Дворянские поросята

- Живот! - Скурский положил ладонь поперек живота.

- О, живот, - повторил фельдшер. Он стал серьезным, опустил глаза на стол, отодвинул банку с капсулями и открыл Книгу для больных. - У меня есть другой больной - Жуков, тоже с жалобой на боли в желудке... Вы едите за тем же столом?

- Нет, Жуков - Старшего отделения, я - 3-го.

- Я подумал о том, что может быть экономный буфетчик скормил вам полузаплесневелые булочки или подкисшее молоко.

- Я думаю, что это была... рыба, - вспомнил Скурский совет Жукова.

- О, рыба?! - Он слегка поскреб себя за ухом, помигал глазами и, послюнив карандаш, вписал имя Скурского рядом с именем Жукова. - Первое, мы смеряем температуру, - он выдал термометр больному и сказал: - сидите здесь, а я обойду остальных. Взяв стеклянную банку, наполненную термометрами, он поднялся, большой, неуклюжий в своем перекрахмаленном белом халате. - Имейте в виду, как бы серьезно Вы ни были бы больны, мы Вас вылечим ко дню Вашей свадьбы, - он засмеялся, - как же дела по женской части? - Он подмигнул, услада нашей жизни - а? Города в обмен давали бы - не взял бы.

Правильно?! - Его широкие плечи тряслись от сдерживаемого смеха, когда он выходил из комнаты.

Скурский с термометром под мышкой, сидел на стуле около выходной двери. На другой стороне коридора, над двойной стеклянной дверью, он прочел надпись, красными буквами: "Заразное Отделение". Он поднялся, подошел и заглянул через стекло внутрь.

Две небольшие комнаты были соединены аркой; в ближайшей - стояли две, покрытые коричневого цвета одеялами, кровати; на ночных столиках одиноко блестели графины с водой и стаканы... В дальней комнате, поперек и, немного по диагонали, постели, десяти-одиннадцатилетний пансионер, в сером халате, лежал на животе; его коротко остриженная голова висела вниз настолько, чтобы он мог видеть подол одеяла, почти касающегося пола. Его левая рука была поджата по его грудью, а в правой он держал, тонко заостренную, круглую, деревянную палочку.

Для сохранения баланса, его левая ступня в белом носке, была просунута между прутьев металлической решетки кровати; ночная туфля, с стоптанным на одну сторону задником лежала тут же на полу...

Заинтересованный Скурский продолжал наблюдать за лежавшим неподвижно мальцем, который вдруг зашевелился, протянул руку к ночному столику, на котором, кроме книг, стеклянных бутылочек с висевшими на них рецептами и баночек, было что-то, что он, перетерев между пальцами, посолил на пол, после чего он снова замер...

- Что он там делает и почему в карантине, - спросил Скурский, снова входя, одновременно с фельдшером в приемную-аптеку.

- О, Федоренко, - углы мясистого рта фельдшера приподнялись в лукавой улыбке, - кормит и пытается, как острогой глушить мышей... у него, возможно, коклюш... пока чувствует себя хорошо, ест с аппетитом, украдкой читает Пинкертона, дразнит и тревожит ночными звонками больничного дядьку, Гаврилу.., скучает в одиночестве... без компаньона. Ему осталась еще неделя карантина. Доктор потерял старшего сына от коклюша, поэтому-то он более чем осторожен с кашляющими детьми.

Они сели у стола. Прокопыч возобновил свою работу с порошками, напевая в полголоса какую-то мелодию. Скурский смотрел, как росла кучка наполненных порошком капсулей в банке и слушал снова:

"Мы расстались молча и навсегда,

Без слез и без упре-е-коов"...

Круглолицый, веснущатый пансионер, возраста Федоренко, вошел в коридор через главную дверь; в его левой руке, прижатой к бедру, было несколько книжек в цветных обложках, а его правая - бережно несла клетку с двумя щеглами. Он прошел прямо к застекленной двери, ведущей в заразное отделение.

Там он остановился перед Федоренко; не имея возможности слышать друг друга через двойную дверь они жестикулируя обменивались кивками, шевелением губ, движениями пальцев, указывающих, то на книги, на щеглов или складывающихся, на только им понятные цифры.

После некоторого времени этого немого разговора, пришелец оставил свои книги и клетку с птицами на полу у двери и, пока глаза Федоренко уставились на щеглов, его приятель направился в приемную больницы, заглянув по дороге в окно пансионского двора.

Среднего роста, седой мужчина, в коричневом костюме, привязал свою вороную, с коротко подстриженной гривой, лошадь к перилам лестницы, ведущей к задней двери воспитательского корпуса. Взяв небольшой, черной кожи, саквояж из кабриолета, он, довольно бодро, на немного кривых ногах, направился к главной двери больницы.

- Доктор идет! - крикнул, вновь прибывший, малец у окна.

Все больные с термометрами явились в приемную.

- Нормальная... нормальная... у Вас... тоже, - повторял Прокопыч, стряхивая термометры опуская их в банку со спиртом, и вдруг спохватился:

- А комнату... комнату проветрили? - Он с беспокойством глядел на Дейнеко и Быкова. - Не дай Бог, доктор узнает, что кто-то курил в больнице.

- Да, да, проветрили, - уверил фельдшера Быков, потом шлепнув ладонью по своей щеке, - портсигар... портсигар.., забыл на столе, - он ринулся из комнаты, но... натолкнулся в коридоре на входящего доктора.

- Как Вы, Быков? Все еще рези беспокоят?

- Нет, Альфред Германович, резей больше нет.

- На Ваше счастье, лабораторное исследование дало отрицательный ответ, тут доктор понизил голос, но все же его лаконические: - Гонококков не найдено... Впредь будьте осторожны... угроза исключения из Гимназии.., - были слышны в приемной.

- Здравствуйте, - произнес, безлично, доктор, входя в аптеку... Прокопыч, выпишите Быкова, - сказал он, не дожидаясь ответа на его приветствие.

Его карие глаза быстро обежали лица больных пансионеров. Положив свой саквояж на стул, он одел очки на свой, немного загнутый книзу, острый нос и открыл больничную книгу.

Была довольно долгая пауза в затихшей комнате.

- Жуков и Скурский, - покажите мне ваши языли.

Оба повиновались. Доктор глядел поверх своих очков:

- Была рвота..?

- Н-ет! - ответил Скурский.

- Прокопыч, дайте ему слабительного и выпишите его.

- Меня тошнило, - вставил Жуков. Доктор молча поднял глаза на Жукова.

- Ваша температура нормальна, - он медленно протянул слова, глядя в больничную книгу опять. Пока он думал, его палец легонько царапал его белую, коротко подстриженную бороду.

- Напишите записку буфетчику - держать Жукова на больничной диете в течение недели... и выпишите его тоже.

- Слушаюсь, Альфред Германович, - Прокопыч продвинулся немного вперед с лицом серьезным, деловым и потным.

Глаза озадаченных Жукова и Скурского выразили удивление и досаду, когда они обменялись взглядами...

- Как Ваше предплечье, Дейнеко? - Доктор тыкал свой палец в сизую опухоль ниже локтя, юноши. - На следующей неделе снимем гипс. Сможете играть на Вашей гитаре... Хорошо для упражнения... для усиления кровообращения в пальцах... Но без французской борьбы... пока.

Вновь прибывший, маленький владелец щеглов, был всецело погружен в созерцании предметов, наполняющих два ряда, с остекленными дверцами, шкафчиков вдоль стен аптеки:

Семья стеклянных банок, уменьшающихся в размерах, сверкала всеми сторонами своего хрусталя; круглые, выпуклые, конусообразные, четырехугольные, простого стекла, с блестящими пробками, которые заманчиво просили их коснуться; и все они были наполненные жидкостью бесцветной и подкрашенной, кристаллами, порошками, бинтами и ватой.

Он смотрел, не отрываясь, на полки, где за стеклом лежали аккуратно разложенные, хирургические инструменты, похожие, по форме своей, на каких-то увеличенных, металлических насекомых, отражавших блеск их никеля между собой и стеклом дверец.

- Кто тебя послал сюда? - прервав наблюдения мальчика доктор, положив свою руку на его плечо.

- Воспитатель! Я Нарбут. Я кашляю! - Он поднял плечи со стоном, задержал дыхание, потом выпустил его с лающим кашлем, держась одной рукой за край стола.

- Сними рубашку, - сказал доктор и, усевшись на стул, внимательно смотрел в покрасневшее лицо больного.

Нарбут снял верхнюю парусинку и затем и нижнюю рубаху. Его голое тело слегка вздрогнуло, когда докторское ухо и его колючая борода прижались к его груди.

- Кашляй! - последовал приказ доктора. Нарбут послушно прокашлял сухими, прерывающимися звуками.

Доктор поднял голову: - Безусловно. - Он пошевелил губами, - Безусловно коклюш! Вдохни! - Он переложил свое ухо к спине выслушиваемого и замер... абсолютно - коклюш, - заключил он, откидываясь на спинку стула. - Изолируйте его. Тот же медицинский уход, как и за другим...

- Слушаюсь, слушаюсь, Альфред Германович, вместе с Федоренко... сразу же.., - послушно кивал головой Прокопыч, с каплями пота на лбу от его, напряженного, молчаливого ассистирования доктору.

Доктор снял очки, поднялся со стула и, взяв саквояж, направился к двери, закончив свой краткий, но строгий визит.

Фельдшер поманил одевшегося Нарбута к двери заразного отделения.

- Без птиц: Они поднимают пыль... Будете кашлять еще сильнее.

Это остановило Нарбута, уже взявшего клетку с щеглами в руку; его, до того, беспечное лицо омрачилось...

- Прокопыч! - взмолился он. - Никто, кроме меня, не знает, как за ними ухаживать.

Прокопыч, в отсутствии доктора, снова стал самим собой. Возвышаясь, точно над карликом - над маленьким пансионером, с руками в карманах халата, с немного расставленными ногами и слегка покачиваясь на них, он не улыбался, но его глаза попрежнему заискрились юмором:

- Ну, ладно. - Он что-то обдумывал. - Я разрешу поместить птиц, в соседнюю с вашей, комнату Гаврилы.., если вы оба пообещаете мне... не беспокоить нас вашим кашлем...

- Обещаем! - почти взвизгнул Нарбут и, с самоуверенно заблестевшими глазами, поднял клетку, книги и закрыл за собой двери заразного отделения.

В аптеке, Прокопыч уселся за стол, придвинул банку с пустыми капсулями и фарфоровую миску с растертым порошком, готовый заняться своим делом прерванным приходом Скурскюго.

Шурша своими, большого размера, шлепанцами, в больничном халате по колено, в приемную явился Дейнеко.

- Прокопыч, дорогой, выдайте мне из кладовой мои штаны. Сбегать за табаком - весь вышел. Гильзы есть, а набивать нечем.

- Вот это... уж никак... не могу, - сказал подразделениям, ставшим, серьезным фельдшер. - Строгий приказ... верхняя одежда больных воспитанников, сразу же, сменяется больничной... Не могу, что уж не могу... то и не могу.

Он замигал глазами, разведя ладони в стороны.

- Но почему? Скажите почему? Это идиотский приказ? - прицепился Дейнеко.

- Почему? Я вам скажу почему. Из-за одного неприятного случая. Присядьте. - Он указал Дейнеко на стул. - Надо рассказать все по порядку:

- Года два тому назад, три воспитанника из Второго Отделения, чтобы избежать неприятные для них дни в Гимназии, "заделались" больными и явились в больницу, захватив с собой пистолет-монтекристо, привезенный одним из них с Рождественских каникул. Еще до их осмотра доктором, они успели втроем запереться в ватерклозете и, открыв окно, поочередно, выстрелили несколько раз, по сидящим на дровах, галкам. Галки улетели. Охотники решили подождать прилета других...

Владелец пистолета, неосторожно перекладывая его из одной руки в другую, выпалил, почти в упор, в колено, рядом стоящего, компаньона по охоте.., тот, завизжав на всю больницу, прискакал на одной ноге в аптеку... Я, думая, что пуля монтекристо не ушла дальше кожного покрова, пытался выдавить ее наружу, но кроме, вогнанного ею, кусочка штанов и крови, ничего не вышло... Известили доктора и начальство...

Явился доктор и, запуская зонд в темную, кровавую дыру, в поисках пули, еще, час другой, промучил ревущего юнца... Альфред Германович отправил его в свое Богоугодное Заведение, в хирургическое отделение для операции.

По рассказу раненого, потом - ему было больнее всего переносить тряску пролетки извозчика по булыжной мостовой, хотя лошадь шла только шагом.

Операция под хлороформом в течение часа, была безуспешна. Пули не нашли... Директор Пансиона был в панике. Решили пока, отца, судью, где-то в далекой, северной Сибири, о несчастном случае с его сыном, не извещать, в надежде, что поиски пули все-таки закончатся успехом до тех пор, когда трехнедельная, почтовая доставка письма, с подробностями о ранении мальчика, известит его родителей.

Но тогда-то и был дан категорический, строгий приказ - всех поступающих в больницу Пансиона, обыскивать и переодевать в больничное белье и халаты.

Прокопыч замолчал и смотрел куда-то в угол комнаты, как бы видя себя там над простреленным колен-ком мальца...

- Ну, а дальше что? Что же было сделано потом? - допытывался Дейнеко, забывший свою проблему о недостачи табака.

- Потом? Потом, - подстреленного воспитанника отправили на пароходе, в сопровождении его воспитателя, в Киев, где, в то время, был единственный Рентгеновский Отдел при клинике Киевского Университета.

Рентгеновский снимок указал местонахождение пули, которая, благодаря выстрелу почти в упор, была вся вогнана в кость ноги.

Вторичная операция потребовала хирургического долота, чтобы выдолбить, эту малокалиберную пулю и кусок материи подштанников из кости.

После операции, страдавшего, более от последствий хлороформа, чем от операции, как таковой, воспитанника Пансиона положили выздоравливать в женскую общую палату клиники Университета Св. Владимира. В мужском отделении свободных коек не оказалось.

Что видел пострадавший, двенадцатилетний, юнец в женской палате, в течение полутора месяца его пребывания в ней, мне трудно сказать. Но судя по тому, насколько жадно, с блестящими глазами, слушали его - его сверстники, когда он вернулся в Пансион, то наверно он поведал им много-много, неожиданно-нового, прозаичного и, не совсем в пользу слабого пола, так как, часто, по словам других, его "лекция" прерывалась восклицаниями:

- Как хорошо, что за нами наблюдают воспитатели, а... не бабье!

Раненый пансионер стал героем среди своих однокашников и с гордостью, с немного преувеличенным трудом, волочил свою, несгибающуюся в колене, ногу, как ветеран, "боец с седою головой".

Прокопыч закончил свое повествование о "беспокойных" днях Пансиона, поднялся и пообещал послать больничного дядьку Гаврилу за табаком для Дейнеко.

Два-три часа спустя, фельдшер сидел в своей комнате, перебирая струны гитары и задумчиво глядел в окно, в котором, поверх невысокого забора, были видны, под деревьями парка, парочки на скамейках у летнего павильона.

В полуоткрытую дверь просунулось загорелое, скуластое, усатое лицо.

- Заходи, заходи, Гаврила. Давай попоем во славу законченного, рабочего дня, - пригласил Прокопыч Гаврилу; он отлично знал, по сузившимся, мигающим глазам и мокрым губам дядьки, что он только что выпил водки и запил ее, украденным из аптеки, рыбьим жиром: - бо воно, як селедец...

- Что ж, споем "Мне все равно" или "Я любил тебя на Волге". Только вложи больше чувства в свой бас, чтобы не звучало, как бык, заблудившийся в лесу.

Оба засмеялись. Потом они запели.

- Безусловно, абсолютно, абсолютно, безусловно, - пели двое в заразном отделении; притоптывание их ног шло в темп, ими самими составленной, песни...

Но кашля не было слышно...

ПЕВЦЫ

"Председатель Президиума, состоящего под покровительством Ея Величества Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. Постановка голоса. Bell Canto. Профессор Сонкини".

Бароненко прочел это на медной, ярко наполированной доске на двери. Он переступил с ноги на ногу, взял свой портфель из одной руки в другую и снова пробежал глазами слова рекламного характера, непривычные в связи с именем члена Царствующего Дома. (Многочисленные благотворительные учреждения, состоявшие под Покровительством Императрицы Марии Федоровны, иногда получали разрешение, как Монаршую Милость, пользоваться ее именем для коммерческих предприятий, за крупные денежные пожертвования в пользу этих учреждений. Особенно легко эти льготы давались иностранцам.).

Изнутри доносился звонкий женский голос, певший упражнения в верхнем регистре.

Бароненко шагнул вперед и позвонил. Затем отступил назад и стоял возбужденный, борясь с своей нерешительностью и сомнениями, которые сменялись смелостью и надеждой.

Он повернулся и взглянул на улицу обсаженную цветущими каштанами; и на бородатого извозчика дремлющего на козлах, пригретого полуденным майским солнцем.

Думая, что его звонок не был услышан, Бароненко поднял руку, чтобы снова нажать кнопку, но дверь открылась.

Грудастая средних лет женщина, одетая в белую кофточку и черную юбку, стояла в пройме двери, глядя на Бароненко вопросительно карими глазами с темными кругами под ними.

- Видеть... профессора, - застенчиво начал он. Женщина молча посторонилась, пропуская молодого человека в коридор.

- Первая дверь налево. Он к вам выйдет, - лаконично сказала она мягким низким голосом.

Бароненко вошел в приемную и сел на плюшевое кресло около двери ведущей в другую комнату откуда доносилось женское пение.

Голос певицы был чист, нежен и печален, как будто она о чем-то просила. Затем, точно в ответ на желаемый отклик, он приобрел больше силы и уверенности, как будто исполненная надежда внесла ноты радости и вызова. Песня кончилась такими стаккато и трелями, что Бароненко сидел неподвижно с широко открытыми глазами.

"Вот это соловей, - подумал он. - Как же мне получить первое место на конкурсе соревнования певцов, если там будут такие таланты как она?".

Он открыл портфель, вынул газету и снова прочел, обведенное красным карандашом объявление:

"В поисках новых талантов. Временно в городе. Бесплатная проба голосов. Выигравший в соревновании получит годовую стипендию в Консерваторию. Просьба к лицам с голосами посредственного качества, нас не беспокоить".

Бароненко отложил газету в сторону. Певица закончила свою арию такой высокой и выдержанной нотой, что пораженный Бароненко убедился не только в отличном качестве ее голоса, но также и в исключительном контроле ее дыхания. Это омрачило его надежды на победу на конкурсе. Настала тишина. Мужской голос что-то говорил. Бароненко, с учащенным биением сердца, напряг свой слух, чтобы уловить слова маэстро.

- Диафрагма... поддержка... Я Вам покажу, - доносилось оттуда.

Потом верхняя нота была повторена певицей, но уже без прежнего блеска... затем дрогнула и... замолкла. Последовало несколько слов профессора и снова высокая вибрирующая, прерывающаяся и приглушенная нота.

Бароненко не мог устоять, чтобы не выяснить эти мистические экзерсисы. Круто наклонившись через ручку кресла, он взглянул через щель не совсем закрытой двери. То что он увидел сначала смутило его, но потом его лицо расплылось в лукавую улыбку.

Низкорослый, в бархатной куртке, учитель пения стоял плотно прижавшись сзади к ученице. Его руки обхватили ее талию и сошлись где-то спереди на ее животе и, может быть, немного выше.

- Ваша диафрагма... тут... подверните ее кверху. - Его голос слегка дрожал. - Верхнее "до" требует поддержки.

Черноглазая певица с пунцовыми губами и с таким же лицом, опешенная, смущенная, смотрела в сторону двери.

Бароненко едва успел выпрямиться в кресле и спешно уткнуться в свою газету, когда маэстро захлопнул довольно громко дверь Он продолжал говорить что-то, но ученица молчала.

Наконец, певица вышла и поспешила к выходу. Бароненко узнал ее. Она была одной из трех дочерей дьякона местного Кафедрального Собора. Все три сестры пели голосами ангелов.

В соседней комнате настала тишина. Где-то в дальней части квартиры были слышны звон посуды, звук откупоренной бутылки, заглушенный разговор.

Бароненко чувствовал одиночество и робость. Чтобы их побороть, он вспомнил подбодрявшие слова Кукушкина:

- Не стесняйся, Петя. Ты их всех заткнешь за пояс. Запоешь, камни будут слушать тебя и трава перестанет расти, - гудел бас Кукушкина. - Природа создала твои лицевые кости под счастливым углом и дала голосовые связки, по звуку подобные серебряным струнам. Тебе только и остается открыть рот и... петь. Твои слушатели будут очарованы. Я знаю. Я вижу их лица - лица богомольцев в Соборе. Когда Апостола читаешь или поешь соло на клиросе, я вижу влажные глаза и слезы восторга женщин, движущиеся в молитве губы мужчин и их религиозный подъем. Иди смело на пробу к этому итальянскому маэстро. Только не соглашайся брать у него уроки. Тебе не нужно этой музыкальной "мороки", бесконечных завываний в упражнениях на а, о, у, и, через которые проходят остальные попавшие в сети самозванцев-учителей пения, выкачивающих их деньги под предлогом поставить их голоса "в маску". Иди, только переменись из гимназиста в штатского. Можешь взять мой костюм. Маэстро не станет тратить свое время выслушивать какого-то безденежного школьника.

Бароненко глубоко задумался. Потом вздохнув, рассеянно проглядывал главные новости газеты:

"Трехсотлетие Дома Романовых... Потешные в среднеучебных заведениях... 150 шахтеров расстреляны на Ленских приисках, в далекой Сибири... Отчет А. Ф. Керенского в Государственной Думе о причинах забастовки на Лене... Черниговский Губернатор Маклаков назначен Министром Внутренних Дел...".

Остального Бароненко не дочитал. Он сложил газету в свой портфель и продолжал свое тягостное, нервное ожидание. Его беспокоила мысль о том, чтобы не опоздать на спевку пансионского хора - он был его регентом.

Думая о том, что может быть впустившая его женщина не доложила о нем профессору, он хотел даже пойти и снова позвонить у парадной двери. Но в тот момент дверь открылась. В приемную вошел маэстро.

Его желто-карие глаза быстро оглядели мешковатый пиджак и мятые штаны Бароненко. Прикоснувшись носовым платком куда-то между крючковатым носом и завернутыми кверху седеющими усами, он засунул его в боковой карман малиновой бархатной куртки.

- Кто вас послал ко мне? - спросил он с нотой высокомерия.

- По объявлению... в местной газете... о конкурсе певцов, - сказал скромно Бароненко.

Профессор молчал. Заложив руки в карманы брюк, он мерно покачивался взад и вперед. Один из его ботинок поскрипывал.

- Почему Вы думаете, что Вы заслуживаете участвовать в этом соревновании? - Он отступил немного назад и смерил взглядом Бароненко с головы до ног. Какой у Вас опыт в пении и кто Вам сказал, что Вы поете лучше других? Или... или потому, что Вы наслаждаетесь звуками своего собственного пения, а? - Он прищурил глаза. - Вы думаете, что у меня достаточно свободного времени, чтобы прослушивать каждого, который думает, что он хорош?

Опешенный Бароненко молчал.

- Ну, отвечайте, молодой человек. Почему я должен бы быть заинтересованным прослушать Ваше пение. - Он заложил руки за спину и зашагал по комнате.

- Я солист Архиерейского хора, неуверенно сообщил Бароненко.

Маэстро остановился и некоторое время стоял молча, поджав свои узкие, синеватые губы. Потом в более мягком тоне:

- Хорошо, где Ваши ноты? Ммм, "Le, Cor", по-французски... Гмм! Просмотрев вкратце ноты взятые из рук Бароненко, он сделал повелительный жест рукой, приглашая молодого певца, следовать за ним. Они оба вошли в Студию. Профессор проиграл на рояле интродукцию аккомпанемента к песне, легко и быстро. Тогда Бароненко запел.

Он начал с высокой сильной ноты - ноты полной металла, как звук серебряной трубы - трубы зовущей необъяснимой красотой, увлекающей в таинственную зелень гор. Ее призыв разбивался на сонм отголосков и они отозвались эхом по долине внизу. Он пел слегка закинув голову назад с полузакрытыми глазами, как .бы наслаждаясь своим пребыванием в крутых горах с глубокими ущельями, где каскады водопадов рокочут в унисон с зовущей трубой.

Извозчик с бородой просунутой между частоколом загородки, стоял уставившись глазами на окно откуда лились чудесные звуки. К нему присоединился застывший на месте почтальон. А низкие, густые, сочные ноты певца плыли ровно и мягко. Он пел и было невероятно, что этот молодой человек в сером "с чужого плеча" пиджаке, мог породить сладостное трепетание в груди и такие волнующие, ласкающие уши, звуки... А звуки лились волной похожей на аромат...

Маэстро одобрительно кивал головой и шевелил губами. Его маленькие руки аккомпанировали певцу мелодичными аккордами, еще больше украшая и без того красивый баритон Бароненко.

Женщина, впустившая Бароненко в дом, стояла у задней двери Студии. Она была неподвижна, ее полные губы были полуоткрыты, большие светящиеся глаза смотрели на певца. Одна рука с зажатым полотенцем была у ее груди; в другой была видна тарелка. Казалось, что она забыла дышать...

Когда пианиссимо поющего замерло, маэстро поднялся со стула.

- Хорошо, хорошо, - сказал он. - Ваш голос отличного качества. - Он зашагал по комнате. - Да, Basso cantante - это Ваш голос. - Он остановился перед Бароненко. - Но Вы не готовы быть солистом. Вы должны пройти школу Bell - Canto... Шаляпин тоже брал уроки пения... Также Карузо. Вам нужно развивать мышцы диафрагмы... подобрать и... кверху.

Его ладони сделали несколько кругов в воздухе перед животом.

Бароненко улыбнулся, вспомнив как профессор, обняв дочь дьякона, искал у нее место диафрагмы. Профессор счел это за знак согласия и продолжал:

- Кроме того, Вам нужны упражнения путем внутреннего массажа Ваших лицевых, лобовых костей Вашей маски. - Он согнул ладонь и приставил ее к переносью. - Маску массируют пением с закрытым ртом - мычанием. Только не горловым мычанием, а правильным. Для этого Вы должны выпустить, продуть как бы полдюйма воздуха через нос. Понятно? Вот так! - Профессор, продув воздух через нос, промычал гамму - это прозвучало, как мягко вибрирующая струна виолончели. - Так же как и игла ведет нитку в определенную дыру, так и этот пробивной воздух ведет через нос звук Вашего мычания в купол Вашей маски... Ясно? - Он внимательно смотрел в глаза молодого человека, как бы проверяя результаты своих слов.

- И когда этот звук попадет туда, зажмите его в маске, не давайте ему выпасть оттуда. Для этого расширяйте Ваши синусы при помощи улыбки. Улыбайтесь широко во время создания звука с закрытым ртом... Понятно? - Он сделал паузу. Его глаза снова оглядели костюм Барненко, который так просил утюга.

- У Вас есть деньги? - И не дожидаясь ответа:

- я не могу взять Вас бесплатным учеником. Это будет несправедливо в отношении меня. Каждый должен уважать свой труд. Он должен быть оплачен... Так что... - Он ждал.

- У меня нет денег, - начал Бароненко.

- Я не хочу дать Вам только несколько уроков, - перебил его маэстро, после которых Вы уйдете узнав мою систему постановки голоса... О, нет! - Он потряс своим указательным пальцем. Вы должны заплатить мне 300 рублей вперед за весь курс. - Он глядел не мигая, прямо в лицо певца.

- У меня нет таких денег, - повторил Бароненко.

- Хорошо, достаньте 200 рублей. Остальные... потом.

Бароненко отрицательно покачал головой.

- Н-ну... тогда... - Профессор пожевал губами.

- Приходите когда у Вас будут деньги! - Он закрыл крышку рояля, сунул в руки Бароненко его ноты и мелкими шаркающими шажками подошел настолько близко, что заставил сконфуженного Бароненко отступить за дверь, которая тотчас громко захлопнулась.

Около пятнадцати воспитанников пансионского хора, собрались для еженедельной спевки вокруг пианино в большом рекреационном зале. Ожидая своего регента Бароненко, они проводили время каждый по-своему.

Второй бас Доброгаев стоял у пианино. Его указательный палец тихонько ударял нижнее "до" басового ключа. Из его выпяченных, закругленных губ выкатилось ответное "до". Он перенес палец на один клавиш ниже.

Господа, сюда! Миша будет пробовать октавное "Си!" - возбужденно звал Левченко.

Хористы окружили пианино. Миша расстегнул две пуговицы ворота своей парусиновой косоворотки, немного расставил ноги и втянул свой подбородок. Из раздутой шеи и закругленного рта, раздался звук далекого замирающего грома. Лицо Миши покраснело, глаза расширились в старании удержать волну этого, внушающего благоговейный страх, звука.

Все зааплодировали.

- Он взял!.. Взял! Ай - да Мишка!

- Слушай, Миша, завтра утром в церкви, во время "Херувимской", вступи октавой ниже наших басов

- это будет нижнее контр-Си. То, что ты только что взял... Только подумай, как замажется правый клирос ! Их Чуприна никогда не мог взять ниже чем "Ре".

- Его "Ре", в нем мяса нет... никакой густоты. Так скрипят ржавые петли на воротах от ветра. - Он засмеялся.

- Как жаба на болоте, - добавил другой.

- Заблудившийся в лесу блеющий старый козел

- вот кто он:

- Мишка, не подгадь!

- Если выпью водки на ночь, то утром возьму даже Си-бемоль, - басил Доброгаев.

- Господа, разрешите, нам нужно пианино на немного... попрактиковаться в мазурке, - вдруг появился краснощекий малец, с веселыми глазами.

- Играй, Гамалея! - И тот с таким подъемом заиграл этот стремительный польский танец, полный музыкального блеска и отчетливого ритма, что три или четыре пары юнцов скользящим бегом, щелканьем каблуков и притоптыванием в темп танца, ярко представили картину веселящейся молодости с ее удалью, смехом и шумом.

- У нас в Пансионе теперь мода на танцы. Дон Пэдро пригласил красивую молодую балерину, чтобы учить пансионеров танцам. Все 52 пансионера влюблены в нее, - сказал один из 52-х.

Все певчие окружили Бароненко, как только он вошел в зал. Вопросы сыпались со всех сторон:

- Как прошла проба?

- Ты выиграл?

- Чего-нибудь особенного видел?

- Были там хорошенькие соревновательницы? Все молча слушали доклад Бароненко о его посещении дома проф. Сонкини и сам он говорил вполголоса. Администрация Гимназии запрещала гимназистам принимать участие в каких бы то ни было общественных делах не имеющих отношения к задачам и программе школы.

Когда пансионеры услышали про необыкновенную систему постановки голоса Сонкини - "выпустить полдюйма воздуха", все громко захохотали, предлагая различные версии этого приема.

- Этому макароннику повезло. Дочь дьякона могла залепить ему прямо в маску.

- Вот торгаш... 300 рублей!.. да еще вперед!

- Разозлился, почти вытолкнул, а? Даже фамилии не спросил?

- Расскажи еще про этого паршивца.

- Некогда. Мне надо сходить в церковь и взять на клиросе ноты Херувимской, Бортнянского. Мы ее разучим сейчас. Громов, займи их пока. Расскажи про твою учительницу пения - не чета Сонкини.- Баро-ненко побежал вниз по лестница.

Предчувствуя развлечение, воспитанники скучились вокруг Громова. Сидя на табурете у пианино тот оглядел лица окружающих и начал:

- Моя учительница Ирма Лакцери - жрица своей новой религии - пения. - Он сделал паузу. Его глаза стали серьезными. - Она начинает свои занятия с новым учеником с своих наставлений: "вы должны заставить Ваших слушателей испытывать все то, что Вы выражаете в Вашей песне: страдание, ненависть, слезы или ввести в мир мечтаний, любви, смеха - такого смеха, от которого они хватались бы за бока. Без всего этого Ваше пение будет сухо, пресно и даже мертво... даже если бы Вы обладали голосом равным голосу Архангела. Потом она говорит, - его глаза заблестели, - что каждый физически здоровый человек, может развить в себе приятный голос. Конечно в известном объеме, в зависимости от размеров голосовых связок или формы костных камер лица". - Он приблизил свою ладонь к переносице и скулам. Большие лица - большие резонаторы - рождают большие голоса.

Легкая улыбка появилась на лице Громова. Он замигал своими белесыми ресницами и добавил:

- Она учит так же, как и Сонкини - улыбаться во время пения и даже больше - растягивать мышцы лица в гримасу... точно Вы нюхаете что-то скверно пахнущее. Это положение мышц лица позволяет Вам удержать звук в резонаторах.

Шутки и советы сыпались среди хохота довольно долго, прежде чем Громов, мог продолжать.

- Она берет только один рубль за урок. Я взял у нее несколько уроков и... - добавил он с уверенностью, - теперь я на верном пути к профессии певца. Я легко могу взять верхнее соль. Вот слушайте. - Он повернулся к пианино, набрал полную грудь воздуха и, ударяя одним пальцем по клавишам, пропел:

- Йо соло прелого! - Его напряженное, качающееся, верхнее соль было резким и крикливым.

- Э-эй! Кому там перешибли я..о? - раздалось из спальни нижнего этажа.

Громов подернул плечом и прервал пение. Пансионеры-хористы сидели молча, пытаясь не смотреть на помрачневшего Громова.

По лестнице взбежал Бароненко с разрумянившимися щеками и возбужденными глазами:

- Господа, господа! - счастливо кричал он, размахивая лимонного цвета бумагой. - Читай! - Он сунул телеграмму в руку Громова и засверкал белыми зубами в радостной улыбке.

"За заслуги в деле благолепия... духовного... светского хоров Пансиона,чеканил Громов, - ив поощрение дальнейшего развития Богом данного певческого таланта, Съезд Черниговских Дворян постановил наградить воспитанника Бароненко стипендией... на 4-х годичный курс в Санкт-Петербурской Императорской Консерватории по классу пения.

Поздравляю, Предводитель Дворянства, Муханов".

Долго гремело и разносилось по залам Пансиона дружное "Ура" и высоко взлетал кверху подбрасываемый 15-ю хористами хохочущий Бароненко.

ДИРЕКТОРА, ВОСПИТАТЕЛИ, ДЯДЬКИ

и прочие служители Дворянского Пансиона.

УЧИТЕЛЯ ГИМНАЗИИ

Директор Клодовский, с лицом доброго Мефистофеля, худой, спокойный несмотря на свои 28 лет, медлительный в движениях, в речи и решениях. Ходил с руками в карманах брюк, вечно их подтягивая. Только раз мы видели его вышедшим из себя.

Обутый в модные сандалии, он вступил в свежую лепеху оставленную пансионской коровой, которая забрела из своего загона на заднем дворе на поле спортивной площадки Пансиона.

Бедный дворник был весь в поту перед гневным лицом директора, теперь уже с лицом настоящего Мефистофеля. Молодая, привлекательная жена директора была постоянной участницей в постановках драматического кружка организованного воспитателем Первого Отделения, Суровым.

По причинам нам неизвестным, Клодовский был переведен на должность Директора Реального Училища, где-то около Москвы.

Небольшая лысоватая голова с умными карими глазами, с коротко подстриженной седеющей бородой и усами, на большом и тучном, но подвижном теле - все это было внешним образом нового Директора Пансиона, Петра Яковлевича Дорошенко. Его хорошо модулированный низкий голос часто прерывался в разговоре случайным "э-э", что придавало ему покровительственную важность. Крупный помещик, Главный врач Городского Госпиталя города Глухова, он предпочел малодоходное, но почетное положение директора Пансиона, уступая просьбам и настояниям дворян Черниговской губернии.

Он управлял подведомственным ему Дворянским Учреждением, умно, успешно и гладко. Как врач знавший психологию и взрослых и детей, он был строг, но справедлив и заботлив к воспитанникам и к их обслуживающим.

Пансионер получивший неудовлетворительную отметку непременно вызывался директором для объяснений. Вопреки прочно установившемуся выражению, по какому предмету получена двойка, Директор, неизменно, повторял: "Из чего же Вы не успеваете?".

Получив ответ, он также неизменно, со скорбью в глазах, цедил свое "э-э", укоризненно чмокал языком и сокрушенно качал головой. Больше всего доставалось воспитателю не уследившему вовремя отсталость ленивца.

За его импозантность и имя Петр, пансионеры прозвали его "Дон Пэдро".

Вскоре после своего назначения Директором Пансиона, Дорошенко знакомился с пансионерами, обходя их Отделения, во время вечерних занятий. Он показал им часть замка взорвавшегося ружья, которую он, как хирург, извлек из черепа охотника.

Обводя своими пытливыми глазами юношей, слушая их вопросы и замечания, наблюдая их реакцию на демонстрируемый несчастный случай, он получал некоторую характеристику вверенных ему молодых дворян. Пансионеры, передавая из рук в руки кусок позеленевшего металла с острыми краями, больше интересовались тем, сколько взяло времени раненому выздороветь?

Правдивый врач опечалил воспитанников сказав, что охотник все-таки умер через 3 месяца после, как будто бы успешной, операции.

Воспитанники уважали своего Директора и, надо отдать должное, немного побаивались его, хотя иногда упрямо бросали вызов против "насилия" Директора, умышленно громко шлепали подошвами ботинок, пробегая мимо его квартиры, чтобы хоть как-нибудь "насолить" Дон Пэдро за им установленный утренний бег дважды вокруг зданий Пансиона и летом и зимой без шапок в парусиновых косоворотках.

Но однажды Старшие все-таки совершили "конспиративный акт" против Дорошенко.

Один из 4-х сыновей Директора посещал Гимназию наряду со Старшими. Чтобы доказать его дружбу по отношению к ним, он выкрал из письменного стола отца тему сочинения для выпускных учениц "Коричневой" (Были еще Гимназии."Зеленая" и "Синяя" Женские) Женской Гимназии, Попечителем которой был Дорошенко.

Все восьмиклассницы отлично выдержали этот письменный экзамен по Словесности, а 12 молодцов Старшего 4-го Отделения целую неделю объедались шоколадом присланным благодарными гимназистками.

Почетным Опекуном Пансиона был генерал Скоропадский, впоследствии Правитель независимой Украины. Изредка воспитанники видели острый профиль его гладко выбритой головы и ее владельца в генеральской форме Его Величества Кавалергардского полка, навещающего своего друга и не менее выдающегося потомка гетманов Малороссии, действительного Статского Советника Дорошенко.

Но для пансионеров в этом визите было что-то другое, что поражало их больше, чем вид генерала: его лакей носил шляпу-котелок, курил сигары, ездил на извозчиках и останавливался в лучшем номере Александровской гостиницы города Чернигова.

Увольнение из Пансиона воспитанника по распоряжению Директора за "громкое поведение и тихие успехи", было не редким явлением. Это отзывалось на его репутации и в Гимназии. Администрация Гимназии всецело доверяла решению Дорошенко в смысле оценки и фильтрации "черных овец из белого стада".

Исключенные из Пансиона исключались и из Гимназии.

ВОСПИТАТЕЛИ

Жалованье воспитателя Пансиона было 100 рублей в месяц и бесплатная квартира в 7 комнат в отдельном воспитательском корпусе. Те, кому этого было недостаточно могли, за дополнительную плату, преподавать в Гимназии. Все они, как получившие Высшее образование, имели на это право, имея звание преподавателей в средних учебных заведениях Министерства Народного Просвещения.

Александр Викторович Суров, был единственным с гладко выбритым лицом в пансионской администрации. Он всецело отдавался заботам об умственном развитии вверенных ему воспитанников Первого Отделения.

Кроме ежедневной помощи юнцам в приготовлении их уроков он развил среди них интерес к чтению и соревнованию по количеству прочитанного. Он знакомил их с драматическим искусством, переделывая рассказы Чехова в пьесы, которые разыгрывались, при его участии, маленькими актерами - пансионерами.

Как нечто забавное и вместе с тем, полезное для развития памяти и сообразительности мальчиков, он придумал разговорный язык "мпи". Он прибавлял к каждому слогу слова частицу "мпи". (Я-мпи по-мпи шел-мпи на-мпи ре-мпи ку-мпи). Эта непонятная речь вызывала зависть непосвященных - до тех пор пока один из "предателей" не выдал секрет языка "мпи".

От Сурова мы впервые услышали о трагической гибели знаменитого русского художника Верещагина потонувшего вместе с адмиралом Макаровым на взорванном японцами броненосце "Петропавловск". От Александра Викторовича мы узнали о славе Шаляпина и о том, как певец в гневе оттаскал за волосы дирижера Лондонского оркестра, упрямо форсировавшего аккомпанемент музыки до фортиссимо и заглушившего Шаляпинское верхнее "ми".

Ушедшего вместе с Клодовским Сурова, сменил Прокопий Андреевич Дожко, по прозвищу Берендей (а в случаях кипящего недовольства им, Пп-перендей).

Бывший Консисторский чиновник, этот толстый старик предпочитал раскладывать пасьянсы у себя в кабинете нежели вникать в учебные, игорные или драчливые проблемы врученного ему Первого Отделения. Заботясь о собственном регулярном моционе на свежем воздухе, он водил младших парами на прогулку за город... Давал мальчикам в долг гривенники и приписывал "по ошибке памяти" к сумме долга.

Образования он был неизвестного и сомнительного. Лисички-малыши это скоро поняли: они при склонении стирали начальную букву какого-нибудь существительного, и путали старика вопросами, "почему, в таком-то падеже начальная буква этого слова отпадает?". Но хитрый хохол, не зная ответа на каверзный вопрос, тоже не терялся:

- Ступай, ступай! Учи свою грамматику Кирпичникова и Гилярова - там все сказано.

Вскоре он был "отпущен", как неподходящий для кадров наставников с новыми идеями и приемами воспитания молодых "Столпов Империи Российской".

Уроженец Кавказа Владимир Александрович Дроздов, высокий, склонный к полноте, темноглазый, с черной бородой и такими же усами, мог бы сойти за Хивинского или Бухарского Эмира. Так он и выглядел - в чалме на одной из его любительских фотографий. Он был отечески заботлив к своим воспитанникам Второго Отделения.

Ежедневно после 9-ти часовой вечерней молитвы в общем зале, он сидел на кровати в ногах одного из пансионеров в спальне, запрещая какие бы то ни было разговоры, пока мирный сон не одолевал мальцов.

Его жена, концертная певица, во время ее концертного турне по Сибири посетила моего отца, в то время судью в Иркутске. Она описала нам испытанное ею там землетрясение и привезла нам, братьям, подарки от семьи.

Дроздова сменил барон Александр Михайлович фон дер Дригген, приехавший с группой "глуховцев" выписанных Директором, как только он вступил в управление Пансионом. Это были воспитатели, эконом, повара, дядьки и прочие.

Барон был отставным артиллерийским поручиком. Ниже среднего роста, стройный, подвижной, с орлиным носом над седеющей бородой, он обладал зычным низким голосом.

Уполномоченный директором следить за спортивной жизнью молодых дворян, он выписал из Петербурга морскую восьмивесельную шлюпку, закупал лыжи, тенисные ракеты, футбольные мячи и шингарты, рапиры, шлемы и панцири для фехтования.

Он держался с воспитанниками суховато, официально, без "сюсюкания". На принесенное извинение за оскорбление воспитателя своим непослушанием, один из нашаливших получил наставительный ответ:

"Об оскорблении не может быть и речи. Между нами - такая пропасть". В свойственной ему манере, он поднял плечи, отвел руки назад и отчеканил: "Ведите себя впредь, как дворянин и джентльмен".

Впоследствии, я слышал, он был назначен послом в Австрию от Правительства Скоропадского. А позже в эмиграции, уже будучи поваром в Ницце, умер там же, где провел свое детство и юность с родителями, которые жили безвыездно во Франции до тех пор, пока их заложенные и перезаложенные имения не перестали давать ожидаемого дохода, и молодой Саша был помещен во 2-й Московский Кадетский Корпус, а затем и в Александровское Военное Училище.

После двух-трех воспитателей Третьего Отделения, не оставивших о себе прочных воспоминаний из-за их краткого пребывания, на должность воспитателя вступил француз Шовэн. Худощавый, среднего роста, с галльским профилем при пышных усах, он носил форму Министерства Народного Просвещения, как и все учителя. Но в петлицах не было даже единственной звездочки, определяющей его гражданский чин - заштатного учителя французского языка при Гимназии.

Он подбивал, не жалея своих модных парижских ботинок, футбольный мяч выше всех, чем сразу завоевал себе уважение спортсменов Пансиона.

Его новорожденный сын от русской жены был крещен в русской церкви, в присутствии всего 3-го Отделения. Самый великовозрастный из них был крестным; он же и объяснял отцу французу значение "холостых" плевков, которые он должен был продемонстрировать во время крещения, отгоняя злых духов от его первенца.

Очевидно из-за скудного знания русского языка, Шовэн не мог удержать за собой место воспитателя к юношам приближающимся к умственной и физической зрелости и требующих помощи и советов по предмету русской литературы, истории и искусства.

Высокий, худой брюнет с козлиной бородкой и печальными темными глазами на аскетическом лице, Виктор Петрович Лаголев был следующим воспитателем Третьего Отделения.

Окончивший Историко-филологический Факультет Петербургского Университета, новый наставник обладал изумительной памятью: не было вопросов у воспитанников на которые они не получили бы ответа от Виктора Петровича.

Его дружба к молодежи доходила до привязанности. С мягким податливым характером склонным к болезненной эмоциональности, он переживал все успехи и неудачи своих воспитанников, выслушивая их любовные проблемы с гимназистками и принимал участие в их романах, сам влюбляясь в какую-нибудь гимназистку о которой шла слава, как о непобедимой обольстительнице.

Один из "смекалистов" пансионеров выпросил у местного фотографа пробную незафиксированную карточку одной из таких красавиц и продал ее Лаголеву за 50 копеек, уверяя, что это та, которая писала ему любовные послания по "Летучей Почте" на прошлом пансионском балу. Послания писались, конечно, самим воспитанником.

Новый воспитатель часто цитировал отрывки из поэзии своим преувеличенно восторженным голосом, немного заикаясь, часто соединяя отдельные слова звуком "э".

Он раздражал юношей своими многими "мягко" - мягкосердечием, мягкотелостью, мягким голосом, своей влюбчивостью (он был женат).

Среди других слабостей была одна "тайна" тщательно скрываемая, как воспитателем так и воспитанниками: его поклонение Бахусу.

Воспитанники любили и жалели своего Витю, но вместе с тем разрешали себе некоторые вольности: курили в его присутствии, угощаясь его же папиросами (курение строго воспрещалось вообще), подсмеивались над ним; озорники "э-экали" ему в лицо, подражая его прерывающейся речи; уговаривали подписать отпускной билет в неотпускные дни, уверяя доверчивого воспитателя, что гимназистка грозила отравиться, если, дон-Жуан, пансионер не придет на свидание;

неотступно просили отправить мнимого больного в пансионскую больницу с сопроводительной запиской, чтобы спасти его от верного провала по письменной работе в тот день в Гимназии. За все эти качества, скорее присущие женщинам, и за высокий опять таки мягкий тенорок в разговорной речи, воспитанники прозвали Лаголева "Машкой".

Воспитатель Четвертого Старшего Отделения Пошанский - высокий, медленный в движениях, с длинным носом и походкой в развалку - был в то же время и учителем географии в Гимназии. Его кличка была слон. Он создал своим спокойствием и умом дружественную атмосферу и взаимное уважение между собой и юношами на пороге их вступления в самостоятельную жизнь.

В первое время существования Пансиона, место Эконома занимала Экономка, единственная женщина Пансионского персонала. С приездом нового Директора, она, предчувствуя недолговечность своего пребывания на этой должности, часто жаловалась изредка забегавшим малышам, что ей скоро придется уступить свое место мужчине, Эконому выписанному Директором из "своих глуховцев". Мальчишки, думая больше о себе, мало вникали в ее тревогу о потере работы, но старательно выпрашивали сладкие булочки хранившиеся в буфетной - "чтобы они не достались прибывающему Эконому.

Приехавший Эконом, с седеющими усами и бородой протравленными табачным дымом смотрел напряженно, сквозь толстые стекла очков, немного вытаращенными глазами. Говорили, что он был из обедневших крупных землевладельцев дворян.

Было ли у него достаточно времени работать над экономикой Пансиона неизвестно, но его можно было видеть большую часть его делового дня набивающим папиросы, которых он выкуривал, по его же словам, сотню в день. С его вселением весь вестибюль, где была его комната, пропахнул никотином.

Его очень быстро сменил тоже "глуховец", бывший военный писарь, он же и каптенармус полка. Он быстро и ловко вошел в обязанности Эконома. Холостяк средних лет, с претензией на франтовство при отсутствии вкуса и умения одеться, он выглядев смешным в своем новом сюртуке чуть ли не до пят и при галстуке цвета гриба-мухомора. Вдобавок он, очевидно, считал "тонным" вращать головой при походке. Это выглядело так, точно он пытался освободить шею из тугого воротника.

Во время Великого Поста, пансионеры целую неделю ели нелюбимые ими постные блюда по меню составленному Экономом. Недовольство пищей выражалось в "Бенефисе Эконому".

Война начиналась Старшими. Сидя за обеденным столом они каждый раз при виде Эконома молча ставили на локоть свои 12 правых рук и вращали кулаки, как на шарнире, имитируя его "галантерейной" манере походки.

Иногда, чтобы подкрепить "бенефис", кто-нибудь метко бросал рыбкой или куском грибного пирога в спину проходящему Эконому. После чего все вызывающе глядели в его рассерженное лицо: "Попробуй, докажи - кто?".

В прямом подчинении Эконому были буфетчик, два повара, судомойка (опять таки единственная женщина среди прислуги) и дворник.

Низкорослый, с большой головой, густыми бровями "ад немного выпуклыми серыми глазами и носом формы картошки, буфетчик Алексей вел хозяйство столовой ревностно: скупо нарезал хлеб, зорко следил за тем, чтобы не выложить лишнюю булочку, кубик масла или кусок сахара. Он чуть не крестился убеждая сладкоежек-пансионеров требовавших добавки третьего блюда, что "оно все вышло". Когда порция крема, желе или мусса исчезла со стола на стул задвинутый под стол за подол скатерти, на лице Алексея появлялась тревога.

На его вопрос, куда девалась порция сладкого, следовал хоровой ответ: "Суворов в отпуске и порцию разыграли!". С нескрываемым страданием на лице, буфетчик нес новую добавочную порцию сладкого, которое только что "все вышло".

Чувствуя скрытые насмешки, Алексей не успокаивался. Он торопливо "цокал" своими сапогами с подковками через столовую и вверх по лестнице, в кабинет дежурного воспитателя, где в книге отпусков он не находил имени Суворова в числе отпускных.

За время его отсутствия из столовой, край скатерти поднимался, стул выдвигался и спрятанное сладкое ставилось назад на стол. Вернувшись с победоносным видом, буфетчик неприятно изумлен, но остановить уже "заработанный" розыгрыш порции не в силах.

Старшие пытались "культивировать" Алексея, требуя от него доклада о меню перед началом обеда. На это он, отводя немного в сторону от штанов свои руки-крюки в белых, уже запятнанных соусом, перчатках, покорно рапортовал, переделывая французские слова на свой лад: "Суп с пуррей, (суп-пюрэ), "желя" (желе) и тому подобное.

За его добродушие, искреннюю преданность долгу охраны интересов Пансиона и за вечную тревогу о возможном нарушении их, пансионеры прозвали его:

"Ассейчик, человек Божий".

Дядька Ларион (он же Ларивон), бывший санитар Глуховского Городского госпиталя, главным врачом которого был Дорошенко, получил должность дядьки Старшего Отделения Пансиона и в то же время продолжал свои обязанности лакея Директора.

Воспитанники этого отделения, подозревая Лариона, как доносчика своему барину о вкусах, настроениях и поведении доверенных ему "хлопцев", не очень доверяли ему, хотя и нуждались в нем.

Лысоватый, круглолицый, с карими безбровыми глазами, с редкими усами, низкорослый дядька говорил шевеля толстыми губами - мягко, вкрадчиво, почтительно. Воспитанники любили слушать его рассказы о забавных случаях в Госпитале во время его работы там санитаром и помощником фельдшера. Он рассказывал, как густо был заполнен больничный двор крестьянскими телегами привезшими больных для лечения. Об ужасных запущенных порезах, ранах, нарывах и, как они были еще ужаснее после попыток деревенских знахарей их вылечить.

Естественно большинство вопросов юношей в закрытом воспитательном заведении, так недавно достигших половой зрелости, вращались "вокруг да около" женской анатомии.

Умный старый слуга, знал отлично свои границы, удовлетворяя любопытство молодых слушателей с горящими щеками. Он рассказывал им о женских пациентках больницы, не внося в свое изложение ни сальностей ни намеков на разврат и о том, как было трудно заслужить доверие крестьян к медицинскому персоналу больницы. Он рассказывал, как однажды в приемную комнату больницы, пришла робкая и испуганная молодая крестьянка. Фельдшер был в операционной вместе с доктором. Ларион выпытал у дрожащей девушки, что у нее нарыв на ягодице. После того, как больная покорно нагнулась, задрав свою цветную юбку кверху, Ларион ткнул в чирей пропитанный йодом тампон.

Девушка ахнула, отпрыгнула в сторону со слезами на глазах и отказалась от дальнейшего лечения, заявив, что она не хочет, чтобы ее жгли каленым железом, как ее и предупреждали. Ларион постепенно успокоил ее. Он показал тампон и уверил пациентку, что нигде в комнате нет никакого каленого железа и упросил ее снова обнажить больное место. Наконец, горько плача, девушка снова нагнулась. Как только тампон был прижат к гноящемуся месту, юбка полетела книзу... Спиной к стене, с укором в ее заплаканных глазах, больная даже руки выставила вперед для защиты.

Вошедший в перевязочную доктор, увидев происходящее, приказал крестьянке снять юбку и лечь на стол. С искаженным от испуга лицом, она ринулась через комнату и в миг ее цветная юбка мелькнула в дверях к выходу...

Ее не нашли. Она умолила крестьян спрятать ее в одной из телег. Они ее не выдали.

ДЯДЬКА ДЕНИС

Когда Скурский, раздосадованный своей неудачей в больнице, (См. "Симулянты".) вернулся в здание Пансиона, воспитанники Третьего Отделения все еще были на уроках в Гимназии.

В рекреационном зале дядька Денис полировал паркет. Его голая правая ступня, продетая под ременную скобу на четырехугольной щетке, скользила влево-вправо по паркету в то время как обутая, левая нога, на которой лежал весь вес его качающегося потного тела, ритмично отступала назад. Пройдя таким образом через всю длину зала, он остановился, откинул назад висящие над глазами волосы, вытер пот с лица и стоял, тяжело дыша с полуоткрытым ртом.

- Польку танцуете? - зло сострил расстроенный Скурский.

Денис кисло улыбнулся.

- Трудно околпачить старого доктора, а? - сказал он иронически, все еще отдуваясь от полотерства и провожая взглядом проходящего пансионера. Он слышал утром, как Скурский упрашивал своего воспитателя отправить его в больницу.

- Не Ваше дело! - отозвался заносчиво Скурский, уходя в умывалку. Там он бросил слабительные пилюли в урну и спустил воду.

В углу комнаты, где кафельная печь делала небольшой выступ, была маленькая чугунная дверка к отдушине. Он закурил папиросу, затянулся и выпустил табачный дым в печурку.

Так он стоял покуривая, рассеянно поглядывая то на длинный умывальник с ярко начищенными медными кранами, то на открытый шкафчик разделенный на небольшие квадратные отделения с мылом, зубными щетками и прочими умывальными принадлежностями. Взглянул в окно из которого была видна Десна и маленький буксир тащивший две пузатые баржи.

Вдруг, звуки полотерства прекратились. Хромая на свою голую ступню, вбежал Денис.

- Директор идет... на обзор... помещения... Вы лучше спрячьтесь! - Он с беспокойством на лице махал полотенцем, разгоняя табачный дым в сторону открытых окон.

Скурский бросил папиросу в отдушину и поспешил в спальню, но остановился.

- Зачем мне прятаться? Я был послан в больницу воспитателем, - заявил он спокойно.

- Воспитателем! - повторил язвительно дядька. - Вы отлично знаете, что Ваш воспитатель сделает все, что Вы только ни попросите... Не подводите господина Лаголева... Вы не смогли провести одного доктора, не обманете и другого с Вашим красным, как свекла лицом... Залезайте! - Денис открыл один из пустых гардеробных шкафчиков вдоль задней стены спальни. Скурский протиснулся внутрь. Он слышал, как нога Дениса в ботинке отстукивала шаги в сторону зала, где снова возобновилось шуршание щетки о пол.

Внутри шкафчика было темно и тесно. Скурский вспомнил, как они прятались в гардеробках во Втором Отделении от обязательного посещения гимназической церкви по субботам и воскресеньям. Тогда они были меньше ростом и не было так тесно. К тому же в двери была просверлена дырочка для наблюдений. А если приоткрыть дверь, то щель пропускала достаточно света, чтобы прочесть весь, абсолютно запрещенный, свежий выпуск приключений Ната Пинкертона.

Звуки натирания паркета все еще доносились до Скурского. Очевидно Директор где-то задержался с своим обходом. Тронутый заботливостью Дениса, Скурский перебирал в уме другие достоинства дядьки: Денис помогал своими советами взрослого человека юношам, только что вступившим в половую зрелость и страдающим от влюбленности, неразделенной любви или измены их легкомысленных ветреных избранниц - гимназисток. Большинство советов были грубоваты, но практичны и правдивы. Они свидетельствовали о его достаточном знании психологии женского пола. Но на вопросы пансионеров, почему он до сих пор не женился, его всегдашний ответ был:

"У нас на селе нэма дурных... Булы да уси поженылысь".

Борясь с дремотой в темном шкафчике, Скурский вспомнил, как ему было трудно вставать сегодня утром. Как бы снова переживая свой предутренний сон, он видел себя лежащим на лужайке в имении своего отца на берегу Десны. Среди густой травы гудел мягкий пчелиный хор. Одна из пчел подлетела к лицу Скурского. Ее жужжание, сначала тонкое, постепенно усиливалось и, приобретя металлический оттенок, стало тревожным и наконец, невыносимым. Наполовину проснувшийся, Скурский засунул свою голову под подушку. Это приглушило звук.

"Дежурный дядька звонком будит младших наверху", - промелькнуло в его сонном мозгу. Вдруг резкий звон колокольчика раздался совсем близко и очень громко. "О-оо", - застонал Скурский. "Он тут... у нас... у спальни"...

- Эй-й... там-м... хва-а-тит!

- Бро-осьте!. К чер-р-ту!

- Убирай-тесь.. Ззз-амолчи-и-ите! Дово-о-ольно!

- Вв-о-он отсюда!

Орущий хор сердитых сонных хриплых голосов несся из спальни, хотя их владельцы продолжали оставаться под своими коричневыми одеялами.

Колокольчик перестал звенеть пока свирепые голоса не утихли; затем звон возобновился с удвоенной силой.

"Э-э-э-эй-й-й-и-и!" - Этот крик был долгий, громкий и враждебный. Полдюжины ботинок брякнулись о полуоткрытую дверь спальни.

С заспанным лицом, одной рукой поддерживая спадающие кальсоны, Заржевский ринулся в умывальную комнату. Схватив кружку из мыльного шкафчика и наполнив ее водой, он помчался за дядькой звонившим уже в рекреационном зале. Но хохочущий Денис, ловко увернувшись от брошенной в него воды, легко взбежал наверх.

Сон был прерван... Ворча, зевая, потягиваясь, почесываясь, воспитанники начали одеваться.

- Ему надо сказать прекратить это... Звонить, как сумасшедший.

- Он должен звонить только на лестничной площадке под часами.

- Нахальничает. Думает, если он брат Лариона, директорского лакея, то он может позволять себе вольности.

- Ему бы позвонить по голове этим же самым колокольцем.

Минут через пять, улыбающийся Денис, с стопкой чистых полотенец в одной руке и с пачкой носовых платков в другой, вошел в спальню.

- Ну, обсердились? - отвечает он на хмурые взгляды юношей. - Вы же знаете, что дежурный воспитатель требует От нас разбудить воспитанников вовремя. А трогать руками и трясти вас нам запрещено... Так как же вас? Вот колоколец помогает. - Он стоит улыбаясь и обводит глазами кровати.

- Вот смотрите, - продолжает Денис. - Господин Коломиец все еще спит! - Он берет сложенный носовой платок из пачки и с размаху довольно ловко шлепает им о подушку у самого носа Коломийца. Тот вздрагивает, открывает глаза-щелки.

- Оставь-те ! - крякает он сипло, но спускает ноги и начинает одеваться.

- Вот и другой. Уже четверть восьмого. - Денис идет и вешает чистое полотенце на железный прут в голове кровати, умышленно раскачав немного его в гнезде. Пансионер, до того момента спавший, как убитый с ногами в положении бегущего во весь дух, просыпается, протягивает руку за одеждой аккуратно сложенной на откидной металлической сетке в ногах кровати и тоже начинает одеваться.

- Уж такой упрямый и преданный дядька Денис, - заключает Скурский, еле преодолевая свою дремоту... И словно, как бы по его вызову, Денис открыл дверцу шкафчика.

- Вылезайте, Директора позвали к телефону. Сюда он не придет.- Щурясь от дневного света, Скурский снова пошел к печурке в умывалке возобновить прерванное курение. С наслаждением затягиваясь табачным дымом он лениво обдумывал программу действий на вторую половину дня. Уроки в Мужской и Женской гимназиях окончатся только через час и еще рано идти на "перелет" - сидеть на скамейке в аллее, по которой гимназистки, щебечущие, как ласточки, идут домой с книжками, группами, парами и в одиночку.

Обыкновенно Скурский встречал Наташу и нес ее книги, провожая ее домой. Но этого больше не будет... Не будет с тех пор, как случилось "Это".

Скурский перенесся мыслью к тому весеннему вечеру когда Наташа и он, поехали на велосипедах в Городской сад. Тенистый, полузапущенный, под вековыми деревьями, без освещения, вдали от главных улиц, сад был любимым местом свиданий для Черниговской молодежи.

Как бы витающий здесь дух любвеобильного старика гетмана Мазепы, очаровавшего молодую Марию и теперь покоящегося ( Согласно легенде Мазепа, изменив Петру и сбежав с Карлом, на смертном одре просил своего слугу отвезти его тело на родину. Преданный слуга, якобы выполнил его желание и вернувшись домой в Чернигов, тайно, без надгробной надписи, похоронил Гетмана в парке.) под зелено-серым камнем в средине сада - да чей-то сладкий, сочный баритон пел под мягкий аккомпанемент гитары:

А в старом парке вечерком,

Все пары шепчутся тайком.

Клянется он, молчит она,

И вот идет вол-шебница-а в-есна-а-а.

Все это накалило любовным жаром души и тела молодых влюбленных. Среди запаха ночной весны, в темноте, были слышны приглушенный женский смех, слова уверений, уговоров, шепот слабых протестов...

Скурский прерывал свои долгие поцелуи только краткими словами о его любви к Наташе. Ее дразнящее "неужели" постепенно теряло задор и она смолкла не уклоняясь от его настойчивых, ищущих горячих губ... и рук...

Потом они лежали рядом, молча, глядя в звездное небо в просветах между верхушек тополей.

Наташа склонилась над лицом Скурского и целовала его ниже глаза. Поцелуй был нежный и долгий. Такой же поцелуй она повторила под его другим глазом... Скурский лежал в блаженстве.

Потом он заспешил проводить Наташу домой. Ему нужно было до 11-ти часов сделать подлог: самому подписать на отпускном билете имя Платоновой в семью которой, он был отпущен дежурным воспитателем Пансиона и куда он не попал.

Утром, глядя на себя в зеркало после утреннего умыванья, Скурский заметил два небольших узких кровоподтека под глазами. Вглядываясь ближе, он увидел, что кровоподтеки состояли из ряда кровяных точек. В тревоге от неприятного открытия, он пытался их запудрить зубным порошком, за неимением ничего более подходящего. Порошок забелил кожу, но кровяные точки стали еще заметнее. Он вымыл лицо водой.

На вопросы других, он, отводя глаза в сторону, говорил, что что-то его покусало в парке.

Он еле дождался 3-х часов и помчался "на перелет". В аллее на скамье, уже сидел Тарновский. Взглянув в его лицо, Скурский вздрогнул... Под глазами Тарновского были точно такие же узкие кровоподтеки: на белой коже точки выделялись кровяным пунктиром.

Скурский глядел на Тарновского точно видел его в первый раз.

- Кого... кого... провожаешь - заикнулся он.

- Кого?.. Наташу. Мы сейчас едем с ней на лодке по разливу. В лозе у Красного моста едим бутерброды. - Он показал бумажный мешок. - А потом-потом, - он сверкнул белыми зубами в улыбке, - что бог Гименей пошлет.

Оба, одинаково заклейменные, словно сговорясь, не спросили друг друга о своих синяках под глазами.

Скурский, не в состоянии терпеть дольше присутствие соперника и связанные с этим страдания ревности, повернул в глубину аллеи.

"Так вот почему она так нежно, но так крепко... присосалась... заклеймила. И его тоже... Но когда?" - Все это мелькало у него в голове. Он всегда сомневался в искренности ее любви. Слишком она была хороша собою, чтобы не стать предметом настойчивых притязаний других мужчин. Но он не мог ее оставить, поглощенный чувством полной любви к ней.

"Мои глаза в тебя не влюблены, Они твои пороки видят ясно. Но сердце ни одной твоей вины Не видит и с глазами не согласно".

Чтобы как-нибудь сбросить тяжесть и муку ревности, негодования и злости, он, найдя Дениса в его подвальной комнате, рассказал ему все.

Денис пришивал пуговицы к своему пиджаку. Он, не прерывая своей работы, спокойно выслушал возмущенного семнадцатилетнего любовника. Потом поднял голову и откинулся на спинку стула, расправил свои усы вправо, влево и сказал:

- И чего же Вы на нее завелись и сами прикисли? Хотите указать, что Вы... лучше? А может он, другой, лучше Вас в любви. - Потом подумав: - Вы лучше отнесите ей букет сирени, вон там, - он махнул рукой в сторону забора гимназического сада. - Она махровая, только что распустилась. Поблагодарите ее за усладки и распрощайтесь. Вы увидите, как она ухватит Вас за рукав, не желая расставаться. А насчет печаток под глазами, то может тот другой пострадал еще больше Вас, натерев ссадины на локтях... от усердия, - Денис хохотнул.

После своей исповеди, Скурский повеселел. Он решил последовать совету Дениса. Ведь самая большая победа над женщиной - это уйти от нее. Он слышал это от кого-то. Он прошелся вдоль забора, где свешивалась сирень, но букета не сорвал.

Он решил сказать ей свое "прощай" гордо, без горечи, без сожаления и без букета... Сказать ей сегодня... сейчас. И он заторопился "на перелет".

Он опоздал... Он увидел их спины. Тарновский нес ее книги, раскачиваясь в своей "матросской" походке. Наташа закидывала свой улыбающийся профиль кверху, к его лицу и их локти были плотно прижаты друг к другу.

Бодрое настроение Скурского, внушенное Денисом, "как ветром сдуло".

***

Швейцар Пансиона, Марк (он же Марко), бывший унтер-офицер гвардейского пехотного полка, высокий, крепкого сложения, с круто вздернутым носом, с бородой и усами какого-то неопределенного цвета, был ответственным за порядок в вестибюле, в приемной комнате для посетителей и у вешалки около парадной двери. Он был одет в длинный черный сюртук с двумя рядами медных пуговиц, с синим стоячим воротником. На его груди висели три медали. Так как время отбывания его воинской повинности совпало с самым длинным мирным периодом в России, его медали были, в отличие от медалей за храбрость в бою, одна - в память столетия его полка, другая - в память коронации Николая Второго, а третья - об успешном завершении переписи народонаселения Российского в начале XX века.

Швейцар жил в отдельной комнате около главной лестницы, ведущей на второй этаж Пансиона. На столе, на видном месте, стояла фотография семьи Марко Черевко: Марк на стуле в форме младшего унтер-офицера; по обе стороны его два коротко подстриженных, курносых, веснушчатых сына, 10-ти и 8-ми лет. Старший держит в руке листок отрывного календаря с датой сделанного снимка, а младший смотрит горделиво с серебряным рублем зажатым между пальцами, чуть выставленной руки. Позади Марко, положив одну руку на его плечо, стоит скуластая, рослая женщина, его жена.

В эту же комнату почтальон приносил ежедневную почту. К этому времени, если оно совпадало с перерывом в занятиях, сбегались пансионеры ожидавшие вестей из дома.

- Марко, есть ли мне письмо? - спрашивал какой-нибудь из младших, скучающих по дому.

- Нет! Пишуть! - чеканил Марко.

- Как? - У мальца глаза становятся шире. - Пишут?

- Да, да, как раз сидят и пишуть... Как только напишуть, сразу же на почту и будуть, вместе с другими, спрашивать меня.

У маленького пансионера на лице растерянность:

- Почему Вас? Ведь письмо мне.

- На почте все только и спрашивают, - он с серьезным лицом, но с огоньком юмора в глазах четко отбивает каблуком о паркет, повторяя в такт: - марку, марку, марку.

Мальчуган весело смеется, а Марк, довольный своей шуткой, покровительственно улыбается и важно заложив руки за спину вышагивает вестибюль. Но у младших воспитанников бывал и на их улице праздник, день когда они подсмеивались над швейцаром.

В первые годы ХХ-го века, в таких небольших губернских городах, как Чернигов (30 тысяч населения), городская телефонная сеть была мало развита. Ответа от перегруженной работой барышни-телефонистки приходилось ждать долго, бесконечно крутя ручку для вызова. Чтобы звонок не звенел резко в комнате, приходилось молоточек придерживать левой рукой. Иногда, по каким-то неизвестным причинам, эта рука получала электрический ток и судорожно отдергивалась. В разговоре слуховая трубка трещала, голоса теряли свой тембр и звучали каким-то кваканьем.

Когда звонил единственный в Пансионе телефон, отвечать должен был швейцар. Очевидно у Марко были какие-то затруднения в разговорах по телефону потому, что всякий раз как он шел в приемную комнату отвечать на телефонный звонок, лицо его принимало определенно встревоженный вид.

Младшие пансионеры собирались у двери приемной слушать, как Марко "разворачивается" по телефону.

Сначала слышится его быстрое "Алко, альо, альо!" Потом уже попроще, "слыште... слыште, господин ветернар, дирехтурская курова не может упражняться".

Ветеринар отвечает довольно долго. Марко иногда вставляет, "Да, да... як пробка... брюхо... брюхо полное". Наконец Марко, с бисером пота на носу и на лбу, выходит из приемной.

- Марк, корова не может испражняться, а не упражняться, - поправляет его один из хихикающих юнцов.

- Н-ну, я же-ж сказаув ни можить упражняться, - упрямо повторяет, с побитым видом Марко, не уловивший разницы в глаголах. По вечерам, отбыв свои обязанности, Марк подкрутив усы и расправив плечи, шел через площадь в сторону города, крупным гвардейским шагом, как он учил молодых рекрутов в полку.

Старый служитель, дядька Первого Отделения Игнат, считавший, что его обошли наняв Марка швейцаром Пансиона, говорил:

- Етот кобель Черевко заховал жену у селе, а кажный вечор ходить к своей крале-удове. Думаеть, шо вона отдасть ему свою бакалею.

Воспитанники 2-го Отделения любили своего дядьку Василия за его добродушие, веселость и занимательные рассказы на разные темы.

Начищая 50 пар пансионерских ботинок на лестничной площадке под часами, на ночном дежурстве, он, иногда, должен был прекращать свою работу, чтобы участвовать в охранении "луников", как он называл лунатиков, ночные гастроли болезненно-впечатлительных младших пансионеров беспокоили Дорошенко.

Суворов, церковный староста гимназической церкви, очень религиозный юноша, часто отбивал поклоны в полночь перед иконой в углу большого зала. После чего спокойно возвращался в свою постель.

Корицкий, с полузакрытыми глазами и выставленными вперед руками, шел к наружной двери во двор, освещенный луной. Василий успевал забегать вперед и замыкать дверь. Пригара, утомленный вечерним приготовлением уроков, проникал в классную комнату глубокой ночью раскрывал книгу и, уткнувшись в нее щекой, мирно спал.

Все они - трое и некоторые другие немного смущенные своими ночными странствиями - пытались излечиться от них; они расстилали мокрые мохнатые полотенца на полу у своих кроватей. Ступив на них голой ступней ночью, сразу же приходили в себя и заваливались спокойно спать до утреннего звонка.

Василия неоднократно видели где-нибудь за углом Пансионского здания. Закинув голову к небу, он осушал "мерзавчика", издали походившего на стеклянную трубку. Поэтому он и получил прозвище "астронома". Этой его слабостью изредка пользовались ребята 2-го Отделения для потехи над их дядькой. Один из них, держа в одной руке пустую водочную бутылку, предлагал Василию полный стакан бесцветной жидкости выпить за здоровье Отделения. Расчувствовавшийся дядька, с мигающими ресницами замаслянившихся глаз, проникновенным голосом возглашал:

- Паничики, за усех вас. Дай Боже шоб усе было гоже, а що нэ гоже - нэ дай Боже. - Он пил из стакана и тут же выплевывал на сторону жидкость оказавшуюся чистой водой. Добродушный Василий смеялся сам вместе с довольными мальцами по своей "телячьей молодости" малоответственными за грубоватую шутку. Василий был трудоспособен и старался всем угодить. Он охотно делал постели мальцам-ленивцам, хотя пансионеры обязаны были сами пристегивать на пуговицы верхние простыни к одеялам, заправляя свои постели, согласно правилам Пансиона.

В Пансионе, табак и алкоголь были смертным грехом. Поэтому-то дядька Василий, "астроном", не смог долго удержать свое место.

В то время, как воспитанники Дворянского Пансиона были обуты, одеты и накормлены гораздо лучше их сверстников на стороне, свое образование они получали наряду с другими учениками в Гимназии.

В половине девятого утра, большой зал Гимназии заполнялся гимназистами для утренней молитвы. Входил священник и Директор. Регент давал знак и пели все. Звуковая волна хора из пятисот голосов, заполняла не только зал и коридоры, но и разносилась далеки вдоль улицы, особенно когда юноши последних трех классов, с установившимися голосами, щеголяли друг перед другом мощью своих басов и заканчивая "Спаси Господи люди Твоя", "трубили" во всю мочь.

После молитвы ученики расходились по своим классам в двухэтажной старушке Гимназии, построенной до нашествия Наполеона, напротив действительно древнего Черниговского Кафедрального собора.

Старшие шли с серьезными, озабоченными лицами, взвешивая в уме свою подготовленность к возможным вызовам преподавателями для проверки и оценки их знаний. Младшие разбегались по классам, по дороге задирая маленьких пансионеров, дергая их за хвосты белых парусиновых косовороток. Дразнили их складывая губы дудочкой:

- У-у порося! У-у п-орося, купила баба пидсвин-ка. - Или вместе с обижаемыми окружали маленького сына Губернатора и повторяли хором, мстя за Гаврюшку: (После успешного приема Царя в 1911 г. в Чернигове, Губернатор действительно получил пост Министра Внутренних дел.)

- Такой м-а-л-о-й, а УЖЕ сын Губернатора, - на что тот, гордо выпятив нижнюю губу парировал:

- Папа будет Министром. (Губернатор, проезжая в коляске по городу, остановился, чтобы прочесть нотацию 12-летнему Гаврилову, не снявшему для его приветствия, фуражки; затем заставил гимназическую администрацию прислать провинившегося в Губернаторский дворец на Десне, с извинениями.)

Директор Гимназии Е. был высокого роста брюнет с правильными чертами красивого лица, с карими глазами, черной, пушистой девственной, бородой, на две стороны. По его же словам в одном из классов, он не разрешал парикмахерам даже дотрагиваться ножницами до нее, несмотря на то, что одна сторона бороды была немного короче другой. Хорошо сложенный, достаточно полный "для представительства" в своем чине Действительного Статского Советника, всегда хорошо одетый, он был точным образом "барина". Его любили, уважали и гордились им. Он преподавал психологию и логику в старших классах; говорил немного в нос с паузами, медленно подбирая слова. По определению учеников "говорил по разделениям".

Инспектор классов С. рослый, плотный, усатый, с живыми умными глазами, дельно вел административную часть Гимназии, оставляя барину-Директору представительство главы среднеучебного заведения.

Кулыга, большеголовый учитель математики, возраста и роста среднего, с глазами выпуклыми и вечно маслянистыми, с крупными губами, садился за кафедру и, выбирая кого из учеников вызвать отвечать заданный урок, всегда, не то кряхтел, не то откашливался, потирал свою скудную рыжую бороденку, как бы решая сложную задачу. Он преподавал свой предмет заранее подготовившись к уроку по учебнику.

Чтобы оттянуть время вызова учеников для проверки их знаний, кто-нибудь, обыкновенно с задней парты - места уготованного малоуспевающим - передавал холостяку Кулыге поклон от Зины, Нины, Маруси, Кати - неважно от которой, но от одной из них по выбору передающего привет.

Кулыга клал перо, поднимал засветившиеся глаза и расплывался в широкую улыбку.

- Ну, как она поживает?

Он немного смущен; рот его полуоткрыт; лицо становится лицом банщика.

- Она просила узнать как Вы, Николай Васильевич, поживаете и согласны ли Вы прийти к ней на свидание? - плетет сугубую ложь хронический двоечник по предмету, прозванный Кулыгой "знаменитым математиком".

- Я знаю, она мне писала на прошлом гимназическом балу, - его улыбка становится еще шире. - Скажите ей, после экзаменов... сейчас я очень занят. Он откладывает свидание, не подозревая, что все записки писались этим же самым "знаменитым математиком".

Преподаватель словесности Колотовский сумел заинтересовать своим предметом старшие классы Гимназии. Непрестанной проверкой он заставлял всех твердо выучивать заданное. Иногда он прибегал к хоровому заучиванию трудных, громоздких баллад всем классом. Ученикам нравились слова: "Не знаем, мы только плачем и взываем, О, горе нам рожденным в свет...". Не только потому, что эта строфа ("Ивиковы журавли" Жуковского) легко запоминались в дружной декламации, но и потому еще, что когда преподаватель опаздывал в класс являлся надзиратель с вопросом: "Почему нет учителя?". Этого только и ожидал озорный класс, чтобы тут же затянуть: "Не знаем, мы только плачем и взываем, О, горе нам, рожденным в свет!". Надзиратель - он же щегол, таращил глаза.

Колотовский, высокий и худой, говорил глухим баском или, по выражению гимназистов, бубнил. Когда пришло время изучать звукоподражание словами ("Перед Судилищем Миноса", Исповедь вола). "И м-м-ы грешны-ы. Том-м-у-у лет пять, когда корм-мы-ы нам были х-уууды", класс дружно гудел, нажимая на ы-ы-ы больше, чем нужно, так что словесник начинал настороженно мигать своими темными глазами. А когда за этим следовали слова описывающие тишину:

"Полночной порой, в болотной глуш-ши чуть слышшно, бесш-шумно ш-шурш-шат камыш-ши, класс шипел, поглядывая друг на друга с озорством в глазах.

Колотовский пробудил в учениках желание читать русских классиков, давая сложные темы для домашних сочинений исполнение которых, требовало не только поверхностного знакомства с фабулой рассказа, но и точной характеристики лиц изображенных автором.

Опытный преподаватель часто напоминал ученикам о том, чтобы они следили друг за другом в правильности русской речи. Сколько было смеха, даже некоторого легкого издевательства над одним учеником из местных коренных хохлов, который "споткнулся" сказав "Капитанская дочка".

Учитель немецкого языка, Ененц, молодой, с торчащими рыжими усами, быстро и бегло говорил по-русски, хотя иногда заплетался в оборотах речи. Ради смеха, ученики не исправляли его ошибки. Гимназист, нарушивший разговором занятия в классе, выслушал такой выговор немца:

- Совинский! Что хэто такой?.. И никаковых больше себе.

Любимый всем классом, хотя и прозванный "корольком" (порода карликовых петушков) за свой маленький рост, учитель Истории Кармаркевич преподавал свой предмет гораздо шире и полнее, чем в казенном установленном учебнике, поддерживая неослабный интерес учеников к русской Истории.

Он отличался остроумными и меткими замечаниями. Когда пришла его очередь быть выбранным в присяжные заседатели при местном Суде, один из учеников, очень рассчитывая на "пустой урок", спросил его:

- Вячеслав Михайлович, правда, что Вы не будете ходить в продолжение двух следующих недель?

- Боже мой! Что же Вы думаете, я буду ползать? - был его ответ потонувший в хохоте учеников.

Гимназист смущен. Он улыбается, мигает глазами. Он не знает, что сказать. Он не знает, что делать с руками; сначала они пошарили что-то вдоль кушака, опустились книзу, а затем уперлись ладонями в его талию.

- Ну-с, руки в боки... остается пустится в присядку на радостях от предстоящих пустых уроков, - немного в нос добавил королек под гогот класса.

Кармаркевич был единственным преподавателем приглашенным классом в ресторан - праздновать выпускными окончание гимназии. На этом банкете он по-джентльменски не замечал некоторых вольностей, осоловевших от вина и водки юношей, обсуждающих наряду со своими планами на будущее, обязательное посещение всеми публичного дома сразу же после попойки. Обсуждения прекратились после того, как умный учитель, как бы вскользь упомянул, что "606" не всесильно.

Француз Касси, довольно крупный, ходил гордо неся свой большой живот. Говорил и понимал по-русски плохо. Он требовал записывать заучиваемые, новые французские слова в маленькую тетрадь, потеря которой вызывала такие диалоги:

- Монсье Касси, я потерял тетрадь со словами.

- Нилься потеряйца! - Француз делал угрожающее лицо.

- Но, я у-ж-е потерял, - защищался ленивец, возможно, никогда и не заводивший тетради.

- Нилься потерайца ! - выпалил уже рассерженный Монсье. Ученик, видя неотступность "нилься" сдается, обещав завести новую тетрадь, списав слова у соседа.

Старшие гимназисты послали ему, закоренелому холостяку, "Брачную Газету", в которой было много предложений "познакомиться с целью брака". Он, как передавали, обсуждал эти "любовные капканы" с своей квартирной хозяйкой, выписывая фотографии "чаровниц", кандидаток на брак, но упорно оставался холостяком.

Всеми уважаемый законоучитель, протоиерей В., служил в гимназической церкви спокойно, ровно, без излишних фарисейских слезливых оттенков в произносимых молитвах и возгласах, но держал прихожан согласно его наставлений.

- Отставить! - громко раздалось из алтаря, когда старшеклассник регент левого клироса пытался исполнить, только что составленную им, аллилуйя какого-то немного залихватского напева. - Всем стать на колени! - Этот приказ во время Великопостных служб, не исключал и тучных директоров Гимназии и Пансиона обыкновенно простаивавших службы без коленопреклонения.

Законовед-юрист, учивший нас судоустройству и судопроизводству в русских Судах, разрешал ученикам переговариваться, но не шептаться - это его раздражало. На его уроках можно было заниматься своими делами. Меньше четверки он никому не ставил.

Преподаватель латинского языка Зипов, лысый с черной бородой и с быстрыми серыми, проницательными глазами, любил вдохновенно цитировать Овидия, дирижируя себе костлявым указательным пальцем. В течение 5-ти лет его преподавания, неуспевающих по-латыни не было.

Ленивые "выпалывались" неукоснительно. Однажды на письменной работе в его классе, Зипов благодаря быстроте своих глаз "выловил" экзаменующегося с шпаргалкой. Он заставил списывающего показать классу свои ладони и ногти пальцев испещренные бисерным почерком с цитатами, формами латинских глаголов и другими выписками.

Любитель спорта, Зипов был первым в городе по быстроте на коньках. Он возглавлял срочно сорганизованную группу "потешных" велосипедистов, посланных на торжества 300-летия Дома Романовых, в 1913 году.

- Великая заслуга исторической науки - взятие на себя "службу памяти", чтобы воскрешать дух эпохи, правду и родить ощущение времени.

- Что мы помним о наших предках? Боже мой! Они ни во что не одеты, они ничего не едят и не пьют, не говорят ни на каком языке. Они никого не любят. Мыслимо ли это?

Ведь когда биолог пишет о колонии бобров, он и то сообщает об их характерах... Описания прошлого заклеймены разными обидными словами...

Нам хочется знать о наших предках подробно и по-человечески...

Ольга Чайковская. ("Звон затонувших колоколов"). "Неделя" № 39, "Известия" 1966 г.

ОБ ОДНОМ ИЗ ПРЕДКОВ

В 1913-1914 годах, большинство студентов Юридического факультета Петербургского Императорского Университета могло сократить свои занятия до почти ничегонеделания. По теории минимумов, разрешалось перейти с первого курса на второй после сдачи экзамена даже только по одному предмету. Со второго курса на третий - два, а с 3-го на 4-ой - три или четыре предмета.

Предмет выбирался тот, который можно было выучить с наименьшей затратой времени и сдать его хотя бы на "удочку". (Были только две оценки знаний студентов "весьма" и "удовлетворительно", то есть "удочка").

Во время войны с Германией, многие студенты выбирали одним из своих минимумов Римское Право потому, что немец профессор фон Меллер, чтобы доказать свою лояльность к России, никого не проваливал.

Конечно, такая система занятий накапливала "завал". Для окончания Университета требовалось сдать 18 предметов и студент проехавший на минимумах редко кончал университет в четыре года.

Многие из учащихся должны были искать работу, чтобы оплачивать свое содержание. Часто заработок был в репетировании отсталых, малоспособных детей богатых родителей.

Объявления требовавшие пояснения, такие как:

"Студ. юр. oп. реп. спец. физ. мат. рас. не стес.", (Студент-юрист, опытный репетитор, специальность физика, математика, расстоянием не стесняется.)

заполняли колонку "В поисках труда".

Были и такие студенты, которые получали денежную поддержку из дому. Те просто бездельничали в науке, но были заняты по горло посещениями театров, кинематографов, ледяных катков, атлетических кружков и, конечно, бильярдных, которые были очень популярны среди студентов. Хорошо известный старинный ресторан "Доминик", на Невском проспекте был сборным местом лучших столичных игроков на бильярде. Игроки послабее посещали бильярдные Крутецкого на Васильевском Острове.

Некоторые из студентов появлялись в Университете только осенью для регистрации. Так как посещение лекций не было обязательным, они уезжали домой в провинцию, наслаждаться домашней уютной жизнью до весны, когда они должны были вернуться в Университет для сдачи экзаменов. Такую жизнь могли вести только студенты холостяки. Женатых было очень мало. Те, которые были "преждевременно" женаты, во многих случаях на дочерях их квартирных хозяек, вызывали сочувствие друзей в их "жалком жребии". Их звали "погибшими душами".

Скудно оплачиваемое репетиторство или другие случайные заработки приводили к полуголодной жизни в маленькой комнатке с женой и детьми. За недостатком времени, занятия и экзамены откладывались. Откладывалась защита диссертации с года на год и в итоге "погибшая душа" превращалась в "вечного студента".

Он замерзал на долго на какой-нибудь хоть мелкой, но постоянной службе и невольно забывал об университетских делах. Однако было бы ошибочно думать, что все студенты-юристы не посещали Университет хотя бы для того, чтобы почувствовать атмосферу их "альма матер". Как раз наоборот. Многие приходили в Университет регулярно, каждое утро.

При входе в здание, с Первой линии, студента встречал высокий, одетый в ливрею, швейцар. Приложив руку к козырьку своей расшитой галуном фуражке, он басил:

- С добрым утром, Ваш-ше сс-тво! -Это приветствие очень походило на сокращенное "Ваше Сиятельство". Он встречал всех входящих с одинаковым почтением - будь это только что подъехавший на лихаче белоподкладочник в застегнутом на все пуговицы сюртуке, сын богатых родителей, который не преминет положить в руку швейцара полтинник за бодрящую, почетную встречу или же просто студент Коля или Ваня в вылинявшей тужурке и с бахромой на штанах вокруг его стоптанных каблуков...

Все они, расправив плечи и выпрямив грудь, легко взбегали по лестнице вверх и входили в самый длинный коридор в Санкт-Петербурге - коридор Императорского Университета.

Движение в коридоре продолжалось без перерыва в обоих направлениях. Студенты входили и выходили из аудиторий, которые были на одной стороне коридора. Другая была занята окнами выходящими на двор с дополнительными зданиями Университета. На широких подоконниках этих окон, студенты сидели, читали, говорили с друзьями, глядели на движущуюся перед ними лаву молодежи, большинство в студенческой форме. (Студенческая фуражка с голубым околышем покупалась сразу же после окончания среднего учебного заведения.)

Неважно если черная куртка с золотыми пуговицами и с синими петлицами довольно поношена и требует утюга. Она все-таки является паспортом, удостоверяющим носителя ее, как студента - существа, одинакового во всем мире, с тождественными, временем неизменными, характерными чертами такими как: энергичность и жизнерадостность, всем вселяющее жгучее радостное осязание бытия, честность и задор, смелость и вызов, а иногда бунт и непослушание.

Эти будущие вожди Мирового прогресса, всеми и всюду приветствуемые, находят безотказную помощь на пути к их дипломам. Штатный же костюм, если он запятнан и помят, относит носителя его к классу бродяг, пропойц или попрошаек.

Лекции по Энциклопедии Права, профессора Петражицкого, несмотря на его мировую известность, посещались мало. Предмет - сухой для молодежи. К тому же его можно выучить к экзамену по им же, профессором, опубликованной книге. Так зачем же терять время? То же относилось к Статистике бородатого, заслуженного профессора Кауфмана. Вызубренный конспект в 85 страниц проводил студента и по этому предмету. Такой же метод подготовки к экзаменам был в ходу по предметам и других профессоров: Покровского, Туган-Барановского, Ухтомского, Чистякова и других "столпов" Юридического факультета.

Зато самая большая аудитория, девятая, где читал Историю Музыки талантливый музыкант и лектор профессор Каль, была обычно заполнена. Его молодые слушатели жадно впитывали все то, что они получали от этой интересной и своеобразной лекции.

После передачи содержания оперы Глинки, "Русалка", Каль объяснял характер музыки, тут же демонстрируя на рояле отдельные мелодии и мотивы этой оперы. А, как бы на "сладкое", приглашенный бас из Мариинского Театра (иногда из Народного Дома) иллюстрировал гений композитора и свой мощный голос исполнением, под аккомпанемент Каля, арии Мельника. Густые, сочные, низкие ноты певца передавали скорбь и жалобы мельника, лаская уши слушателей. А, когда тот же голос внезапно менялся на высокие, звенящие металлом призывы отца к потерянной дочери и на безумные выкрики: "Какой я мельник... я дикий ворон...", очарованные студенты сидели неподвижно.

Все еще под впечатлением прослушанной необыкновенной лекции, молодые слушатели медленно покидали аудиторию. Математики, Естественники, Историко-Филологи торопились в свои секции, к своим занятиям. Но большинство юристов, поговорив с приятелями, земляками и просто с коллегами и взглянув вскользь по объявлениям многочисленных землячеств, нет ли в них интересных собраний, концертов или вечеринок, считали свой университетский день законченным. Они медленно спускались в столовку в подвале, где пили чай с бутербродами, обсуждали только что слышанное пение артиста и сравнивали его голос с голосами других оперных артистов Петербурга. Тут же другие разговаривали и шутили с усатым буфетчиком, Поликарпом. Он хитер, практичен: давал в кредит съестное, но оплату долга требовал в удвоенном размере.

- Поликарп, покажите Ваше счастливое кольцо, ("Поликратов Перстень" баллада Жуковского. Король Поликрат, обеспокоенный своими бесконечными успехами, чтобы умилостивить богов, бросает свой любимый перстень в море. Вскоре после этого, он находит свой перстень в рыбе, поданной ему на обед.)

- был часто повторяемый студентами шутливый вопрос.

- Я-я-ж-жеш нне жж-женат, - в удивлении поднимал плечи слегка заикавшийся буфетчик, не зная ничего про легенду.

Благодаря манкированию лекциями, студентов юристов называли лентяями, а Юридический факультет прозвали Ерундическим. Последний год (нормально 4-й) был самым трудным для тех, кто "ехал на минимумах". Им приходилось расчищать завал прежних лет и сдавать 10-12 предметов в один год. Поэтому часто приходилось пристегнуть лишний пятый год, чтобы окончить Университет. Большинство оканчивало его успешно и все они становились надежными, сознательными слугами своей страны, честно выполняя свои обязанности согласно законам и директивам установленным существующим правительством.

***

В 1916 году, студенты старшего курса получили отсрочку призыва к отбыванию воинской повинности. Правительство давало им лишний год для окончания высшего образования, и после этого они посылались в многочисленные школы прапорщиков, которые спешно "пекли" пополнение Офицерского Корпуса.

Во время войны потери в пехоте были велики: командный состав менялся 10-12 раз, в специальных же войсках, потери были в 10-15 раз меньше. Добровольцы (волонтеры) получали известные льготы, главная из них - выбора рода оружия.

Так как я не сдал требуемых экзаменов для перехода на старший курс теперь уже Петроградского Университета, я подлежал призыву осенью того же, 16-го года. Как студент юрист, без требуемых в специальных военных училищах знаний высшей математики, черчения и пр., я был бы назначен в пехоту.

Несмотря на то, что пехота славилась своим званием "Хребта Армии", незаменимой защитой передовой боевой линии, все же артиллеристы, кавалеристы, и чины инженерных войск относились к ней свысока. Пехота, с ее бесконечными маневрами, переходами, сидением в окопах, была носительницей незаслуженно пристегнутого обидного имени, "пушечное мясо". Пехотные офицеры выглядели усталыми, носили свою мешковатую форму без "блеска", а пыльные сапоги без шпор. Само слово, пехота, произносилось с некоторой иронией: первый слог "пи" - фальцетом и нормально низкой нотой - "хота". "Пи-хота не пыли!" зубоскалили артиллеристы и в то же самое время поднимали облака пыли своими орудийными запряжками.

Константиновское Артиллерийское Училище не считалось равным Михайловскому уже потому, что оно было преобразовано из пехотного училища. "Констапупы по пехоте траур носят", - высмеивали их Ми-хайловцы, потому что их юнкерский погон был оторочен черным кантом. В подтверждение отрицательных сторон службы в пехоте были назначения в нее только тех, которые кончали военное училище последними по баллам.

Специальные военные училища с готовностью принимали студентов: политехников, технологов, электротехников, путейцев, гражданских инженеров. Но прошения о поступлении к ним юристов отвергались, за редкими исключениями когда проситель знал "кого-то".

Мой старший брат Борис, который был тоже студентом юристом в Петербургском Университете, на два года старше меня, был принят в Михайловское Артиллерийское Училище по рекомендательному письму патрона нашей семьи Товарища Государственного Секретаря, Тайного Советника и Сенатора Н. Ф. С-ва. ( К моему глубокому сожалению, я не знал того, что Н. Ф. С-в и я были в Париже в одно и тоже время в 1930 году, когда я, приехавший из Америки, смог бы, в свою очередь, быть полезным бывшему Государственному деятелю.)

Два года спустя, по той же любезности Николая Федоровича я был принят на 5-й прием в Усть-Ижорскую школу для подготовки офицеров Инженерных войск. (Те, кто поступали в армию добровольцами, имели возможность выбрать род оружия и, таким образом, избегнуть назначения в пехоту ("пушечное мясо"), укрываясь в специальных войсках подальше от фронтовой полосы.)

Все молодые люди, принятые в Ижорскую школу (Петроград, Кирочная, 6), должны были пройти предварительную 3-х месячную подготовку в 6-м Запасном Саперном батальоне, "питомнике" будущих юнкеров. Наша рота, 8-я Б, была расположена в частной квартире реквизированного 4-х этажного дома на углу Знаменской и Кирочной улиц.

Эта рота была составлена полностью из студентов специальных Высших Учебных Заведений. Были и только что окончившие средние школы, аттестаты зрелости которых свидетельствовали, что это был отборный материал для будущих офицеров инженерных войск.

Остальные роты батальона занимали квартиры на других трех этажах этого здания. Состав этих рот был обыкновенный - призывные с некоторым образованием и просто без него.

6-й Запасной Саперный батальон за время войны вырос до размеров полка военного времени - около 4-х тысяч. Он был одним из первых, вместе с Волынским полком, начавшим Революцию 1917 года. Одной из первых жертв Революции был убитый солдатами строгий полковник Геринг, командир этого батальона.

Одним из важных предметов нашего обучения в роте была маршировка. Взводный встречал новичка авторитетным заявлением: "Так как Вы ходить гвардейским шагом не умеете, то мы Вас этому научим". Вновь прибывшие вольноопределяющиеся разделялись на отделения и под командой голосистого унтер-офицера уроки ходьбы производились где-нибудь на улице без большого движения (Сергиевская).

Маршировку надо начинать всегда с левой ноги и идти большими, медленными шагами, четко ударяя (печатая) дорогу носком сапога, ни в коем случае, не каблуком. Движения рук тождественны тем, которые отводят ветки кустов на пути через лес: правая рука и левая нога идут вперед вместе, такая же координация левой руки с правой ногой. Забавный вид получается когда новый сапер, окончивший горный или политехнический институт, усердно переучивает свою походку на "гвардейский шаг". Его проблема - хитроумная координация ног и рук. У "отца" - его так зовут потому, что ему больше тридцати и он женат растерянный вид. Он путает необходимые движения.

- Не-е-ет! Я сказал, левая нога и правая рука... вме-есте! - кричит обучающий. - Щукин... покажи ему как...

Ефрейтор Щукин демонстрирует "гвардейский шаг". Он шагает с приподнятым подбородком, поводя руками, которые броском вперед помогают ему сделать шаг крупнее и четче... Он останавливается щелкая каблуками, делает "налево кругом" и, заложив руки за спину, выставляет левую ногу на "вольно".

- Во-от! - раздается победоносный голос унтер-офицера. На его лице обращенном к "отцу" нет ни поощрения, ни одобрения, а только легкая тень страдания, как бы от зубной боли. Сконфуженный вольноопределяющийся мигает глазами и виновато улыбается.

После 2-3 недель ежедневных занятий, рота гордо марширует по улицам Петрограда с песнями. Один из обучающих ввел оригинальную и до тех пор не применявшуюся маршировку - под свист всей роты. Заинтересованная публика останавливалась, пропуская мимо 250 молодых вольноопределяющихся, свистящих в унисон какую-нибудь популярную мелодию.

Изредка фельдфебель доказывал свою зоркость:

- Давидюк подбери живот, держи равнение.

- Когда попадался навстречу офицер, фельдфебельское: "Сми-и-иррр-но! Ррав-нение нна прраво!", звучало так же раскатисто, как и веселый гудок речного катера неподалеку. Тогда сразу же все в роте поднимали ноги выше и с силой ударяли ими о мостовую. А так как большинство мостовых в Петрограде были торцовые, то можно было легко представить какой гром получался от 500 сапог, носители которых усердно хотели доказать фельдфебелю, что они действительно научились "давать ногу".

Изумленные и даже испуганные лица появлялись в окнах домов, чтобы выяснить не случилось ли какое-то небольшое землетрясение.

После такой прогулки молодые саперы и "отцы" возвращались в казармы, чтобы отдохнуть и с большим аппетитом съесть щи, кашу и свою 22-х золотниковую порцию мяса.

Наряду с занятиями по маршировке, были уроки отдания чести. Этот прием почитания-приветствия одинаков во всем мире за исключением того, что русскому солдату запрещалось подносить руку к голове без головного убора.

- Никогда не прикладывай руку к "пустой голове", - постоянно напоминал обучающий рекруту.

Во время Первой Мировой войны, Петроград был заполнен военными. Местный гарнизон был увеличен многими вновь сформированными запасными полками. Прибавились выздоравливающие из военных госпиталей, отпускные с фронта и местные военно-обязанные чиновники "кующие в тылу победу". Солдат, идущий по улице беспрестанно отдавал честь направо и налево. Единственное спасение было вскочить в трамвай, который был бесплатным для всех солдат. Это повело к тому, что задняя и передняя площадки были туго забиты нижними чинами и пробраться пассажиру через эту массу без потери всех пуговиц своего пальто, было трудно.

Столичные граждане пожаловались Коменданту города и он издал приказ, запрещающий солдатам ездить в трамвае, даже за плату.

Солдат стал похож на "заблудившуюся курицу на большой проезжей дороге". Его напряженные, даже испуганные, настороженные глаза пытались не пропустить ни одного офицера и стать во фронт, щелкнув каблуками, и "есть" глазами проходящего пыхтящего генерала. Многие из офицеров приехавших с передовой линии фронта носили, вместо обычных золотых или серебряных погон - защитные, цвета хаки. На расстоянии было трудно различить офицера от нижнего чина. За неотдание чести, солдат сажался на гауптвахту (на "губу") или лишался отпуска на 30 дней. Кроме вышеописанных занятий, день заполнялся чтением военного устава, разбором пулемета и винтовки на составные части и изучением руководства ухода за ними.

Во время наших маршировок по Петрограду, мы впервые увидели длинные хлебные очереди состоявшие в большинстве из женщин в платках. Это объяснялось, как явление временное, которое вот-вот исчезнет, как только подвоз продуктов к столице улучшится.

Сведения с фронта были малоутешительными. Немцы продвигались внутрь России. Цены на предметы первой необходимости повышались. Вновь выпущенные марки, заменяющие мелкую разменную монету, были встречены общим неудовольствием. Изношенная, с почти стертым обозначением ее стоимости, марка вызывала негодование кондукторов трамвая, носильщиков и извозчиков, у которых не было достаточно времени определять не только стоимость, но и просто пригодность этого шершавого кусочка бумаги, как денежного знака.

По словам моих кузенов, в некоторых гвардейских полках монаршее обаяние среди офицерства исчезло - главным образом из-за присутствия, ставшего всесильным, Григория Распутина при Царском Дворе.

Мы же, вольноопределяющиеся, бывшие студенты, всегда надеявшиеся на ограниченную то и без нее) Монархию, продолжали свою службу нижних чинов без политических страданий, отмахиваясь от них часто повторяемым: "чем хуже - тем лучше".

Даже когда пришло известие об убийстве Распутина тремя смельчаками, которых в высших кругах звали героями, мы заинтересовались больше результатами одной стороны расследования этого "дела".

Кто-то из наших знал доктора, который в свою очередь знал доктора, произведшего вскрытие трупа этого необыкновенного человека. Этот доктор не нашел, к нашему разочарованию, ничего экстраординарного в физическом строении тела Распутина, что могло бы объяснить неудержимое тяготение к нему придворных дам.

В конце декабря 1916 года, начальник Усть-Ижорской Военно-Инженерной Школы, блестя серебряным набором своей формы генерал-майора Инженерных войск, обходил фронт двух рот новых юнкеров 5-го выпуска Школы.

Выразив удивление и удовольствие при виде нашей боевой выправки и обилию значков высшего образования украшающих многих среди нас, он приветствовал нас теплыми словами о нашей ценности для Армии и о долге офицерского Корпуса. После своей речи, генерал пригласил нас в большой зал для принесения присяги Российскому Императору, Николаю Второму.

Ускоренный 7-ми месячный курс Школы заставил юнкеров заниматься с утра до поздней ночи, не давая им достаточно времени следить за вступившей новой фазой столицы. Но все же они изредка вспоминали о так недавнем убийстве Распутина и обсуждали до сих пор все еще неизвестное. Так как труп всемогущего мужика из Тобольска был найден благодаря галошам обнаруженным возле проруби, возникал вопрос:

кто и почему снял с него галоши, заталкивая его в ледяную воду проруби, и не убрал их покончив с своей жертвой?

Негромко, но говорили о слухах в офицерских кругах о сложной системе немецкого шпионажа при Дворе. Обвиняли Правительство за министерскую чехарду. Осуждали Царя за его слабохарактерность, недальновидность и отсутствие государственного ума.

Через два месяца, юнкера уже втянулись в темп усиленной, ускоренной нормы занятий по 14-ти предметам и стали проявлять, к гордости их преподавателей, результаты своего прилежания высокими баллами по оценке их устных и письменных испытаний.

И не мудрено. Ведь эти юнкера были самым лучшим, отборным умственным материалом из Петроградских студентов.

Жизнь в Школе шла ровно - согласию уставу, программе и расписанию... Как вдруг нагрянуло "Это", опрокинувшее все прошлое... А как "Это" началось?.. А вот так:

Утром 27-го февраля 1917 года, наш 2-й взвод 2-й роты Усть-Ижорской Школы прапорщиков для подготовки офицеров инженерных войск, занимался постройкой полевых и долговременных укреплений из кусочков лесных материалов в громадном ящике с песком, в нижнем этаже здания Школы.

Занятия внезапно прервались, как только мы услышали какой-то грозный шум на улице. Прежде чем мы могли понять, объяснить себе этот, никогда неслышанный раньше, надземный гул, ворота были сбиты и толпа из сотен орущих солдат в расстегнутых шинелях, без поясов, в папахах на затылках, с папиросами в зубах, тащивших винтовки за ремни, ворвались к нам во двор.

Все они кричали, топали ногами, трясли кулаками:

- Долой Царя!.. Это Революция!.. Арестуйте офицеров!

- Давайте винтовки и патроны!.. Все выходи... на улицу... Бей тех, кто не с нами! - С горящими глазами, возбужденными лицами, они окружили нас, юнкеров, плотной стеной, толкая в сторону ворот и улицы.

Пока, растерявшиеся, испуганные юнкера выходили на улицу, вожаки толпы ринулись внутрь здания, чтобы захватить наши учебные пулеметы и винтовки и выпихнуть остальных юнкеров на улицу.

Все это было так неожиданно, чуждо, страшно... Этот внезапный, отчаянный приступ восставших заставил юнкеров присоединиться к толпе и следовать с ней, а потом разбежаться по подъездам квартир Кирочной и Сергиевской улиц, под предлогом заставить обитателей присоединиться к восставшим..

Жильцы квартир заперлись на все замки и запоры... Юнкера, помедлив в коридорах и вестибюлях домов пока толпа двинулась дальше в сторону Литейного проспекта, вернулись в свои классы.

Большинство солдат в толпе носили погоны 6-го Запасного Саперного батальона - нашего "питомника". Хотя История приписывает "Начало Революции" Павловскому и Волынскому полкам, батальон очевидно действовал с ними одновременно, так как первой жертвой Революции был полковник Геринг, командир этого батальона. Солдаты отлично знали местонахождение нашей Школы и уже утром 27-го февраля "оповестили" нас о Революции...

Через некоторое время я выбежал снова на улицу. За углом было слышно глухое рычание толпы, раздавались одиночные выстрелы, пулеметные очереди и далекие взрывы.

На углу Кирочной и Литейного я увидел группу вооруженных солдат и штатских ведущих пойманного городового. Высокий, арестованный шел глядя прямо одним глазом. Другой был окровавлен. Его черная шинель была сильным и жутким контрастом с его смертельно-бледным лицом.

Направо, в сторону Литейного моста стоял черный дым, как гигантский гриб: горел Окружной Суд с его судопроизводственными делами. "Отныне политические, уголовные и гражданские подсудимые могут спать спокойно", - подумал я.

В ту ночь никто из нас не спал...

Несколько дней спустя, с безграничным негодованием мы обругали "Приказ № 1-й, но... представителей в свои ротные комитеты выбрали. Заставили убрать штабс-капитана С,, за его, старорежимную грубость. С некоторым сожалением о свергнутой Монархии, все же аккуратно несли наряды в Таврическом Дворце, где спали, не снимая сапог, среди бочек с маслом на мешках с мукой, наваленных высоко в Думских кулуарах. Были на чеку, чтобы предотвратить возможность приступа контрреволюционных сил.

Вскоре после Революции вышел приказ: "Петроградскому гарнизону выстроиться на улицах, ближайших к их казармам".

Совершал объезд бывший Председатель Государственной Думы, Родзянко. Стоя в открытом автомобиле во весь свой громадный рост, он начинал свое обращение словами эпических былин:

"Солдатушки - братушки, братушки -солдатушки". Затем повторял уже всем известные факты о свержении Монархии, о новом Временном Правительстве, о предстоящем переустройстве жизни и управлении страной. Он кончил свою речь воззванием о необходимости закрепить нарождающийся новый строй путем непременной победы над немцами.

Это, последнее, конечно не могло понравиться уже распущенным солдатам, прочно пропитанным лозунгом "долой войну". Они выходили из своих рядов, курили, прокатывались насчет объема живота оратора и предлагали ему занять их место в окопах.

Второй случай, убедивший меня в отсутствии военной, строевой выправки, дисциплины и военного духа у Петроградского гарнизона был на весеннем параде у Зимнего Дворца. Парад принимал Командующий войсками Столицы, генерал Корнилов. Все военные училища прошли перед генералом стройно, четко и гордо, дружно отвечали на приветствия Корнилова, "под левую ногу", ясно и громко. У остальных частей гарнизона - маршевых рот, запасных батальонов, пехотных полков, на уме было только "отчубучить" наряд и скорее назад в казармы.

Их шеренги при поворотах теряли всякую стройность. Низкорослые левофланговые подбегали, чтобы держать равнение; потом, запыхавшись, шли не в ногу. Некоторые, так называемые, учебные команды несли свои винтовки так же, как усталые после жаркого дня работы, косари несут свои косы.

Как там не было случаев выкалывания глаз штыками во второй шеренге неизвестно. А может и были?

Неподвижно сидел на своем коне генерал Корнилов. Также неподвижно было и его лицо. Не было никакого сомнения в том, что при виде такого "качества" подведомственного ему гарнизона, он тогда же решил отказаться от своей должности Командующего войсками Петроградского Военного Округа и уехать на фронт.

Подходило лето. Министры Временного Правительства покидали свои посты из-за возникших разногласий с Советом рабочих и солдатских депутатов. Керенский принял на себя три звания; Премьера, Военного Министра и Главнокомандующего. Мы переехали в Ижорские лагеря, рядом с Николаевским Инженерным Училищем. Хотя наш был такой же отборный состав и такая же точно программа предметов, как и у них, все же Николаевские юнкера относились к нам свысока. Они, Инженерный Замок, дескать существуют со времен Императора Павла, а мы порожденные современной войной не имеем за собой ни истории, ни традиций. К тому же наша Школа помещается в бывшей немецкой "Аннен Шуле", где из-за тесноты мы спим на нарах, а не на кроватях.

Мы оправдывали их сомнительное превосходство тем, что обнаружили следующие парадоксы:

В массе молодых людей, в закрытых учебных заведениях, никто не застрахован, иногда, от психологии калибра воспитанников младших классов Кадетских корпусов или грубости и сальностей обитателей солдатских бараков. И все это среди примерных интеллектов, продуктов высшего образования.