, энергии и предприимчивости, бороться чтобы "не опуститься на дно"... Чтобы оставаться на поверхности, мы должны воспитать, под руководством избранных воспитателей, новые кадры молодых, здоровых, энергичных и предприимчивых дворян, которые бы работали, зарабатывали и, вкладывая свои капиталы, процветали бы, а не беднели, только растрачивая полученное...

- Да, нам нужны такие дворяне - он повысил свой голос, его маленький кулак, покрытый волосами и коричневыми веснушками, ударял по его колену, чтобы их новый побег восстановил бы сильно пошатнувшуюся репутацию Столпов Империи Российской. Чтобы эти новые молодые полки служили бы примером бодрости и светлых надежд для всех граждан нашей Родины, а не хныкания, - дальше он растянул слова, - о том, что нет теперь свободы и благородства в жизни дворянина, с тех пор, как новый судебный закон сделал его ответственным за свои деяния наряду со всеми другими гражданами России... Надо сознаться, Адрианов понизил свой голос почти до полушепота, - это было у-ужасным, неожиданным ударом - настолько, что некоторые даже лишились рассудка. Я слышал, что один старик, помещик Селецкий, не перенес этого нового закона и... и попал в Желтый Дом. -. Его глаза расширились. - Ну, теперь, - он махнул рукой, - бедняга, наверно уже на том свете, - добавил Адрианов с скорбной ноткой в сказанных словах.

- Нет, он жив, - обронил доктор.

- Жив? Где? - взметнул бровями Адрианов, сидя с полуоткрытым ртом.

- Он выписался в прошлом году из моей лечебницы Богоугодного Заведения. ( Богатая старая дева завещала все свое состояние городу Чернигову с условием, что построенная на ее деньги больница будет называться Богоугодным Заведением.)

- Ска-ажите! И что же он... значит... лучше?

- Да-а, настолько, что намеревается, пользуясь тем же роковым законом, судить своих детей, размотавших все его состояние, пока он был на излечении.

- Ска-ажите! - Повторил все еще изумленный Адрианов.

Он уселся глубже на сидении, похлопал по карманам своего чесучевого пиджака и, обнаружив местонахождение порсигара, вынул его наружу. Его руки немного тряслись, зажигая папиросу, он втянул щеки,

глубоко затягиваясь табачным дымом, который затем вышел между его синеватых губ, небольшими клубами, окутавшими его скудную бороду, в то время как он снова начал говорить:

- Вынесенное Съездом решение было единогласно и категорично: построить на наши средства здание на 30-ти десятинах земли, соседней с Гимназией, и назвать его Черниговский Дворянский Пансион-Приют.

Двухэтажное, желтого кирпича, здание было закончено в течение двух лет. Внутри его - много света, воздуха и необходимого места для больших комнат, с высокими потолками и зеркального стекла окнами и, как блестящая поверхность янтарного пруда, паркет повсюду... Позади главного здания стоит тождественной постройки двухэтажный корпус с квартирами для воспитателей, больница и баня. Остальная часть участка разделена на секции, приноровленных для различных видов спорта, чтобы держать физическое развитие 50-ти пансионеров на должной высоте...

- Принятые мальчики и юноши, физическое состояние которых было профильтровано строгим медицинским осмотром, оказались в 100 процентной норме здоровья.

- 80-ти, - вставил доктор. Лицо Адрианова, с округлившимися глазами и поджатыми губами, подалось вперед.

- Да, да, восемьдесят, - подтвердил доктор, проводя ладонью по своей седой, подстриженной бобриком, голове, - я, как пансионский врач, производил осмотр.

Губы Адрианова медленно расплылись в улыбку, показав, табаком закопченные редкие зубы, глаза его замигали:

- Ну Вам и карты в руки... наша статистика перебрала.., - он молча пошевелил губами и, как бы вспомнив что-то, продолжал:

- Все самое лучшее по качеству было вложено в это здание для маленьких дворян и, естественно, оно должно было быть самым лучшим, так как мы заплатили двести тысяч рублей за постройку Пансиона.

Некоторое время они сидели молча, очевидно отдыхая - Адрианов от своей восторженно-описательной речи, а доктор по случаю конца ее...

В коридоре вагона было слышно, как кондуктор объявил о следующей станции. Доктор поднялся и, взяв пальто, шляпу и саквояж сказал:

- Я должен посетить больного на этой остановке. Они пожали руки, уверяя друг друга в приятном знакомстве и о том, как незаметно прошло время в совместном пути.

- Когда мы будем в Чернигове? - остановил кондуктора Адрианов.

- В восемь часов утра. Мы будем стоять здесь до встречи с прибывающим поездом.

- Расстояние в 80 верст... ехать 9 часов..? Вспыхнул Адрианов. Он втянул шею в свои плечи и закатил глаза. - Это, это же-ш... насмешка! Я э-то-го не допущу! Кто, к-то? - Заикаясь кричал он с багровым лицом, - К-кто владелец этой никудышной железной дороги с ее болтающимися на все четыре стороны скрипящими вагонами? Кто? Я вас спрашиваю! - Его маленькое лицо уперлось горящими глазами в лицо доктора, затем в испуганного кондуктора и снова в доктора.

- Эта железнодорожная ветка взята на концессию группой акционеров. Пассажирское движение настолько бедно, что оно с трудом оплачивает их расходы, - спокойно сказал доктор. - Их неоднократные просьбы освободить их от концессионного договора хронически игнорируются Правительством.

- Акционеры! - почти заорал Адрианов. - Экономят, за счет наших удобств! Он метался в узком проходе купэ. С верхней полки свесилось вниз заспанное лицо подростка с вздернутым отцовским носом. Адрианов схватил свой дворянский картуз.

- Я сейчас же... на этой же станции... напишу в Книгу Жалоб. - Его глаза сузились до щелок. Через выпяченные трубочкой вперед губы, под напором, посыпались слова:

- К-как.., ккк-ак, я хотел бы встретиться.., лицом к лицу, с акционером этого никуда негодного учреждения! - Его указательный палец барабанил по столику. - Я б... сказал бы ему мно-ого!!

- Вы можете сказать это теперь, - сказал невозмутимо доктор.-Я-директор Правления акционеров!

Мы - Леночка, которая сопутствовала мне, чтобы поместить меня воспитанником в Дворянский Пансион, и я тоже просидели 21 час на станции Круты, ожидая поезда на Чернигов. Попав в то же купэ, где в отдаленном углу дивана напротив, борясь с сонливостью от бессонной предыдущей ночи, выслушали все диалоги и заключительную "вспышку" Адрианова.

Через окно вагона мы видели, как на перроне станции, жестикулирующий Адрианов, с растерянным лицом, на котором плавала такая же улыбка, быстро шевеля губами, пытался в чем-то убедить доктора. А тот, стоя в полуоборот к Адрианову, коротко кивал ему головой и отступал, как-то боком, в сторону выхода со станции.

Курносый Мишка Адрианов оказался хорошим борцом легкого веса. Уложив матрацы с наших пансионских постелей на паркет в рекреационном зале, мы боролись c ним до изнеможения. После чего, готовя заданные на следующий день уроки, мне приходилось в продолжение доброго часа подпирать подбородок ладонью: моя шея, натруженная, "намыленная" двойными нельсонами, отказывалась поддерживать голову прямо.

Впоследствии окрепнув и "накачав" бицепсы до 32-х сантиметров, в очередной схватке на матрацах, я сломал Мишке руку. А так как мой брат, Дима, сломал ногу Захржевскому, то нас стали называть Хитуны - братья разбойники. Таковы были дела. Но об этом в свою очередь...

КАК Я СТАЛ ДВОРЯНСКИМ ПОРОСЕНКОМ

Кроме дворянства, следующим необходимым условием для приема в число воспитанников Пансиона было - принадлежность к одному из двух среднеучебных заведений г. Чернигова: местной Классической Гимназии или Реальному Училищу.

По приезде в город, я сразу же выдержал вступительный экзамен в первый класс Гимназии. На следующий день мы явились в Пансион.

Директор Пансиона, H. E. Хлоский, прозванный воспитанниками "черепахой" за медлительность в речи, движениях и решениях, сопровождал Леночку и меня по всему Пансиону, с руками в карманах брюк, которые он изредка подтягивал и представлял нас воспитателям и воспитанникам, которые попадались нам навстречу.

Они оставили меня среди дюжины моих сверстников в Первом отделении. Всего было 4 отделения. Там я сразу же узнал много для меня интересного.

Два брата Шеверких могли закладывать обе ноги за шею, как цирковые акробаты... У Жоравко, на чердаке Пансионской бани жили в коробке два галочьих птенца; он лазил туда несколько раз в день и сбрасывал в их глотки кусочки котлет, а воду заливал из старого наперстка, выпрошенного у экономки Пансиона.

Они же сказали мне, что завтра я получу казенное обмундирование и что и зимой и летом пансионеры носят белую парусиновую косоворотку и штаны цвета маренго, и что в городе и в Гимназии пансионеров заглазно зовут "дворянскими поросятами".

Жоравко угощал нас всех домашним печеньем - коржиками, которые он, получив их из дома вместе с банкой варенья, должен был отнести к эконому Пансиона на хранение.

На одной из кроватей, в спальне, сидела группа первоотделенцев. Один из них, с птичьим носиком, весь рябой от веснушек, с паузами и расстановками завзятого рассказчика, полушептал что-то страшное: "а он... хрюк, хрюк... схватил ее за ногу...". Я не дослушал, потому что сбоку ко мне подошел, в парусинке с желтыми блестящими пуговицами, крепкий малец, с серыми, немного навыкате глазами и короткой шеей.

- Ты откуда? - Его левая рука цепко зажала рукав моей матроски.

- Из Горы-Горки.

- Значит ты кацап?

Я не знал, что это такое кацап, но оно звучало для меня обидно. К тому же этот реалист, уперев свой большой палец правой руки в мое темя, быстро и больно ковырнул им по моим волосам (называлось - дать запятую).

Я его оттолкнул, но он тотчас же обратной стороной своей ладони провел от моего рта кверху, приплющив мой нос (называлось - легкой смазью).

Этого было достаточно. Схватив друг друга за уши, мы упали и катались в злобной драке на паркете спальни, оба выдавливая шипящее "сдаес-с-си"?

- Процка, не сдавайся! - подбадривали его сторонники.

Процка, не выпуская моих горящих ушей из его кулаков, таранил своим коленом мой живот, из которого коржики уже поднимались к моему горлу.

Не опозорившись друг перед другом, мы были разняты Игнатом - дядькой 1-го отделения:

- Господин Хитун (меня до этого времени никто не называл господином), вас ваша мамаша хочуть у приемной.

Кумачевые уши и щеки, состояние моей матросской блузы и штанишек до колен, конечно, выдали нашу схватку.

На вопрос встревоженной Леночки, уезжавшей домой в тот же день, "Что случилось?", последовали отрывистые: "...он начал первым... это против правил... коленом в живот.., но я... ему да-ал тоже... его уши красные, как бураки...".

- Твои тоже.., но где все пуговицы от твоей матроски ?

- Это ничего, завтра мне выдадут пансионское обмундирование.--Тут я добавил свою просьбу, чтобы Леночка непременно сказала моему другу Ханану ( Горы-Горки были внутри "черты оседлости" для евреев; я рос и общался почти исключительно с сверстниками еврейского происхождения...) о том, что завтра я получу длинные штаны и косоворотку с никелевыми пуговицами и, как на гербе фуражки, так и на пряжке моего пояса, будут буквы Ч. К. Г. - Черниговская Классическая Гимназия.

Прощаясь, Леночка посоветовала мне, чтобы не скучать по дому, почаще видеться с моими братьями Бобом и Димой.

Моих братьев я имел в виду только для того случая. если мне понадобится их помощь побить Проценко.

УТРЕННИЙ ПРОБЕГ

- Аль пожар зачался, али кака друга бяда стряс-лас-се?-Глаза богомольца, судя по его "говорку", пришедшего из другого края страны, вглядывались вдаль через покрытую снегом площадь. Он сделал шаг вперед и стоял с полуоткрытым ртом у края тротуара. Его ладонь в рукавице, легонько стряхивала иней с его бороды.

- А чеж, як ни пожар, - отозвался женский голос из тулупа, обвязанного платками так плотно, что виднелся только маленький красный нос его владелицы.

Другие паломники пришедшие издалека на поклон мощам св. Феодосия, сидели на своих мешках, кулях, свертках вдоль деревянных киосков, вытягивая свои шеи и напрягая зрение, чтобы разглядеть сквозь утреннюю мглу, что творится на другой стороне площади.

Из боковых ворот двухэтажного светлого кирпича здания, внезапно выбежала группа около пятидесяти мальчиков и юношей без фуражек, в белых летних парусиновых косоворотках. Трескучий топот их ног по кирпичному, очищенному от снега, тротуару отозвался эхом где-то в верхней структуре соседнего Кафедрального Собора, вспугнув оттуда стаю голубей.

- Як той пастух... гонить их... куды-то... сховатыся от напасти, - мотнул головой в сторону бегущих богомолец в кожухе. Плотный усатый мужчина в пиджаке и без шляпы замыкал хвост бегущих.

- Ето... их утренний бег... кажный день, - сказало сизокрасное лицо обрамленное меховой шапкой с ушами, выглянув из окна киоска. - Благородных сынки... солнце аль дождь, мороз али снег... они бегуть для здоровья, продолжало лицо хриплым басом, в то же время, как его руки раздвигали размещали маленькие иконки и различные религиозные предметы висевшие в ряд на тонкой проволоке в верхней части окна. На задней стене, на полках киоска, на фоне картин из жизни святых отцов, были видны белые пирамиды просфор.

- Вы, народ... лучше... двигайся... в Соборе скоро служба... уселись тут, давай место покупателям, - раздалось из киоска. Окно захлопнулось.

Богомольцы послушно поднялись, взвалили на спины свои мешки, кульки и свертки и заковыляли к Собору, неуклюжие в обмотанных кожухах, тулупах, платках, все еще тревожно озираясь на здание по другую сторону площади.

Ничто не указывало на опасность внутри здания. Через зеркальные стекла окон в нижней угловой комнате видно было, как несколько человек в белых фартуках, двигались около и вокруг четырех длинных столов, покрытых белыми скатертями. Мирный звук побрякиваемой посуды донесся изнутри, как только пансионеры завернули за угол и продолжали свой бег вдоль крыла здания. Как только ребята преодолели первый шок морозного утра, они заговорили:

- Смотри какие сосульки... на деревьях в парке... направо.

- Пушки все покрыты снегом.

- Пусти! - Один пытался вырваться от другого, уцепившегося за хвост его косоворотки, чтобы бежать "на буксире"...

- Кто хочет мою сдобную булочку за кубик масла?

- Я дам тебе мою кашу.

- Ноги мерзнут!

- Ничего, согреешь их около спальни Пэдро. Младшие сменяли свой бег: то прямо, то боком, подпрыгивая над сугробом около тротуара, с визгом и смехом взбивая ногами снежную пыль. Старшие бежали ровно, с прижатыми к телу локтями, обмениваясь краткими словами между собой или строгими, "берегись, мелюзга, а то раздавим", к веселящимся младшим,

У высокой, железной решетки, за которой был виден замерзший бассейн с фонтаном и покрытые снегом цветочные клумбы, один из старших, оглянувшись назад на далеко отставшего пыхтящего воспитателя, скомандовал:

- Дай ногу!

Кирпичи тротуара загремели под пятидесятые топающими в ритм ногами.

- Проснись... толстый Пэдро... может быть он отменит этот глупый пробег?

- Он рассердится и отменит наш субботний отпуск !

- Нет, мы это делаем давно... упрямый, потомок гетмана... притворяется, что он не слышит.

Чтобы дать отдохнуть своим теперь уже согревшимся ступням, молодые "бунтовщики" дворяне бегут спокойно до следующего двухэтажного корпуса.

- Салют воспитателям! - И опять трескучий топот подошв о тротуар откликнулся эхом из музыкального павильона в парке и вспугнул галок впереди. Миновав квартиры для воспитателей, воспитанники вбежали в свой двор.

- Попросим дядьку нас впустить... иногда булочки меньше, чем у других... можно... если прибежишь раньше в столовую, переменить, - толстячок соблазнял другого. Они остановились у наполовину застекленной задней двери Пансиона.

- Игнат, впустите нас! - За стеклом высокий широкоплечий мужчина с закрученными кверху рыжими усами затряс отрицательно головой:

- Приказ - есть приказ! Дирехтур казав - бежать два раза.

- Но мы голодны и замерзли, - просились ребята.

- Холодно, это правда, холодно, - в карих глазах Игната было поддельное сочувствие. - Но если вы побежите... побежите швитко, то будэ тепло, бегите за другими, - он указал на поток бегущих второй круг. - А если вы опознеете, то хлопцы за вашим столом скажуть, що вы в отпуску да съедять вашу порцию.

Ребята-просители оторвались от двери и ринулись, сверкая пятками, за другими. Столовая, с большими, почти во всю стену окнами, была открыта. Без всякого следа недавнего сна на их лицах, с оживленными глазами, бодро и весело перекликающиеся пансионеры заняли свои места за четырьмя столами. Служители-дядьки начали подавать пищу на столы.

Было что-то в этих коротко остриженных, круглых головах, склонившихся рядами над горячей овсянкой, что-то в их упитанных подвижных фигурах в белом, что-то в доминирующем розовом цвете их лиц и ушей, что побудило горожан города Чернигова назвать (и не без зависти) пансионеров - "Дворянские поросята".

ЗАПЯТАЯ

"889-й год - Призвание Варягов, 980-й, Крещение Руси; 1242-й - битва с татарами на реке Калке. Восемьсот восемьдесят девять... девятьсот восемьдесят... тысяча двести сорок два". Богомолец перестал шептать; он отвел глаза от учебника и глядя на ближайшую стену, шевелил губами, пытаясь запомнить исторические даты.

Он был одним из 12-ти воспитанников в классной комнате, Первого Отделения Черниговского Дворянского Пансиона. Разговоров не было. Слышен был только, как журчание родника, заглушенный хор молодых голосов, приготовлявших заданные на завтра уроки. Коротко остриженные головы, склоненные над черными отдельными столиками, были ярко освещены электрическими лампочками за зелеными абажурами.

"В 889-м году... варяги пришли править Россией, начал снова Богомолец. Помолчав, он перевел глаза на соседний столик, на котором Дерюгин сортировал свою коллекцию пишущих перьев. Легким ударом пера-битка он пытался перевернуть на спинку другое перо. Перо подпрыгивало, но упрямо ложилось, на ребро.

- Почему ты не ударишь его... так? - Богомолец сделал скользящий горизонтальный жест. - Это же Наполеон, его очень трудно опрокинуть. У меня было оно, но я выменял его у Зубка на яйцо снегиря.., У тебя есть другое?

- А. что ты мне дашь за него? - спросил Дерюгин не отнимая глаз от пера.

- Яйцо грача, - сказал, подумав, Богомолец. - У меня есть их два.

- А оно с трещиной?

- Нет, я проколол большую дырку, выдувая, но оно не треснуло. - Была некоторая пауза.

- Наполеон - перо редкое, - Дерюгин пытался удорожить ценность своего товара.

- А мне было тоже не легко взлезать на сосны в Святошине. Ветки ломались, грачи нападали... клевали. Спускаясь, я напоролся на сук головой в фуражке... А в ней раздавил половину выдранных из гнезд яиц.

- Даю Наполеона за твое обеденное сладкое.

- Не мороженное! Отдам тебе мой мясной пирог.. - Послышались чьи-то шаги. Дерюгин смахнул перья в ящик своего столика и открыл задачник. "В 889-м году три брата - Рюрик, Синеус и Трувер - пришли княжить", - начал Богомолец.

Служитель, дядька Игнат прошел в спальню с корзиной чистого белья. Шепча свои условия, Дерюгин и Богомолец возобновили предполагавшийся обмен. Их шопот влился в широкую волну смешанных звуков:

приглушенное бормотание запоминаемых цифр и фактов, шелест переворачиваемых страниц, звон стекла чернильниц, вздохи и зевки - все что создает звуковую атмосферу прилежной классной комнаты десяти-двенадцатилетних учеников.

Игнат вышел из спальни, выпугнув оттуда что-то жующих двух братьев Зоравко-Гокорских. Они не успели насладиться вдоволь вареньем, начатую банку которого, как и всякую пищу из дому, Игнат нес для обязательной сдачи эконому Пансиона. Оба брата - один гимназист, другой реалист, были сыновья бывшего морского атташе в Токио, поселившегося после Японской войны в своем имении в Черниговской губернии. Братья жили в Японии до 10 лет. От них мы научились некоторым японским словам и обычаям. Мы крепко запомнили вежливую манеру японцев приседать и низко кланяться приветствуя друг друга потому, что мы часто применяли этот обычай к братьям Зоравко для их "розыгрыша".

Взяв братьев в круг хоровода, "разыгрывающие" приседали, низко кланялись перед ними и с склоненной на бок головой, скошенными кверху глазами самыми нежными, заботливыми, сочувственными голосами гнусавили:

- Гокорчики-сан, Гокорячеки-сан, Гокорсики-сан, животики болят (хватаясь за животы), касторочки хотят. Одуматься пора вам и отдать все ваши коржики нам.

Близнецы-сластоежки Гокорские - были регулярными посетителями Пансионской больницы из-за частого расстройства желудков. Добродушные, дружественные, братья без всякой обиды на надоедливую шутку улыбались, доверчиво обсуждали свои недомогания и всегда приглашали всех на следующий дележ свежеприсланных из дому коржиков, сала, фруктов и варенья.

- Эй, Рыжак! Проверь мои ответы, - Стеценко положил географическую карту на столик рыжеволосого соседа.

- Что проверять? - спросил широкоплечий Рыжак, сонно глядя на карту.

- Спроси меня указать на этой немой карте губернские города и главные реки России, а сам проверяй мои ответы на этой другой карте с именами.

Рыжак, мигая белесыми ресницами, обдумывал задание.

- Хорошо, но за каждую ошибку получишь запятую.

- Ладно, - согласился Стеценко. - А за каждый мой правильный ответ я ковырну тебя дважды. - Он уселся так, чтобы видеть обе карты.

- Город Тула, - начал Рыжак, плотно покрывая ладонью местоположение города на именной карте.

- Тула... Тула, - повторил Стеценко. - Это н-е-т-руд-н-о... В Т-уу-ле делают самова-ары... да-а. - Его указательный палец с грязным ногтем медленно двигался в центре карты. - Вот он ! - Он указал на маленький кружочек и тотчас же ойкнул. Большой палец Рыжака жестко и больно крутнул знак запятой на короткоострыженном темени Стеценко.

- Стецка, ты показал Орел вместо Тулы, - объявил Рыжак с заблестевшими глазами.

- О, да, да. Это Орел, конечно - город с конными заводами чистокровных рысаков... Они оба эти города так близко один от другого... легко спутать. Стеценко легонько чесал место наказанное за промах.

Глаза Рыжака бегали по всей карте. Сначала они прочесывали южную часть России. Он нашел там что-то привлекшее его внимание. Наклонив лицо совсем близко к карте, он шевелил губами.

- Ну, какой следующий город? - подгонял нетерпеливый Стецка. Его глаза внимательно следили за движениями глаз экзаменатора. Рыжак ответил не сразу. Теперь его глаза уставились в какую-то точку в северной части страны.

- Город Перекоп, - задал он, отвалившись на спинку стула с какой-то торжествующей искрой в своих глазах.

- О, Перекоп. Это в Крыму, я знаю... один момент... од-нуу секунду... и я покаж-жу тебе П-е-р-е-коп. - растянул Стеценко, водя пальцем по карте.

Контур северной части Крымского полуострова выглядит как мелкие зубья острой пилы, так что маленький кружочек обозначающий город Перекоп, в нем почти невидим.

- Это Феодосия... это Севастополь... немного севернее должен быть Пе-ре-коп, - трудился Стеценко, часто мигая карими глазами, не то от напряжения от близости их к карте, не то от беспомощности в своих поисках.

- Сдае-сси? - хихикал Рыжак и выставил вперед свой большой палец с обгрызанным ногтем.

- Нет, нет, погоди, - протестовал Стеценко. Он закрыл темя пятерней левой руки в то время, как его глаза не отрывались от карты.

- Ты ищи, а я пока сбегаю посмотреть сколько минут осталось до звонка к вечернему чаю. Рыжак прошмыгнул мимо кабинета воспитателя Божко (он же Царь Берендей, он же, с придыханием, П-п-е-рендей).

На верхней площадке лестницы у часов два смельчака из Второго Отделения, спрятавшись за выступом стены уперлись глазами в часы, чтобы не пропустить и секунды после звонка и ринуться в столовую, где первый прибывший имел право заменить свои малоподжаренные сдобные булочки на более румяные у соседа или сменить свой кубик сливочного масла на кажущийся больше, у него же. Они стояли там без риска быть наказанными за несвоевременную отлучку из классной комнаты потому, что их воспитатель барон фон дер Дригген был всецело занят репетированием неуспевавшего Стегайло по арифметике.

- Если один поезд идет навстречу другому... то когда они встретятся? доносился зычный бас барона. Не было слышно, что ответил угрюмый реалист.

- Ну, ну, - понукал барон. - Как же так? А другой поезд ведь тоже в движении... думайте прежде, чем ответить.

...Пауза в течение которой Стегайло думал и отвечал. Затем снова возглас почти равный по раскатистости голосу полковника принимавшего парад на площади:

ф-фу-ты! Да откуда Вы взяли этот ответ? Разве что разделили номер страницы на номер задачи?

Раздался звонок к вечернему чаю. Рыжак не вернулся в классную комнату. Вместе с съехавшими вниз верхом на перилах, грохоча подошвами и каблуками по ступеням лестницы, он помчался в столовую.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ

Парадная дверь гулко хлопнула закрывшись за вбежавшим в Пансионский вестибюль Суковым.

- Губернатора убили!.. Я только что видел, как его... - Он тяжело дышал и вытирал пот с лица. - Только что... на Широкой бросили бомбу в карету... Все разлетелось в куски... - Он глотнул воздуха. - Куски его тела, кареты, кучера. - Его носовой платок трясся в руке вытиравшей пот с лица. Опешенный, швейцар Марко только хлопал глазами.

- Кто, к-кто бросил бомбу? П-поймали ли его? - Заикался от волнения выбежавший из своей комнаты эконом.

- Я не знаю... Охрана Губернатора стреляла в кого-то. Я убежал. - Он вздохнул глубоко, - и бежал без остановки досюда. - Он сделал пару шагов в сторону, потом повернулся и теми же шагами, вернулся на старое место. Его расширенные глаза, уставившиеся на эконома и швейцара, по-видимому, все еще видели куски тела Губернатора, кареты и кучера.

- Доложить!.. Немедленно доложить Директору Пансиона ! Марко, доложите Петру Яковлевичу... я хочу его известить о кровавом событии... доложите! летели под напором слова эконома.

- Мигом, не сумлевайтесь, - мигом отозвался шустрый Марко, помчавшись на полусогнутых, скользящих по паркету, ногах к директорской квартире в то время, как дрожащий голос Сукова уже оповещал свое старшее 4-е Отделение:

- Господа, экспроприаторы только что убили Хвостова... Да, да... Губернатора... сам видел.

На следующий день гимназия была закрыта. Младшие пансионеры играли во дворе. Ворота на улицу были на замке. Ряд деревянных ларьков через площадь, в которых продавались носильные кресты, иконки, изображения святых угодников и просфор были закрыты. Улица была пустой. Не было видно даже ежедневных богомольцев на тротуаре у Собора.

- Казаки! - кто-то крикнул из окна. Воспитанники бросили игру и помчались к забору.

Казачья сотня пересекала пустынную площадь. Всадники в папахах и черных черкесках с желтыми погонами, побрякивая шашками и стременами, с кинжалами у пояса и винтовками за плечами, по три в ряд, ехали молча. Рыжебородый, с суровым скуластым лицом офицер с серебряными погонами есаула на плечах его малиновой черкески, вел сотню на вороном подтанцевывавшем на тонких ногах скакуне. Повисшие на заборе ребята заговорили сразу:

- Кого они ищут?

- Убийц, бунтовщиков, разбойников, разве ты не знаешь? Вожак шайки, Савитский, все еще не пойман.

- Смотри, все лошади вороные!

- А их шашки и кинжалы - острые?

- Глупый, конечно. Казак может разрубить плечо врага до самого седла.

- Смотри на того позади офицера, с трубой. У него усы до ушей.

- Ты видел, у офицера шашка и кинжал в серебре. Это что, за храбрость?

- Нет, у всех казачьих офицеров они посеребренные, - сказал бледнолицый с узким подбородком гимназист. - Я знаю. У нас в имении стояли казаки две недели после того, как разбойники убили моего папу.

Сразу же казаки были забыты. Все окружили худенького пансионера потерявшего отца.

- Как они его убили? Кто убивал?

- Да, да, расскажи Лублянский.

- Почему они его убили?

- Они убили его выстрелом из ружья, а потом сожгли его. - Лублянский закусил губу и замигал глазами, но они были сухи.

- Расскажи сначала... Ну!

- Однажды вечером в передней раздался звонок, - начал Лублянский. - Я открыл дверь. Какой-то мужчина в башлыке сунул мне в руку письмо и убежал. Папа прочел его и ничего не сказал. С тех пор наш кучер стал закрывать все ставни нашего дома на болты снаружи. - Маленький рассказчик перевел дыхание, это походило на вздох. - Но они явились неожиданно днем... четверо... на лошадях. Они выстрелили в папу через окно, но промахнулись...

- А он... он стрелял в них?

- О да!.. Он их не испугался.

- А ты, ты ему помогал? Ты стрелять умеешь? Я умею.

- Я хотел, но папа заставил маму, прислугу и меня лечь на пол у кафельной печки... и не двигаться. - Он заглотнул воздуха и помолчал.

- Ну, что потом?..

- Говори дальше. Убил ли он хоть одного из них?

- Четверо... на одного... трусливые шакалы!

- - Папа разбил топориком стекло окна и в отверстие стрелял в разбойников. Он перебегал из одной комнаты в другую, не переставая стрелять и ранил одного из них.

- И они убежали?

- Нет, только перестали стрелять. Папа смог перезарядить ружье. Я подполз к окну. Раненый с кровавыми пятнами сквозь повязку на лбу сидел спиной к стенке амбара и продолжал стрелять по нашим окнам. Папа мог бы легко его убить, но начался пожар. Один из нападавших поливал чем-то из банки углы нашего дома, а другой горящим мешком зажигал политое. Я побежал сказать папе, но он лежал поперек кровати - мертвый. Мама, наша прислуга и я выбежали во двор.

- А разбойники стреляли в вас?

- Нет, они уже удрали. Потом прибежали крестьяне из деревни, но дом уже сгорел. В пожарище нашли только столько папиного тела. - Руки Лублянского были на расстоянии фута одна от другой, когда он показал сколько осталось от сожженного тела его отца.

Пансионеры обступили рассказчика теснее. Каждый хотел видеть размер останков владельца сгоревшего дома.

- А,.. это... стало черным? - Один из слушателей пытался точнее представить себе то, что было найдено в пожарище.

- Да, черным, - охотно согласился Лублянский.

- Почему они?.. Мстили... или что?

- Я не знаю. Может быть кто-то из них ненавидел судью-папу пославшего его на каторгу.

- Они революционеры, против всех чиновников, - сказал голубоглазый, больше других ростом, Пригара.

Некоторое время они все стояли молча, глядя на Лублянского, друг на друга, вокруг двора, на футбольное поле, переступая с ноги на йогу, устав от разговоров про таинственных людей, которые преследуют их отцов. Они сразу ожили когда большеротый Тарновский внезапно крикнул:

- Тот, кто последним к шестам - колдун! Ребята ринулись через футбольное поле к гимнастическим столбам. Бег был напряженный, быстрый и шумный. Рты у всех были широко открыты, точно это состязание включало в себе и соревнование в крике. Коротконогий толстяк Коломиец все еще бежал в конце поля в то время как другие, взобравшись по шестам, лестницам, мачтам, кольцам, уже сидели верхом на верхнем, поперечном бревне-брусе гимнастической стройки. Сидя там немного боком, с одной ногой чуть продвинутой вперед, они дразнили хором блеющими голосами:

- Колдун Коломи-е-е-ец, запятнай нас Коломи-е-е-ец!

Краснолицый пыхтящий Колдун поднялся кверху по вертикальной лестнице и тоже оседлал верхний брус. Упираясь в него руками, он продвигался скользящими движениями за дразнящими его более юркими сверстниками.

После того, как Коломиец перенес свое туловище через торчащие болты с подвешенными гимнастическими кольцами, он стал продвигаться быстрее, но молодые акробаты быстро спустились на землю по трем шестам. Коломиец сразу же последовал за ними.

Пока он стоял обдувая свои опаленные от быстрого спуска по шесту ладони, дразнящие его мальчики были снова на верхнем брусе. Подстегнутый раздражением, Коломиец вдруг проявил быстроту, догнал и запятнал Зоравко, штаны которого зацепились за торчащий болт вверху.

- Зоравко - Колдун! Колду-у-ун! - победоносно кричал, торопясь вниз по мачте, Коломиец.

От корпусных зданий полубегом торопился к играющим низкорослый дядька Ларион. Задрав голову кверху, он объявил:

- Директурша, госпожа Дорошенко, просит вас всех сейчас же слезть с верхушки. Сохрани Бог ежели который из вас оборвется... Это же-ж, - он слегка развел руки в стороны, - почитай две сажени... - В одном из окон квартиры Директора, между занавесок, была видна крупная женская фигура в сером.

- Мы всегда здесь играем.

- Вчера Петр Яковлевич видел нас здесь наверху, и сказал: "только осторожно".

- Мы не упадем! Проснись Зоравко, ты же Колдун! - Сразу, все вместе, зашумели ребята. Ларион пожевал губами.

- Вправду, Пиотр Яковлич видел вас там наверху?

- Да-а-а-а! - Раздался разноголосый хор, не останавливавших своей игры пансионеров. Некоторое время Ларион стоял с полуоткрытым ртом, наблюдая ход и молодых участников увлекательной игры, их смелые, уверенные полу-полеты с легкими, без натуги, но цепкими захватами рук.

- Бесхвостые облизьяны, - с улыбкой проговорил Ларион, качая лысой головой, отправляясь назад к окну директорши. Она выслушала его доклад и довольно громко захлопнула окно. Занавески сошлись ближе, но щель для наблюдения осталась.

- Что она сует свой нос в наши игры?

- Мы слушаемся только мужчин!

- Зачем она смотрит, если это ее беспокоит? - Перебрасывались отзывами о директорше гимназисты. Игра приобрела больше азарта и смелости.

- А вот я отобью у нее охоту наблюдать за нами. Покажу такое, отчего она от беспокойства просто заболеет, - объявил Шрамченко. Он обхватил крепко верхний брус ногами и повис вниз головой с синеющим лицом и болтающимися руками.

Ребята визжали от восторга, наблюдая трюк Шрамченко и дождь мелких вещей сыпавшихся из его карманов. Серый силуэт директорши все еще был за колеблющимися занавесками.

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

- И не надейтесь избежать наказания, как в прошлый раз ! - С зажженной папиросой во рту, Лаголин быстро шагал взад и вперед по комнате.

Проценко медленными и ленивыми движениями оправлял свою белую парусиновую косоворотку. Расправив материю, он стянул все складки спереди назад, а образовавшийся хвост прижал лакированным кушаком, пряжку которого вывел на средину живота. Потом опустил руки и стоял молча. Его серые с светлыми ресницами глаза не выражали ничего.

- Зачем Вы это сделали? - воспитатель внезапно повернулся к воспитаннику. Табачный дым, вытесненный напором слов, обвеял его скудную черную бороду. Постыдный и злой поступок... осрамить девушку, которой пришлось идти мимо здания Пансиона, - Лаголин шагал курил и тряс головой.

- Почему Вы сделали это? - он спросил снова, остановившись посреди комнаты.

- Мне надо было вытрясти и выветрить мои штаны, - промямлил Проценко.

- Так зачем же Вам было необходимо трясти Ваши штаны из каждого окна 3-го Отделения, а потом, перебежав в Главный зал, сигнализировать ими там из каждого окна... - расширенные глаза воспитателя уставились в лицо воспитанника, - и мало того, Вы продолжали Ваше мерзкое дело из всех окон младшего отделения. И это вдоль всего корпусного здания Пансиона и на протяжение пути проходившей бедной, сконфуженной гимназистки. Стыдно, Проценко, стыдно ! - добавил Лаголин, немного смягченным тоном голоса. - В особенности это непростительно дворянину. - Он покачал головой и сузил свои темные, немного на выкате, отображавшие горечь, глаза.

Проценко перевел свои глаза от окна на угол комнаты, потом на жилетку воспитателя на которой вибрировала золотая часовая цепочка, точно отбивавшая пульс ее владельца.

- Я Вас спрашиваю в последний раз: что надоумило Вас на... - Лаголин не кончил...

- Она задается! - внезапно буркнул упрямый юнец.

- Что-о? Откуда Вы это взяли? - опешенный неожиданным признанием, воспитатель даже немного вздрогнул.

- Старшие ученики говорят...

Лаголин поднял плечи. Лицо его перекосилось, точно от какой-то внутренней боли - такова была агония недоумения. Он вздохнул, круто повернулся к окну, глубоко затянулся папиросным дымом и стоял постукивая подошвой ботинка о паркет пола. Оба молчали глядя в окно. С другой стороны площади,, по узкой тропинке приближался какой-то круглый предмет. По мере его приближения, Проценко заметил пару тонких ног несущих охапку темной одежды, а затем стала видна маленькая голова несущего. Проценко знал, что это сын портного Юдашкина, несет костюмы пансионерам на примерку.

На дороге пересекающей тропинку, извозчик остановил лошадь и скручивал свое курево.

"На что наткнется сын портного - на бричку или на лошадь?" - гадал Проценко, пристально следя за немного качающимся от объемистого груза молодым Юдашкиным.

Извозчик закурил, поднял вожжи и тронул лошадь. Юдашкин благополучно перешел дорогу и теперь ясно были видны его глаза - изюмины среди кучи перепутавшихся рукавов рубашек и штанин.

Проценко, потеряв интерес к тому, что делается за окном, смотрел на Лаголина. А тот, почувствовал его глаз на себе, повернулся к ученику с улыбкой на успокоившемся лице.

- Не думаете ли Вы о том, что гораздо лучше доставить удовольствие и даже радость другим своим хорошим поведением, нежели доставлять им неприятности злыми, непристойными выходками? - его голос звучал ровно, мягко и убедительно. Он сел на диван, закрутил свои длинные тощие ноги одну за другую так круто, что Проценко с трудом определил, которая нога где. - Вам 14 лет, скоро Вы вступите в самостоятельную и ответственную перед другими жизнь, - продолжал воспитатель. - Учитесь контролировать себя в стремлении быть справедливым, правдивым в словах и честным, продуктивным в поступках. Тогда Вы почувствуете самоудовлетворенность, свое счастье и красоту жизни, - темные глаза Лаголина засияли, дымящаяся, докуренная до ее почерневшего картонного мундштука, папироса в его правой руке, описывала небольшие круги по воздуху, в то время, как его левая нервно перебирала часовую цепочку на жилете. Он встал и зашагал по комнате. - Готовьте Ваши мысли к будущим великим делам и достижениям. Дворяне возлагают все свои надежды на их собственное возрождение и омоложение в вашем поколении, - его синеватые губы сложились в трубочку, втягивая дым папиросы. Костистое лицо с втянутыми щеками и круглыми блестящими черным глазами походило на лицо голодающего индуса.

"Что за обормот! - подумал Проценко, - по чему он не позаботится о своих "великих делах". Его волосы просят гребня, плечи засеяны перхотью, штаны мешковатые разбухли на коленях, от него несет водкой... жена мало бьет его ночной туфлей, метлой", - поправил себя Проценко и улыбнулся. Его улыбка еще более вдохновила воспитателя рисовать будущую дорогу славы и радости жизни своему воспитаннику.

- Вы можете идти теперь. Но помните, что Вы все-таки будете наказаны. Я еще подумаю о степени наказания, - окончил Лаголин, слегка смягченный после высказанных нравоучений.

- Кто Вас видел... когда... Вы делали... это, - воспитательские пальцы как бы солили воздух пока он подбирал подходящие для случая слова, - этот грязный салют?

- Щегол.

- Кто это щегол? - поднял брови Лаголин.

- Николай Евфимович, - пояснил Проценко.

- Почему Вы зовете Надзирателя птичьим именем? - спросил сухо воспитатель.

- Вся гимназия зовет его так.

- Идите! Лаголин махнул рукой на выход, с поджатыми губами и помрачневшим лицом.

Проценко твердо знал, что ему не будет наказания. Добродушный, сентиментальный, восторженный воспитатель 3-го Отделения, Виктор Петрович Лаголин - Кандидат Юридических Наук, был слишком дружественным в отношениях к своим воспитанникам, чтобы их наказывать. Настолько дружественным, что воспитанники делились с ним всеми своими любовными проблемами. Это делалось с такими подробностями и откровенностью, что эмоциональный Лаголин влюблялся по очереди во всех гимназисток, победы над которыми горделиво обсуждались вместе со стратегией для будущих успехов. За его скорее женственные черты характера и лирические теноровые разговорные нотки, воспитанники звали его заглазно "Машкой".

Выйдя из кабинета воспитателя, Проценко очутился в Главном рекреационном зале, где воспитанники 1-го и 2-го отделения играли в пятнашки; они со смехом и вскриками гонялись, шлепали, тащили друг друга за хвосты парусиновых рубах, в азарте пренебрегая какими бы то ни было правилами игры. Многие падали от полученных подножек, но быстро, без жалоб поднимались и пытались сшибить на паркет того, кто сшиб их. Другие, не участвовали в играх или схватках, разогнавшись скользили на подошвах ботинок по глянцевитому паркету во всех направлениях зала.

Отшлепанные и усталые спасались в "доме", касаясь рукой одной из двух кафельных печей в двух концах зала. Малец толстяк с оттопыренными ушами пытался подбить сухощавого черноглазого сверстника, одна рука которого держалась за край подоконника, а другая вцепилась в рукав нападавшего. Закрутив оба кулака в парусинку противника, толстяк тряс его до тех пор, пока тот начал терять равновесие. Тогда быстрым скользящим движением ноги по паркету подсек его ноги и тот повалился на пол. Не отпуская своих кулаков, зажатых в материю косоворотки, толстяк помог подняться упавшему только для того, чтобы, тем же приемом сшибить его вторично. Проценко подошел и наблюдал за борющимися. Когда более слабый шлепнулся в третий раз, толстяк ойкнул... Проценко больно крутанул своим большим пальцем об его гладко остриженную голову. Борцы разошлись.

- За что ты дал мне запятую? - толстяк чесал свое темя, - мы просто играем.

- Ты бычок, Шаповал. играй да не переигрывай! Смотри, Лашкевич уже побледнел, - предостерег Проценко.

- Нет, я не бледный, - протестовал запыхавшийся Лашкевич, - собирая с полу оторванные никелевые пуговицы, - я его... тоже... подшиб... раз.

- Не смей спорить с дядькой (старшим, авторитетом - по самими установленном лексиконе пансионеров), буркнул Проценко. - Шаповал, отвези меня в клозет.

Шаповаленко послушно подставил свою спину.

- А ты, Лашкевич, - продолжал диктовать Проценко, - принеси мне твоих коржиков. Я ведь спас тебя, - и не дожидаясь ответа, отправился на спине Шаповаленко через весь зал в коридор. Уборная была занята, поэтому всадник приказал своей "лошадке", отвезти его в уборную 2-го Отделения, но внезапно слез на пол...

Ниже среднего роста, худой, с военной выправкой, орлиными глазами и таким же носом над его коротко подстриженными усами и бородой, воспитатель 2-го Отделения, барон фон дер Дригген, быстро поднимался по лестнице. Не дойдя до верха, на площадке под часами, он встретился с французом, пансионским инструктором фехтования. Они обменивались оживленными французскими словами о чем-то очевидно курьезном, потому что барон, отбросив от своего "аршин-прогло-тившего" туловища руки назад, вдруг захохотал. Его верхнее "гы" прокатилось гаммой до нижнего "гы" и гулко отдавалось в высоких потолках Пансиона.

- Если баран видел меня на твоем горбу, скажи... ты сам попросил меня... шоб испробовать свою силу, - прошептал Проценко в ухо Шаповаленко, а сам смешался с группой пансионеров, скучившихся в малом рекреационном зале 2-го Отделения, для примерки их зимних брюк и косовороток.

С сантиметром на шее, с булавками зажатыми толстыми губами и с серым мелком в руке, сизоносый, рыжебородый портной Юдашкин вел примерку.

- Юдашкин, пожалуйста сделайте пошире. Мне тесно в плечах, - просил Карпенко. - И воротник жмет. - Он выпятил грудь и, закинув голову назад, раздул шею. Он был весь поглощен французской борьбой. Бычьи шеи, могучие плечи, громадные бицепсы гиревиков и борцов местного цирка, были идеалами мужского телосложения для Карпенко. Несмотря на некоторую физическую недоразвитость своего 13-ти летнего тела, он ходил медленно, немного вразвалку, ("все борцы так ходят"), держал чуть отведенные в стороны руки так, как бы страдая от чирей под мышками ("большие бицепсы") и всегда носил косоворотку с двумя пуговицами на вороте расстегнутыми ("шея велика").

- Да, да, сделаю, - бормотал портной углом рта, несмотря на то, что его два пальца свободно проходили между "тесным" воротом и "могучей" шеей просящего.

- Юдашкин, пожалуйста сделайте так, чтобы рукава моей суконной рубахи не были похожи на рукава женской кофты, - беспокоился франтоватый Гамалея, носитель собственной купленной в Киеве формы.

- Да, да, сделаем, - покорно вторил Юдашкин, меряя, закалывая, отмечая мелом, по-еврейски диктуя своему сыну Лейбе цифры размеров...

Бледный Лейба с глазами как черные оливки, наблюдал за работой своих младших братьев Исаака и Давида, которые прикалывали к одежде булавками бумажки с именами их будущих носителей.

- Гаспадин Прецелько, по-жа-алуйста не перепутайте билетики, - просил Исаак Проценко.

Проценко помигал глазами и, оставив кучу штанин, засунул руки в карманы. Он шмыгнул носом, пожевал губами, точно хотел сказать что-то, но стоял тут же молча. Вдруг, как будто какая-то новая мысль взбудоражила его. Он снова шагнул к новой одежде, поднял косоворотку и поднес ее к своему носу.

- Это чем-то скверно пахнет, - объявил он. - Эта рубаха пахнет чесноком. Его озорные глаза блестели, - чья она? - И, прочтя билетик, "Гамалеи", он продолжал давясь от смеха. - На балу танцуя с своей симпатией, будешь обдавать ее запахом чеснока!

- Он зажал свой нос двумя пальцами и хихикал. Гамалея сделал гримасу и покраснел.

- Пожалуйста, гаспадин Прецелько, пожалуйста... Эта примерка для 2-го Отделения. Ваша будет на следующей неделе, - намекнул на Проценкино излишнее присутствие Лейба.

- Одежда, чтобы носить, а не нюхать, - задиристо заметил Давид.

- Новая материя всегда пахнет. Она выветрится... Не беспокойтесь гаспадин Гамалей, - уверял Лейба.

- Это ничем не пахнет. - Он понюхал раз и другой раз темно-серую, цвета маренго, шерстяную косоворотку. - Новая шерсть всегда пахнет чем-то, трудно сказать чем... Вы хотите попросить гаспадин барон понюхать это тоже? преподнес он возможность, совсем нежелательной для Проценко встречи с бароном, басистый голос которого раздавался уже на верхней площадке лестницы.

Проценко нахмурил лоб, как бы обдумывая степень опасности от встречи с фон дер Дриггеном. Потом вытянул свои губы в дудочку и, чуть посвистывая, отправился в прилежащую спальню. Там он увидел веснушчатого реалиста Константинова.

- Конька, поди сюда. - Повернув его за плечи, он повел Коньку в умывальню. - Полезем на крышу, птенцы уже вывелись... я знаю.

- А где баран? - спросил осторожно Константинов.

- Он собирает младших на прогулку.

- Мне надо идти с ними!

- Ты-ы хочешь идти через город парами, как приготовишки - гимназистки? верхняя губа Проценки вздернулась к носу.

- Нет! Но я могу купить халвы в бакалейке по дороге...

- А где деньги?

- Займу опять у буфетчика Алексея. Только если он даст... Я ему еще не отдал старый долг, 30 копеек.

- Ну, - сказал Проценко, - угостишь халвой потом, а теперь я возьму тебя с собой на охоту за птенцами. Доставай ключ, - приказал он с дружеским шлепком по спине Константинова. Тот пошел за перегородку красной фанеры, присел на корточки и достал притянутый проволокой к трубе водяного бака ключ.

- А чем вытаскивать птиц?

-Есть... на чердаке... пойдем.-Оба пошли в дальний угол спальни. Там они легко оттолкнули секцию деревянных шкафчиков от стены и отомкнули дверь ведущую на заднюю лестницу.

- Фененко, запихни шкафы на место. Мы лезем на крышу! - крикнул Конька.

Фененко перестал читать и уставился на ребят, продолжая лежать на животе перед книгой упертой в подушку.

- Шевелись ты, знаменитый сыщик, скорее пока баран не увидел нас, подстегнул его Проценко. - Спроси у твоего Ната Пинкертона, как побороть твой страх темной комнаты?

Фененко спустил ноги на пол.

- Там на чердаке наверно есть летучие мыши, - сказал он с опаской...

На "черной" лестнице было тихо. Этажом ниже, у задней двери директорской квартиры, горничная в черном платье и белом переднике с рюшками подметала ступени лестницы.

- Заметает следы, - шептал Проценко, - вчера вечером два четвертоотделенца были здесь на свидании с ней и с другой... Наверно они оставили много окурков и апельсинных корок.

Оба поднялись по лестнице и вошли на чердак. Чердак был хорошо освещен несколькими полукруглыми застекленными съемными рамами. Пол был густо посыпан белым песком. Толстые балки соединяющие стены здания были параллельны друг другу на размеренном расстоянии. В углах, где они соединялись с рейками поддерживающими крышу было темно, там прятались от прислуги, которая появлялась на чердаке, чтобы повесить белье для сушки. Пансионерам было запрещено строго-настрого быть на чердаке, а тем более на крыше здания. Из одного из этих углов Проценко вытащил две длинных, тонких палки накрест сбитые гвоздем у их короткого конца.

- Где ты это сделал? - Константинов удивленно смотрел на деревянные щипцы.

- У Франца в его подвальной столярной. Он даже помог мне заменить гвоздь болтиком. Стало двигаться глаже. Я ему сказал, что это... снимать груши с верхних веток... Сними веревку, она нам будет нужна.

Проценко снял ботинки, встал на балку, вынул раму, просунул на крышу свои самодельные щипцы и вылез за ними сам. Константинов отвязал бельевую веревку, скрутил ее в большой ком и, сняв ботинки, последовал за Проценко.

Конька, завяжи конец веревки за трубу... Она - по ту сторону гребня крыши. А другой конец давай мне, - командовал Проценко. Подхватив брошенный ему конец, он обвязал им свою талию. - Все равно, как альпинист на ледниках. Эта оцинкованной жести крыша скользкая.

Конька полез кверху и скрылся за гребнем крыши. Проценко, сощурившись против солнца, ждал.

Внизу на футбольном поле сражались две команды.

- Без подножек, Максимка! - слышался предупреждающий возглас капитана.

Не-ет! - кричал назад Максимович, - он споткнулся са-ам... выдохнулся.

Вдали, за деревянным забором и кустами, виднелось белое двухэтажное столетнее здание Гимназии с ее пустым после дневных занятий, похожим на парк задним двором.

Проценко сидя съехал к ближайшей кирпичной трубе.

- Держись за веревку и вали на своем заду сюда... Помоги взлесть на трубу, - приказал он Коньке, появившемуся из-за гребня крыши.

Конька исполнил приказ, послушно подставил свою спину и Проценко взлез на трубу. Стайка галок стала крутиться над ними.

- Что ты там видишь? - донеслось от нетерпеливого Коньки. Проценко на коленях, с лицом наполовину в отверстии трубы, замер.

- Птенцы! - Проценко повернул свое слегка попудренное сажей лицо к партнеру по охоте. - Внизу, на выступе трубы, - он опять смотрел в трубу, защищая лицо с боков ладонями от солнца. - Все оперились... давай мне палки, он протянул руку. - Мы их вытащим, обучим, они будут ходить за нами, как домашние цыплята. - Он опустил деревянные щипцы в трубу.

Заблестевшие от азарта глаза Константинова следили за движениями Проценко и за нервными взлетами галок над их головами. Он оглядывался назад, вытягивал шею - не наблюдал ли кто за ними со двора или с футбольного поля.

- Вот... один... держи его ! - Зажатый в щипцы птенец висел спокойно. Он только открыл свой большой с желтыми заедами рот, когда Конька взял его в руки и быстро сунул за пазуху своей парусиновой рубахи.

- Доставай других, - подбивал Конька, - мы будем их держать на чердаке бани, туда никто не лазит.

Проценко ловко выудил еще двух птенцов, которые так же ловко были опущены Конькой за рубашку.

- Последний... просто чертенок... уползает, прижимается к кирпичам... Проценкино лицо еще более потемневшее от сажи, повернулось к Константинову. Тебе надо будет переменить рубаху, - он показал на талию последнего. Под парусиновой косовороткой, над лакированным поясом, шевелились три комочка. Серо-зеленые пятна, сделанные испуганными птенцами, расплылись узорами на материи рубахи.

- Наплевать, вытаскивай чертенка, скоро обед. Я вижу буфетчик уже нарезает хлеб, - торопил Константинов.

- Поймал! - Не спеша, Проценко вынес щипцы с самым большим птенцом, который внезапно затрепыхался, вырвался, упал на крышу и, царапая жесть, скатился в желоб.

- Я думал ты его схватил. А ты... дырявые руки, - ворчал надувшийся Проценко, слезая с трубы.

- Ты его выпустил раньше... Я не мог, - защищался Конька.

Птенец, втянув свою полуголую шею, замер. Откуда-то спустились две галки и сели на край желоба, недалеко от птенца. Сидя Проценко тихонько скользил по крыше до желоба, откуда начал красться к птенцу. Галки взлетели, затем спустились и сели на ветки дуба во дворе. Птенец заковылял вдоль желоба и остановился. Ловец на четвереньках продолжал двигаться за птицей. Его колени наступали на конец веревки свешивавшейся с его пояса. Он остановился, от вязал веревку и отбросил ее в сторону. Веревка скользнула по жести крыши вниз, собралась в ком, который перевесился через край желоба и полетел вниз. Проценко продолжал двигаться на животе к неподвижному птенцу. Но когда он был готов схватить его, птенец поднялся трепыхая крыльями и, потеряв высоту, сел на нижних ветках того же дуба, где сидели галки. Оба охотника молча следили за полетом птенца и местом его посадки. Послышался звонок к обеду. Футболисты оставили игру и помчались к зданию.

- Мы его поймаем вечером на этом же дереве. Подбери веревку, - командовал Проценко взбираясь к чердачному окну.

- Не могу. Кто-то уцепился за конец ее там внизу, - доложил Конька, дергая за веревку.

- Я знаю... это... это длинноухий осел, Рыжак висит на ней, - лицо Проценки побагровело от гнева. - Я видел его... он стоял внизу, глаза на меня пялил. Дерни изо всей силы!

- Держит... крепко, - сдался Конька после безуспешных попыток вырвать веревку.

- Подожди, - кипятился Проценко, нервно суя ноги в свои ботинки на резинках. - Подожди... я... я ему покажу, этому дураку и ослу. Веревка висит перед окнами директорской квартиры... они увидят... я оборву ему уши... только подожди! Он метнулся через чердак и вниз по пустынной лестнице громыхающей под его каблуками. Он выбежал во двор и остановился. Конец веревки был в руках дядьки Лариона.

- Так, так! Значит это Вы были на крыше и спустили это. - Он выпустил веревку из рук. - И еще кто-то, добавил Ларион закинув голову назад, глядя на болтающуюся веревку, быстро поднимающуюся к крыше. - Сохрани Бог если бы Вы подскользнулись и свалились бы вниз, - он указал на выложенный кирпичом тротуар. - Здесь был бы мешок с кровавыми костями. Да. - Он пожевал губами и скорбно, покачал головой. - Да, кровавый мешок.

Некоторое время, они молча смотрели друг на друга.

- Директор, Пиотр Яковлевич, - продолжал Ларион с извинительной ноткой в голосе, - просит Вас, господин Проценко, немедленно явиться к Вашему воспитателю.

Лаголин онемел когда Проценко, с выпачканным сажей лицом, снова вошел в его кабинет.

В КАФЕДРАЛЬНОМ СОБОРЕ

Гул большого колокола с колокольни Кафедрального Собора, вдруг слился с радостным, звонким хором заговоривших на все лады маленьких колоколов, извещая о прибытии Его Преосвященства Епископа Антония Черниговского.. Карета запряженная парой вороных лошадей, была на резиновых шинах (Викарный архиерей приезжал тоже в карете, но ее колеса были обтянуты железными обручами, но не резиновыми.), она свернула с главной улицы и двигалась вдоль площади к Собору.

На паперти два дьякона в расшитых золотом ризах, кучка богомольцев и нищих стояли с головами, повернутыми в сторону приближающейся кареты.

Бородатый кучер остановил лошадей. Молодой человек в длинном черном кафтане, сидевший без шапки рядом с кучером на козлах, спрыгнул на землю, торопливо обежал карету сзади и открыл дверь, услужливо помогая архиерею ступить на тротуар.

Высокий, сутулый, в длинной черной мантии и клобуке, епископ вел группу людей к широко открытым двойным дверям этого воздвигнутого в одиннадцатом веке Собора. Его руки непрестанно крестили воздух то направо, то налево, в зависимости от того, с какой стороны подбегали к нему восторженные богомольцы.

В церкви его встретили еще два дьякона. Легко поддерживая его под локти, они подвели его к платформе. Началась церемония облачения в расшитые золотом архиерейские одежды. Оба дьякона, 6ольшого роста и дюжие, рокотали низким басом обрядные слова: "Облеча бо тя в ризу спасения... яко жениха украшу тя... Ико невесту облачу тя красотою...". А хор с клироса где-то вверху вторил им мелодичными аккордами. Серебристо-звонкие дисканты раздавались где-то под куполом. Лучи солнца проникали через верхние окна Собора, пронизывая легкие голубоватые облака кадильного дыма и сияли на потолке, где виднелся образ Бога Саваофа окруженного крылатыми архангелами. Потрескивали горящие у икон свечи. Народ вздыхал, шептал молитвы, крестился и кланялся.

Мезенцев и Тарновский протиснулись через тесные ряды молящихся ближе к архиерею. Он стоял прямо, с немного вздетой головой в сверкающей драгоценными камнями митре, одетый в блестящие золотой парчи, облачения, крестясь своей холеной белой, пухлой рукой, возводя свои глаза поверх толпы в сторону царских врат и алтаря. Его губы шевелились...

Низкий бас дьякона начал ектенью. Звуковые волны его голоса резонировали где-то между колоннами, стенами и куполом храма. Хор, с высокого клироса, только подчеркивал своим далеким откликом, могучий голос этого обособленного человека возвышающегося над всеми другими, внушающего благодаря своей величине и могучему басу благоговейный страх у молящихся.

Знаменит на всю Украину, - прошептал Тарновский. - Дьякон Швидченко. Вот это голос! Мощь и сила! Он может взять контр-ля, а после водки даже контр-соль. - Глаза Тарновского, не мигая, глядели на дьякона рыжеватые волосы которого, как львиная грива обрамляли его тяжелое лицо и спускались до плеч.

Его открытый рот с слегка вытянутыми вперед губами, как зовущий рог, двигался вместе с закрывающей грудь бородой.

- Он хочет побить рекорд Телегина - контр-фа. Никто со времен Екатерины Второй не побил его пока, - продолжал шептать Тарновский на ухо Мезенцева. Жаль, Швидченко, говорят, принужден уйти в другую епархию.

- Почему? - удивился Мезенцев.

- Говорят, архиерей находит, что Швидченко великан и его лицо не выглядит достаточно благочестивым. Попробуй сохранить благочестивое лицо в потуге взять басовое контр-соль. - Они оба крестились быстро и мелко, с заметно деланным усердием выглядеть набожными.

- Сынок, чеж ты, чистишь свои пуговички? - Удивленный Мезенцев повернулся. Старуха с укоряющими глазами, глубоко сидящими среди морщин лица, уставилась в его лицо.

- Крестись широко, набожно... вот так. - Ее коричневые пальцы, похожие на кусочки высохших сучков дерева, приложились к ее лбу, груди, правому и левому плечу. Она пожевала губами и отвернулась. Оба пансионера стояли молча, косясь изредка на старуху. Они больше не крестились.

Три мальчика, в длинных парчовых одеждах, вышли с нижнего клироса, встали перед царскими вратами и, в ответ на непонятные слова дьякона, запели: "Испола-эти деспота".

Молящиеся замерли. Мягко позванивали цепочки раскачиваемых кадил...

- Ангельские, ангельские голоса, - говорила строгая старуха дрожащим голосом. Она вытерла слезы, стала на колени и замерла в глубоком поклоне.

Мальчики-исполатчики пропели трижды, вызвав могучий отклик хора с верхнего клироса.

Священнослужители, в два ряда, образовали коридор по которому архиерей пошел, по ковровой дорожке, к алтарю, поддерживаемый с обеих сторон дьяконами. Их пение, низкими голосами в унисон, было нестройно, но носило в себе горячность молитвенного песнопения. Молящиеся закрестились чаще. Старуха поднялась с колен и осмотрелась влажными блестящими глазами.

Мезенцев и Тарновский направились к выходу. В толпе они встретили Суворова продвигающегося из правого крыла Собора.

- Я молился у гробницы с мощами святителя Феодосия, - сказал он. Его голубые глаза были серьезны и спокойны. - Монах продал мне освященное на мощах кольцо. Оно мне принесет счастье, когда я буду тянуть билет на экзамене.

На паперти нищие окружили пансионеров. Один из них, с уверенностью человека получающего свое жалованье, протянул свою ладонь перед Суворовым, распевая:

- Копеечку, Христа ради!..

- Молись за меня.

Суворов дал нищему две копейки, затем со вздохом облегчения поспешил за Мезенцевым и Тарновским.

НА ДЕСНЕ

- Эй, Кнопка! - крикнул Савинский крепышу из младшего отделения с круглым веснушчатым лицом на котором, круто вздернутый маленький нос с широкими ноздрями, господствовал над всеми другими чертами его лица. - Хочешь кататься на лодке?

- Да, да, конечно! - звонко откликнулся Кнопка.- Что я должен... что мне надо делать за это? - его карие глаза сияли радостью и вместе с этим выражали вопрос и готовность к услуге. Он знал, что такие внезапные приятные предложения от воспитанников старших отделений всегда подразумевали какую-то обязанность.

- Будешь стеречь нашу одежду пока мы будем купаться. За это порулишь лодкой. Только через реку.

- Да, да, хорошо. Поеду, буду караулить. В прошлое воскресенье городскойники (Презираемые пансионерами ученики 4-х классного Городского Училища, постоянные недруги и участники нескончаемых драк с "дворянскими поросятами".) вымочили, связали в узлы и посолили песком все белье третьеотделенцев. Я буду стеречь. Я не дам... буду вам кричать. - Кнопка двинулся вперед.

- Ладно, беги и доложи Дежурному воспитателю, что ты отправляешься с нами. А потом догоняй нас на валу или в поле. - Серьезный в своих очках, Савинский отдал приказ и зашагал к воротам у которых, с полотенцами на шеях, ждали его восемь гребцов - воспитанников 3-го отделения, Черниговского Дворянского Пансиона. Кнопка помчался в здание Пансиона.

Савинский и "восьмерка", прошли фасад двухэтажного желтого кирпича здания Пансиона и вошли в тенистую аллею ведущую на вершину вала. У летнего ресторана с резными наличниками вокруг больших видовых на реку окон, они остановились.

- Подождем здесь и посмотрим где же теперь причалена наша шлюпка, - сказал Савинский. - Михеич часто передвигает пристань из-за обмеления реки.

- Он сказал, что ему приходится держать лодки в заливе, - добавил Малахов. - Сейчас сезон сплава плотов, а эти дикари-плотовщики прут куда попало и очень часто являются угрозой для речного судоходства.

Они стояли с прищуренными от яркого августовского солнца глазами, напряженно вглядываясь вдаль.

Быстрая волнистая Десна описав крутую дугу перед городом, перешла в спокойный плес и, как бы готовясь соединиться с своим старшим братом Днепром, заметно стала шире, глубже, полноводнее. На высоком правом берегу, над зеленой крышей плавучей пристани-баржи, была видна черная труба причаленного парохода.

Линия разномастных лошадей и пролеток с извозчиками на козлах, ожидающих возможных седоков, протянулась в сторону подъема к городу.

Цепочка согбенных спин грузчиков от баржи к телегам, подняла пыль, которая висела серым облаком а летнем воздухе. Противоположный пологий песчаный берег, обрамленный ивовыми кустами, переходил в заливные поля и луга простирающиеся до самого горизонта.

- Вижу!... Вижу белый флаг с двумя якорями накрест. Вон там, рядом с купальнями, - воскликнул дальнозоркий Максимович. Для сокращения пути, нетерпеливые пансионеры, переступив невысокую ограду, спустились с крутого холма-вала без всяких тропинок. Они сбегали зигзагами, прыгали, скользили, задерживали скорость спуска бороздя песок каблуками и остановились внизу у подошвы вала, переводя дыхание.

- Поработали наши предки... насыпая этот вал, - сказал Суворов, указывая на гребень вала, где между деревьев глядели массивные дула старинных пушек.

- Пытались остановить нашествие татар, - пояснил Савинский, вытирая пыль с своих очков.

- Ну и что же, остановили? - спросил Кнопка уже догнавший группу.

- Нет, город был взят. В наказание за упорное кровавое сопротивление, князь-воевода и его военачальники были связаны и брошены на землю. На их телах был возведен помост на котором победители пировали, празднуя свою победу... Пир длился три дня, до тех пор пока живые подмостки не умерли... Татары впервые наказали таким образом стойких защитников Козельска, а затем повторили это же с Черниговцами.

Юноши шагали молча через поле к реке, думая о татарском пиршестве и о раздавленных воинах города Чернигова. Но эти мрачные воспоминания скоро исчезли из их молодых голов: эти скорбные события случились около тысячи лет тому назад, для них всех, слово "смерть" постепенно перешло в пустой звук. Слишком ярка была молодость, сильно тело и весел день, а сейчас они будут кататься на лодке и плавать. А вечером увидятся со своими симпатиями-гимназистками на том же валу, около павильона с эстрадой для музыки.

С загорелым лицом и с лупившейся кожей на носу, содержатель лодочной пристани, Михеич, красил маленькую долбленку - душегубку - лодку с именем "Малютка".

- Здорово ребята! - приветствовал он. - Ваши весла в каюте. Попутного ветра!

- Мы на ту сторону, купаться, - сказал один из ребят.

- Купаться? - Михеич переместил окурок своей сигары из одного угла рта в другой и отложил кисть в сторону. - Почему вы больше не посещаете мои купальни, а? - Он указал на ряд плавучих купален, откуда доносились громкие голоса, вскрики, смех и всплески воды.

- Кому же из нас они интересны с тех пор, как Вы заделали все дырки из мужских в женские отделения? - преподнес ему, с хохотом, Лашкевич.

- Я должен был. - Он взял свою кисть ,и начал красить.

- Некоторые из ребят оставались там часами... Ни шума, ни голоса, ни всплеска. Я должен был приходить, чтобы узнать живы ли они или утонули.

Все весело смеялись, отталкивая шлюпку от мостков. Новейшая просторная восьмивесельная лодка, державшая первенство по скорости среди спортсменов Черниговского яхт-клуба, быстро пересекала реку. Гребцы строго вместе закидывали весла как можно дальше назад, чтобы напружив мышцы рук и спины, с нажимом откидываться назад и, проводя лопатки весел чуть ниже поверхности воды, броском гнать зарывающуюся носом в волну лодку. Сияющий Кнопка сидел за рулем рядом с Савинским. На другой стороне реки они вытащили шлюпку на песчаный берег и начали раздеваться.

Плот из больших бревен соединенных лыковым вязом плыл вниз по течению реки. По средине плота стояла деревянная будка без окон, с красным флажком на крыше, служившая укрытием для плотовщиков. Спереди будки, на маленькой площадке засыпанной землей, горел костер. Пахло жареной рыбой. Из избушки неслись веселые звуки гармошки.

Когда сильное течение начало сносить плот к средине реки, два бородатых босых мужика в расстегнутых рубахах, с подвернутыми до колен штанами, выскочили и будки. Быстро столкнув маленькую плоскодонку с плота в воду, они, схватив каждый по веслу, торопливо гребли к отлогому берегу. Тяжелый канат, один конец которого был прикреплен к плоту, быстро разматывался из своего круга на лодке. Достигнув берега, они быстро вытянули лодку на песок. Один из них схватил кол, а другой канат, и оба побежали к небольшому возвышению. Первый вонзил заостренный кол в песок под углом, а другой набросил на код петлю каната и оба грузно налегли на него животами.

Канат показался из воды, туго натянулся, связав плот с колом... Кол стал бороздить землю... Плотовщики уменьшили угол и почти лежали поперек кола. Он вошел глубже в песок... Канат задрожал, отбрасывая от себя водяную пыль и брызги. Плот стал медленно приближаться от середины реки к берегу.

- Зачем они это делают? - спросил Кнопка, следя за плотовщиками возвращающимися на свой плот.

- Это - единственный способ, благодаря которому они могут плыть вниз, держа средину реки открытой для судоходства, - ответил Савинский, похлопывая свои туго обтянутые загорелой кожей бицепсы. - Эта дикая спешка гребли предстоит им у каждого поворота реки когда течение выносит плот на средину.

- Откуда они плывут?- не отставал любознательный Кнопка, глядя на следующий приближающийся плот с заливчато лающей мохнатой собакой около будки.

- Из под Брянских лесов, - ответил Савинский, - тех самых лесов, где по сказанию Соловей Разбойник сидел в своем гнезде на семи дубах.

-Знаю, знаю, - перебил Кнопка, - он сшибал на землю своим могучим свистом лошадь и всадника, чтобы ограбить и убить их, - Затем добавил с победоносным видом: - Пока доблестный витязь, богатырь Илья Муромец, не покорил его, живые, яркие глаза мальчика внимательно и с некоторой опаской следили за проплывающими плотами и их обитателями.

Пока старшие пансионеры поплыли к плотам, Кнопка остался на берегу стеречь их одежду оставленную в шлюпке. Он видел, как Максимович бежал по плоту, чтобы с разгона нырнуть в воду подальше. И как бревна плота колыхались, погружались и снова всплывали на поверхность под его бегом. И как два босых бородача внезапно выскочили наружу из будки и как один из них крикнул хрипло:

- Убегайте! Не то вымажу дегтем задницы! В ответ двое дразняще выставили свои зады в сторону плотовщика; но быстро нырнули в воду, как только лохматый мужик и его лающий пес угрожающе двинулись вперед. В воде пловцы подтянулись к плоту, покрикивая, смеясь, показывая часть тела, которая была под угрозой смазки дегтем.

- Пароход! - закричал Кнопка с берега. Все купальщики повернули к берегу и поплыли так быстро, точно это было состязание на приз. Запыхавшись, большинство прыгнуло в шлюпку.

- Сталкивай ее! - крикнул Гриневич, натягивая штаны. - Максимка, на руль!

Трое спихнули лодку с песка и прыгнули в нее в то время, как остальные, наполовину одетые, схватились за весла.

Из-за поворота реки, против течения, показался белый однотрубный пароход.

- Максимка, правь... на его нос, - пыхтел Гриневич.

- Из Киева... большой... смотри на его лопасти... На волне из-под кормы... поднимет до неба... дер-ржись.

- Не опоздали ли?

- Нет! Грреби!.. Грр-реби!

Шлюпка мчалась через реку, прямо на нос подходящего парохода. На черном фоне трубы выбросилось два белых клубка пара. Два резких предупреждающих гудка разнеслись вдоль реки.

- Ррр-аз! Ррр-аз! Ррр-аз! - кричал Максимович в такт с ударами весел.

- Э-эй! Руль-е-евой, куда прешь? Берегись, штаны замочишь... Прро-очь, черти, прро-очь! - орал в рупор кто-то в накрахмаленной белой форме с капитанского мостика. Несколько коротких сигналов снова прозвучали резко и грозно. А шлюпка, не уменьшая скорости сносилась течением и шла прямо на большое лопастное колесо парохода.

- Ннна-вались! Ннна-вались! Ннна-вались! - рычал рулевой. Пароходные сигналы, предупредительные гудки с капитанского мостика потонули в реве и рокоте воды взбиваемой громадными лопастями быстроходного парохода.

Чуть не перевернувшись, лодка круто повернула и, с поднятыми веслами, быстро скользила вдоль парохода; в его нижних круглых окнах мелькали испуганные бледные лица. У самой кормы парохода, большая волна высоко подхватила шлюпку с смеющимися ликующими пансионерами, обдав их дождем брызг. А с кормовой палубы их обдал дождь вонючей жидкости из ведра в руках хохочущего кривоногого матроса.

ПИСЬМО СУЛТАНУ

В рекреационном зале Старшего отделения Черниговского Дворянского Пансиона сидел восемнадцатилетний юноша перед хорошо освещенным мольбертом.

Увеличенная в несколько раз копия открытки, прикрепленной кнопкой к краю мольберта, блестела свежей масляной краской. На ней была изображена группа вооруженных, похожих на морских пиратов людей, скучившихся вокруг стола за которым сидел стриженный "под горшок" хлопец с лисьей улыбкой. Он писал гусиным пером под диктовку его окружающих, лица которых отображали такое неудержное веселье, смех и задор, точно животы их владельцев вот-вот лопнут от напора их раскатистого, громового, вызывающего хохота...

После непрерывной работы кистью, художник откинулся на спинку стула, протянул ноги, отвел глаза от работы и скользил ими бесцельно от географической карты России, висевшей около большой, классной, черной доски, до скетча Наполеона с печальным лицом, на фоне горящей Москвы и другого, изображающего двух полузамерзших французских гренадеров в лесу.

Он сидел некоторое время неподвижно. Потом, как бы вспомнив что-то, поглядел на часы. Они показывали десять. Художник выпрямился, нехотя взял кисть и продолжал рисовать.

Дежурный дядька, пансионский служитель, в пиджаке с "чужого плеча" и мешковатых заправленных в сапоги штанах, вошел в зал неся открытую корзину почти полную ботинок разных размеров.

- Позвольте мне взять Ваши ботинки господин Ширинский, - сказал он мягко, - чтобы вычистить их к утру.

- Мммм, - отозвался Ширинский, - продолжая водить кистью.

- Да, Василий. - Не отводя глаз от картины, он снял ботинки и выпихнул их в сторону дядьки. Василий подобрал ботинки и, глядя на картину, продвинулся за спину художника.

- А-а, кто эти люди? - спросил он робко.

- Запорожцы, - прозвучал лаконический ответ.

- А-а-а, - это было произнесено с некоторым уважением. Его рот оставался полуоткрытым. Круглые глаза вопросительно мигали.

- Наши предки, - добавил Ширинский. Его кисть уверенными, легкими мазками прошлась вокруг бритой головы полуголого запорожца на переднем плане картины, затем быстрым движением изобразила хохол-оселедец от темени к уху. - Наши предки, - повторил он. - И Ваши. Вы украинец, Василий?.

- Да, да, я... Мы из-под Херсона, - подбодрился Василий и, как бы получив разрешение, подвинулся ближе.

- Ну,.. значит.., они и Ваши... предки, - мягко тянул слова, занятый своей работой, Ширинский. - Тех кто отличился при защите русских границ Екатерина Вторая наградила дворянством, а других, - он улыбнулся, - те остались хохлами благодаря этому. - Он ткнул кистью в хохол и, немного подтемнив и удлинив, завернул его за ухо запорожца.

- А-а, - опять произнес Василий с прищуренными глазами, точно заразившимися изображенным на картине весельем, он добавил, мотнув головой на картину: - веселятся?

- Пишут письмо Султану.

- Пись-моо? - почти прошептал Василий. - Ширинский отложил кисть в сторону и повернулся к Василию.

- Около трех сот лет тому назад, на нижних порогах Днепра образовалось поселение. Население его состояло из групп авантюристов, дезертиров, беглых крепостных и беглецов от правосудия. Они назвали себя Запорожцами. Их воинственные набеги на кочевников Черноморского побережья рассердили Султана, который в его послании пригрозил им суровым наказанием... Так вот они, - он повернулся к картине, - отвечают ему в письме. Это как изобразил их художник Репин.

- Отвечают ему, а-а, - Василий кивнул пару раз головой. Его глаза перебегали с картины на лицо Ширинского и затем назад на картину. - А що ж воны пышуть? - Василий перешел частью на малороссийскую речь.

Ширинский улыбнулся. Он взял кисть в руку и возобновил работу, с трудом сдерживая смех на широко расплывшихся губах. Круглое лицо Василия тоже заулыбалось. С вытянутой вперед шеей, он застыл в ожидании ответа.

- Я не помню всех вызывающих оскорбительных слов и площадных ругательств, которые были написаны в письме к турецкому Султану, но я знаю рифмованное четверостишие, которым заканчивалось это письмо. - И, давясь от смеха, он продекламировал:

"Мы чысла нэ знаем,

Бо калэндара нэ маем.

Год таки як у вас,

Поцалуйте в ж...у нас".

Василий прыснул от сдерживаемого смеха. Лысый, с носом цвета зреющей сливы, с длинными усами над беззубым ртом, он сам походил на одного из запорожцев на картине. Внезапно он оборвал свой смех:

- Ой! Что-й то я так громко! Младшие уже давно спят наверху. - Он подобрал корзину с ботинками и прошел несколько шагов к классной комнате. На пороге ее он остановился. В средине комнаты десять воспитанников 17-19-летнего возраста, сидели на высоких, без спинки, круглых табуретах у высоких конторок, сдвинутых задними стенками друг к другу.

Лица юношей, их нахмуренные брови, морщины на лбу, покусывание карандаша поджатыми губами, глаза напряженно уставившиеся в карты, книги, чертежи и рукописи - все указывало на молчаливые, сосредоточенные усилия мысли работающей в приобретении знаний. Василий переступил с ноги на ногу, перенес вес корзины с одной руки на другую. Ни одна голова не поднялась. Дядька на цыпочках вернулся в зал:

- Они усе у книгах. Учатся, - прошептал он Ширинскому. - Я приду потом за их ботинками, - он снова уставился на картину с запорожцами. - Самому Султану, - он покачал головой и, хихикая в ладонь, вышел из комнаты.

Ширинский, отведя глаза от своей законченной картины, стал обдумывать о том, как ему истратить 50 рублей обещанных ему Дон Пэдром ( Директора Пансиона, Петра Яковлевича Дорошенко, пансионеры звали, Дон Пэдро, за его внушительный вид.), за эту копию картины "Запорожцы". Сначала он скромно пожелал пару шевровых ботинок на шнурках и с вставными носками. Пансионские на резинках - прочные и удобны, но не достаточно "выходные" для танцев в доме Витаревских. Почти все воспитанники Старшего отделения носят выходную обувь, сделанную на заказ у пансионского же сапожника.

Сыновья доктора купили себе модную одежду и ботинки в Лондоне, куда они ездили летом с своей англичанкой-матерью.

"Я должен во что бы то ни стало ! - Ширинский сжал губы и нахмурил лоб. Я должен отбить Марусю Витаревскую от Лондонского дэнди, Димы Лозенель... Гимназистки любят франтов, - напомнил он себе... - Или беговые коньки, норвежские, прямо из Христианин, - продолжал мечтать Ширинский. - Такие как у Ткаченко... Или черное вязаное трико для конькобежцев, тесно облегающее его худощавое, но мускулистое тело. Тогда, точно демон скорости, он может выиграть первенство на льду. Девицы любят победителей!?.

К его сожалению, он не может равняться с другими пансионерами по их карманным расходам. Они - сыновья все еще крупных замлевладельцев-помещиков, а его отец с трудом перебивается на его мизерную пенсию.

Лицо Ширинского стало грустным. Он ясно представил себе отца с корзинкой на руке, на базаре. Он останавливается у стола на котором лежат для продажи сыры, творог, сметана, масло. Ковырнув указательным пальцем какой-нибудь продукт, он пробует его, шлепая языком и губами, сосредоточенно думая, уставившись в одну точку, якобы проверяя их качества.

Он повторяет то же самое у следующего стола - до тех пор, пока глаза торговки не загораются гневом и только его дворянская фуражка с красным околышем и кокардой на ее тулье спасает его от презрительных замечаний и даже ругательств. Сделав обход столов, он возвращается домой, неся корзину с капустой, гречневой крупой и буханкой хлеба, но без молочных продуктов, которым он произвел такую солидную пробу.

Ширинский решил, что он оставит себе только пять рублей, а остальные пошлет отцу. Он ему напишет об этом, сегодня же.

Мысленно, вместе с благодарностью директору Пансиона, давшему ему возможность заработать 50 рублей, Ширинский был полон признательности Черниговскому Дворянству, на стипендию которых он был принят в Пансион. И все это было результатом заслуги его предка - татарина, который отличился во время Крымской Кампании; он вырвал горящий фитиль из шипящей английской бомбы, упавшей к ногам Великого Князя. За это он получил дворянство и чин майора.

"Мое воспитание и образование нам ничего не стоит, - подумал Ширинский. Упрямый отец не хочет продать свои 100 десятин заливных лугов на Днепре. Тогда я затемнил бы блистательного Диму в глазах Маруси и доказал бы, что я... я был первым, кто принес свою любовь к ее ногам. Надо учить молодых женщин справедливости!".

Из классной комнаты донесся звук захлопнутой книги и громкий зевок.

- Господа, имейте в виду, что осталось только две недели до нашего концерт-бала. - Ширинский узнал звонкий голос Тарновского. - Экономьте ваши деньги. Предстоят расходы: цветы, белые перчатки, распорядительские розетки, извозчики и прочее. Закажите свои визитные карточки. Они должны быть посланы вместе с пригласительными билетами. Корона над именем должна быть пятиконечной - дворянской. В прошлом году Долибко стал самозванным князем с семиконечной короной на его именной карточке. Мы должны выяснить - кто приглашает кого? Чтобы какая-нибудь красавица не получила бы сразу несколько пригласительных билетов на свое имя.

Раздалось несколько шлепков брошенных закрываемых книг, шелест бумаги, звуки сдвигаемых стульев, захлопывание крышек конторок.

- Кто приглашает Лину Галимскую, Марусю Витаревскую, Наташу Кашменко? перечислял баритон Тарновского.

Стремясь быть первым и единственным претендентом на приглашение Маруси, Ширинский даже не кончил выводить свое имя в углу картины, а с палитрой на большом пальце левой руки и с кистью в правой поспешил в классную комнату.

Предчувствуя развлечение, воспитанники обступили конторку Тарновского.

- Я уже пригласил Лину, - заявил Бароненко, вызывающе обводя глазами присутствовавших.

- Галимская - Бароненко, - медленно повторял фамилии, записывая их на листе, Тарновский. - Провожай ее домой на извозчике... она живет в том районе, где наше дворянское племя ненавидят. Но, ради присутствия этого экзотического цветка на нашем балу, стоит рискнуть получить из-за угла гулю на затылок. Храбрец Брановитский носил ее целый месяц, после прошлогоднего бала. Поскупился на извозчика.

- Ей хорошо было бы пополнеть. Легко это сделать при помощи кондитерской ее матери, - сказал Вишневский.

- Н-нет, нет, тогда она потеряет свою элегантность навсегда.

- Ты любишь их больших и толстых, как у вас в Полтаве, выросших на сале?

- Чем плохо сало? Оно является одним из главных продуктов питания Украины, - защищал достоинство сала Вишневский. - Я сам его очень люблю!

- Ты мне напоминаешь хохла, которого спросили, что он бы делал ставши королем? - И тут же, скривив свой рот на одну сторону, Бароненко горловым ничким голосом, представил ответ хохла: - я бы сало иивв, да салом заиидав-ба, да ще сало растопыв-ба и напыв-в-уся. ( Я бы сало ел, да салом заедал бы, да еще сало растопил бы и напился.)

Все весело смеялись.

- Довольно насчет сала. Мы о женской красоте толкуем. Тут нужна поэзия, приподнял руку с выставленным вверх указательным пальцем Чудновский.

- Маруся Витаревская, - объявил дальше Тарновский.

"Ммммм", "Аааа", и "Ооооо", - прозвучали так дружно и громко, что все захохотали, глядя друг на друга.

- Оо! Ее походка, - он закатил глаза.

- К-как она идет! Как в трансе следуешь за ней...

- Это же-ж искусство. Плавное качание бедер. Как они этого достигают врожденные способности или путем известных упражнений? - допытывался, сверкая толстыми стеклами своих очков, Пинчук.

- Я приглашу Марусю, - поспешил Ширинский.

- Как ты ее сюда доставишь? - Тарновский поднял свои брови. - Она привыкла ездить с Димой в автомобиле.

- Я, я, устрою... Репутацию пансионеров не испорчу, - уверил Ширинский с удовлетворенным лицом, глядя на свое имя рядом с именем Маруси на листе.

- Господа, не забудьте вывернуть электрические лампочки из потолка в нашей спальне, - вставил, с лицом зачинщика, Миклашевский.

- На прошлогоднем балу я с трудом уговорил епархиалочку посмотреть наш дормиторий. К посещению спальни девушки относятся с опаской, а дормиторий звучит научно и мало известно. А когда она стала совсем ручной...

- Н-ну? - раздалось хоровое, нетерпеливое, напруженное. - И... как?

- Рыжак, паршивец, с хихиканьем включил огни. Она насилу успела запахнуться. Он и его шайка младших удрали. Я, дымящийся... погнался за ними с снятым ремнем и только у коридора спохватился... Я тоже не совсем запахнулся...

Среди общего хохота сыпались разные суждения, советы и вопросы о местах, которые не были запахнуты. И больше всех смеялся сам Миклашевский. Послышались шаги. Из рекреационного зала вошел Павленко. Его мускулистое, голое до пояса, тело напоминало скульптуру Аполлона.

- Что за шум, а драки нет? - Он обвел смеющимися глазами лица юношей, затем, увидев лист с именами гимназисток, вытянул губы дудочкой вперед и сказал: - павианы сладострастные, лучше было бы, если вы поработали бы со мной гирями. Это вас бы охладило и успокоило бы.

- Что-о? Нажить бычье сердце?

- Стать Геркулесами импотентами? - Павленко не мешай, Тарни, вали дальше насчет красавиц.

Павленко, забавляясь бурей протестов, широко улыбался и, похлопывая свои, как бильярдные шары, бицепсы, остался вместе с другими.

Все стояли с улыбками на пылающих лицах и с глазами полными веселья, задора и насмешки.

- Наташа Кашменская! Кто выбрал ее? - спросил Тарновский и тут же добавил: "Я, я пригласил ее. Ее дразнящее "н-е-у-ж-е-л-и" не дает мне покоя".

- Ага! Ты у нее на поводке. Я дам тебе совет в стихах. - Указательный палец Вишневского дирижировал его словами:

"Заключи ее в златое облако мечты,

Напой ей о красе земных раздольев,

Шепчи ей о любовных чарах опьянения,

И как только запылает огонь в ее крови,

Хватай Его Величество сей Случай и

Воровски столкни ее с трезвой прозой жизни.

Она, очнувшись, тебя будет ненавидеть,

Но будет следовать, с овечьими глазами, за тобою вечно...".

- Браво, Пашка Вишневский, браво!

- Почему ты не использовал этот верный рецепт когда Псиол отнял у тебя Ирину?

- Она очнулась прежде, чем запылал огонь в ее крови и Случай достиг фельдфебельского чина только. Кроме этого она сама сказалась ведьмой, хохотал Пашка громче всех.

- Валя Губарева - следующая... Следующая, слушайте вы, жеребцы! - кричал Тарновский, махая листом.

Постепенно смех уступил место вниманию.

- Она своим профилем Камеи напоминает маленькую, Сервского фарфора, статуэтку-маркизу. И я не прочь стать ее маркизом на балу, - снова начал Пашка стихоплет.

- Коротконогая статуэтка!

- Это потому, что в ней течет татарская кровь после того, как татары взяли верх в битвах с русскими и наводнили Русь. Они оставались в ней в течение 2-х столетий.

- Чепуха! Я прямой потомок Рюрика. Его позвали княжить за триста лет до нашествия татар.

- Татары разбавили кровь твоих предков своей густой, степной, азиатской кровью.

- Чем плохи татары? Они честны и чистоплотны. Они моются часто, много раз в течение дня, - затем, с искрой юмора в глазах, добавил: - они едят, отдыхают, моются - все это сидя на корточках, следствием этого у них широкие зады. Это то, что ты унаследовал Ширинский. Демонстрируй!

- Не я! - улыбнулся Ширинский. - Он послушно нагнулся и так быстро прикрыл свой зад палитрой, что две-три руки, собиравшиеся дать ему горячего шлепка, ткнулись в масляную краску...

Сквозь громкий хохот были слышны выкрики Ширинского:

- Татары... взяли верх... опять!

Он бегал вокруг конторок, преследуемый хлопцами с выпачканными руками. Точно дух юмора, разгульного веселья, шумных вскриков и хохота вольницы - их предков запорожцев, влетел в открытое окно...

"СИМУЛЯНТЫ"

В конце пансионского двора, вдали от других зданий, находилась одноэтажная, белого цвета, больница.

Пройдя прихожую, Скурский вошел в длинный коридор; он был пуст. Пахло лекарствами. Где-то справа, из-за закрытой двери доносилось пение. Сильно качающийся, высокий мужской голос нетвердо выводил плаксивую мелодию под аккомпанемент гитары. Скурский остановился и слушал:

"Мы расстались молча и навсегда, Без слез и без упре-е-к-о-ов...".

По всей вероятности певец сильно переживал потерю; хотя его нота в "упреках" дрожала, но все же была доведена стойко до конца. В комнату, с открытой дверью, откуда доносился смех, вошел Скурский.

Два пансионера, Старшего отделения, в серых больничных халатах, сидели на кровати и играли в карты.

Третий сидел на другой кровати; его левая рука в гипсе лежала на столе и помогала правой набивать гильзы табаком.

- Здорово, Скурский, - Быков поправил очки на своем крупном носу, - ты немощен и бледен, - в его словах сквозила деланная забота, глаза были серьезны, но отображали притворное сочувствие. - Какая болезнь тебя одолевает?

- Ты знаешь, - он продолжал, что триппер дает тебе чин только полковника, но, если вы ребята будете по-прежнему флиртовать с прислугами воспитателей, то может и добьетесь чина генерала... От одной из них несет йодоформом... это опасно... шансы на знакомство с мистическим "606". - Он начал тасовать карты, его глаза глядели строго и предупреждающе на Скурского.

- У меня несварение желудка. - Слабая улыбка образовала ямочки на круглых, розовых щеках Скурского.

- Скажи, что это у тебя появилось после рыбы... в прошлую пятницу - это то, на что я пожаловался доктору, - подсказал партнер Быкова, Жуков, - может они перестанут давать ее нам здесь... знай, что всем с животами - больничная диэта, хабэр суп с одной каплей жира на поверхности и рыба, - его лицо передернулось, - и желе, я с трудом дожидаюсь вторника. У нас письменная работа в понедельник. - Он подобрал и глядел в свои карты и вдруг: -когда твоя..? - опешил он Скурского.

- С-сегодня, - вышло от неподготовленного к внезапному вопросу, Скурского и, как бы облегченный своим признанием, он уселся на кровать и следил за движениями рук набивающего папиросы.

Тот, утрамбовав штырем табак в металлическую, на завесках раскрывающуюся, трубочку, закрыл ее и, вставив конец ее в гильзу, втолкнул в нее табак. Уже несколько дюжин, набитых табаком папирос лежало рядом с открытой коробкой.

- Письменная работа... отвечать надо всем... не отвертишься... на устном... может тебя и не вызовут-а?

- Вы, хлопцы с животами, - говорил он, продолжая свою работу, - не надейтесь одурачить доктора. У него большой опыт с его сумасшедшими, а они и слабоумные превращаются в хитроумных, когда им надо обмануть кого-нибудь.

- Как же это так получилось, что наш доктор-психиатр? - спросил Скурский.

Он, отложив в сторону свои инструменты для набивки папирос, сделал паузу, посмотрел в пространство и, как бы вспоминая что-то, заявил:

- Он делец! Наш доктор, Альфред Германович Лозенель, - сказал он, аккуратно произнося иностранно звучащие имена доктора. - Он был против, установившейся столетием, постыдной манеры вознаграждать бессребренников докторов украдкой, суя им в руку мятые рублевки, где-нибудь при прощании в передней. Он открыл несколько источников дохода для вознаграждения своей энергии, своего труда... - Подложив подушку повыше, под голову, Дейнеко, полулежа на кровати, и, уложив руку в гипсе на живот, заметно приготовился к повествованию о деятельности доктора:

- Богатая, старая дева, его бывшая пациентка, завещала все свои деньги на постройку больницы при условии, что она будет называться Богоугодное Заведение и главным врачом будет доктор Лозенель... Будучи доктором психиатром, он немедленно прибавил палату для своих сумасшедших пациентов, а родственника немца назначил главным хирургом больницы; в главном крыле ее, он открыл школу для фельдшеров. Певец, - он кивнул в сторону коридора, - которого ты слышал один из преуспевающих из этой школы. Он наш пансионский фельдшер... Прокопыч. Кроме многочисленных пациентов в городе, доктор лечит семью Предводителя Черниговского Дворянства, по протекции которого он был назначен, главным и единственным, доктором нашего Дворянского Пансиона. Говорят, что он к тому же возглавляет какое-то акционерское Товарищество.

Здесь он помолчал и обвел глазами лица слушателей, забывших про карты и внимательно прослушавших об источниках доходов доктора-дельца.

- Откуда ты это все знаешь, Дейнеко? - спросил Жуков, с размахом шлепая своей картой, побивая другую.

- В гимназии я сижу на одной парте с его сыном Котькой и к тому же, хожу в отпуск к нему домой... я хорошо знаю всю его семью. Мы все вместе катаемся на велосипедах, играем в теннис, а иногда и на бильярде... так как посещение городских бильярдных запрещено гимназистам, то мы играем в бильярдной комнате в здании для душевнобольных.

- Встречаетесь ли вы там с сумасшедшими? Как они себя ведут? Если ли среди них опасные? - Играющие снова прекратили шлепанье картами.

Дейнеко спустил ноги с кровати на пол, придвинулся к столу и возобновил набивку папирос:

- Мы видим только "тихих", - они безопасны... Иногда мы, за недостатком партнеров, зовем их играть партию с нами... Один из них, бывший семинарист, часто играл с нами; он хороший игрок, вежливый, держит счет выигранным очкам, раскладывает шары по полкам, как заправский маркер... только никогда не доводит игру до конца.

- Почему? - Все трое слушателей уставились на Дейнеко.

- Ну, - рассказчик закрыл коробку, стряхнув остатки табака с ее крышки, на которой были изображены три турчанки в шароварах, курящие длинные, изогнутые трубки.

- Этот парень, - он продолжал, - страдал манией о спасении человечества. Он не хотел мочиться. Он терпел до тех пор, пока не падал на пол в конвульсиях от боли... - "что-то страшное постигнет человечество, если я не выдержу", стонал он... Нам сказали, что его в детстве строго наказывали за то, что он мочился в постель.

- Н-ну и... что? - хором поторапливали Дейнеко его слушатели.

- Мы спокойно продолжали игру, пробуя подкатить его шар к борту бильярда, ближайшему к умывальнику на стене. Оглядывая нас подозрительно, он не позволял никому быть за его спиной около умывальника, пока он готовился сделать его удар.

После нескольких, таких же, наших дьявольских маневров, он терял свою настороженность, и тогда, один из нас, прошмыгнув за его спиной к умывальнику, открывал кран на полную струю... В ответ на журчащий звук выпущенной воды, он вдруг не выдерживал... и со страдальчески искаженным лицом, беспомощно стоял в луже вокруг его ног.

Вое захохотали, но оборвали смех, слушая продолжение.

- Он никогда не упрекнул нас... молча, с поднятым подбородком, он уходил от нас, оставляя мокрые следы на полу.

- Бедняга, - сказал Скурский, ему было тяжело перенести подорванное к вам доверие.

- Они, фельдшера и сиделки просили нас проделывать это над ним, - пояснил Дейнеко, - иначе его пришлось бы им ловить, вязать и выкачивать.

Эти слова смягчили жестокость обмана над душевнобольным. Они сидели некоторое время молча, рисуя самим себе картину с обиженным семинаристом.

Скурский, точно вспомнив что-то, поднялся

- Мне надо явиться к фельдшеру и попросить его внести мое имя в Книгу для больных, прежде чем придет доктор. Стараясь выглядеть больным, он вышел.

Фельдшер сидел за столом в приемной комнате-аптеке и наполнял капсули белым порошком; его круглое, мясистое лицо расплылось в улыбку, увидев входящего Скурского:

- Здравствуйте, здравствуйте, - он откинулся на спинку стула и обмерил своими лукавыми глазами Скурского, - н-ус, а на какую же хворобу Вы жалуетесь?