Дьявольская сила

– Тебе хорошо – у тебя под рукой всегда будет личный врач, – с улыбкой сказал Тоби.

– Плюс к тому же у тебя будет масса времени, чтобы отдохнуть в кровати, – вынесла свой вердикт Молли. – Вот для этого я принесла кое-что почитать.

Она положила рядом кипу газет и журналов. Сверху лежал журнал «Тайм», на обложке которого красовался большой портрет Алекса Траслоу. Выглядел он неплохо: бодрым и энергичным, хотя фотограф, похоже, выбрал такую точку съемки, чтобы получше оттенить мешки у него под глазами. «ЦРУ в кризисе» – гласила надпись под портретом, а пониже написано буквами помельче: «Наступит ли новая эпоха?»

– Алекс выглядит здесь, будто он ни разу не высыпался за последние десять лет, – заметил я.

– На другой фотографии он больше похож на самого себя, – заметил Тоби и оказался прав. На обложке еженедельника «Нью-Йорк таймс мэгэзин» Алекс Траслоу горделиво снят с аккуратно расчесанными на пробор седыми волосами. «Спасет ли он ЦРУ?» – вопрошал заголовок.

Я и сам гордо просиял и, сложив из журналов шалашик, спросил:

– А когда его будет утверждать сенат?

– Да уже утвердил, – сказал Джеймс. – На следующий же день после назначения. На сенатский комитет по разведке надавил сам президент, указав, что ему нужен как можно скорее не исполняющий обязанности директора ЦРУ, а полновесный директор. Затянувшаяся процедура утверждения вызвала бы только хаос и неразбериху. Его утвердили подавляющим большинством, против же голосовали, помнится, всего двое.

* * *

– Потрясающе, – заметил я. – Спорю, что угадаю, кто голосовал против.

И я назвал самых крикливых крайне правых сенаторов, оба они были из южных штатов.

– Да, именно они, – подтвердил Тоби. – Но эти шуты гороховые ничто по сравнению с реальными противниками.

– Очевидно, внутри ЦРУ? – догадался я. Он согласно кивнул. – Ну а тогда скажите мне, кто были те головорезы, которые замаскировались под итальянских полицейских?

– Пока мы не знаем. Знаем только, что они американцы. Предполагаю, что профессиональные наемники.

– Из разведуправления?

– Ты имеешь в виду, не из штата ли ЦРУ они? Нет, никаких сведений о них не обнаружено. Они… их убили. Была… очень жаркая перестрелка. Погибли двое наших славных парней. Мы сняли отпечатки пальцев, сделали фото и теперь проверяем все на компьютерах, может, что-то и прояснится.

Тоби посмотрел на часы:

– А вот сейчас…

И в этот момент зазвонил телефон, установленный на столике рядом.

– Это, должно быть, тебя, – сказал Тоби.

41

Звонил Алекс Траслоу. Слышимость была прекрасной: его голос звучал очень отчетливо, он, должно быть, усиливался электронными устройствами, а это говорило о том, что линия защищена от прослушивания.

– Слава Богу, что с вами все в порядке, – начал он.

– Благодаря Богу и вашим ребятам, – ответил я. – А вы, Алекс, выглядите несколько растерянным на обложке «Тайм».

– А Маргарет говорит, что я там вроде как законсервированный. Кто их поймет, может, они решили поместить такой нелестный портрет, чтобы подчеркнуть вопрос: «Наступит ли новая эпоха?» – и сами же отвечают: «Ни в коем случае. Этот старик с задачей не справится». Ты же меня знаешь – я ведь такой консервативный, а люди всегда хотят, чтобы вливалась свежая кровь.

– Ну и что из этого? Они тоже ошибаются. Во всяком случае, примите мои поздравления со вступлением в должность.

– Президенту пришлось и впрямь выкручивать кое-кому руки, чтобы добиться своего. Но это так, между прочим. Важнее другое, Бен. Нужно, чтобы ты вернулся обратно.

– Как так?

– После всего того, что с тобой случилось…

– Да, Алекс, вообще-то, я, конечно, пока не в форме, – признался я. – Вы мне говорили тогда насчет пропавших огромных ценностей, что их нужно разыскать и все такое прочее, верно ведь?

– Разумеется, нужно.

– Ладно. Вы говорили о пропавших ценностях, а у меня не было даже представления об их размерах, а также о происхождении.

– Хотите просветить меня?

– Прямо сейчас? – Я вопросительно посмотрел на Тоби, а он повернулся к Молли и спросил:

– Будете ли вы категорически возражать, если я попрошу вас оставить нас на пару минут одних – нам позарез нужно переговорить наедине?

Глаза у Молли покраснели и опухли, по щекам поползли слезы. Она глянула на него и отрезала:

– Буду категорически возражать.

Алекс переспросил по телефону:

– Бен, что там за задержка?

Тоби продолжал с виноватым видом объяснять Молли:

– Нам… нужно обсудить кое-какие важные технические вопросы…

– Извините меня, – холодно ответила она. – Я никуда не уйду. Мы с Беном партнеры, и я не желаю, чтобы мною пренебрегали.

Несколько секунд мы раздумывали, а затем Тоби сдался:

– Ну ладно, будь по-вашему. Но я полагаюсь на ваше здравомыслие…

– Можете положиться.

И я пересказал по телефону Алексу, а заодно и присутствующим здесь Тоби и Молли, суть того, что Орлов рассказал мне. На лицах Тоби и Молли во время рассказа явно читалось неподдельное изумление.

– Боже милостивый! – только и смог прошептать Алекс. – Ну, теперь в этом деле проглянул смысл. Но как, черт побери, приятно слышать! Стало быть, Хэл Синклер ни в чем предосудительном не замешан. Он пытался лишь спасти Россию. Конечно же. Ну а теперь… пожалуйста, возвращайтесь домой.

– Как это так?

– Ради Бога, Бен. Эти люди, которые подвергли вас таким дьявольским пыткам, наверняка наняты кликой.

– «Чародеями»?

– Может быть. Другим смысла нет. Хэл, должно быть, сообщил все кому-то еще. Кому-то такому, на которого он рассчитывал, что тот поможет ему осуществить продуманные меры с золотом. Ну а тот, по-видимому, вел двойную игру. А как еще они могли узнать про золото?

– Может, были какие-то дела в Бостоне?

– Может, и были. Хотя нет, я бы тогда сказал «вероятно».

– Но такое объяснение не подходит ко всему, что произошло в Риме, – возразил я.

– Убийство ван Эвера? Да. И ты спросил еще, почему я настаиваю, чтобы ты вернулся домой.

– Кто же стоит за тем убийством?

– Не представляю даже. Не вижу очевидной связи между убийством и деятельностью «Чародеев», хотя и такой вероятности исключать нельзя. Однако наверняка тот, кто убил его, знал о твоей предстоящей встрече с ним. Может, они перехватили шифровку из Вашингтона в Рим? А может, произошла утечка? Кому, черт побери, стало известно о встрече?

– Здесь утечка?

– А что такого? Всадили «жучка» в телефон ван Эвера, а может, подслушали на телефонном узле в Риме. Ты же сам знаешь, мы ведь говорили о прежних товарищах Орлова – вот тебе и зацепка. Но до правды тут не докопаться. Знаешь ли, все это так странно.

* * *

– А ты сумел прочитать мысли Орлова? – спросил меня Тоби, когда закончился разговор с Алексом.

Я кивнул головой и пояснил:

– Прочитать-то прочитал, да толку что? Орлов ведь родился на Украине.

– Но он же разговаривает по-русски? – возразил Тоби.

– Русский – его второй язык. Когда до меня дошло, что он думает на украинском языке, я упал духом. Дело приняло совершенно иной оборот. А потом я вспомнил, что тот психиатр из ЦРУ, доктор Мехта, предполагал, что я улавливаю мысли не непосредственно, а сверхнизкие частотные радиоволны, излучаемые речевым участком мозга. Таким образом, я слышу слова так, как они прокручиваются в мозгу перед тем, как их произнести вслух, или даже не произнести, а только подготовить к речи. Поэтому я намеренно вел с Орловым беседу и на английском, и на русском языках, поскольку он говорит на обоих. Такой маневр помог мне понять некоторые его мысли, поскольку в уме он переводил английские слова на родной украинский.

– Неплохо придумано, – сказал Тоби, одобрительно кивнув головой.

– Да, неплохо. Я задал ему несколько вопросов, зная заранее, что, прежде чем ответить, он продумает мысленно ответы и составит фразы в уме.

– Неплохо, неплохо, – согласился Тоби.

– А иногда, – продолжал я, – он твердо намеревался не давать ответа, но все равно мысленно прокручивал по-английски те фразы, которые не собирался произносить вслух.

Болеутоляющее средство снова начало проявлять свое действие, и мне стало трудно сосредоточиться на разговоре. Теперь мне хотелось только закрыть глаза и провалиться в сон на несколько дней.

Тоби пошевелился в своем кресле и подъехал ко мне поближе, качнув рычаг. Раздался тихий скрип колес.

– Бен, – сказал он. – Несколько недель назад один бывший полковник из секуритате – это румынская тайная полиция при убитом диктаторе Николае Чаушеску – невзначай вышел на нашего тайного осведомителя и рассказал ему кое-что, ну а тот потом все передал нам.

И Тоби рассказал, что румынский полковник имел связь с одним ловкачом, который фабрикует поддельные документы и удостоверения личности для всяких наемников, работающих за плату по разовым поручениям.

Мы помолчали минуту-другую, и Тоби продолжал:

– Мы схватили этого румына. Во время интенсивного допроса выяснилось, что ему кое-что известно о заговоре с целью убийства некоторых высокопоставленных американских сотрудников из разведслужбы.

– А кто его организовал?

– Пока не знаем.

– А кого намечено устранить?

– Тоже не знаем.

– Ну и что вы думаете – тут есть какая-то связь с пропавшим золотом?

– Вполне возможно, что есть. А теперь скажи мне вот что: говорил ли Орлов, где упрятаны те десять миллиардов?

– Нет, не говорил.

– А как ты думаешь, он знал – где, но не хотел сказать?

– Нет, не знал.

– И он не сообщил тебе ни тайного кода, ничего такого прочего?

Тоби, казалось, искренне расстроился.

– Так что же, выходит Синклер все-таки провернул грандиозную аферу? Ты же понимаешь, что, скажи он Орлову, что собирается проделать, когда золото на десять миллиардов будет найдено, и тогда…

– Ну и что тогда? – не выдержав, встряла в разговор Молли и пристально уставилась на него со свирепым видом. На щеках ее проступили красные пятнышки, и я понял, что слушать дальше у нее не хватало сил. И она тихо произнесла, почти шепотом: – Мой отец был прекрасный и добрый человек. Он был прямой и честный, какие редко встречаются. Ради всех святых, самое худшее, что вы только можете сказать про него, это то, что он был слишком прямолинеен.

– Молли… – начал было Тоби.

– Как-то в Вашингтоне я ехала с ним в такси, он нашел на заднем сиденье двадцатидолларовую купюру и, не задумываясь, передал ее шоферу. При этом он сказал, что тот, кто потерял деньги, может вспомнить – где и обратиться в компанию, откуда такси, ну а я и сказала: «Пап, а шофер ведь наверняка прикарманит эти денежки…»

– Молли, – умоляюще попросил Тоби с тоскливым взглядом во взоре. – Мы ведь должны обсудить все варианты, какими бы невероятными они ни казались.

Я невольно стал настраиваться на ее мысли, но она сидела далековато и уловить ее мысли я не сумел. По правде говоря, я даже не знал в тот момент, сохранилась ли во мне эта дьявольская способность. Может, от всего пережитого там, в крысином сарае, я лишился этого дара так же внезапно, как и обрел его. Я еще подумал, что, если способность исчезла, черт с ней, тужить не стоит.

Одно было ясно: если она о чем-то и думала, то с большим волнением. Так или иначе я прекрасно представлял себе, какая сумятица сейчас у нее в голове. Мне так хотелось выпрыгнуть из постели, обнять ее и успокоить – слишком тяжело было видеть ее в таком смятенном состоянии. А я был вынужден лежать в этой проклятой постели с забинтованными руками и ощущать, как то и дело кружится голова.

– Тоби, – заметил я как бы размышляя, – а ведь Молли права: то, о чем мы говорим, никак не подходит к складу Хэла.

– Но нам тогда придется танцевать от того же места, откуда и начали, – возразил Тоби.

– Нет, – ответил я. – Орлов все же оставил мне след.

– Какой?

– «Проследи путь золота, – сказал он. – Разыщи золото». И думал при этом о городе, где оно спрятано.

– О Цюрихе?

– Нет, не о нем, о Брюсселе. В этом есть свой резон, Тоби. Поскольку Бельгия, как известно, не входит в число главных рынков золота, то не трудно будет вычислить, где может быть спрятано в Брюсселе золото на сумму в десять миллиардов долларов.

– Я сейчас же позабочусь о твоем немедленном вылете туда, – предложил Тоби.

– Нет, не надо! – воскликнула Молли. – Никуда он не поедет. Ему нужно лежать в постели неделю, не меньше.

Я медленно покачал головой и ответил:

– Нет, Мол. Если мы не разыщем его, следующим прикончат Алекса Траслоу. А потом и нас. Нет ничего проще, чем подстроить «несчастный случай».

– Но если я позволю тебе встать с постели, то, как врач, нарушу клятву Гиппократа…

– Да забудь ты про эту клятву Гиппократа, – настаивал я. – Наша жизнь под угрозой. На карту поставлено безмерное богатство, а если мы не найдем его, то тогда… тебе не доведется жить в согласии с этой чертовой клятвой.

Тоби придвинулся ко мне совсем вплотную и тихо-тихо прошептал:

– Я с вами.

И с тонким жужжанием электромотора своего кресла-каталки он медленно поехал прочь.

* * *

В комнате стало тихо. Живя в городе, мы привыкаем к городскому шуму и не замечаем его. Но здесь, на севере Италии, с городской улицы шум вообще не доносился. Из окна в тусклом предвечернем свете Тосканы виднелись высокие, созревшие подсолнухи, их высохшие коричневые стебли смиренно склонились ровными рядами.

Тоби выехал, оставив нас с Молли поговорить наедине. Она присела около меня на кровати и машинально поглаживала мои ноги через одеяло.

– Прости меня, пожалуйста, – сказал я.

– За что прости?

– Не знаю за что. Просто говорю: виноват я очень.

– Ладно, принимаю твои извинения.

– Надеюсь, что все это враки насчет твоего отца.

– Но в глубине сердца…

– А в глубине своего сердца я не верю, чтобы он поступил когда-то плохо. Но мы обязаны все выяснить до конца.

Молли оглядела кругом комнату, а потом, увидев в окне живописный вид тосканских холмов, сказала:

– А ты знаешь, мне здесь нравится, я бы осталась тут жить.

– И я бы тоже остался.

– Правда? Думаешь, мы здесь прижились бы?

– А тебе понравилось бы, если бы я открыл здесь тосканский филиал компании «Патнэм энд Стирнс»? Ну что ж, давай начнем.

– Нет, мы будем зарабатывать деньги с помощью твоего дара… – скривила она в улыбке губы. – Мы могли бы переехать сюда. Ты бросишь свою адвокатскую практику, и мы заживем счастливо…

Помолчав немного, она сказала:

– Я хочу поехать вместе с тобой. В Брюссель.

– Молли, это же так опасно.

– Я могу оказаться полезной. Ты сам знаешь. Но так или иначе, никуда ты не поедешь без сопровождения врача. Во всяком случае, при твоем нынешнем состоянии здоровья.

– А почему ты вообще не против моих поездок куда-либо? – спросил я.

– А потому, что я знаю, что все это враки про папу. И хочу, чтобы ты докопался до правды.

– А ты принимаешь в расчет такую возможность, хотя и весьма отдаленную, что, если я и докопаюсь до сути, то может оказаться, что отец твой не такой уж паинька?

– Послушай, Бен. Отец мой погиб. Самое худшее уже позади. Ничего хуже этого быть не может.

– Ладно, – сказал я. – Согласен с тобой. – Веки мои начали смыкаться, у меня не хватало сил бороться со сном. – А теперь дай мне заснуть.

– Ну, так я позвоню в Брюссель и забронирую номер в гостинице, – услышал я ее голос, доносившийся издали, будто за миллион миль отсюда.

– Алекс Траслоу предупреждал меня насчет змей в саду, – тихо шепнул я. – И… и я начинаю думать, а не из этого ли клубка Тоби?

– Бен, у меня кое-что есть. Такое, что может пригодиться нам там.

Молли говорила еще что-то, но я уже не воспринимал ее слова, а потом ее голос, казалось, зазвучал тише и наконец совсем замолк.

Чуть позже – может, через несколько минут, а может, и секунд – я услышал, как Молли тихонько выскользнула из комнаты. Откуда-то издалека донеслось до меня блеяние барашка, и я быстро уснул.

42

В международном аэропорту Милана нас провожал до стойки авиакомпании «Сюиссэр» Тоби Томпсон. На прощание Молли поцеловала его в щеку, а я пожал руку, и мы прошли через контрольную арку с определителем наличия металлических предметов. Через несколько минут по радио объявили посадку на наш самолет, вылетающий в Брюссель. Я знал, что в эту же минуту Тоби садится в самолет, отправляющийся рейсом в Вашингтон.

Действие болеутоляющих таблеток, от которых я «плавал» последние два дня, стало проходить (хотя голова у меня по-прежнему была не в порядке и я с трудом улавливал неясный голос мыслей Тоби). Я знал, что мне следует отказаться от лекарств, чтобы все время быть начеку. Теперь руки мои, особенно предплечья, без болеутоляющих средств просто горели огнем. Они дрожали, а каждый удар сердца, посылающий свежую кровь, отдавался в них, словно удар ножом. Но самое худшее – оказалось, что без болеутоляющих средств меня стала мучить непрерывная головная боль.

И все же, несмотря на это, я нашел в себе силы пронести две сумки (в багаж мы ничего не сдавали) и уложить их в самолете на полки над сиденьями. Тоби купил нам авиабилеты в первый класс и передал новые паспорта. Теперь мы стали супругами Осборнами: я – Карлом, а Молли – Маргарет, владельцами небольшого процветающего магазинчика по продаже сувениров и подарков в городке Каламазу, штат Мичиган.

Я сел в кресло около окна (Тоби приобрел билет на место около окна по моей просьбе) и внимательно наблюдал, как суетилась аэродромная команда «Сюиссэр» вокруг самолета, заканчивая последние предполетные приготовления. Я весь напрягся в ожидании. Переднюю дверь в салоне авиалайнера закрыли и опечатали несколько минут назад. Со своего места мне все было прекрасно видно.

Как только последний техник отошел от самолета и убрал пассажирский трап, я принялся дико вопить.

Размахивая перевязанными руками, я орал что есть мочи:

– Выпустите меня отсюда! Боже мой! О-о, Боже милостивый! Выпустите меня!

– Что такое? Что такое? – всполошилась Молли.

Естественно, все пассажиры в ужасе уставились на нас. По проходу подбежала стюардесса.

– О-о Господи! – продолжал я вопить. – Мне нужно выйти… сейчас же!

– Извините, сэр, – сказала стюардесса, высокая блондинка с плоским мужеподобным непреклонным лицом. – Мы не разрешаем пассажирам покидать самолет перед самым взлетом. Может, мы сможем что-то сделать для вас?..

– Что такое с тобой? – лезла с расспросами Молли.

– Выпустите меня! – еще раз потребовал я и поднялся с кресла. – Мне позарез нужно выйти отсюда. Нет больше сил терпеть эту дикую боль.

– Сэр! – укоризненно воскликнула стюардесса.

– Забирай сумки! – скомандовал я Молли.

Размахивая руками, со стонами и причитаниями я стал пробираться к проходу между креслами. Молли быстро вытащила сумки из багажной полки над головами, каким-то образом умудрилась повесить на свои хрупкие плечи обе мои сумки на ремнях, а свои ухватить за ручки, и мы пошли по проходу к передней двери самолета. Однако путь нам преграждала все та же стюардесса.

– Сэр! Мадам! Извините, но согласно инструкции… – начала она отчитывать нас.

Но тут закричала в страхе какая-то пожилая дама:

– Да выпустите его отсюда!

– О-о Боже мой! – завывал я.

– Сэр, самолет вот-вот взлетит.

– Отойди! Прочь с дороги! – заорала вдруг Молли, всегда бешеная в гневе. – Я его врач! Если не выпустите нас сию же минуту, вам всучат прямо в руки будь здоров какой иск. Я имею в виду вас лично, леди, и тогда на вас обрушится вся ваша чертова авиакомпания и задаст вам жару, понимаете это или нет?

Глаза у стюардессы стали квадратными, она попятилась и прижалась к креслам, освобождая нам проход. Я быстро сбежал по служебному трапу, который, слава Богу, еще не отвели от самолета, а Молли, воюя с сумками, неотступно следовала за мной. Так мы пробежали по стоянке и вломились в здание аэропорта. Уже там я взял багаж у Молли и, хоть сильно болели руки, сам понес его. Молли поплелась за мной к билетной кассе «Сюиссэр».

– Что, черт бы тебя побрал, ты собираешься делать?

– Не шуми, спокойно… Потерпи минутку.

К счастью, кассиры компании не заметили, откуда мы появились. Я вытащил тугую пачку денег (их любезно отстегнул мне Тоби) и купил два билета первого класса до Цюриха. Самолет вылетал туда через десять минут. На рейс мы успели вовремя.

* * *

Хотя полет из Милана в Цюрих на самолете «Сюиссэр» проходил нормально и без всяких происшествий (а я всегда предпочитал летать самолетами именно этой компании, а не каких-либо других), меня все время мучили сильные головные боли. Я старался успокоиться и ни о чем не думать. Молли быстро уснула. Еще до посадки в самолет, даже еще раньше – по сути, до приезда в аэропорт, – она чувствовала себя неважно, ее слегка подташнивало. Внимания на свое состояние она не обратила: дескать, ничего серьезного. По-видимому, она простудилась еще во время перелета из Вашингтона в Италию на «боинге-747», который она окрестила «тюбиком из-под зубной пасты», – в нем дуло, как в аэродинамической трубе. Ей вообще явно претило летать самолетами.

Я твердо решил, что отныне безоглядно доверять Тоби было бы глупостью. Может, я и становился чересчур подозрительным, но больше испытывать судьбу мне не хотелось; а что, если Тоби и впрямь является тем самым змеем в саду…

Вот поэтому-то я и наплел ему, что отправляюсь в Брюссель. Конечно же, у Орлова и в мыслях не было Брюсселя, но об этом никто, кроме меня, не знал. Я был уверен, что примерно через час сотрудники отделения ЦРУ в Брюсселе узнают, что супруги Осборн из Милана туда не прилетели, и поднимут тревогу. Поэтому лучше не сидеть сложа руки, а предпринять обходной маневр.

«Проследи путь золота, – успел крикнуть мне Орлов перед своим жутким концом. – Проследи его».

Теперь я понял, что он имел в виду. Или, по меньшей мере, подумал, что понял. Он вместе с Синклером совершил сделку в Цюрихе. Да, как зовут банкира, он не сказал, но все же думал о нем, мысленно назвал его. Керфер – так, кажется, произнес он. Это что, название банка? Или же так зовут человека? Стало быть, мне надлежит в первую очередь установить банк, в который решили поместить золото эти два «рыцаря плаща и кинжала».

Слова «проследи путь золота» могут также означать призыв следить за прессой, откуда только и можно почерпнуть кое-что о повадках зверя, убившего Синклера. А еще более вероятно, что так только и можно избежать ловушки, где меня и Молли наверняка ухлопают.

Я попытался расслабиться и не забивать себе голову всякими мыслями, но вопросы так и крутились в голове, и первым возник такой: а почему во время нашего короткого разговора Тоби первым делом осторожно спросил, глядя на мои ожоги, а осталась ли у меня способность… улавливать чужие мысли. По правде говоря, я и сам пока не знал, что ответить: я еще не восстановил силы и не собрал волю, чтобы умственно сосредоточиться.

Ну а что, если попробовать? Я напряг все силы и, пока Молли спала, попытался привести в действие свой дар. Голова раскалывалась немилосердно, казалось, никогда в жизни она так не трещала. Наверняка это сказывается контузия, полученная тогда, при взрыве. А еще хуже, если боль как-то связана с теми способностями экстрасенса, которыми меня наделили в лаборатории в соответствии с проектом «Оракул». Может, я начинаю сходить с ума, что-то не то творится с моими мозгами? Помнится, кто-то – Росси или Тоби? – невзначай обмолвился, что один из тех, на ком ставили опыты, голландец, кажется, сошел с ума? Его довел до самоубийства несмолкающий гул в голове. Теперь я начинаю понимать, что его толкнуло на такой шаг.

Вместе с тем я испытывал беспокойство: а вдруг этот дьявольский дар, которым меня все же в конце концов наделили, исчез и я больше им не обладаю?

Итак, я нахмурился, прищурился и попытался настроиться на прием чужих мыслей, но ничего не получалось. Со всех сторон до меня доносился гул и разные шумы, из-за чего улавливать волны СНЧ представлялось совершенно невозможным. Во-первых, приглушенно и монотонно гудели двигатели самолета; во-вторых, почти не смолкали разговоры сидящих поблизости пассажиров; в-третьих, откуда-то сзади, из салона для курящих, доносился громкий смех, прерываемый радостными возгласами; в-четвертых, в задних рядах, совсем близко, заливался плачем грудной ребенок; в-пятых, в проходе постукивал колесиками и звякал посудой сервировочный столик с бутылками и банками, который возила стюардесса.

Рядом со мной сладко посапывала во сне Молли, но мне очень уж не хотелось нарушать данное ей обещание. Ближайшие пассажиры сидели на порядочном расстоянии от нас – как-никак летели мы первым классом.

Потихоньку я все же подвинулся поближе к Молли, наклонил голову, сконцентрировался и услышал громкое бормотание. Но она вдруг зашевелилась, будто почувствовав, что я прилаживаюсь к ней, и открыла глаза.

– Чего это ты делаешь? – спросонок спросила она.

– Да вот… проверяю тебя, – быстро нашелся я.

– Вот как?

– Как ты себя чувствуешь, Молли?

– Да вроде полегче. Но все же подташнивает.

– Ну, извини.

– Да ладно тебе. Пройдет все. – Она медленно приподнялась, поглаживая свою затекшую спину. – Бен, скажи мне, у тебя есть четкий план… чем заняться в Цюрихе?

– Нет, одни наметки, – ответил я. – Главное начать, а дальше буду действовать в соответствии с обстановкой.

Она понимающе кивнула и, дотронувшись до моей правой руки, спросила:

– Ну как, болит?

– Понемногу утихает.

– Ну и хорошо. Я понимаю, что тебе, конечно, нравится разыгрывать из себя бравого мужчину, но в то же время знаю, как тебе больно. Если хочешь, на ночь я дам тебе что-нибудь снотворное. Ночью хуже всего болит: ты же не можешь все время оглаживать свои руки?

– Зачем? Особой необходимости нет.

– Ну, в крайнем случае, скажи мне.

– Ладно, ладно, скажу.

– Бен? – Я посмотрела на ее глаза – они покраснели. – Бен, мне приснился папа. Но ты, наверное, уже знаешь.

– Молли, но я же обещал тебе, что не буду…

– Да ладно тебе, я это так, к слову пришлось. Так вот, во сне я увидела… Ты знаешь те места, где мы жили, когда я была маленькая: Афганистан, Филиппины, Египет? С самого раннего детства я всегда ощущала отсутствие отца. Я понимаю, что все дети сотрудников ЦРУ переживают такое же чувство: отец всегда в отъезде, ты не знаешь, где он, почему уехал и что делает, а твои друзья то и дело спрашивают, а почему это твоего папы никогда нет. Ну, ты и сам знаешь. Мне всегда казалось, что отца поблизости нет, и так продолжалось до тех пор, пока позднее я не решила сама, что если буду поласковее с мамой, то и отец станет подольше оставаться дома и играть со мной. Потом я повзрослела, и отец сказал мне, что работает в ЦРУ. Я восприняла известие одобрительно: мне казалось, что от положения отца повысится и мой вес среди друзей, во всяком случае, двое из них уже стали на меня рассчитывать. Но оказалось, что жить легче от этого ничуть не стало. – Она принялась медленно вращать маховичок кресла, а когда спинка приняла почти горизонтальное положение, откинулась и закрыла глаза как бы в раздумье: – Ну, а когда его рассекретили, то есть когда он стал работать в ЦРУ открыто, то и тогда нам ничуть легче не стало. Он работал без передыху, превратился в настоящего раба своей службы. Ну, а что же сделала я? Да тоже стала рабыней своей работы, ударилась в медицину, что в некотором смысле еще хуже, чем разведка.

Тут она заплакала, а я решил, что это сказывается усталость или душевная травма, которую нам обоим только что пришлось перенести.

Шмыгнув носом и горестно вздохнув, она между тем продолжала:

– Я всегда почему-то думала, что, когда отец уйдет в отставку, а я выйду замуж, мы станем лучше понимать друг друга. А теперь… – и тут она поперхнулась и жалобно произнесла: – А теперь я никогда…

Дальше продолжать Молли не смогла, а я нежно поглаживал ее волосы, давая понять, что дальше говорить и не надо.

* * *

Последний раз я видел отца Молли, когда приезжал в Вашингтон утрясти некоторые служебные дела. Он уже несколько месяцев был директором Центрального разведывательного управления. Я как-то не находил подходящего предлога, чтобы позвонить ему из гостиницы «Джефферсон», где остановился. Возможно, мне отчасти льстило, что мой тесть занимает такой важный пост в этом почтенном учреждении. Играло ли какую-то роль мое самолюбие? Само собой разумеется. Мне хотелось погреться в отблесках чужой славы. Несомненно также, что я подумывал и о том, чтобы вернуться в ЦРУ с некоторой помпой, несмотря на то, что триумф-то не мой, а тестя. И я позвонил ему.

Хэл ответил, что ему было бы приятно встретиться со мной и позавтракать на скорую руку или выпить что-нибудь (он ревностно следил за своим здоровьем, спиртного в рот ни капли не брал, а под выпивкой подразумевал безалкогольное пиво или свой излюбленный фруктовый коктейль из клюквенного сока, сельтерской воды и лимона).

Он послал за мной машину с шофером, что вынудило меня изрядно струхнуть: а что, если какой-нибудь репортер из «Вашингтон пост» засечет, что Хэл злоупотребляет своим служебным положением? Дескать, вот и Харрисон Синклер, это живое воплощение честности и твердых моральных устоев, посылает за своим зятем правительственный лимузин, да еще за счет налогоплательщиков. И за кем? За тем, кто вполне в состоянии доехать и на такси. Я с ужасом представил себе, как завтра же на первой полосе газеты появится фотография, где видно, как я забираюсь в большой черный служебный лимузин.

В последний раз я выбирался из штаб-квартиры ЦРУ крадучись, тайком, зажав под мышкой картонную коробку, по всяким закоулкам дотащился до стоянки автомашин, стараясь избегать сослуживцев. Теперь же я возвращался в здание с парадного подъезда, как триумфатор. В вестибюле меня встретила Шейла Макадамс, симпатичная тридцатилетняя помощница шефа разведки по текущим вопросам, и провела в кабинет Хэла.

Пышущий здоровьем, он был весьма рад увидеться со мной, отчасти, как я почему-то подумал, чтобы похвалиться своими новыми служебными апартаментами. Завтракали мы в его небольшой персональной столовой; на ленч нам подали салат по-гречески и поджаренные хлебцы с баклажанами, а в высокие хрустальные стаканы налили клюквенный сок с сельтерской водой и лимонным соком.

Мы немного поболтали о том о сем, слегка коснувшись дел, которые привели меня в Вашингтон. Затем поговорили о тех переменах в ЦРУ, которые произошли в связи с распадом Советского Союза, и о том, какие планы строит Хэл, пока руководит разведкой. Посплетничали об общих знакомых, затронули и политические проблемы. В общем и целом, завтрак прошел в приятной обстановке.

И я никогда не забуду слова, которые он сказал на прощание. Когда мы шли к выходу, он положил мне руку на плечо и произнес:

– Я заметил, что мы никогда не говорили о том, что произошло тогда в Париже. – Я поглядел на него с недоумением. – То, что произошло с тобой, я хочу сказать…

– Да, а в чем дело? – все еще не понял я.

– Хочется все же когда-нибудь пообстоятельнее поговорить с тобой об этом. Мне есть, что сказать.

Мне как-то сразу стало не по себе:

– Ну давайте поговорим сейчас.

И с облегчением я услышал в ответ:

– Сейчас я не могу.

– Должно быть, у вас весь день забит до отказа…

– Да не в этом дело. Просто я не могу сейчас, скажу немного погодя.

Но потом мы уже не встретились.

* * *

Прилетев в аэропорт Клотен, мы взяли такси «мерседес» и доехали до центра Цюриха. Шофер нарочно прокатил нас по самым интересным и памятным местам. Мы проехали мимо огромного, недавно отремонтированного здания Центрального железнодорожного вокзала, объехали вокруг памятника Альфреду Эшеру, политическому деятелю XIX века, положившему начало Цюриху как современному банковскому центру.

Я заранее заказал номер в «Савой Бауэр ан вилль», старейшей гостинице города, в которой обычно останавливаются преуспевающие американские адвокаты и бизнесмены. В 1975 году гостиницу прекрасно отреставрировали, и она неплохо вписалась в ансамбль старых домов на площади Парадов, где до всего – рукой подать, а главное – близко до Банхофштрассе, на которой почти каждый дом – это банк.

Мы зарегистрировались у портье и поднялись в свой номер, он оказался очень приятным – кругом всякие медные ручки и инкрустированные деревянные панели, и при этом никаких штучек-дрючек под старину или, наоборот, под модерновый стиль.

Разместившись в номере, мы нехотя перекинулись впечатлениями. Молли опять предложила мне принять успокоительные таблетки, но я отказался. Тут я заметил, что она устала и хочет спать, да и сам чувствовал, что меня тоже клонит ко сну. Уснуть мне нужно было во что бы то ни стало, но сон никак не приходил. Все время кололо и щипало в руках, а в голове мелькали воспоминания о только что прошедших днях.

Где-то в одном из подземных хранилищ под Банхофштрассе, всего в нескольких ярдах от нашей гостиницы, таится ответ на вопрос, что же произошло с десятью миллиардами долларов золотом, вывезенными из бывшего Советского Союза, и почему так нелепо погиб Хэл Синклер. Не пройдет и несколько часов, как мы, вполне вероятно, значительно приблизимся к разгадке этой тайны. Неплохо, если бы это произошло уже на следующее утро.

На краю журнального столика, около настольной лампы, лежал свежий номер газеты «Интернэшнл геральд трибюн», оставленный специально для постояльцев гостиницы. Я взял газету и от нечего делать лениво глянул на первую страницу.

Над статьей на правой стороне была помещена фотография человека с очень знакомым лицом. Хотя я и не удивился, прочитав текст внизу, все равно его содержание показалось мне зловещим предвестником надвигающейся беды. Вот что там было написано:

Последнего шефа КГБ нашли убитым в Северной Италии

ОТ КРЕЙГА РИМЕРА, КОРРЕСПОНДЕНТА «ВАШИНГТОН ПОСТ»

РИМ. Владимир Орлов, последний руководитель советской разведслужбы КГБ, найден местной полицией убитым в своей резиденции в двадцати пяти километрах от Сиены. Ему исполнилось семьдесят два года.

В дипломатических кругах поговаривают, что господин Орлов скрывался в области Тоскана в Италии целых семь месяцев после побега из России.

Итальянские власти подтверждают, что господина Орлова убили в момент вооруженного нападения. Его убийцы не установлены, но полагают, что они принадлежат либо к его политическим противникам, либо к сицилийской мафии. По неподтвержденным данным, господин Орлов незадолго до убийства якобы был замешан в противоправных финансовых махинациях.

Российские правительственные круги отказались комментировать смерть господина Орлова. В официальном заявлении, сделанном сегодня утром в Вашингтоне назначенным на днях шефом ЦРУ Александром Траслоу, говорится: «Владимир Орлов руководил процессом ликвидации самого огромного советского аппарата подавления, за что мы все глубоко признательны ему. Мы скорбим в связи с его кончиной.»

Я присел на кровать, пульс застучал в голове, руках, ладонях. Рядом в статье говорилось о новом руководителе Германии. Заголовок гласил:

«Фогель раскрывает объятия Америке».

В статье сообщалось:

«Новый канцлер Германии Вильгельм Фогель, избранный на этот пост подавляющим большинством голосов через несколько дней после краха Немецкой фондовой биржи, ввергнувшего весь народ Германии в панику, пригласил недавно назначенного нового директора ЦРУ Александра Траслоу посетить с официальным визитом Германию, чтобы обсудить вопросы дальнейшего укрепления американо-немецких отношений.

Новый шеф разведслужбы немедленно принял это первое официальное государственное приглашение и, как полагают, встретится в Бонне не только с вновь избранным канцлером, но и со своим немецким контрпартнером, директором Германской федеральной разведслужбы Гансом Кенигом…»

И я сразу же понял, что жизнь Траслоу находится под угрозой, да еще в самой непосредственной от нее близости.

Владимир Орлов недаром предупреждал, что твердолобые в его стране захватывают власть. А что говорил мой приятель, английский корреспондент Майлс Престон относительно того, что слабая Россия – залог силы Германии? Нет ли здесь какой-то связи? Орлов, который, как и Харрисон Синклер, пытался спасти Россию, теперь мертв. Новый лидер Германии скакнул к власти именно в тот период, когда Россия ослабла и ей приходится туго.

Анонимные теоретики, к сонму коих я не отношусь (кажется, я уже упоминал об этом), любят писать и разглагольствовать о неонацизме в том духе, будто уже вся Германия только и мечтает стать снова Третьим рейхом. Это абсолютная чепуха, глупость. Немцы, с которыми мне доводилось встречаться и разговаривать во время краткого пребывания в Лейпциге, думали и мечтали совсем о другом. Они не были нацистами, или коричневорубашечниками, они не носили свастику или что-либо подобное. Это были добрые, скромные, патриотически настроенные люди, по сути своей ничем не отличающиеся от средних русских, средних американцев, шведов, камбоджийцев и представителей других народов.

Но вопрос-то касается вовсе не простых людей, не так ли?

«Германия, парень, – сказал тогда Майлс. – Германия – вот что главное. Мы вскоре увидим рождение новой германской диктатуры, и возникнет она, Бен, совсем не случайно. Ее возрождение замышлялось еще в добрые старые времена. Замышлялось».

Да и Тоби тоже предупреждал о зреющем широком заговоре с целой цепью политических убийств.

А затем сверкнул свет в конце туннеля, вспышка фейерверка озарила густую темень, наступил момент истины.

И ее привнес во время нашей беседы убитый Владимир Орлов. Он напомнил тогда о крахе фондовой биржи США в 1987 году. Вот что он заявил: «Обвал фондовой биржи, говоря вашими словами, вовсе не обязательно означает катастрофу для тех, кто готов к такому потрясению. Тут многое получается наоборот: так, к примеру, группа смекалистых инвесторов может извлечь немалую выгоду из такого обвала…»

Помнится, я еще спросил, а не «Чародеи» ли воспользовались крахом фондовой биржи и увеличили свои капиталы?

Конечно же, они, подтвердил он: «Пустив в продажу обобщенные компьютерные программы, используя четырнадцать тысяч индивидуальных расчетных счетов, тщательно выверенных в Токио, и нажимая на те или иные рычаги в нужное время и с нужным темпом, они не только сколотили огромные деньги в период того обвала, господин Эллисон. Они, собственно, и спровоцировали этот обвал».

А если «Чародеи» смогли спровоцировать в 1987 году такой глубокий и в то же время принесший им огромные прибыли кризис фондовой биржи, то… почему бы им не организовать нечто подобное и в Германии?

Ведь Алекс высказывал же мрачное предостережение о том, что ЦРУ разъедают раковые метастазы коррупции. Они выражаются, в частности, и в том, что разведка теперь собирает по всему миру сверхсекретные сведения экономического характера с тем, чтобы манипулировать фондовыми биржами, а через них – оказывать давление на правительства.

Может ли быть такое?

Следовательно, приглашая Александра Траслоу в Германию, новый канцлер Фогель имел при этом какие-то скрытые замыслы? А что, если в Бонне начнут протестовать против приезда американского обер-шпиона? По крайней мере, сообщения о неонацистских демонстрациях не сходят со страниц прессы. И разве в такой обстановке кто-нибудь удивится, если Александра Траслоу прикончат немецкие экстремисты? Нет, все же это тщательно разработанный, последовательный план.

Алекс, разумеется, слишком много знает о «Чародеях» и о подспудных пружинах краха Немецкой фондовой биржи…

В Вашингтоне уже было девять часов вечера, когда я наконец дозвонился до Майлса Престона.

– Крах Немецкой фондовой биржи? – хрипло переспросил Майлс таким тоном, будто я сморозил какую-то глупость. – Бен, послушай, эта биржа лопнула потому, что немцы наконец-то создали единую фондовую биржу «Дойче берзе». Еще четыре года назад такого случиться никак не могло. А теперь скажи мне вот что: с чего ты это вдруг заинтересовался экономикой Германии?

– Не могу сказать, Майлс…

– Ну а чем ты вообще-то сейчас занимаешься? Ты где-то в Европе, верно ведь? Где же?

– Ну просто в Европе, а больше не спрашивай.

– А чего ты там потерял?

– Извини, пожалуйста.

– Бен Эллисон – мы же друзья. Со мной не финти.

– Если бы мог, не финтил. Но не могу.

– Ну как знаешь… черт с тобой, я все понял. Если собираешься разбираться с этим делом, я тебе могу помочь. Поговорю кое с кем, кое-что покопаю, поспрашиваю кругом. Как тебе позвонить?

– Не могу сказать…

– Тогда сам звони мне.

– Я позвоню, Майлс, – бросил я на прощание и положил трубку.

Долго я сидел потом на краю кровати, тупо уставившись в окно, откуда открывался великолепный вид на площадь Парадов. Там в лучах яркого солнца блестели красивые старинные здания. И тут меня почему-то охватил безотчетный, тупой страх.

43

Я не спал – просто не мог уснуть, и тогда решил позвонить одному из своих знакомых адвокатов в Цюрихе. Он, к счастью, оказался в городе, да еще в своей конторе. Звали его Джон Кнапп, он специализировался в области корпоративного права, то есть права акционерных обществ – отрасли еще более скучной, нежели патентное право, чему я особенно радовался. Жил он постоянно в Цюрихе и вот уже лет пять являлся представителем одной солидной американской юридической компании. Банковскую систему Швейцарии он знал несравненно лучше, чем кто-либо другой из известных мне юристов, потому что учился в свое время в Цюрихском университете и иногда выполнял по поручению своих клиентов некоторые довольно щекотливые операции по переводу денег. Мы были знакомы еще со студенческой скамьи, учась на одном курсе и одном отделении правовой школы в Гарварде и, случалось, играли в теннис. Я подозревал, что в глубине души он недолюбливал меня, как и я его, но адвокатские дела частенько сводили нас вместе, поэтому мы поддерживали непринужденный, шумливый дух товарищества, столь характерный для отношений матерых мужчин.

Молли все еще спала, будить ее я не решился и оставил записку, что вернусь через час или два. Выйдя из гостиницы, я поймал около подъезда свободное такси и попросил шофера подвезти меня до «Кронненхалле» на Рамиштрассе.

* * *

Джон Кнапп был худощавым мужчиной маленького роста и страдал обычной болезнью всех коротышек. Как крохотная собачонка чихуахуа, бывает, грозно рычит на огромного сенбернара, так и он старался пыжиться, напускать на себя важный и надменный вид с величественными жестами, а в результате выглядел смешным, если не сказать больше – карикатурным. У него были небольшие карие глазки, коротко подстриженные каштановые волосы, а на лоб начесана челка, отчего он походил на разбитного монаха-расстригу. Долго прожив в Цюрихе, он привык носить одежду, по цвету и фасону принятую у швейцарских банкиров: темно-синий костюм английского покроя и бургундские рубашки в полоску, выписанные, видимо, из Парижа от «Шарве», ну и, конечно же, плетеные запонки.

На встречу он приехал с запозданием на целую четверть часа, по всей видимости, намеренно: он был из породы тех парней, которые перечитали все брошюрки и самоучители, растолковывающие, как добиться успеха и влияния, устроить ленч для нужных людей, пустить пыль в глаза и открыть свою контору на людном месте у перекрестка.

Бар «Кронненхалле» всегда набит битком, я с трудом пробирался между столиками в поисках заказанного места. Публика в зале была что надо – сливки местного общества. Кнаппу нравилось вращаться в подобных кругах, и он регулярно ездил кататься на лыжах на модные горные курорты.

– Господи, да что же это с твоими руками? – воскликнул он в недоумении, пожав мне правую перевязанную руку немножко сильнее, чем следовало бы, и заметив, как я поморщился.

– Да это мне маникюр не так сделали, – пошутил я.

Выражение испуга на его лице моментально сменилось на гримасу неудержимой живости и веселья.

– Так ты хочешь сказать, что порезал себе пальцы вовсе не о бумагу, когда с увлечением листал заявления и жалобы клиентов?

Я лишь улыбнулся, хотя меня так и подмывало отмочить какую-нибудь колкость из своего богатого арсенала шуточек и осадить его (адвокаты, занимающиеся корпоративным правом, особенно ранимы и не терпят подковырок, я это знаю по собственному опыту), тем не менее промолчал и не сказал ни слова. В моих правилах всегда помнить, что нудный и скучный собеседник – это такой человек, который болтает и болтает, в то время как вам хотелось бы, чтобы он побольше вас слушал. Ну ладно, Бог с ним, так или иначе, он мигом забыл о моих перевязанных руках и переключился на другие темы. Быстренько покончив со всякими общими предварительными словами, он взял быка за рога:

– Ну а все же, какого черта ты приперся сюда, к нам, в Цюрих?

Я потягивал виски с содовой, а он заказал себе вишневой наливки.

– На этот раз, боюсь, мне придется быть кое в чем осмотрительным, – объяснил я. – Приехал по делам.

– Ага, – многозначительно и понимающе промолвил он.

Без сомнений, кто-нибудь из наших общих знакомых рассказал ему, что я одно время работал в разведке. Может, он даже считал, что моя прошлая работа и обусловила успех на адвокатском поприще (разумеется, он и сам хотел бы быть причастным к разведке). Так или иначе я полагал, что с Кнаппом лучше держаться, напустив туману, нежели выдумывать какую-то легенду, поэтому я решился чуть приоткрыть карты:

– У одного моего клиента здесь осталось наследство, вот он и пытается разыскать его.

– А это что, твоя побочная работа? Халтурка, так сказать?

– Не совсем так. Но, вообще-то, этим делом занимается наша фирма. Больше того, что я уже сказал, разреши мне не говорить.

Он поджал обидчиво губы, усмехнулся, будто и без меня знал уже все, и предложил:

– Ну валяй, послушаем, что тебе надо.

Со всех сторон несся такой неумолчный шум и гам, что всякая попытка уловить голос его мыслей оказалась бы безуспешной. Несколько раз я придвигался и наклонялся к нему, напрягаясь и сосредоточиваясь изо всех сил, но безрезультатно. Оставалось ждать, что он скажет вслух, а это меня как раз и не устраивало. Все слова его были настолько банальны, мелочны и глупы, что о них и говорить не стоило.

– Ну, а что тебе известно насчет золота? – задал я первый вопрос.

– А что тебя конкретно интересует?

– Я следую по следам вклада золота в один из местных банков.

– В какой банк-то?

– Убей – не знаю.

Он лишь иронически фыркнул и пояснил:

– Послушай, бедолага. Здесь официально зарегистрировано четыре сотни банков, да еще, считай, сотен пять филиалов и отделений. А в Швейцарию ежегодно поступают миллионы унций нового золота из Южной Африки и отовсюду. Так что желаю удачи в поисках золотишка.

– Ну, а какой банк самый большой?

– Самый большой банк? Большая тройка – это Анштальт, Ферейн, Гезелльшафт.

– Что за названия?

– Извини, пожалуйста. Анштальтом мы зовем «Креди сюисс», или «Швейцарский кредит». Ферейн – это «Сосьете де банк сюисс» («Швейцарская корпорация банков»). Ну а Гезелльшафт – это «Юнион де банк сюисс», то есть «Объединение швейцарских банков». Так, значит, ты думаешь, что золото помещено в один из этой троицы, а в какой конкретно – не представляешь?

– Во-во, понятия не имею.

– Ну а сколько золота-то?

– Тонны.

– Тонны? – еще одно ироническое хмыканье. – Я очень и очень сомневаюсь. О чем мы говорим? Какой стране принадлежит золотишко-то?

Я лишь в недоумении пожал плечами:

– Да не стране. Процветающей частной компании.

Кнапп лишь протяжно присвистнул. Какая-то блондинка, одетая в узкое светло-зеленое платье, подпоясанная тонким пояском, обернулась на его свист, видимо, подумав, что это он таким образом выразил свое восхищение ее фигурой. Но, разобрав, очевидно, что для этого монаха-расстриги в синем костюме интерес она вряд ли представляет, быстренько отвернулась.

– Итак, в чем тут проблема? – поставил он вопрос, допив вишневку и поманив пальцем официанта, чтобы тот принес еще бокальчик. – Кто-то перепутал или забыл номер счета?

– Ну вот послушай, – начал я подделываться под его манеру разговора, хотя мне это очень не нравилось. – Если в Цюрих прибудет весьма значительная партия золота и ее поместят на хранение под кодовым номером, то куда, скорее всего, поместят?

– В специальные хранилища. Ну а банкам решать такие задачи становится все труднее. Они уже набили свои подвалы золотом и ценностями под завязку, свободных мест больше нет, а муниципальные власти не дают разрешения строить высокие здания, так что им приходится зарываться в землю, словно кротам.

– Стало быть, под Банхофштрассе?

– Во-во, прямо под нее.

– А может, сподручнее перепродавать золото прямо здесь и превращать его в легко реализуемые ценные бумаги или в банкноты? В немецкие марки, швейцарские франки или еще в какую-то твердую валюту?

– Ни в коем случае. Швейцарское правительство панически боится инфляции, поэтому установило предельные суммы, которые иностранцы могут держать в местных банках в форме наличности. Максимальная сумма наличности в иностранной валюте не должна превышать ста тысяч франков.

– Но ведь золото не приносит процента на вклад, верно ведь?

– Само собой разумеется, не приносит, – согласился Кнапп. – Но в Швейцарии ты вообще не найдешь банка, где выплачивают проценты, на которые можно сносно жить-поживать. Обычно ставка устанавливается не более одного процента, а то и вообще ни шиша. А кое-когда даже самому вкладчику приходится платить за то, что банк взял его деньги на сохранение. Я ничуть не шучу. Многие банки удерживают до полутора процентов при выдаче вклада.

– Ну хватит об этом. А теперь вот что скажи: если посмотреть на золото, ведь можно определить его происхождение, из какой страны оно поступило, разве не так?

– Обычно можно. Золото, ну я имею в виду то, которое центральные банки используют в качестве золотых резервов, хранится в виде золотых слитков, как правило, по двенадцать с половиной кило в чушке, содержащей золота пробы «три девятки», то есть чистого золота в слитке – 99,9 процента. На клейме слитка обычно указываются страна, проба и серийный номер. – Тут официант принес Кнаппу его вишневку, а он взял ее, даже не спросив, в какой стране ее изготовили, и продолжал говорить далее: – Каждый десятый слиток золота проверяется, для чего его просверливают в шести разных местах и миллиграммы отскабливают на пробу. В общем, на подавляющем большинстве золотых чушек стоит знак, указывающий, где добыли для них исходный материал. – Он сдавленно хихикнул, медленно отхлебнул порядочный глоток вишневой наливки и продолжал далее: – Попробуй вот этого пойла. Уверен, тебе понравится. Чтобы там ни говорили, а рынок золота – дело очень щекотливое и напряженное. Помню, как совсем недавно случилась довольно забавная заварушка. Весьма солидную партию золотишка затеяли сплавить Советы, а тут кто-то из бдительных заметил, что на некоторых слитках на клеймах стоит царский орел. Ну, понятное дело, гномы и засуетились.

– С чего бы это они?

– Слушай дальше, дружище. Случилось это в 1990 году. Представляешь, в 1990 году от Рождества Христова вдруг появились слитки золота с царскими, романовскими орлами на клеймах! Было от чего прийти в изумление. Все подумали: горбачевское правительство, которое доживало последние деньки, решило выбросить на рынок остатки золотого запаса страны! Подчищало, так сказать, все, что оставалось внутри некогда бездонной бочки. Ну, а ради чего еще оно стало бы выскребать остатки царских золотых резервов? В результате цены на золото резко рухнули вниз – до пятидесяти долларов за унцию.

Я медленно отпил виски с содовой, почувствовав, как кровь прилила мне в голову, и спросил:

– Ну а что потом?

– Что потом-то? А потом ничего. Как оказалось, все произошло в результате самого обыкновенного советского бардака, полной неразберихи внутри финансового механизма Советов. Получилось так, что в результате нагромождения ошибки на ошибку, они сами запутались, где хранится царское золото. Видя, что цены на рынке золота пляшут, они решили дождаться наивысших цен и припрятали здесь у нас золотишко на хранение до лучших времен. Недурно задумано, как ты считаешь, а? Совки, они ведь не все поголовно олухи.

Долго я сидел в раздумье. А что, если все его слова дезинформация, «липа», так сказать? А что, если… Но смысла во вранье не находилось. И, допив стакан, я спросил, стараясь казаться как можно равнодушным:

– Итак, стало быть, золото тоже можно отмывать?

Секунду-другую Кнапп соображал, а потом заметил:

– Да-а… конечно же, можно. Его нужно только переплавить, переделать пробу, избавиться от клейма. Если нужно проделать все это в тайне, то не надо только связываться с дураками, хоть это и трудно, но зато все будет шито-крыто, и стоит переделка недорого. Золото полностью видоизменяется. Но учти, Бен, этими делишками я не балуюсь. Ты, как я понимаю, разыскиваешь целую груду золота, принадлежащую какому-то твоему клиенту, а где она спрятана – толком не знаешь, так ведь, а?

– Да все не так-то просто. Более точно насчет золота сказать не могу. Ну а ты вот что объясни мне: когда ты говоришь о тайне, сохраняемой швейцарскими банками, то что это значит? Трудно ли проникнуть в эту тайну?

– Постой, постой, – засуетился Кнапп. – Мне на ум сразу приходит что-то из области шпионажа.

Я в недоумении посмотрел на него, а он пояснил:

– Очень даже нелегко, Бен. Здесь у нас наиболее глубоко почитаются слова «принцип конфиденциальности» и «беспрепятственный обмен валюты», а попросту говоря, здесь уважают неотъемлемое право индивида на сохранение тайны размеров своих вкладов. Я хочу сказать, что, когда Ульрих Цвингли затеял в Цюрихе реформацию, утопив все эти католические изваяния святых в реке Лиммат, перво-наперво что он сделал, это содрал со статуй золотые украшения и позолоту и передал их городскому совету, что и послужило началом швейцарской банковской системы.

Но швейцарцы – это такие люди, их поневоле полюбишь. Они просто помешались на секретности, если она способствует конфиденциальности. Мафиози, заправилы наркобизнеса, коррумпированные диктаторы из стран «третьего мира» – все с чемоданами, набитыми награбленными ценностями, и все их вклады Швейцария хранит в тайне, подобно тому, как священник охраняет тайну исповеди. Но нельзя забывать, что, когда сюда во время войны заявились нацисты и прижали швейцарцев, те сразу же проявили сговорчивость и сообщили нацистам имена евреев из Германии, имевших вклады в швейцарских банках. Теперь они не прочь рассказывать байки, что якобы всячески противились нацистам, когда те заявились грабить деньги евреев, но поделать, дескать, ничего не смогли. Да, да, нацисты обчистили местные банки, ну не все подряд, но, во всяком случае, многие. А потом награбленные деньги отмывал «Базельский коммерческий банк» – это достоверно задокументированный факт. – Он говорил, а сам так и шарил глазами по толпе, будто выискивая кого-то. – Послушай, Бен, а не кажется ли тебе, что ты ищешь иголку в стоге сена?

Я согласно кивнул, рассматривая запотевший пустой стакан из-под виски, и ответил:

– Вполне может статься. Но вообще-то, мне известно одно имя.

– Имя? Какое имя?

– Полагаю, имя одного банкира.

Я не сказал, что тогда, в Кастельбьянко, у Орлова в голове промелькнуло имя Керфер, и я назвал его сейчас.

– Уже неплохо, зацепка есть, – заметил торжественно Кнапп. – Назвать бы тебе это имя пораньше. Доктор Эрнст Керфер – исполнительный директор «Банка Цюриха». Вернее, был таковым еще месяц назад.

– Что, ушел в отставку?

– Да нет, похуже. Умер. Инфаркт или что-то вроде этого, хотя я и не могу достоверно сказать, что у него случился инфаркт. Он был порядочный сукин сын, но здорово управлял делами своего банка – этого не отнять, а дел хватало по горло.

– Понятно, – подумав, ответил я. – А не знаешь ли, кто теперь в банке вместо него?

Кнапп лишь окинул меня таким взглядом, будто я с Луны свалился:

– Спроси что-нибудь потруднее, дружище. В швейцарских банках мне известен каждый. Это же моя работа, долдон ты эдакий. Новым директором-распорядителем теперь там некий Эйслер, доктор Альфред Эйслер. Если желаешь, могу позвонить и порекомендовать, чтобы он переговорил с тобой. Ну как, хочешь?

– Да не откажусь, – согласился я. – Было бы очень даже неплохо.

– Ну что же, проблем тут нету.

– Спасибо тебе, дружище, – поблагодарил я.

* * *

Достать оружие в Швейцарии оказалось делом куда более трудным, нежели я предполагал. Связи у меня были очень ограниченными, если не сказать, что их вообще не существовало. К Тоби или кому-либо еще из ЦРУ обращаться опасно. Теперь я никому уже не доверял. В случае крайней необходимости можно, конечно, позвонить и Траслоу, но этого шага лучше всего избегать: как я могу быть уверенным, что линия связи с ним не прослушивается? Поэтому лучше всего вообще не звонить. В конце концов, подкупив управляющего магазином спортивных товаров и охотничьих принадлежностей, я получил адрес одного человека, который мог оказать мне услугу: им оказался родственник управляющего, он держал магазинчик антикварных книг и вдобавок втихую приторговывал всякой всячиной.

Его лавка находилась в нескольких кварталах от магазина спорттоваров. Позолоченными буквами на оконной витрине готическим шрифтом было написано: «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН. АНТИКВАРИАТ И МАНУСКРИПТЫ».

Я вошел, над дверью тонко звякнул звоночек. В маленьком темном помещении пахло плесенью и сыростью, примешивался и ванильный запах старых, полусгнивших кожаных переплетов.

Высокие стеллажи из темного металла битком забиты кое-как запихнутыми без всякого разбора книгами и пожелтевшими журналами. Они лежали в беспорядке и на полу, не оставляя ни дюйма свободного места. Узкий проход между стеллажами вел в глубь помещения, к маленькой, заваленной книгами и бумагами дубовой конторке, за которой восседал хозяин. Он вежливо поприветствовал меня:

– Гутен таг.

Я кивнул головой в ответном приветствии и, оглядываясь кругом будто в поисках нужной книги, спросил его по-немецки:

– А до которого часа вы работаете?

– До семи, – ответил он.

– Тогда я зайду попозже, когда освобожусь.

– Но если у вас сейчас найдется свободная минута, – предложил он, – я кое-что покажу. В задней комнате у меня есть новые приобретения.

Таким образом, мы обменялись паролем.

Он встал из-за конторки, запер входную дверь, а на окне повесил табличку «закрыто». Затем он повел меня в небольшую комнатку, где от наваленных кое-как книг в кожаных переплетах повернуться было негде. В ящиках для обуви у него оказалось несколько пистолетов, лучшими из них были, на мой взгляд, «ругер-марк-4» (приличный полуавтоматический пистолет, но калибр у него маловат – всего 0,22 дюйма), затем «смит-вессон» и «глок-19».

Я предпочел взять «глок», ибо у него, как говорили мои знакомые по разведслужбе, больше достоинств, чем недостатков, да он и так всегда нравился мне. Хозяин слупил с меня за пистолет непомерную сумму, но здесь была как-никак все же Швейцария.

* * *

За обедом в «Агнес Амберге» мы думали каждый о своем и не обмолвились ни словом, остро ощущая необходимость расслабиться и хотя бы на время почувствовать себя самыми обыкновенными туристами. С перевязанными руками мне было нелегко расправляться с цесаркой, но так руки хоть не очень болели.

«Проследи путь золота…»

Теперь мне известно имя банкира и название банка. Таким образом, я приблизился к цели еще на несколько шагов.

Ну а раз мне известны направление и путь, то, может, скоро узнаю и почему убили Синклера, иначе говоря, раскрою заговор, стоящий за этим убийством. Разумеется, если мой дьявольский дар возродится снова.

Мы сидели в тягостном молчании. И прежде, чем я открыл рот, Молли сказала:

– А знаешь ли, в какой стране мы находимся? А в той, где женщины вплоть до 1969 года не имели избирательного права.

– Ну и что из этого?

– А то, что, как я думала, в США с женщинами-врачами не очень-то считаются. После того, как я побывала сегодня у врача, больше таких слов никогда не скажу.

– Ты была у врача? – удивился я, хотя и знал уже, подслушав в пути ее мысли. – Это насчет того, что тебя подташнивает?

– Ну да.

– Ну и что тебе там сказали?

– А сказали вот что, – решилась она, нервно скатывая в трубочку белую матерчатую салфетку. – Я беременна. И ты прекрасно знаешь об этом.

– Да, – признался я. – Мне это уже известно.

44

Еле сдерживая нетерпение, мы заспешили обратно в гостиницу. Мысль о том, что я являюсь творцом живого существа и что в ту памятную ночь мы испытали подлинную страсть, поневоле наполняла меня неподдельной радостью, но вместе с тем вкрадывалась и тревога. Хотя Лаура и была беременна, при ее жизни мне о том узнать не довелось. Так что только сейчас я впервые почувствовал себя будущим отцом. Ну а что касается Молли, то она столько лет предохранялась, что я поневоле подумал, что она отнесется к этой новости удрученно и даже начнет говорить об аборте и всяком таком прочем.

Но все произошло совсем наоборот. Ее охватило глубокое волнение, радость так и переполняла ее всю. Может, это как-то связано с тем, что она недавно потеряла отца? Может и так, но кто знает, как зарождаются чувства и желания?

Едва закрылась дверь в номер, как Молли принялась лихорадочно срывать с меня одежду. Она гладила мою грудь, затем руки ее скользнули мне за талию, опустились ниже – на ягодицы, а оттуда ладони нежно поползли вперед, одновременно она исступленно целовала меня. Я отвечал ей с неменьшей страстью, стаскивая с нее шелковую кремовую блузку, торопливо расстегивая пуговицы (несколько штук оторвались и попадали на ковер), добираясь в нетерпении до ее упругих грудей, до сосков, которые уже затвердели и поднялись. А затем, не в состоянии пустить в ход обожженные и перевязанные руки, я начал целовать и лизать ее груди, постепенно приближаясь к соскам. Молли вся трепетала. Толкая ее плечами и грудью – мои перевязанные руки нелепо торчали словно клешни у рака, – я опрокинул ее на широченную кровать, а сам упал на нее сверху. Но взять ее сразу оказалось не так-то просто. Мы боролись друг с другом, извивались и толкались с таким остервенением, какого я еще никогда не видел за все время нашей супружеской жизни, но от этого я только сильнее возбуждался. И еще до того, как я вошел в ее тело, она охала и стонала в предвкушении несказанного сладострастия.

* * *

А потом мы, как водится, лежали в теплом предвечернем свете, липкие от пота, с наслаждением вдыхая запах любви, нежно лаская друг друга, и тихо, вполголоса, переговаривались.

– Когда же это случилось? – спросил я.

Я хорошо помнил, как мы занимались любовью, когда я только что стал экстрасенсом, и так увлеклись, что она даже забыла о предохранении. Но это ведь было совсем недавно.

– Да еще в прошлом месяце, – сказала Молли. – Но мне тогда и в голову не приходило, что что-то случится.

– Ты забыла сделать необходимое?

– Отчасти да.

Я лишь улыбнулся, раскусив ее невинную уловку, но виду не подал и согласно кивнул.

– Видишь ли, – заметил я, – женщины твоего возраста непременно стараются забеременеть, для чего приобретают всякие приспособления для овуляции, покупают медицинские книги и все такое прочее. Ну а ты просто однажды забыла вставить колпачок – и все получилось случайно.

Она согласно кивнула и, загадочно улыбнувшись, ответила:

– Да не все так уж и случайно.

– Интересно, а как же?

Она недоуменно пожала плечами и спросила:

– А мы разве не договаривались заранее?

– Может, и договаривались. Но я против ничего не имею.

Мы еще полежали молча, а потом она сказала:

– Ну как твои ожоги?

– Да все в норме. Естественный эндорфин – преотличное болеутоляющее средство.

Тут она заколебалась, как бы собираясь с силами сообщить что-то весьма важное. Я отчетливо услышал, как она мысленно произнесла: «Ужасная новость, но ему не привыкать», а затем сказала вслух:

– Ты же изменился, не так ли?

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь. Ты стал таким, каким обещал никогда больше не быть.

– Верно, Мол. Но выбора, собственно говоря, у меня не было.

Ответила она медленно и печально:

– Нет, я имею в виду совсем иное. Ты же стал совсем другим – я чувствую это, ощущаю всеми фибрами души. Для этого мне совсем не надо быть экстрасенсом. Это похоже на то, будто все годы, прожитые нами совместно в Бостоне, вычеркнуты из нашей жизни. Ты как-то замкнулся в себе. Мне это не нравится, пугает меня.

– И меня тоже пугает.

– Вот ты, к примеру, разговаривал среди ночи.

– Во сне что-ли?

– Да нет, по телефону. С кем это ты говорил?

– Да с одним знакомым журналистом, Майлсом Престоном. Я встречался с ним в Германии, когда только-только начинал работать в ЦРУ.

– Ну и вот, ты что-то спросил его насчет краха Немецкой фондовой биржи.

– А я-то думал, что ты десятый сон видишь.

– Ты считаешь, что крах имеет какое-то отношение к смерти папы?

– Не знаю. Может, и имеет.

– А я кое-что нашла.

– Да, да, – заметил я. – Помнится, ты что-то говорила, когда я еще плохо соображал, там, в Греве.

– Кажется, теперь я начинаю догадываться, зачем отец оставил мне письмо с завещанием.

– О чем это ты говоришь?

– Ну, вспомни про тот документ, который он оставил мне, выразив в нем свою волю. Он завещал мне дом, акции, облигации и тот мудреный финансовый документ, как обычно называют его юристы, предоставляющий мне все права на его собственность внутри страны и за границей.

– Ну как же, хорошо помню. Ну и…

– Так вот, для наследования собственности внутри нашей страны документ тот совершенно не нужен, она и так автоматически переходит ко мне. Но что касается всяких там счетов за границей, где банковское право в каждой стране свое, такой документ очень кстати.

– Да, особенно применительно к счетам в швейцарских банках.

– Да, особенно здесь.

Молли встала с постели, подошла к стенному шкафу, открыла чемоданчик и вынула конверт.

– Вот этот финансовый документ, – торжественно объявила она.

Затем покопалась еще в чемодане и нашла там книгу, которую ее отец почему-то подарил мне, – первое издание мемуаров Аллена Даллеса «Искусство разведки».

– На кой черт тебе сдалось таскать все это с собой? – поинтересовался я.

Она ничего не ответила, вернулась к постели и положила конверт и книгу на мятые листы бумаги.

Сначала она открыла книгу. Ее серая массивная суперобложка была чистенькая, а корешок сразу же треснул, как только она раскрыла книгу посредине. Наверное, ее уже открывали прежде не один раз. А может, даже и всего один раз, когда легендарный Даллес достал авторучку и надписал на авантитуле темно-синими чернилами своим четким почерком: «Хэлу с глубочайшим восхищением. Аллен».

– Вот единственное, что папа оставил тебе, – сказала Молли. – И я долго-долго размышляла, к чему бы это.

– И я тоже ломал голову.

– Он любил тебя и, хотя всегда жил очень экономно, жадюгой не был никогда. Мне стало любопытно, почему же он оставил тебе только эту книгу. Я хорошо знала склад его ума – он любил всякие головоломки и загадки. Ну а когда меня повезли к тебе, то позволили заскочить домой забрать кое-какие вещички, ну я прихватила завещание и документы, которые мне оставил отец, а также книгу и решила тщательно все пересмотреть на досуге, надеясь найти кое-какие отцовские пометки. Когда я была маленькой, он обычно делал для меня такие пометки – отмечал в книгах нужные страницы, чтобы я не пропустила их и не забыла. Ну вот я и нашла такую пометку. Смотри-ка сюда.

– Гм-м. Любопытненько взглянуть.

Я посмотрел на ту страницу, на которую она указывала. Это оказалась страница семьдесят три, на ней рассказывалось о кодах и шифрах, а слова «розовый секретный код» были подчеркнуты. Рядом с ними на полях виднелась нечеткая запись карандашом «L2576HI».

– Вот так он писал семерку, – объясняла Молли. – А это наверняка двойка. А так он писал букву «I».

Я мигом догадался, в чем тут дело. Розовый секретный код означал код «Оникс». Даллес явно не хотел называть его прямо. Это был легендарный код времен первой мировой войны, а к ЦРУ он перешел от дипломатической службы США. От него давным-давно отказались, так как его «раскололи», но, тем не менее, изредка все же употребляли. Стало быть, надпись «L2576HI» означала какую-то зашифрованную фразу.

Хэл Синклер оставил Молли юридический документ, посредством которого она получила доступ к счетам в банке. А мне он оставил номер этого счета, но его еще предстояло расшифровать.

– А вот еще одна пометка, – обратила внимание Молли. – На предыдущей странице.

Она показала на верх страницы семьдесят второй, где Даллес, чтобы объяснить простому читателю, как зашифровываются документы, взял в качестве примера цифру 79648. Она тоже была слегка подчеркнута карандашом, а рядом Синклер еле видно написал «R2». Этот знак относился к коду, которым пользоваться перестали сравнительно недавно, мне же применять его никогда не доводилось. Я предположил, что цифра 79648 означает какое-то другое число (или слово), которые можно расшифровать, применив код «R2».

Для расшифровки мне требовалось связаться с местным бюро ЦРУ, но сделать этого я не мог из-за опасения, как бы в штаб-квартире не узнали, где я скрываюсь. Поэтому я позвонил одному своему старинному приятелю, с которым служил вместе еще в отделении ЦРУ в Париже. Несколько лет назад он вышел в отставку и теперь преподавал политические науки в университете города Эри в штате Пенсильвания. Мне как-то пришлось дважды выручать его из неприятных историй из-за его же собственной дурости: первый раз, когда по его вине провалилась ночная операция, а во второй – когда я писал объяснительную записку по поводу этого провала и постарался выгородить его.

Таким образом, он был безмерно благодарен мне, не колеблясь, согласился выдать звонок своему надежному другу, который по-прежнему работал в ЦРУ, и попросил его не в службу, а в дружбу быстренько спуститься на этаж пониже, в архив шифров. Поскольку любая книга с шифрами семидесятипятилетней давности вряд ли представляет из себя государственную тайну, друг моего приятеля сообщил ему по телефону серии кодов. После этого он позвонил мне в гостиницу (разговор я оплатил заранее) и продиктовал нужные цифры.

Так наконец-то я заполучил номер счета в банке.

Однако второй код оказался орешком покрепче. Шифровальной книги с этим кодом в архиве не оказалось, поскольку им до сих пор пользовались.

– Я сделаю все возможное, чтобы достать, – пообещал мой приятель из Эри.

– А я перезвоню тебе, – закончил я разговор.

Мы с Молли сидели и молчали. Я машинально листал мемуары Даллеса. Раздел книги «Коды и шифры» открывался эпиграфом – знаменитым изречением государственного секретаря Генри Стимсона, которое он сделал в 1929 году:

«Порядочные люди письма друг друга не читают».

Разумеется, Стимсон ошибался, и Даллес недаром привел его цитату. В шпионском деле все читают письма друг друга и вообще все, что смогут прочесть. Хотя, может быть, потому, что шпионы к категории порядочных людей не относятся.

Интересно, а какую хреновину выдал бы Генри Стимсон насчет того, может ли порядочный человек читать мысли других людей?

Через час я снова позвонил в Эри. Приятель сразу же поднял трубку, но голос его изменился и стал каким-то напряженным.

– Я не смог достать книгу, – заявил он.

– Как так? Ее что, взял кто-то?

– Она изъята.

– Как это?

– Очень просто – изъята. Все экземпляры взяли из открытого фонда и никому не выдают.

– А с каких это пор?

– Со вчерашнего дня. Бен, что все это значит?

– Извини, старина, – ответил я, а в груди у меня сжалось сердце от нехорошего предчувствия: и здесь рука «Чародеев». – Я должен бежать. Спасибо тебе.

И положил трубку.

* * *

Утром мы пошли по Банхофштрассе и, миновав несколько кварталов от площади Парадов, очутились на нужной улице. Большинство местных банков свои операционные конторки и служебные помещения оборудуют на верхних этажах зданий, а на нижних располагаются фешенебельные магазины.

Хотя «Банк Цюриха» носил довольно претенциозное название, на деле он оказался маленьким, скромным учреждением, и управляла им одна семья. Вход в банк найти было нелегко – он оказался в переулке, отходящем от Банхофштрассе, около кондитерской. На небольшой медной пластине виднелась гравировка «Б.Ц. И КОМПАНИЯ».

Кто не знает этого сокращения, тому и знать незачем.

Когда мы входили в вестибюль, я ощутил за спиной какое-то движение, внутренне напрягся и быстро повернулся кругом. Мимо проходил явно местный житель – банкир или владелец магазина, высокий, худощавый, одетый в темно-серый костюм. На душе стало легче, и, взяв Молли под руку, я ввел ее в вестибюль.

Но что-то не давало мне покоя, и я снова оглянулся назад – местный житель спешил по делам. Тут я вспомнил его лицо – бледное, даже чересчур, с большими растянутыми желтоватыми кругами под глазами, бледными тонкими губами и редкими светлыми волосами на голове, зачесанными назад. Без всякого сомнения, его лицо напоминало мне чье-то еще.

И вдруг я вспомнил тот дождливый вечер в Бостоне, когда на Мальборо-стрит разгорелась ожесточенная пальба, промелькнувшую длинную сухопарую фигуру.

Да, это был он! Сомнений нет. Сразу я как-то его не припомнил и не среагировал, но теперь был абсолютно уверен, что это тот самый альбинос из Бостона околачивается здесь, в Цюрихе.

– Что случилось? – встревожилась Молли.

Я повернулся, и мы продолжили путь в вестибюль.

– Ничего особенного, – успокоил я. – Пошли. Нам предстоит провернуть здесь одно дело.

45

– Что там такое, Бен? – испуганно воскликнула Молли. – Там кто-то прошел?

Но не успела она сказать еще что-то, как откуда-то из глубины невидимый служащий спросил, зачем мы сюда пожаловали.

Я представился, назвав свое подлинное имя. Невидимка, не меняя тона, ответил:

– Входите, пожалуйста, господин Эллисон. Герр директор Эйслер уже ожидает вас.

Должен отдать должное Джону Кнаппу – он все-таки обладал известным влиянием в местных кругах.

– Пожалуйста, выньте все металлические предметы, – продолжал между тем говорить служащий. – Ключи, перочинные ножички, крупные монеты. Можете положить их на хранение в ящичек.

На стене мы увидели небольшой ящик и, вынув из карманов монеты, ключи и прочую металлическую мелочь, положили все в него. «Внушительная предусмотрительность», – еще подумал я про себя.

Послышалось слабое гудение – и перед нами автоматически открылись двери с электронными запорами. Посмотрев наверх, я заметил под потолком пару небольших японских телевизионных камер слежения. Мы с Молли прошли в небольшую комнату и остановились перед другими дверьми, тоже открывающимися с помощью электронного устройства.

– Ты пушку случаем не приволок с собой? – шепнула Молли.

Я мотнул головой. «Пушку», «приволок» – откуда только моя жена таких словечек нахваталась?

Двери открылись, и нас встретила молоденькая блондинка, немного полноватая, в больших очках в металлической оправе, которые на ком-то другом, может, и выглядели бы довольно модными. Она представилась личным секретарем герра Эйслера и повела нас по коридору, застланному серым ковром. На секунду-другую я замешкался в приемной, а затем последовал за ними.

Рабочий кабинет доктора Альфреда Эйслера оказался совсем небольшим и простенько обставленным, стены были обиты панелями из ореха. На них висели несколько акварелей в светлых деревянных рамках. Я ожидал увидеть всякие дорогие красивые предметы – восточные ковры, дедовские напольные часы, мебель из красного дерева, но ничего подобного и в помине не было. Даже письменный стол был довольно простым – из хромированного металла и стекла. И на нем ничего не лежало. Напротив стола стояла пара шведских кресел, на вид довольно удобных, обтянутых белой кожей, и кожаная кушетка, тоже белого цвета.

Эйслер показался мне довольно высоким, примерно моего роста, но чуточку пополнее, носил он черный шерстяной костюм. На вид ему можно было дать лет сорок с небольшим, лицо круглое с выступающим подбородком, глаза глубоко посажены, большие уши слегка оттопырены. Около рта, на лбу и между бровей прорезались заметные морщины. На голове не осталось ни волосочка – лысина так и сияла. Весь облик его невольно привлекал внимание – от него веяло чем-то мрачным.

– Мисс Синклер, – приветствовал он Молли, пожав ей руку. Эйслер прекрасно знал, кому следует уделить внимание в первую очередь – не супругу, понятное дело, а его половине, ведь это она, согласно положениям швейцарского банковского права, наследница зашифрованного счета своего отца.

Мне Эйслер в качестве приветствия слегка кивнул головой:

– Мистер Эллисон.

Голос у него оказался низким – глубоким басом, в акценте причудливо смешались швейцарско-немецкий говор и чистое оксфордское произношение англичанина.

Мы с Молли уселись в кресла из белой кожи, а он устроился на кушетке. Для начала мы обменялись ничего не значащими словами, обычно предшествующими деловому разговору, а его секретарша принесла на подносе по чашечке кофе. Когда Эйслер говорил, складки у него на переносице обозначались еще резче, при разговоре он жестикулировал руками с наманикюренными ногтями, причем так вычурно, что своими манерами напоминал женщину.

Наконец он натянуто улыбнулся и всем своим видом дал понять, что пора переходить к главному: что у нас за дело к нему и что нам нужно.

Я вынул из портфеля соответствующий документ о наследстве, подписанный отцом Молли, и передал ему. Он просмотрел текст и сказал:

– Догадываюсь, вам нужен доступ к зашифрованному вкладу.

– Совершенно верно, – подтвердила Молли сухим деловым тоном.

– Но сначала нужно выполнить несколько формальностей, – как бы извиняясь, произнес банкир. – Требуется подтверждение вашей личности, заверенный образец вашей подписи, ну и еще кое-что по мелочи. Полагаю, что у вас имеются поручительства от американских банков?

Молли важно кивнула головой и вытащила целую кипу бумаг с необходимыми рекомендациями. Взяв бумаги, он нажал кнопку вызова и передал их появившейся секретарше.

Минут пять мы болтали о всяких пустяках, о «Кунстхаузе» и о других достопримечательностях Цюриха, которые стоит осмотреть, а потом послышалось жужжание зуммера телефона. Эйслер поднял трубку и, уронив «да», несколько секунд слушал, что ему говорят. Положив трубку, он опять деланно улыбнулся.

– Удивительная вещь – телефакс, – заметил он. – Прежде такая процедура обычно отнимала гораздо больше времени. Не могли бы вы…

И с этими словами он протянул Молли шариковую ручку и подставку, обтянутую твердой резиной, на которой лежал чистый фирменный бланк «Банка Цюриха», и попросил ее написать прописью номер счета, а над тонкой серой линией в центре бланка указать номер счета цифрами и поставить свою подпись.

Когда Молли закончила писать номер счета, столь оригинально зашифрованный ее отцом, Эйслер снова вызвал секретаршу, передал ей бланк и опять заговорил о разных пустяках. Беседа несколько затянулась, пока подпись Молли сверялась, как он объяснил, посредством оптических приборов с ее подписью, полученной по факсу из нашего банка в Бостоне.

Снова раздалось жужжание телефона, подняв трубку, он сказал «спасибо». И положил ее. Тут же опять появилась секретарша и принесла серый скоросшиватель под номером 322069. Номер счета мы определили правильно. Таким образом, первый барьер был взят нами чисто.

– Ну а теперь, – сказал Эйслер, – чем конкретно могу быть полезен?

Я заранее намеренно сел в кресло поближе к нему. Теперь я наклонился вперед и сосредоточился.

Нужно прогнать все мысли. Воспользоваться наступившей тишиной. Напрячься и сконцентрироваться. И вот мой дар стал прорезаться. Послышались отдельные слова по-немецки, разумеется, однако фразы понять невозможно.

– Пожалуйста, слушаю вас, – повторил он, глядя, как я вытягиваю шею и сосредоточенно хмурю брови.

Моя дьявольская способность еще не восстановилась полностью. Немецкий язык я изучал, для чего прошел интенсивные языковые курсы еще на «ферме», но он думал как-то непривычно быстро, и я не улавливал ход его мыслей. Не мог я толком расслышать и слова. Пауза затягивалась, и я решился:

– Нам хотелось бы узнать величину вклада.

Я снова вытянул шею, немного наклонился вперед и напрягся, пытаясь выделить из потока мыслей на немецком языке отдельные слова, которые понятны мне, и ухватиться за них.

– Я не уполномочен обсуждать частные вопросы, – нудно процедил Эйслер. – Да все равно, так или иначе, это мне не известно.

И тут я расслышал слова «стальная камера».

Без всякого сомнения, это слово имело ко мне прямое отношение. Итак, стальная камера, то есть хранилище золота.

Тогда я спросил:

– Вклад, видимо, хранится в специальном хранилище – верно ведь?

– Да, сэр, – подтвердил Эйслер, – хранится там. Вклад, в сущности, довольно объемный.

– Я хотел бы сразу и пройти туда.

– Как пожелаете, – засуетился Эйслер. – Конечно же. Сразу и пойдете. – Он привстал с кресла. Лысая голова его сверкнула в свете маленьких лампочек, скрытно укрепленных на потолке. – Полагаю, вам известна комбинация кода для открытия замка в хранилище.

Молли в растерянности посмотрела на меня и подала знак, что ей эта комбинация не известна.

– Думаю, что та же самая, что и номер счета, – самонадеянно заявил я.

Эйслер коротко хмыкнул и сел обратно в кресло:

– А я ведь и впрямь не знаю кода. По соображениям безопасности мы и своим клиентам не советуем говорить нам его номер. Но как бы там ни было, этот номер не совпадает с номером счета.

– У нас он есть. Уверен, что есть, но где запропастился – не помним. Отец моей супруги оставил после себя целую кучу всяких бумаг и записок. Может, вы поможете нам разобраться. Сколько чисел в этом коде?

Он заглянул в досье и ответил:

– Боюсь, не могу сказать даже этого.

Но я уже подслушал его мысль, да еще несколько раз. Мысленно он произнес число цифр – оно так и вертелось где-то в речевом центре его мозга: «Четыре…»

Стало быть, четыре цифры?

И я как бы нехотя заметил:

– В коде четыре цифры?

Он снова рассмеялся и пожал плечами: такая игра ему явно понравилась, весь его вид говорил об этом; а мы взяли еще один барьер.

– Существует закодированный вклад, который мы обслуживаем, – терпеливо разъяснял он, как разъясняют непонятное тупоумному дитяти. – По закону вам разрешается закрывать свой вклад или переводить его по вашему желанию. А кроме того, имеются также и хранилища. Это, по сути дела, сейфы для хранения ценностей, об охране и безопасности которых взяли на себя заботу мы. Но допуска к этим ценностям у нас нет. И мы никогда не входим в хранилища, за исключением разве уж очень чрезвычайных происшествий. Мистер Синклер предусмотрел условия, согласно которым, чтобы открыть хранилище, нужно назвать код допуска.

– В таком случае сообщите нам его, – попросила Молли, стараясь держаться как можно высокомернее.

– Извините, мадам, но никак не могу.

– Я законная наследница его счета и требую сообщить цифру кода.

– Если бы я мог, то с радостью сообщил бы вам, – отбивался Эйслер. – Но, по условиям, изложенным в этом договоре, никак не могу этого сделать.

– Но ведь…

– Извините, – твердо и окончательно заявил он. – Боюсь, это никак невозможно.

– Но я же законная наследница всего имущества и достояния моего отца, – с возмущением упорствовала Молли.

– Прошу меня извинить, – невозмутимо отвечал Эйслер. – Очень надеюсь, что вы прилетели сюда – из Вашингтона, так ведь? – не ради того, чтобы узнать код. Что вам стоит поднять трубку и позвонить туда – звонок сбережет вам массу времени и предотвратит ненужные расходы.

Я сидел и молчал, не слушая этого обмена любезностями и забыв закрыть молнию на своем кожаном портфеле.

И вдруг я четко услышал слово «четыре», а вслед за ним и другие цифры. «Восемь… семь…» – читал он в досье, а потом назвал мысленно все цифры, не спеша и по порядку: «Четыре… Восемь… семь… девять… девять».

– Видите ли, мисс Синклер, – произнес вслух банкир, – здесь применена система двойных цифр, предназначенная…

– Да, – перебил я Эйслера и, пошарив рукой в портфеле, вытащил какой-то листок и сделал вид, будто внимательно разглядываю цифры. – Вот этот код. Я нашел его.

Эйслер замолчал, кивнул головой и подозрительно посмотрел на меня.

– Великолепно, – отозвался он, когда я назвал цифры кода. – По условиям, предложенным самими вкладчиками, теперь, когда у вас есть доступ к вкладу, он переходит из пассивного состояния в активное…

– Вкладчики? – удивившись, перебил я его. – Разве вкладчик не один?

– Да, сэр, не один. Этот счет открыт на двух вкладчиков. Ваша супруга в качестве законной наследницы является только одним из них.

– А кто второй-то вкладчик? – задала вопрос Молли.

– А вот этого сказать вам не могу, – пояснил Эйслер виноватым и вместе с тем снисходительным тоном. – Требуется вторая подпись. По правде говоря, я и сам не знаю, кто такой этот второй владелец вклада. Порядок таков: совладельцы вклада сообщают нам каждый по отдельности свои цифры и порядок кода, открывающего двери в хранилище, и мы вводим эти данные в компьютеры. При этом зашифровываются также образцы их подписей. Таким образом, в случае необходимости, выведя этот код на экране дисплея можно получить изображение подписи вкладчика, так сказать, в натуре, графически. Вот какую сложную систему применяем мы у себя в банке в целях безопасности, чтобы в случае, если к нам будут предъявляться какие-либо претензии, никто не смел бы обвинить служащих банка в каких-то махинациях.

– Ну а что же все это значит для нас? – задала вопрос Молли.

– А это значит, – стал объяснять Эйслер, – что вам позволено на законном основании всего лишь осмотреть хранилище и проверить его содержимое. Но вы не вправе ни забрать назад вклад, ни перевести его в другое место без ведома и разрешения второго вкладчика.

* * *

После этого мы в сопровождении доктора Альфреда Эйслера спустились в тесном лифте на несколько пролетов ниже и, оказавшись глубоко под Банхофштрассе, направились в хранилище.

Сначала мы прошли по короткому коридору, застланному серым ковром, вдоль его стен тянулись стальные рельсы-поручни. В самом конце коридора стоял здоровенный охранник в униформе оливкового цвета. Он поздоровался с директором банка и отпер тяжелую стальную дверь.

Молча мы прошли через эту дверь, спустились немного вниз и по другому коридору со стальными поручнями вошли в небольшое закрытое помещение, обозначенное цифрой 7. В нем стояла клетка, три стены которой сделаны из стальных рельсов, а четвертая была сплошной металлической из блестящей хромированной стали. В центре помещения находился большой штурвал с шестью спицами – очевидно, какой-то механизм, открывающий и закрывающий сплошную металлическую стену.

Эйслер снял с кольца на своем поясе ключ и открыл клетку.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – пригласил он, показав на маленький столик из серого металла и два стула около него. В центре стола мы увидели бежевый настольный телефон без диска или кнопок и небольшой черный электронный клавишный пульт.

– В условиях соглашения о хранении ценностей, – пояснил банкир, – предусмотрено, что во время набора кода для входа в хранилище сотрудникам банка запрещено находиться в этом помещении. Цифры кода набирайте медленно, во избежание ошибки перепроверяйте себя, ту ли цифру вы нажали. Если ошиблись, то можно сделать вторую попытку. Ну а если и во второй раз ошибетесь, то включится электронный запорный механизм, и в хранилище нельзя будет войти по меньшей мере в течение суток.

– Понятно, – заметил я. – Ну а что будет, когда мы наберем код для входа в хранилище?

– В это время, – рассказывал Эйслер, – замок внутреннего хранилища откроется с помощью электронного устройства, а вы должны повернуть вот этот штурвал, – он указал на колесо с шестью спицами. – Не бойтесь, оно с виду только тяжелое, а поворачивается очень легко. Ну и дверь в хранилище откроется.

– А когда мы все сделаем, как быть дальше? – спросила Молли.

– Когда вы закончите проверять содержимое или же если у вас возникнут какие-то проблемы, пожалуйста, позвоните мне по этому телефону, просто подняв трубку.

– Благодарю вас, – сказала Молли, и доктор Эйслер ушел, оставив нас одних. Спустя какое-то время мы услышали, как за ним захлопнулась вторая стальная дверь.

– Бен, – шепнула Молли, – какого черта мы тут…

– Наберись терпения, – огрызнулся я и медленно и осторожно – мои перевязанные пальцы работали довольно неуклюже – набрал код 48799, следя, как на табло маленького черного пульта поочередно зажигаются для контроля красные цифры. Когда я нажал последнюю «девятку», послышался металлический свистящий звук, будто трескалась сургучная печать.

– Ну, заметано! – воскликнул я.

– У меня даже дыхание сперло, – проговорила Молли сорвавшимся от волнения голосом.

Вместе мы подошли к штурвалу и повернули его, он с каким-то пощелкиванием внутри легко проворачивался в наших руках.

И вот половина стальной стены медленно отползла в сторону.

Хранилище внутри освещалось слабой лампой дневного света. Оно показалось мне уж очень тесным, отчего я даже испытал в душе некоторое разочарование. Стены камеры казались неровно выложенными кирпичами, размеры ее составляли примерно пять на пять футов. И она почему-то оказалась совершенно пустой. Но, приглядевшись как следует, я понял, что ошибся.

Когда глаза у меня привыкли к слабому освещению, оказалось, что стены выложены вовсе не кирпичами. Это тускло отсвечивали массивные слитки золота, желтые с красноватым отливом.

Похожее на пещеру хранилище почти все, от пола до потолка, было заполнено золотом на миллиарды долларов.

46

– Боже мой! – только и смогла прошептать Молли.

А я стоял, как столб, разинув рот от изумления. Осторожно озираясь по сторонам, подходили мы к стенам хранилища, сплошь заставленным золотыми брусками. Они вовсе не блестели и не сверкали, как обычно думают люди. При беглом взгляде все они казались тусклыми, желтовато-горчичного цвета, но, присмотревшись получше, я заметил, что некоторые аккуратно уложенные слитки имели ровный желтый цвет сливочного масла (это новые слитки, почти стопроцентно чистые), а другие отливали красноватым налетом, что говорило о наличии в них примесей меди: их, видимо, отлили из золотых монет и украшений. На торце каждого бруска виднелись большие выбитые цифры серийных номеров. Если бы не этот глубокий желтый цвет и не густая патина на чушках, то их можно было бы принять за простые аккуратно уложенные в штабели кирпичи, во множестве встречающиеся, почитай, на каждой стройке.

На многих чушках виднелись царапины и вмятины – их, по всей видимости, выплавили в России лет сто назад, а может, и раньше. Некоторые, я это знал наверняка, захватили у гитлеровской армии победоносные войска Сталина, но большая часть изготовлена из золота, добытого в Советском Союзе. Некоторые слитки были просверлены – это из них брали пробы. Самые новые слитки имели трапецевидную форму, но большинство отлито в виде прямоугольных вытянутых брусков.

– Боже мой, Бен, – вымолвила Молли, поворачиваясь ко мне. Лицо ее раскраснелось, глаза широко распахнулись. – Ты что-нибудь понимаешь?

По известным причинам говорила она шепотом. Я молча отрицательно мотнул головой.

Молли подошла к золоту и попыталась поднять чушку, но тщетно – слишком тяжела оказалась ноша, и лишь обеими руками она все же подняла ее. Подержав несколько секунд, она с глухим стуком положила тяжелый брусок обратно на место и сунула большой палец во вмятину в нем.

– Это же настоящее золото, верно ведь? – как бы с сомнением сказала она.

Я молча кивнул головой. Само собой разумеется, я очень волновался и вместе с тем перепугался, отчего в крови у меня резко подскочило содержание адреналина.

Известно знаменитое высказывание Владимира Ильича Ленина насчет золота. Вот что он писал:

«Когда мы победим в мировом масштабе, мы, думается мне, сделаем из золота общественные отхожие места на улицах нескольких самых больших городов мира…».4

Изречение это неверно во многих аспектах. Более точно подметил сущность золота древнеримский поэт Плаутий, который сказал еще за два века до нашей эры:

«Ненавижу золото: оно толкает многих людей во многих обстоятельствах на дурные поступки».

Справедливо сказано.

Из задумчивости меня вывела поза Молли, сидящей прямо на цементном полу и подпирающей спиной стену из золотых брусков на миллиарды долларов. Казалось, что душа ее выпорхнула из бренного тела. Хотя она и не побледнела, но выглядела, как одуревшая.

– И кто же владелец всего этого? – спокойно спросила она.

– Не знаю.

– А догадываешься?

– Даже не догадываюсь. Пока что.

Она обхватила руками колени и притянула их к самой груди.

– Сколько же его?

– Чего?

– Золота. Сколько же здесь золота? – задала она вопрос и прикрыла глаза.

Я прикинул на глазок размеры камеры. Штабели золотых чушек вытянулись вверх на шесть футов. Длина каждой чушки девять дюймов, ширина три, а высота один дюйм. На подсчет рядов ушло некоторое время, их оказалось 526, каждый высотой шесть футов. Итого, общая длина всех слитков 3.156 футов. Стало быть, в хранилище находятся… 37.879 золотых брусков.

А верны ли мои подсчеты?

Я вспомнил, что в одной газетной заметке как-то рассказывалось о Федеральном резервном банке в Нью-Йорке, и постарался восстановить в памяти ее содержание. Там отмечалось, что в хранилище банка длиной в половину футбольного поля было упрятано золота на сумму порядка 126 миллиардов долларов, если исходить из рыночной цены золота в 400 долларов за унцию. Я не знал цену золота на тот день, когда Орлов и Синклер завладели национальными ценностями Советов и спрятали их здесь, но ради примерного подсчета можно взять те же 400 долларов за унцию.

Нет, так дело не пойдет.

Ну ладно. Подсчитаем по-другому. В самом большом помещении в Федеральном резервном банке хранится штабель золотых чушек объемом десять на десять и на восемнадцать футов. В нем насчитывается 107.000 чушек стоимостью 17 миллиардов долларов.

От лихорадочных подсчетов у меня даже голова закружилась. Объем золота в этом хранилище составляет примерно треть от объема того золота в Резервном банке.

Я опять взял за основу первоначальную цифру 37.879 золотых чушек. Золото сейчас идет по 400 долларов за унцию, но более вероятно, что оно продается по 330 долларов. Ну что ж, пойдем дальше. Если одна унция золота стоит 330 долларов, то один золотой слиток весом 400 тройских унций, то есть 12,5 килограмма, будет оцениваться в 132 тысячи долларов.

Стало быть, все это золото стоит… пять миллиардов долларов.

– Пять, – сказал я вслух.

– Пять миллиардов? – не поверила Молли.

– Ага.

– Не могу даже вообразить себе такую махину, – заметила Молли. – Вот она здесь, высится в штабелях… я опираюсь на нее спиной… и все же не могу охватить умом сумму в пять миллиардов… и все они мои…

– Нет, не твои.

– Ну хотя бы половина?

– И половина не твоя. Все принадлежит России.

Молли пристально окинула меня холодным взглядом, а потом сказала:

– А ведь ты не шутишь.

– Верно, отнюдь не шучу.

– Он ведь говорил о десяти, – вспомнил я спустя некоторое время.

– О каких десяти?

– Здесь, должно быть, пять миллиардов, а Орлов говорил мне о десяти миллиардах долларов.

– Но он мог и ошибиться. Или же водил тебя за нос.

– Или же половина золота уже уплыла.

– Уплыла? На что ты намекаешь, Бен?

– Я думал, что мы наконец-то нашли золото, – размышлял я вслух. – А оказывается, что нашли всего лишь половину.

– Ой, а это что такое? – встревоженно спросила Молли.

– Где?

В щели между двумя вертикальными штабелями золотых чушек, около самого пола, виднелся небольшой конверт сероватого цвета.

– Какого черта?.. – начала она, вытаскивая конвертик. Вытащить его не составляло никакого труда.

Глаза у Молли стали квадратными, она перевернула конверт и, увидев, что он не надписан, осторожно открыла клапан.

Внутри оказался фирменный листок почтовой бумаги с голубой каемкой по краям, а вверху крупными заглавными буквами было напечатано: «ХАРРИСОН СИНКЛЕР».

В центре листа отец Молли написал что-то своей рукой.

– Вот, да это… – начала было Молли, но я не дал ей договорить.

– Не говори вслух. Покажи мне, что это такое.

На листке две строчки. На первой строчке написано: «Абонементный ящик 322. „Банк де Распай“». А на второй давался адрес: «Париж, 7-й округ, бульвар Распай, 128».

Ну вот и все. Название банка есть и его адрес в Париже тоже имеется. Номер абонементного ящика – это, вероятно, номер хранилища. Хранилища чего? Что же под этим подразумевается? Видимо, понимать надо буквально: номер ячейки в хранилище. Вот к чему привела очередная головоломка Синклера.

– Что, что там такое?.. – спросила Молли.

– Пошли, – нетерпеливо перебил ее я, засовывая в карман листок с конвертом. – Разговор с герром Эйслером еще не окончен.

47

«Мертвый человек, – писал Плутарх в „Параллельных жизнеописаниях“, – не кусается». А спустя много веков после него кто-то, вроде бы Джон Драйден, заметил: «Мертвецы загадок не задают».

Оба изречения неверны: мертвые еще как кусаются и задают загадки. Хэл Синклер, к примеру, после своей смерти долго продолжал подкидывать нам всякие головоломки, которые еще предстояло раскусить.

Старый блестящий мастер шпионажа Харрисон Синклер и в свои шестьдесят с небольшим лет не раз выкидывал всякие фортели и удивлял сотни людей на этом свете – друзей и коллег, начальников и подчиненных, врагов и недругов по всему миру и в Лэнгли. И даже после смерти от него, похоже, по-прежнему следовало ожидать разные неожиданности, крутые виражи и хитроумные запутанные ходы. От какого другого умершего можно было бы ждать подобные сюрпризики, идя по оставленным им следам?

Мы позвонили личной секретарше Эйслера и попросили, чтобы он немедленно принял нас. И пока мы с Молли перешептывались в хранилище, она уже стояла в коридоре и поджидала нас.

– Какая-то проблема? – озабоченно поинтересовалась она.

– Да, – коротко отрезала Молли.

– В любом случае, всегда рады помочь, – говорила секретарша, сопровождая нас к лифту и далее, к кабинету директора.

Она напустила на себя деловой вид, но все же ее швейцарская холодность немного растопилась, и она по пути беспечно щебетала, будто в последний момент все мы стали близкими друзьями.

Молли что-то вежливо отвечала ей, а я не говорил ни слова. В правом кармане пиджака у меня лежал пистолет «глок», и я то и дело ощупывал его пальцами.

Чтобы пронести его в банк, да еще через специальные двери с детекторами на предмет обнаружения металла, надо было проявить недюжинное мастерство и ловкость, чему меня обучили в ЦРУ, за что я ему премного благодарен.

Один мой коллега по службе в разведке, некий Чарльз Стоун (его необычайные приключения вы наверняка знаете), как-то рассказал мне, как он умудрился пронести «глок» через стойку безопасности в аэропорту Шарля де Голля в Париже.

Большинство частей этого пистолета сделано из пластмассы, поэтому Стоун, проявив сообразительность, разобрал его и мелкие металлические детали уложил в толстый бритвенный футляр, крупные же спрятал в раме саквояжа, а пластмассовые части просто рассовал по карманам. Все это он беспрепятственно пронес через контроль, где просвечивают рентгеновскими лучами ручную кладь.

К сожалению, метод Стоуна для моих условий не подходил, так как никакого багажа в банк с собой я не нес и через детектор металла и рентгеновский аппарат его не пропускал. Все должно было быть при мне, а сигнальные устройства наверняка сразу же обнаружили бы спрятанный пистолет.

Поэтому я придумал свой способ, как пронести его, воспользовавшись несовершенством в детекторах металла. Эта аппаратура проявляет максимум чувствительности в центре магнитного поля. В пистолете системы «глок» относительно мало металлических деталей. Поэтому я просто-напросто привязал его к длинному нейлоновому шнуру и, прикрепив другой конец шнура к поясному ремню, положил в правый карман брюк, где предварительно проделал дыру. Пистолет, таким образом, свободно болтался у меня под штаниной около лодыжки, а я засунул руку в карман и крепко держал конец шнура, пока проходил через стойку детектора металла. При этом весьма важно поддать пистолет ногой так, чтобы он попал на самый край магнитного поля детектора, где оно самое слабое и почти ничего не обнаруживает.

Само собой разумеется, когда я проходил через эту стойку, то почти замер с перепугу, что мой трюк не удастся и попытка обмануть детектор окажется тщетной. Но, тем не менее, проскочил я без всяких проблем, а в приемной, следуя за Молли и секретаршей, нарочно немного задержался и быстро поднял и удобно уложил пистолет в кармане брюк.

Доктор Эйслер, который казался еще более обеспокоенным, нежели его секретарша, предложил нам кофейку, но мы вежливо отказались. Озабоченно нахмурив брови, он сел на диван напротив нас.

– Ну а теперь, – спросил он дрожащим, но все же четким голосом, – скажите, что за проблема возникла вдруг?

– Да в хранилище не хватает содержимого, – ответил я.

Он окинул меня долгим пристальным взглядом и, высокомерно пожав плечами, сказал:

– Мы знать ничего не знаем о содержимом своих клиентов в хранилище. Мы обязаны лишь предпринять все меры безопасности и все…

– Но банк ведь отвечает за целостность содержимого.

Эйслер сухо рассмеялся.

– Боюсь, что не отвечает. Но, так или иначе, ваша супруга всего лишь совладелец.

– Похоже, что значительная часть золота пропала, – наморщил лоб я. – Слишком большое количество, чтобы этого не заметить. Я хотел бы знать, куда его могли отправить.

Глубоко вдохнув и выдохнув, Эйслер понимающе кивнул головой и беспечно сказал:

– Мистер Эллисон, мисс Синклер, вы, конечно же, прекрасно знаете, что я не вправе рассказывать о каких-либо переводах и перечислениях…

– Но раз уж дело касается моего вклада, – вспылила Молли, – то я, наверное, вправе знать, куда его переправили!

Подумав немного, Эйслер снова снисходительно кивнул:

– Мадам, сэр, что касается закодированных вкладов, то наша обязанность заключается в том, чтобы допускать к ним всех лиц, которые отвечают всем требованиям, предусмотренным лицом или лицами, внесшими данный вклад. А во всем остальном, чтобы защитить всех заинтересованных лиц, мы обязаны придерживаться тотальной конфиденциальности.

– Но мы-то ведь, – холодно заметила Молли, – ведем разговор о моем вкладе. Я настоятельно требую сказать, куда отправлено мое золото.

– Мисс Синклер, конфиденциальность в подобных делах является старинной традицией банковской системы нашей страны, и «Банк Цюриха» обязан неукоснительно ее соблюдать. Извините меня, если у вас есть еще какие-то проблемы, мы могли бы…

Тут одним движением руки я выхватил из кармана «глок» и нацелил его прямо в высокий лоб Эйслера.

– Пистолет заряжен, – предупредил я, – и я готов нажать курок. Не надо… – Увидев, что он потихоньку подвинул ногу вправо, к кнопке тревоги, вделанной в стол в нескольких дюймах от него, я снял курок с предохранителя. – Не надо глупить и поднимать тревогу.

Предупредив Эйслера, я подвинулся к нему поближе, так что дуло пистолета теперь оказалось всего в дюйме или паре дюймов от его лба.

Теперь мне не надо было особо напрягаться и сосредоточиваться – мысли его так и рвались наружу, и я мог легко читать их: безудержно лился целый поток мыслей, правда, большинство по-немецки, но изредка проскакивали и английские фразы и слова, когда он готовился говорить вслух по-английски предложения, возражения или выражать протест и негодование.

– Как видите, мы находимся в безвыходном положении, – предупредил я.

По выражению моего лица и тону он понял, что, несмотря на мое отчаянное положение, я сохранял присутствие духа и, не колеблясь, пустил бы ему пулю прямо в лоб.

– Если вы дошли уж до точки, что готовы прикончить меня, – произнес Эйслер с поразительным хладнокровием, – то не добьетесь ничего хотя бы потому, что не уйдете из этого кабинета. Выстрелы услышит не только секретарша, но и чувствительные элементы, установленные здесь и реагирующие на резкие движения и звук.

Он говорил неправду – я это сразу усек. И он, понятное дело, боялся: такое с ним прежде никогда не случалось.

– Даже если предположить, – продолжал он, – что я выложу вам нужные сведения, которых у меня и в помине нет, все равно вы никак не выберетесь из банка – это уж как пить дать.

Вот здесь он, похоже, говорил правду – я это здорово почувствовал, хотя для того, чтобы понять логику его рассуждений, обладать особо острым восприятием было совсем не обязательно.

– Но я готов положить конец этому безрассудству, – продолжал Эйслер. – Если вы положите пистолет и немедленно уберетесь прочь, шума я поднимать не буду. Я понимаю, что вы находитесь в отчаянном положении. Но угрозами от меня все равно ничего не добьетесь.

– Но мы вам вовсе не угрожаем, – возразил я. – Нам нужны всего лишь сведения о вкладе, который по банковскому законодательству и Америки, и Швейцарии принадлежит моей супруге.

Со лба Эйслера покатились две струйки пота, прорезав глубокие линии. Решимость его заметно отступала, и вновь я услышал поток его мыслей, некоторые из них были сердитые, другие – жалобные. Он явно колебался в душе.

– А что, кто-нибудь забирал золото из этого хранилища? – спокойно спросил я.

«Никто, – отчетливо услышал я его мысль. – Никто».

Он закрыл глаза, как бы приготовившись к выстрелу, который оборвет его жизнь. Теперь пот катился с него градом.

– Не могу сказать, – прошептал он.

Значит, никто золота отсюда не забирал. Но все же…

И тут мне вдруг пришла в голову другая мысль: «А что, если другая половина золота сюда вовсе и не вкладывалась, а стало быть, никуда отсюда и не переводилась?»

Я все время держал пистолет в руке, а тут стал медленно приближать его к голове Эйслера, пока ствол не коснулся виска, и слегка прижал его. Пистолет даже немного спружинил, образовав вокруг ствола заметные белые круги на виске.

– Не надо, пожалуйста, – прошептал он. Так тихо, что я едва расслышал его просьбу.

Теперь его мысли заторопились и лихорадочно заскакали, я ничего не смог уловить в их хаосе.

– Отвечайте, – настаивал я, – и мы вас оставим в покое.

Он проглотил слюну, закрыл глаза и, опять открыв их, прошептал:

– Десять миллиардов долларов золотом в слитках. Наш банк получил это золото целиком.

– Ну и куда же его распределили?

– Половину поместили в хранилище. Вы сами видели это золото.

– А остальное?

Он опять сделал судорожный глоток.

– Остальное продано. Мы оказывали содействие при его продаже на рынке золота через брокеров, с которыми сотрудничаем на конфиденциальной основе. Оно было расплавлено, а затем переделано.

– А какова его стоимость?

– Да, наверное, пять… или шесть…

– Миллиардов?

– Да.

– Оно было обменено на ликвидные средства? Продано за наличные?

– Был телеграфный перевод.

– Куда же?

Опять он закрыл глаза, мускулы на его лице напряглись, будто он молился.

– Не могу сказать.

– Куда?

– Не вправе сказать.

– Деньги переведены в Париж?

– Нет, пожалуйста, не могу…

– Куда отправлен телеграфный перевод?

«Германия… Германия… Мюнхен…»

– Деньги перечислены в Мюнхен?

– Можете убить меня, – снова шепнул он, закрыв глаза. – Я готов к смерти.

Решимость его удивила меня. Какая одержимость охватила его? Что толкнуло на такую безрассудную решимость? Может, он думает, что я беру его на «пушку»? Но в таком случае ему нужно дать понять, что меня вокруг пальца не проведешь. Да и какой здравомыслящий человек вообразит, что я блефую, что мой пистолет даже не заряжен, когда я стою вот тут рядом и приставил оружие к его виску? Нет, он скорее предпочел бы быть убитым, чем нарушить традицию конфиденциальности швейцарских банков!

Затем послышался слабый звук журчащей воды, и я увидел, что он обмочился. На брюках между ног у него появилось большое мокрое пятно. Испуг его был неподдельным. Глаза закрылись, он сам весь как бы захолодел, парализованный страхом.

Но я не отставал от него, просто не мог этого сделать. Прижав поплотнее пистолет к его виску, я медленно и настойчиво повторял:

– Нам нужно только имя. Скажите, куда переведены деньги. Кому. Назовите имя.

Все тело Эйслера сотрясала дрожь. Глаза он не открывал, губы плотно сжал и скривил, мускулы напряг. Пот ручьем катился по его лицу, подбородку и шее. Даже лацканы серого пиджака на нем и галстук потемнели от пота.

– Я же сказал, нам нужно только имя.

Молли молча сидела и смотрела на меня, на глазах ее навернулись слезы, время от времени она морщилась, как от боли. Она с трудом переносила разыгравшуюся сцену. «Крепись, Мол, – хотелось мне сказать ей. – Сиди и не рыпайся».

– Вы же знаете, какое имя мне нужно.

И через минуту я услышал это имя. Эйслер по-прежнему хранил молчание. Губы его дрожали, он вот-вот готов был расплакаться, но сдерживался изо всех сил и не произнес ни слова.

Но он думал, хотя вслух ничего не говорил. Я уже намеревался было отпустить пистолет, как мне в голову пришла новая мысль, и я спросил:

– А когда в последний раз произведен ему перевод из вашего банка?

«Сегодня утром», – подумал Эйслер.

Он крепко зажмурился, большие капли пота опять потекли по его носу, а с носа – на лацканы пиджака.

Итак, сегодня утром. Опустив пистолет, напоследок я заметил:

– Ну что ж. Вижу, вы человек с железной волей.

Медленно он открыл глаза и взглянул прямо на меня. В глазах его все еще четко просматривался, конечно же, испуг, но вместе с тем появилось и что-то новенькое, похожее на блеск триумфатора, вспышку радости за то, что выдержал в поединке и не сломался.

И вот наконец-то он, слава Богу, заговорил, хоть и ломающимся голосом:

– Если не уберетесь из моего офиса немедленно же…

– Вы ничего нам не сказали, – подбодрил я его. – Я просто восхищаюсь вами.

– Если вы не уберетесь…

– В мои планы не входит убивать вас, – продолжал я. – Вы ведь человек чести и делаете свое дело как надо. Наоборот, если вы согласны, что здесь ничего не происходило, что вы не будете сообщать обо всем этом в полицию и позволите нам уйти из банка без помех, то мы будем считать инцидент исчерпанным и тихо уйдем.

Разумеется, я был твердо уверен, что, как только мы покинем банк, он сразу же кинется звонить в полицию (на его месте я бы тоже так же поступил), но все равно мы в результате выиграем несколько минут, которые нам так нужны.