Дьявольская сила

– Ну вот мы, оказывается, тоже любопытные Снупики, – повторил я, стараясь произнести это слово поехиднее.

– Ну-ка, не наглей, Эллисон. Слышишь меня? Не смей дразнить меня, черт побери!

Я опять стал вглядываться в письмо, плохо напечатанное на фирменной бумаге с тисненым штампом вверху «Харрисон Синклер», и начал читать вслух:

«Моим любимым любопытным Снупикам!

Когда вы начнете читать это письмо, а читать его вы будете обязательно, ибо, кроме вас, эти слова никто не прочтет, позвольте мне прежде всего выразить миллион раз мое восхищение вами. Ты, Молли, замечательный врач, к тому же еще стала первоклассной разведчицей, если только не считаешь избранную мной профессию низкой и не презираешь ее. Но этими словами я вовсе не намерен как-то обидеть тебя: по-своему ты, разумеется, права, если и не воспринимаешь по-хорошему профессию разведчика. В ней много такого, что вызывает протест. Но я все же не теряю надежды, что настанет день и ты также начнешь понимать и высоко ценить благородство в разведке… это произойдет совсем не из-за дочерней обязанности перед родителями, не из-за лояльности и не из-за осознания вины.

Когда у твоей матери рак перешел в последнюю стадию и стало ясно, что больше двух недель ей не протянуть, она позвала меня к себе в больничную палату – а никто не умел держаться с таким достоинством и самообладанием, как твоя мать, – и предупредила, погрозив даже в назидание пальцем, чтобы я никогда не вмешивался в твою жизнь. Она пожелала, чтобы ты никогда не шла проторенным путем, и каким бы он ни оказался, ни у кого не будет такого уравновешенного и рассудительного характера, разумного восприятия реальности, блестящих перспектив, как у нашей „дорогой Марты“. Так что, надеюсь, ты поймешь, что я собираюсь поведать тебе.

По причинам, которые вскоре станут понятными, в моих бумагах, в завещании и других документах этот абонементный ящик не упоминается. Чтобы отыскать это письмо, прежде нужно найти ключик к нему, который я запрятал (иногда самый простой и в то же время самый старомодный путь оказывается наилучшим), и также побывать в подземном хранилище в Цюрихе.

Но если вы там оказались, то, стало быть, нашли золото, и я уверен, что вам требуются некоторые разъяснения.

Я всю жизнь не любил поиски и выслеживания, поэтому, пожалуйста, поверьте, что я вовсе не желал усложнить вам работу, эти трудности я нагромоздил на пути других. В эту игру играть не так-то просто, но если вы все же сумели добраться до этого письма, то легко поймете, почему я поступил подобным образом. Все делалось ради вашей же безопасности.

Я пишу эти строки спустя несколько часов после короткой встречи в Цюрихе с Владимиром Орловым, который известен вам, как последний председатель КГБ. Я договорился с ним кое о чем, что должен объяснить вам, а также узнал от него кое-что, о чем тоже должен сообщить вам. А все потому, что меня собираются убить. Я уверен в этом. Когда вы будете читать эти строки, меня уже не будет в живых, а может, пока еще не убьют. Так или иначе, я хочу, чтобы вы знали, почему на меня идет охота.

Любимые мои Снупики, как вам известно лучше, чем кому бы то ни было, деньги никогда не влекли меня к себе, они мне всегда были нужны только ради пищи и крова. Поэтому я верю, что, когда вам станут говорить, будто я корыстный, растратчик и всякую прочую дрянь про меня, теперь, когда меня нет на свете, вы будете знать правду. Вы прекрасно понимаете, что все это вздор чистейшей воды.

Но вот что вам, возможно, неизвестно, так это то, что я получил немало угроз расправиться со мной физически, некоторые – вздорные, но кое-какие – довольно серьезные. Угрозы стали поступать (в этом нет ничего удивительного) вскоре после моего назначения директором Центрального разведывательного управления, когда я, пообещав устроить в управлении чистку, действительно развязал отчаянный крестовый поход против коррупции в ЦРУ. Мне нравилась моя служба, я возлагал на нее лучшие надежды. Бен, я знаю, что ты понимаешь мои чувства, потому что ты не чужак – это они не понимают.

В глубинах ЦРУ происходит что-то ужасное. Там окопалась небольшая группка чиновников, которые годами использовали разведслужбу, чтобы тайно набивать себе мошну огромными деньгами. В первый же день своего назначения на пост директора ЦРУ я твердо решил сорвать маску с этих хапуг. Догадки и предположения на этот счет у меня были, а вот фактов – раз-два и обчелся.

Атмосфера вокруг Лэнгли в то время напоминала пороховницу, готовую взорваться в любой момент от малейшей искорки, вызвать которую могла какая-нибудь комиссия конгресса по расследованию или дотошный репортер из „Нью-Йорк таймс“. В кулуарах вовсю открыто говорили о необходимости избавиться от меня. Некоторые из ветеранов ненавидели меня даже более лютой ненавистью, нежели Билла Колби! Случайно мне стало известно, что несколько высокопоставленных, чрезвычайно влиятельных вашингтонских лоббистов отправились к самому президенту настаивать, чтобы меня сняли с работы.

Вы знаете, что слухи о моей коррумпированности приобрели невероятные масштабы. Я слышал всякие рассказы про небольшую тайную группку отставных и действующих офицеров разведки, известных под именем „Чародеев“, которые проводят свои совещания в обстановке строжайшей секретности. Поговаривают, что эти „Чародеи“ замешаны в крупной афере. Считается, что они используют разведданные, стекающиеся в ЦРУ, для того, чтобы разными способами делать огромные деньги. Но никто не знает этих людей конкретно – кто они и откуда, хотя совершенно очевидно, что они очень влиятельны, имеют прочные связи с высокопоставленными лицами и могут легко уйти от разоблачений.

Но вот однажды ко мне непосредственно обратился некий европейский бизнесмен – по-видимому, финн – и сказал, что он представляет, как он заявил, „одного бывшего лидера мирового масштаба“, у которого есть „информация“, далеко небезынтересная для меня.

Между нами начались длительные переговоры, но уже задолго до них я понял, что лицо, которое финн представляет, не кто иной, как последний шеф советского КГБ Владимир Орлов, живущий на небольшой даче в пригороде Москвы. Он намеревался отправиться в изгнание, уехать из бывшего Советского Союза.

Орлов через посредника дал мне знать, что у него есть предложение, которое может меня сильно заинтересовать. Суть его заключалась в том, что он попросил у меня помощи вывезти за границу часть золотых запасов России и спрятать их от противников демократии, которые, как он полагал, в любой момент могли свергнуть правительство Ельцина. За помощь в переброске огромного количества золота – на десять миллиардов долларов! – он готов был передать мне ценный материал, имеющийся у него на руках, относительно некоторых коррумпированных элементов внутри ЦРУ.

Посредник сообщил, что Орлов располагает рядом документов, раскрывающих чрезвычайно важные детали коррупции, разъедающей ЦРУ. За многие годы небольшая группка сотрудников ЦРУ накопила в своих руках огромные суммы денег, которые получала посредством экономического шпионажа, ведущегося сотрудниками разведслужб в иностранных компаниях во всех странах мира. У Орлова имеются имена, названия фирм и места хранения денег, суммы, зафиксированные факты. В общем, все необходимые доказательства.

Разумеется, я согласился на его предложение. Я бы в любом случае согласился помочь ему – вы же знаете, как сильно стремился я удержать Россию в лагере демократии и помешать ей вернуться к диктаторскому режиму, а соблазн заполучить эти документы еще больше подтолкнул меня принять его предложение.

И все же произошло так, что Орлов прибыл в Цюрих без документов – их у него в последний момент украли, что меня серьезно обеспокоило. Сперва я подумал, что он просто шантажирует меня, но затем понял, что он действительно стал жертвой. И я, смирившись с пропажей, пошел на заключение сделки.

Однако для транспортировки такого огромного количества золота мне понадобилась помощь, но помощь не от сотрудников разведуправления, а со стороны тех, кто никак не мог быть замешан в коррупции. Учитывая огромные ценности, с которыми мы имели дело, такое требование было самым настоятельным. К тому же, все финансовые операции нужно было проводить без всяких регистраций и записей в бухгалтерских книгах.

Поэтому я обратился к одному бывшему высокопоставленному офицеру ЦРУ, который больше не работал в этой организации, человеку, личная честность и порядочность которого сомнений не вызывали, а именно – к Александру Траслоу. И тем самым я совершил самую большую ошибку в своей жизни.

Я сделал Траслоу совладельцем вклада в „Банке Цюриха“, куда перевел половину золотого запаса. Это означает, что без нашего обоюдного согласия золото из банка изымать нельзя. А перевести золото в другой банк или продать его можно только при условии, если вклад будет переделан из пассивной формы хранения в ликвидную. Механизм такого перевода может привести в действие любой из вкладчиков, лишь уведомив партнера. Таким образом, как я считал, если бы возникли какие-либо проблемы, то мы оба имели бы гарантию от всяких обвинений в махинациях, а меня никак нельзя было бы обвинить в краже века, да еще в мировом масштабе.

Другую половину золота мы договорились переправить в контейнере через Ньюфаундленд в Канаду с помощью пароходной компании „Сент-Лоуренс сиуэй“. Нужно заметить, что эту операцию должен был осуществить один Траслоу. Но меня что-то довольно сильно насторожило. Я стал опасаться за свою жизнь. Как тебе, Бен, известно, в Лэнгли есть люди, которые могут так подстроить убийство, что оно будет выглядеть естественной смертью. Так что на этом свете мне долго прожить не удастся.

Совсем недавно мне стало известно, что к германскому канцлеру Вильгельму Фогелю, который держит в своих руках огромный и могущественный немецкий картель, направляется один человек. В обстановке строжайшей секретности они будут обсуждать вопросы, как перестроить и перевооружить Германию. Они намерены установить контроль не только над Германией, но и объединив Европу вокруг Германии, поставить под свой контроль весь Старый Свет.

Их партнером в этом деле выступает как раз группа „Чародеи“ из ЦРУ. Договоренности, как мне доложили, предусматривают мирный раздел прибылей и сфер влияния. „Чародеи“ захватывают командные посты в разведслужбах и устанавливают над ними свой контроль, а затем расширяют его и прибирают к рукам экономику всего Западного полушария. Немецкий картель получает по соглашениям Европу. Все участники становятся безмерно, даже невообразимо богаты. Это, по сути своей, является формой корпоративного неофашизма – захват в свои руки главных рычагов давления на правительства и установление над ними контроля в наше такое хрупкое и неопределенное время.

Лидером американцев является Александр Траслоу.

А я не в силах сделать что-либо в этой связи.

Но я верю, что вскоре все же найду пути остановить такое развитие. Есть же документы, которые можно обнародовать. И они должны быть представлены широкой общественности.

Если же меня убьют, то вы оба просто будете обязаны разыскать их. А чтобы облегчить вам поиски, оставляю каждому из вас подарки.

Наследство, которое перейдет к вам, очень незначительно, и оно мне много радости не доставляет. Но я хотел бы завещать каждому из вас по небольшому подарку: оба подарка – это знания, которые, в конце концов, самая ценная собственность.

Для тебя, моя любимая Снупик, это прежде всего воспоминания о счастливых днях в твоей, моей жизни и в жизни твоей матери. Настоящее богатство, как ты поймешь, проявляется в семейном счастье. Эта фотография, которую, думаю, ты увидишь впервые, всегда вызывала во мне воспоминания об очень счастливом лете, которое мы провели все трое вместе. Тебе тогда было всего четыре годика, так что, думаю, ты вряд ли что помнишь о том времени, а может, и совсем ничего не помнишь. Я же, уже законченный трудоголик в те времена, когда еще был молодым, был вынужден уйти в месячный отпуск после операции аппендицита, приступ которого случился неожиданно. Мне кажется, что это мой организм приказал мне в ту пору побыть побольше со своей семьей.

Тебе так нравилось то место – ты ловила лягушек в пруду, училась рыбачить, бросать мячик… Ты все время была в движении, я никогда больше не видел тебя такой радостной. Мне всегда казалось, что Лев Толстой сильно ошибался, когда писал в самом начале романа „Анна Каренина“, что все счастливые семьи похожи друг на друга. Я же считаю, что каждая семья, в счастливый ли момент или в несчастный (а наша семья пережила и то и другое), уникальна и неповторима, как каждая снежинка. Я позволил себе, мои дорогие Снупики, стать слезливо-сентиментальным единственный раз в жизни.

А тебе, Бен, оставляю адрес одной супружеской пары, которую к тому времени, когда ты прочтешь эти строки, могут убить, но, может, еще не убьют. Я очень надеюсь, что один из них все же останется в живых и сообщит тебе кое-что очень и очень важное. Возьми с собой обрывок делового конверта с адресом: он послужит тебе пропуском и своеобразной отмычкой.

Так как я заранее знаю, что они сообщат тебе, то могу сказать, что их рассказ утешит тебя и облегчит ужасную тяжесть, которую тебе приходится носить в своей душе столь длительное время.

Бен, ты ничуть не виноват в смерти твоей первой жены, и эта супружеская пара подтвердит тебе мои слова. Еще до своей гибели я очень хотел сказать тебе эту правду, но в силу ряда причин сделать этого не мог.

Вскоре ты все поймешь. Кто-то – точно не помню кто, кажется, Ларошфуко или еще какой-то французский автор XVII столетия – хорошо сказал по этому поводу: мы редко можем заставить себя простить тех, кто помог нам.

И напоследок хочу привести по этому поводу еще один литературный афоризм – цитату из „Учения о старости“ Элиота: „Да как простить их, коль им такое ведомо!“

Всегда любящий вас папа».

57

По щекам Молли градом катились слезы, чтобы не разрыдаться, она прикусила губу и быстро заморгала глазами. Посмотрев еще раз на письмо, она, наконец, перевела взгляд на меня.

Я не знал, что спросить и как начать разговор. Поэтому только взял ее руки в свои, притянул к себе, крепко обнял, и так мы замерли в объятиях друг друга. От тихих всхлипываний у нее даже началась икота. Через минуту-другую дыхание у нее успокоилось, и она освободилась из моих объятий. Глаза у нее заблестели и на мгновение стали похожи на глазки четырехлетней непоседы-проказницы, как на фотографии.

– Зачем? – только и смогла вымолвить она наконец. – Зачем… что это значит?

Ее взгляд блуждал по моему лицу, она все еще ничего не говорила, как бы стремясь осмыслить то, что хотела спросить.

– Ну, эта фотография, – наконец нашлась она.

– Это послание нам. А чем еще могло бы это быть?

– А не думаешь ли, что это могло бы быть… простым обыкновенным голосом… самой души?

– Молли, скажи мне, пожалуйста. Разве это в его характере?

Всхлипнув и зашмыгав носом, она мотнула головой:

– Папа всегда был замечательным человеком: но назвать его простым и открытым нельзя. Мне кажется, что он учился быть загадочным и скрытным у своего приятеля Джеймса Джизеса Англетона.

– Ну вот видишь. Так вот скажи, где в Канаде находился дом твоей бабушки?

Она снова помотала головой:

– Боже мой, Бен, да мне всего-то было четыре года. И мы там были только одно лето. В сущности, я ничего и не помню про то место.

– Припомни как следует, – настаивал я.

– Не могу! Ну чего мне припоминать? Не знаю я, где то место, да и все тут! Где-то во французской Канаде, может, в Квебеке. Господи Боже мой! – Приложив руки к ее щекам, я поднял ее голову и прямо посмотрел в глаза. – Чего ты хочешь? Отпусти меня, Бен!

– Постарайся припомнить!

– Постарайся… легко сказать… эй, мы же договаривались. Ты же обещал… клялся мне… что не будешь больше читать мои мысли.

«…трем… трембл… тремблинг?» – услышал я голос мыслей Молли. Они звучали как-то отрывисто, доносилось не то слово, не то звук.

– Так что же, тремблинг, значит? Дрожать то есть?

Она недоуменно взглянула на меня.

– Да нет, откуда ты взял? Что ты…

– Трембл. Тремблинг.

– Что ты решил…

– Думай, припоминай! Дрожать… тремблинг, трембл, трем…

– О чем это ты говоришь?

– Сам не знаю, – резко бросил я. – Хотя нет, знаю. Да, я знаю! Я услышал… услышал голос твоих подспудных мыслей…

Молли пристально глянула мне в глаза, сначала дерзким вызывающим взглядом, а потом смущенным и недоуменным, а затем, помолчав немного, сказала:

– Но я ведь ни о чем не думала…

– Постарайся припомнить. Напрягись, думай. Тремблинг. Трембли? Канада. Твоя бабушка. Трембли или что-то похожее. Как звали бабушку?

Она лишь мотнула головой.

– Бабушку звали Эл. Элин. А дедушку Фредерик. У нас в семье Тремблеев не было.

Я лишь вздохнул разочарованно.

– Ну ладно. Трем. Канада. Тремблинг. Канада…

«…Тромблон», – опять послышался голос ее мысли.

– Ну вот уже кое-что есть, – заметил я. – Ты начинаешь припоминать или, может, напевать про себя… бредут какие-то мысли, проскакивает какое-то имя, что-то такое, что сохранилось в подсознании, а само сознание пока выразить не может.

– А что ты хочешь?..

В нетерпении я перебил Молли:

– А что значит «тромблон»?

– Чего, чего? Ой, Боже мой… Трамблан. Озеро Трамблан!

– Где?

– Да дом же стоял на берегу озера в провинции Квебек. Я все вспомнила! Озеро Трамблан. У подножия большой живописной горы Трамблан. Бабушкин дом был на озере Трамблан. Как же это я догадалась?!

– Да это название сохранялось у тебя в памяти, но находилось глубоко в подсознании, просто дремало. Возможно, когда ты была маленькая, слышала это название десятки раз, и оно отложилось у тебя в памяти.

– Ты думаешь, это название имеет важное значение?

– Не только важное, но решающее. Думаю, что твой отец неспроста оставил эту фотографию места, которое никто узнать не может, только ты. Места, которое теперь, вероятно, и не существует. Так что если кто-то другой добрался бы до этого ящика, то уперся бы в глухую стену. Ну самое большее, что он мог бы сделать, опознать на фотокарточке тебя с родителями, а дальше тупик.

– Да я и сама, считай, в тупике.

– Мне кажется, отец рассчитывал на твою память, что ты все вспомнишь. Этот сигнал обращен к тебе. Я вполне в этом уверен. Отец оставил это тебе, чтобы ты разыскала место.

– А дальше?

– А дальше – поехала бы туда.

– Думаешь, что там… лежат документы?

– Если бы они вдруг оказались там, я бы не очень-то удивился, – и с этими словами я поднялся, одернув пиджак и брюки.

– Что ты намерен делать?

– Не хочу терять ни минуты.

– Куда? Куда мы еще поедем?

– Ты останешься здесь, – сказал я, оглядевшись вокруг.

– Думаешь, я здесь в безопасности?

– Я скажу управляющему банком, что нам нужна эта комната до конца рабочего дня. Никто сюда не войдет. Если нужно заплатить за право пользоваться комнатой, заплатим. Запертая комната внутри банковского хранилища – разве найдется более безопасное место хотя бы на короткое время? – заверил я Молли и повернулся, чтобы уйти.

– Куда ты направляешься? – встревожилась она.

Ничего не ответив, я взял обрывок конверта.

– Подожди, Бен. Мне нужен телефон. Телефон и факсимильный аппарат.

– Для чего?

– Распорядись, Бен.

Я лишь удивленно посмотрел на нее, согласно кивнул и вышел из комнаты.

* * *

Лебяжья улица – это маленькая тихая улочка, расположенная в нескольких кварталах от того места, где не так давно был огромный Центральный парижский рынок, названный Эмилем Золя «чревом Парижа». В конце 60-х годов рынок и окрестные старые кварталы снесли, а на их месте возвели внушительные, прямо-таки гигантских размеров, безвкусные здания в стиле модерн, в том числе торговый центр Форум дез Алль, Центр современного искусства имени Жоржа Помпиду, художественные галереи и рестораны и самую большую в мире подземную станцию метро.

Дом под номером 7 оказался ветхим жилым зданием, построенным в конце прошлого века, с низенькими потолками, темный и затхлый внутри. Дверь в квартиру 23 на втором этаже была обита толстыми расколовшимися досками, некогда ее выкрасили белой краской, а теперь она стала совершенно серой от пыли и грязи.

Еще на первом этаже я услышал, как из квартиры доносится хриплый угрожающий лай крупной собаки. Подойдя к двери, я постучал.

Время шло, собачий лай становился все более злобным и настойчивым, наконец послышались медленно приближающиеся шаркающие шаги, непонятно чьи – мужчины или женщины, звякнула металлическая цепочка, которая, как я понял, блокировала внутренний запор.

Дверь медленно распахнулась.

Все промелькнуло в какую-то долю секунды, как в фильме ужасов, – шаркающие шаги, дребезжание цепочки и лицо существа, показавшееся в темном проеме открывшейся двери.

Это была жалкая старуха, одетая словно нищенка, ее длинные седые давно нечесанные волосы свисали космами. На лицо ее было жутко смотреть – какая-то смесь следов былых пороков, болячек и опухолей, окружающих пару приветливых добрых глаз, и маленький, перекошенный, деформированный рот.

Я стоял, остолбенев, и молчал. Да имей я что сказать, все равно не знал ни ее имени, вообще ничего, в кармане лежал только обрывок конверта с адресом. Шагнув вперед, я молча протянул ей этот обрывок. Где-то впереди, в глубине квартиры, выл и лаял здоровенный пес.

Тоже не говоря ни слова, старуха, прищурившись, посмотрела на конверт, повернулась кругом и поплелась внутрь.

Спустя несколько секунд из комнаты вышел пожилой мужчина. Легко догадаться, что раньше он был крепышом, даже довольно сильным, а грубые седые волосы в молодости были цвета воронова крыла. Теперь же передо мной стоял почти старик, заметно хромающий, а длинный тонкий шрам на щеке около скулы, бывший когда-то воспаленно-красным, теперь стал бледным, почти белым. Пятнадцать минувших лет состарили его почти до неузнаваемости.

Это был тот самый человек, чье лицо и фигуру мне не забыть никогда, потому что я видел его во сне, почитай, каждую ночь. Это был тот самый человек, который, прихрамывая, убегал по улице Жакоб пятнадцать лет назад.

– Ну что ж. Вы тот самый человек, который убил мою жену, – сказал я спокойным голосом, сам даже не ожидая, что могу так держать себя в руках.

58

Единственное, чего я не помнил, – какого цвета у него глаза. Они оказались водянистыми, серо-голубыми, беззащитными глазами, которые никак не могли принадлежать кагэбэшному «мокрушнику», человеку, столь безжалостно расправившемуся с моей красивой молодой женой, выстрелив ей в сердце без малейшего колебания.

Я помнил только тонкий красный шрам у него на скуле, копну черных волос, клетчатую ковбойку и прихрамывающую походку.

Вероятный перебежчик, референт из резидентуры КГБ в Париже, назвавшийся Виктором, намеревался продать информацию, которую, как он говорил, разыскал в архивах еще в Москве. Что-то касающееся человека под псевдонимом Сорока.

Он хотел перейти к нам. В обмен на информацию требовал безопасность, защиту, спокойную удобную жизнь – одним словом, все те блага, которые мы, американцы, как считается, раздаем налево и направо перебежавшим на нашу сторону шпионам, словно какие-то санта клаусы из разведслужбы.

Мы тогда разговаривали. Встретились на улице Фобур. В магазине готовой мужской одежды. Потом встретились еще раз на явочной квартире. Он, помнится, обещал принести нам исключительной важности материал из досье на Сороку, который потрясет весь мир. Помнится, Тоби так и загорелся заполучить материал. Он чрезвычайно заинтересовался всем, что относилось к Сороке.

Мы условились встретиться у меня дома на улице Жака. Там безопасно, думал я. Лаура уехала. На встречу я запоздал. Человек в клетчатой ковбойке и с густыми черными волосами, прихрамывая, уходил прочь. Я почувствовал запах теплой крови вперемешку с едким металлическим душком пороха. Подымаясь по лестнице, я чувствовал, что запах становился все сильнее и сильнее, выворачивая мне наизнанку все внутренности.

Неужели это Лаура? Быть того не может, да наверняка не может этого быть! Какое-то неестественно изогнутое тело, белый шелковый ночной халат, огромное ярко-кровавое пятно. Нет – это наваждение, не может этого быть. Лауры ведь нет в городе, она уехала в Живерни, это не она, а кто-то очень похожий на нее, не она, не может такого быть…

Я терял тогда рассудок.

И Тоби. Скрюченное тело на полу в прихожей: Тоби, едва живой, ставший парализованным на всю жизнь.

Это я сотворил такое с ними обоими. Со своим наставником и другом. И со своей обожаемой женой.

* * *

Виктор внимательно изучил обрывок конверта и только потом посмотрел на меня. Я не смог сразу определить, что выражали его серо-голубые глаза: испуг? безразличие? Они могли выражать что угодно.

А затем он просто и буднично сказал:

– Входите, пожалуйста.

* * *

Оба они – Виктор и уродливая старуха – сели рядышком на узкую кушетку. Я же стоял, направив на них пистолет и пылая гневом. Работал большой цветной телевизор, но звук был приглушен. Показывали какую-то старую американскую бытовую комедию, какую – точно не помню.

Первым нарушил молчание Виктор, заговорив по-русски.

– Жену вашу я не убивал, – произнес он.

Старуха – кто она? Может, жена? – сидела молча, обняв трясущимися руками колени. Я никак не мог заставить себя взглянуть на ее обезображенное лицо.

– Как вас зовут? – спросил я тоже по-русски.

– Вадим Берзин. А ее Вера. Вера Ивановна Берзина, – ответил мужчина и слегка кивнул головой на нее, сидящую рядом, справа.

– Но вы же Виктор, – возразил я.

– Был им. Несколько дней. Так я сам себя назвал.

– Но кто же вы в таком случае на самом деле?

– Вы хорошо знаете, кто я такой.

Знал ли я на самом деле? А что, по правде говоря, мне известно про этого человека?

– Не ожидали, что я явлюсь? – спросил я.

Вера Ивановна закрыла глаза, или, скорее, они исчезли в пухлых складках и желваках ее лица. Теперь я вспомнил, где видел ранее похожее лицо, – на фотографиях и экранах кино. «Человек-слон» – был такой памятный фильм, в основе которого лежала правдивая история, произошедшая со знаменитым «человеком-слоном» – неким англичанином Джоном Мерриком. Его тело поразила ужасная болезнь нейрофиброматоз, или иначе слоновая болезнь, которая проявляется в опухании и деформации кожи. Не страдает ли и эта женщина той же болезнью?

– Я ждал вас, – спокойно подтвердил Вадим, кивнув головой.

– И вы не побоялись впустить меня в квартиру?

– Жену вашу я не убивал.

– Вы вроде не удивляетесь, что я вам не верю.

– Нет, – ответил он и с трудом улыбнулся. – Я ничуть не удивлен. – А немного помолчав, добавил: – Можете запросто убить меня или нас обоих. Можете убить прямо сейчас, если хотите. Но с чего вам хотеть-то? Лучше выслушайте сначала то, что я вам поведаю.

* * *

– Мы живем здесь с тех пор, как сгинул Советский Союз, – начал он свой рассказ. – Мы купили право и возможность переселиться сюда, как и многие наши прежние товарищи по службе в КГБ.

– Вы заплатили деньги за выезд правительству России?

– Да нет же, мы заплатили вашему Центральному разведывательному управлению.

– Чем откупились-то? Зажиленными от кого-то долларами?

– Да что вы! Те жалкие доллары, которые мы смогли скопить вдвоем за долгие годы, ничто для огромного и богатого Центрального разведуправления. Оно не нуждалось в наших грязных долларовых банкнотах. Нет, все произошло совсем не так. Мы купили себе свободу за ту же валюту, за какую покупали ее все офицеры госбезопасности…

– А-а, понимаю, – догадался я. – Информация, секреты, выкраденные из досье и архивов КГБ. Как это проделали все другие перебежчики. Но я удивляюсь, как вам удалось найти заинтересованных покупателей после всего того, что вы натворили.

– О-о, натворил я немало, – с издевкой заметил Берзин. – Я попытался заманить в ловушку одного блестящего молодого офицера ЦРУ, против которого наш центр в Москве имел огромный зуб. С этой целью я выдал себя за перебежчика, прямо как расписывается в учебниках, так ведь? – Я промолчал, а он между тем продолжал иронизировать: – Я пришел на явку, а молодой офицер ЦРУ туда не явился. И тогда – в порыве мести – ведь от этого теряют голову – я убил жену молодого офицера и ранил старого опытного сотрудника ЦРУ. Ну что, правильно я говорю?

– Более или менее.

– Ах-ах, да-да. Какая душещипательная сказочка!

Когда он рассказывал, я опустил было пистолет, но теперь медленно поднял его снова и прицелился. Я знал, что заряженный пистолет в умелых руках заставляет говорить правду скорее, чем многие другие способы.

И тут впервые подала голос жена Берзина, закричав чистым сильным контральто:

– Пусть он говорит дальше!

Я быстро глянул на обезображенную женщину и снова перевел взгляд на ее мужа. Испуганным он вовсе не выглядел, наоборот, казалось, что ситуация больше забавляет его. И тут вдруг выражение его лица резко изменилось, став печальным и серьезным.

– А правда, – сказал он, – заключается вот в чем: когда я пришел к вам на квартиру, меня встретил там человек по имени Томпсон. Кто он такой – я не знал.

– Быть того не может…

– Может! Раньше я никогда не встречал его, а вы мне не говорили, что будете вместе с ним. Уверен, боялись утечки информации. Он объяснил, что ему поручено проверить меня и он намерен начать допрос тут же и немедленно. Я согласился и рассказал ему про документы, касающиеся Сороки.

– О чем же они?

– Об одном информаторе из американской разведки.

– Он кто? Советский «крот», проникший к нам?

– Да не совсем так. Источник информации из местных. Один из наших пособников.

– Его псевдоним Сорока? – я назвал по-русски имя этой птицы.

– Да.

– Стало быть, этот псевдоним придуман в КГБ?

В КГБ применяли длинный список псевдонимов, взятых по названиям разных птиц, гораздо более разноцветных и нарядных, нежели мы представляли себе.

– Да, но опять напомню, что, строго говоря, речь шла не о нашем «кроте» в рядах разведслужбы. Он не был туда заслан. Более вероятно, что это был агент, которого нам удалось в свое время завербовать, склонить на свою сторону и получать от него нужную нам информацию.

– А Сорокой был…

– А Сорокой, как оказалось, был не кто иной, как Джеймс Тобиас Томпсон. Конечно же, я понятия не имел, что разговариваю с самим информатором, поскольку подлинного его имени не знал – досье КГБ на тайных агентов хранились в строжайшем секрете, и заглянуть в них я никак не мог. И вот я стоял, как распоследний дурак, и что-то такое лопотал насчет документов относительно секретной советской операции, которые готов продать, а прямо передо мной был тот самый завербованный агент, и он с интересом слушал, как я намерен продать ему информацию, которая сразу же сдует с него прикрытие и разоблачит.

– Боже мой, – только и сумел вымолвить я. – Тоби.

– И тут этот самый Томпсон вдруг пришел в бешенство. Он стремительно кинулся на меня, вытащил пистолет с глушителем и потребовал немедленно передать документы ему. Я все же не был таким круглым идиотом и сказал, что не намеревался приносить с собой бумаги, пока не заключена сделка. Он начал мне угрожать, а я отвечал, что документов при себе у меня нет. Мне показалось, что он вот-вот убьет меня, как вдруг, повернувшись, мы оба увидели, что в комнату, где мы схватились, вошла женщина. Роскошная женщина в белом ночном халате.

– Да. Это была Лаура.

– Она все слышала. Все, что говорил я и что говорил Томпсон. Она сказала, что приболела и спала в соседней комнате и что от шума проснулась. Мы, естественно, пришли в замешательство. Воспользовавшись этим, я попытался унести ноги. На бегу я вытащил свой служебный револьвер, чтобы обороняться, но, не успев даже взвести курок, почувствовал острую боль в ноге. Оглянувшись, я увидел, что Томпсон целится в меня. Он выстрелил, но второпях не попал, а я же, обороняясь, открыл ответный огонь. Я проскользнул в прихожую, оттуда выскочил на лестницу и успел удрать, не дав ему возможности застрелить меня.

Меня не держали ноги, страстно захотелось опуститься на пол, закрыть глаза и погрузиться в спасительный сон, но мне нужно было собрать всю волю в кулак и дослушать рассказ до конца. Я сел на большое громоздкое откидное кресло, защелкнул фиксатор на спинке и приготовился слушать дальше.

– А когда я бежал по лестнице, – продолжал Берзин, – услышал другой приглушенный хлопок-выстрел и понял, что он убил либо себя, либо ту женщину.

Женщина с обезображенным лицом по-прежнему не открывала глаз, она так и просидела, закрыв их, пока говорил муж. Берзин умолк, последовало долгое молчание. Слышно было даже далекий стрекот мопедов на улице, рычание грузовика и смех детей. Наконец, я нашел в себе силы сказать:

– Ну что ж, рассказ вполне правдоподобный.

– Не только правдоподобный, – уточнил Берзин, – но и правдивый.

– Но у вас же нет доказательств.

– Как нет? А проводилось ли вскрытие трупа вашей супруги?

Я ничего не ответил. Тогда я не мог даже смотреть на мертвое тело дорогой Лауры.

– Понятно, – заметил спокойно Берзин. – Но если бы экспертизу раны провел специалист по баллистике, то он без труда установил бы, что выстрел был произведен из пистолета Джеймса Тобиаса Томпсона.

– Легко говорить сейчас, – заметил я, – когда тело пролежало в могиле уже целых пятнадцать лет.

– Но ведь должны остаться какие-то протоколы осмотра происшествия, записи.

– Уверен, что были, – сказал я, но не добавил, что к ним меня не допускали.

– Ну тогда у меня есть кое-что полезное для вас, и если вы позволите мне рассказать вам, то я погашу свой должок перед Харрисоном Синклером. Он же вроде ваш тесть, не так ли?

– Так это он принимал участие в вашем побеге из Москвы?

– Ну а у кого же еще могли быть такие полномочия и влияние?

– А ради чего он помог вам?

– Может, когда-нибудь я и смогу рассказать вам об этом. Доказательства вон там, хранятся на телевизоре.

– Что же там такое хранится?

– А вот я и хочу показать их. Передать вам. Вот они – лежат на телевизоре.

Я покосился на телевизор, где теперь на экране развертывалась веселая сценка. На деревянном ящике телевизора стояло несколько разнородных предметов: бюст Ленина, который можно было купить где угодно в Москве; лакированная тарелка, которую обычно используют как пепельницу; и небольшая стопка книг, изданных в Советском Союзе на русском языке: избранные произведения Александра Блока и Анны Ахматовой.

– Доказательства хранятся в бюсте Ленина, – пояснил он с самодовольной ухмылкой. – Внутри дедушки Ленина.

– Сидите на месте, – приказал я и, подойдя к телевизору, взял в руки маленький чугунный бюст, полый внутри. Перевернув его, я увидел приклеенную снизу бирку «„Березка“, 4.31», означавшую, что сувенир куплен в одном из старых советских магазинов, торговавших на твердую валюту, по цене четыре рубля тридцать одна копейка – сумма некогда довольно приличная.

– Посмотрите внутри, – подсказал Берзин.

Тогда я потряс бюст, внутри что-то застучало, и я вытащил скатанную бумажную трубку, а в ней оказался маленький продолговатый предмет. Взяв в руки, я принялся внимательно рассматривать его. Это была магнитофонная микропленка в кассете.

Я вопросительно посмотрел на Берзина. В соседней комнате начала жалобно скулить собака (которая, по-моему, была привязана).

– Вот вам и доказательство, – пояснил Берзин таким тоном, будто все стало ясно. А так как я ничего не ответил, то он сказал далее:

– Я приносил тогда записывающий аппарат с собой.

– На улицу Жакоб?

Он кивнул и самодовольно заметил:

– За микропленку, записанную в Париже пятнадцать лет назад, я купил себе свободу.

– А на кой черт тогда вы хранили микропленку?

И тут до меня дошло, почему он хранил ее, но смысла в этом уже не было никакого:

– Да вы тогда вовсе и не собирались перебегать к нам, не так ли? Вы и тогда выполняли задание КГБ, верно ведь? Передавали дезинформацию?

– Да нет же! Хранил ради своей безопасности!

– Безопасности, говорите? От кого же? От тех, к кому собрались перебежать? Нелепица какая-то.

– Да нет же… Выслушайте до конца! С Лубянки я еще раньше получил записывающий микроаппарат для организации провокаций, устройства ловушек и прочих подобных штучек. Но к тому времени я уже носил его ради собственной безопасности. Ну, чтобы записывать всякие там обещания, заверения, даже угрозы. В том случае, если бы возникли какие-то разногласия или отказы от обещаний, запись подтверждала бы мою правоту. Я понимал, что магнитофонная запись мне так или иначе пригодится. А что еще могло обеспечить мою безопасность? – воскликнул он и взял жену за руку, которая, как я увидел, тоже была деформирована, но не столь сильно, как лицо. – Эту пленку я передаю вам. Там записан наш разговор с Джеймсом Тобиасом Томпсоном во время встречи. Вот вам и доказательство, которое вы требуете.

Новость ошарашила меня. Я пододвинул кресло вплотную к Берзиным и сел. Мысли вихрем носились у меня в голове, сосредоточиться, сконцентрироваться было очень нелегко, но я, наклонив голову, стал различать сначала отдельные звуки, затем слова, потом фразы и понял, что настроился улавливать взволнованные, отчаянные мысли старика, прямо обращенные ко мне.

Довольно спокойно и отчетливо я произнес по-русски:

– Мне очень важно знать, правду ли вы говорите про все это – по мою жену, про Томпсона и про все остальное.

Он ответил:

– Конечно же, правду!

Я не отвечал, а внимательно вслушивался в тишине, изредка нарушаемой жалобным воем пса. Но вот наконец я расслышал и голос мыслей Берзина: «Да конечно же, я говорю вам сущую правду!»

Но он ли это мыслит? Он ли так думает? Или же он только составляет таким образом мысленно фразу, чтобы ответить вслух? Это же совершенно разные вещи. Что заставляет меня считать, будто я в состоянии определять, где правда, а где ложь?

Будучи в таком раздвоенном, неопределенном состоянии, я, само собой разумеется, оказался не готов выслушать еще одну новость, когда раздался голос мыслей госпожи Берзиной. Он оказался приятным на слух и глубоким, настоящим контральто, спокойным и убедительным.

«Вы же слышите меня, так ведь?» – мысленно спросила она.

Я посмотрел на нее – глаза ее по-прежнему оставались закрытыми, утонувшими в складках, желваках и опухолях. Небольшой рот ее немного дернулся в жалком подобии улыбки, которая получилась печальной и все понимающей.

Мысленно я ответил ей: «Да, слышу».

И в подтверждение, посмотрев на нее и улыбнувшись, кивнул головой.

Последовало короткое молчание, а затем я снова услышал ее мысли.

«Вы можете слышать мои мысли, а я ваши не слышу. У меня нет того дара, что у вас. Вы должны говорить мне вслух».

– Магнитофонная запись… – начал было Берзин, но жена приложила палец к его губам, заставляя помолчать. В недоумении он замолк.

– Да, – подтвердил я. – Да, я вас слышу. А вы откуда знаете?

Она продолжала снисходительно улыбаться, по-прежнему не открывая глаз.

«Я знаю об этом явлении. Мне известны разработки Джеймса Тобиаса Томпсона».

– Откуда известны? – поинтересовался я.

«Мой муж служил референтом в Париже, а меня в это время держали в Москве. Начальство любило так поступать – отделять мужа от жены, чтобы легче манипулировать ими и держать в подчинении. Но дело не в этом. У меня был очень важный участок работы. Слишком важный, чтобы отказаться от него. Я была начальником секретариата у трех последних председателей КГБ. По сути дела, я самолично решала, кого допустить к председателю и какие документы положить ему на стол. Через мои руки проходили все секретные бумаги, вся корреспонденция и все донесения».

– Так это, стало быть, вы нашли документы, касающиеся Сороки?

«Да, а также многие другие досье».

Берзин заерзал, встревоженный, и озадаченно спросил:

– Что тут такое происходит?

Жена поспешила успокоить его:

– Вадим, помолчи, пожалуйста, минутку-другую. Я тебе потом все объясню.

И она опять принялась мысленно говорить со мной, причем голос ее мыслей звучал отчетливо и понятно, будто звуковая речь.

«Всю свою жизнь я мучилась этой болезнью. – И левой рукой она обвела вокруг своего лица. – Но болезнь перебросилась на лицо, когда мне исполнилось сорок лет. Очень скоро я стала… непригодной, чтобы занимать такой видный пост. Председатель и его помощники больше не выносили моего присутствия. Точно так же, как и вы не можете сейчас смотреть на меня. Но перед уходом я прихватила с собой документ, который, как я считала, хоть чем-то поможет Вадиму легко перейти на Запад. А когда он навестил меня в Москве, я передала ему этот документ».

– Но все же, – настаивал я, – как же вы узнали… обо мне?

«А я не узнала, догадалась. По роду своей работы я знала о программах, которые разрабатывал Томпсон. В Первом главном управлении в Ясенево никто даже не верил, что его проект получится удачным. А я верила. Я не знала, добился ли он успеха. Но я верила, что такое осуществимо. Вы обрели поистине замечательный, удивительный дар».

– Нет, – возразил я, – этот дар ужасен.

Не успел я досказать и объяснить ей все свои муки, как она подумала:

«Из России нас вызволил отец вашей жены. С его стороны это благородный и добрый поступок. Но мы в ответ смогли предложить не только эту запись, но и кое-что поценнее».

Я сдвинул брови, как бы безмолвно спрашивая: что?

Ее мысли, взволнованные и четкие, по-прежнему звучали в моих ушах.

«Этот человек, Джеймс Тобиас Томпсон. Ваш наставник. Сорока. Он продолжал передавать в Москву информацию. Я знаю это – сама видела его сообщения. Он называл людей из ЦРУ и других организаций, замышлявших захватить власть. Они скооперировались с Германией. Вы должны разыскать его. Томпсон все вам расскажет. Он сожалеет о своем поступке. Он расскажет вам…»

И тут вдруг собака перестала скулить и начала громко и злобно лаять.

– Что-то не так с Хантером, – встревожился Берзин. – Пойду-ка гляну…

– Нет, не ходите, – предостерег я. Злобный лай становился все громче и настойчивее.

– С ним что-то неладно, – настаивал Берзин.

А лай становился все более ужасным, невыносимым и наконец перерос в пронзительный визг – так вопят даже люди от нестерпимой боли.

И вдруг визг сразу оборвался – наступила гнетущая тишина.

Мне показалось, что я расслышал что-то, чью-то мысль. Кто-то, находящийся совсем близко, напряженно думал обо мне.

Я знал теперь, что собаку зверски убили.

Теперь очередь за нами.

59

Просто удивительно, до чего быстро начинаешь соображать, когда над твоей жизнью нависает смертельная опасность. Вера и Вадим в испуге замерли, услышав душераздирающий, предсмертный визг собаки, а затем Вера, пронзительно закричав, вскочила с кушетки и, неуклюже переваливаясь, устремилась на шум.

– Стойте! – крикнул я ей. – Не двигайтесь, там опасно! Пригнитесь!

Испуганные хозяева, поддерживая друг друга, в панике заметались по комнате. Вера кричала еще громче, а ее супруг изрыгал проклятия.

– Тихо! – скомандовал я.

В страхе они замолчали, и в квартире вмиг наступила зловещая, таинственная тишина. Абсолютная тишина, но я понял, что по квартире кто-то бесшумно ходит, не ясно только – один человек или несколько. Расположения комнат я не знал, но предположил, что раз квартира находится на втором этаже (первом, как считают французы), а пожарная лестница укреплена к задней стене здания, то там, стало быть, находится кухня, где была привязана собака и откуда в квартиру проникли налетчики.

Налетчики? Какой смысл им заявляться сюда?

Мысли мои лихорадочно прыгали: кто знал, что я здесь? Передатчика, который указывал бы путь моим преследователям, при мне не было, за мной никто не следил – я это знал наверняка… Тоби Томпсон… Траслоу… они что, работают сообща, скооперировались? Или же, наоборот, воюют друг с другом, а здесь пересеклись их пути-дорожки?

А может, эта супружеская пара пожилых русских эмигрантов находилась под наблюдением? Разве не мог кто-то, имеющий допуск к самым строжайшим секретам ЦРУ – может, тот же Траслоу или Тоби Томпсон, – знать о роли отца Молли в судьбе этих людей. Да, конечно же, мог. И вот поэтому-то, узнав, что я нахожусь в Париже, они, естественно, дали указание усилить наблюдение за ними, которое до поры до времени велось спустя рукава…

Эти мысли промелькнули у меня в голове всего за пару секунд, а дальше я и думать не стал, ибо увидел, что Берзины бросились, вернее, неуклюже заторопились к маленькому темному коридору, ведущему, видимо, в кухню. Глупцы! Что же они делают? О чем только думают?

– Назад! – громко скомандовал я, даже почти закричал, но они уже подошли к дверям, совсем потеряв голову, как испуганные олени, ничего не соображая, не понимая и не чувствуя.

Я стремительно бросился за ними, чтобы оттащить назад, не дать войти в кухню, чтобы потом не забивать себе голову, беспокоясь об их безопасности, и свободно ориентироваться в обстановке, потому что уже увидел мелькнувшую в прихожей тень, похожую на силуэт мужчины.

– Ложись! – крикнул я, но в то же мгновение послышался приглушенный звенящий звук: «Пах-пах-пах» – стрелял автоматический пистолет с глушителем. Вера и Вадим неуклюже дернулись вперед, ноги у них подкосились, и они неестественно медленно стали падать, будто старые вековые деревья, подрубленные у самых корней. Тишину нарушил лишь глубокий прерывистый стон Берзина, и он тяжело грохнулся на пол.

Я замер и, не думая о смертельной опасности, сделал в сторону темной прихожей несколько выстрелов из пистолета. Послышался визгливый вскрик, явно от боли. Ага! Значит, кого-то я зацепил, тут же сразу, захлебываясь, закричали несколько человек. Опять засвистели пули, от дверного косяка полетели щепки. Одна пуля зацепила мне плечо, содрав кожу, другая угодила в экран телевизора, и он взорвался. Я прыгнул вперед, схватил дверную ручку и навалился на нее, дверь со стуком захлопнулась, и я закрыл ее на засов.

Для чего я это сделал? Чтобы запереть самого себя в гостиной?

«Думай! Соображай! Черт бы тебя побрал!» – приказал я себе.

Единственный путь наружу вел через прихожую, а там люди с оружием. Так что этот путь не годился, а какой же тогда годился?

Времени на размышление не оставалось совсем, нужно было только действовать, и как можно быстрее. Я сам загнал себя в эту коварную ловушку, а пока лихорадочно пытался найти выход, опять просвистела очередь, пули легко пробили толстую деревянную дверь.

Как же выбраться отсюда?

«Боже ты мой, Бен, ну, шевелись же! Ради всех святых!»

Я бесом крутился по комнате, взгляд упал на деревянное массивное кресло, в котором я сидел всего несколько секунд назад, поднял его и с силой швырнул в окно. Стекло вдребезги разлетелось, кресло застряло между алюминиевыми планками жалюзи. Я метнулся к окну, рывком выдернул застрявшее кресло и им же выбил остатки острых стекол.

Позади раздалась еще одна серия выстрелов, запор задребезжал, послышалось еще несколько хлопков.

И в тот момент, когда дверь поддалась и уже стала открываться, я, не глядя вниз, выпрыгнул через окно со второго этажа прямо на улицу.

* * *

Подогнув ноги в ожидании удара о землю и прикрыв руками голову для страховки, я камнем летел вниз, а мне казалось, что падаю медленно, как в киносъемке рапидом. Я даже видел себя падающим со стороны, прямо как на киноэкране, с поджатыми ногами, видел, как приближается, увеличиваясь в размерах земля – асфальтовый тротуар, обсаженный кустарником, пешеходы и…

И в то же мгновение я с шумом хлопнулся на тротуар, почувствовав тяжелый сокрушительный удар – приземлился на ступни, спружинил на ногах и сразу же бросился вперед, вытянув в стороны руки для сохранения равновесия.

Я был ранен, здорово ушибся и чувствовал сильную боль. Но остался, слава Богу, жив и мог двигаться. Услышав, как сзади и сверху засвистели пули, отпрянул к стене, не обращая внимания на режущую боль в ступнях, голенях и икрах ног. Я мчался, как бешеный, даже не знал, что способен так бегать. Люди кругом меня вопили, визжали, кричали, кто-то показывал пальцем, кто-то съеживался от страха, когда я продирался сквозь толпу, но в толпе было мое спасение, и я знал это. Она мешала моим преследователям, не давала им приблизиться ко мне. Но где же они теперь, мои преследователи? Может, мне удалось ускользнуть от них? Может, они остались там, наверху, в квартире русских эмигрантов? Или они…

Но они вовсе не торчали там, наверху. Нет! Я быстро оглянулся по сторонам и заметил, что меня преследуют несколько человек в темных костюмах, а еще несколько в неприметных серых одеждах окружают по сторонам, на их лицах четко читалось выражение решимости. Петляя, я огибал развалившуюся груду кирпичей – этими чертовыми кирпичами, что ли, отбиваться от преследователей? И тут вспомнил, что у меня есть кое-что посильнее кирпичей. Я совсем забыл про свой добрый, надежный пистолет, в котором еще оставалось с дюжину патронов, а может, и больше. Я резко обернулся назад и, тщательно прицелившись, чтобы невзначай не попасть в прохожих, выстрелил в одного из преследователей в темном костюме и побежал дальше, повернув на улицу Пьер-Леко, миновал табачную лавку, бар, бакалейный магазин и вновь врезался в густую толпу народа, высыпавшую на улицу в этот час пик.

Для единственного теперь моего преследователя – единственный ли он был? – я представлял движущуюся, метавшуюся, вертящуюся, ускользающую цель. Перед ним встал выбор: либо продолжать целиться, почти не имея шансов поразить стремительно перемещающуюся фигуру, либо быстро преследовать ее. Таким образом, моя тактика сработала: он предпочел бежать, стараясь догнать меня. Я уже слышал его шаги позади. Теперь мы остались вдвоем, весь мир как бы съежился до невероятно малых размеров, кругом никого не было: ни толпы, ни отдельных прохожих, только жизнь и смерть, я и он – просто человек в темном костюме, мягкой шляпе и черных очках, преследующий меня, а я бегу, как сумасшедший, как никогда прежде не бегал. Бегу, не обращая внимания на будоражащую, пронизывающую боль, на предостерегающие признаки, а тело мое наказывает меня за это. И вот теперь, на бегу, наступает расплата: в животе и с боков разлилась режущая боль, будто в живое вонзились острые ножи. Я ничего не мог с этим поделать, мог лишь бежать и бежать. Мое тело, утратившее спортивную форму за долгие годы занятий правом, настоятельно приказывало остановиться и сдаться на милость преследователей: «Что же им теперь нужно от тебя? Информацию? Кинь ее им! Ты же со своими способностями слишком ценная фигура, вреда тебе не нанесут…»

Тут впереди замаячило модерновое здание Форум дез Алль, и, пока я бежал к нему – зачем? с какой целью? только ради того, чтобы совсем выдохнуться? ради этого? – мое тело продолжало бороться с разумом. Мое бедное тело, раздираемое нестерпимой болью и ломотой во всех суставах и мышцах, всячески мешало принять разумное решение. Оно сначала громко вопило, потом настоятельно требовало и умоляло и, наконец, жалобно ныло и канючило: «Сдайся, вреда тебе не сделают, Молли они не тронут, они хотят только, чтобы ты молчал, может, они и не поверят тебе, но ты потянешь время, ты еще можешь поиграть с ними, сдайся, спаси себя…»

Теперь шаги, все убыстряющиеся, громом раздавались позади, а я вдруг очутился в каком-то наземном гараже, в одном конце которого виднелась дверь с табличкой: «Служебный проход, посторонним вход воспрещен». Подбежав к двери, я быстро открыл ее и захлопнул за собой. Раздался резкий, скрипучий металлический лязг, и я оказался на узкой, слабо освещенной лестничной клетке, пропахшей помоями и отбросами. Около двери стояла высокая переполненная мусором и объедками алюминиевая бочка – слишком легкая, чтобы использовать ее в качестве преграды.

С той стороны чем-то крепко стукнули в дверь – может, ногой, а может, и плечом, но дверь не поддалась. В отчаянии, я перевернул бочку и, вывалив мусор на пол, стал копаться в нем: объедки, объедки, одни объедки и мусор… и поломанные ножницы. Вот они-то могут пригодиться, стоит попробовать.

Еще один глухой удар в дверь, на этот раз она поддалась и чуть приоткрылась: в тусклом свете лестничной шахты на мгновение мелькнул серебристый лучик и тут же исчез. Нагнувшись, я схватил тонкие, изогнутые стальные лезвия ножниц и что есть силы загнал их поглубже в дверную петлю. Опять чем-то тяжелым бухнули в дверь, но на сей раз она не поддалась – серебристый лучик не мелькнул. Пока ножницы прочно сидят в петле, дверь не открыть.

Я прыжками помчался по лестнице, которая вела прямо в коридор, а он закончился аркой, за которой суетилось множество людей.

Где это я очутился? Какая-то станция. Да, станция метро. Шатле лез Алль. Самая большая в мире станция метро. Лабиринт переходов. Отсюда можно уехать во многих направлениях; во многих направлениях пусть он и ищет меня теперь, если только тело мое останется при мне, если только оно позволит мне удержаться на ногах и идти.

Ну а дальше я знал, что делать.

60

Пятнадцать лет назад, совсем молодым человеком, только что окончившим учебный центр ЦРУ в Кэмп-Пири, я получил назначение в Париж. У меня тогда еще «молоко на губах не обсохло», как любил подначивать мой начальник и друг Джеймс Тобиас Томпсон III. В то памятное утро я прилетел в Париж вместе с Лаурой на лайнере авиакомпании «ТВА» прямо из Вашингтона и здорово измотался. Лаура спала в нашей новой, еще не обставленной квартире на улице Жакоб, а я сидел полусонный в офисе Томпсона в консульстве США на улице Сен-Флорантен.

Начальник мне сразу понравился, похоже, и я ему тоже пришелся по нраву. Таким образом, начало карьеры, о которой я имел пока смутное представление, получилось совсем даже неплохим. Большинство начинающих оперативных сотрудников разведки почему-то недолюбливают своих начальников, а те считают их зелеными юнцами и ненадежными пацанами, которым и доверить-то ничего серьезного нельзя.

«Меня зовут Тоби, – сказал он. – Если хочешь, называй меня по фамилии. В таком случае и я буду называть тебя Эллисоном, но относиться стану к тебе, как долбаный строевой сержант из морской пехоты. А если хочешь, то зови просто Тоби, и тогда мы коллеги». И не успел я поблагодарить его, как он подвинул мне стопку книг и сказал: «Выучи их назубок. Выучи все».

Некоторые из книг оказались путеводителями, имеющимися у любого туриста (общий план Парижа с окрестностями: схемы улиц, станций метро и вокзалов), другие – изданные ЦРУ для служебного пользования (подробные засекреченные карты парижского метро, строго секретные парижские адреса американских дипломатов и военных, эвакуационные маршруты поездов и автомашин на случай чрезвычайных обстоятельств).

«Надеюсь, вы шутите», – сказал я тогда.

«А разве я похож на шутника?»

«Я еще не знаю глубину вашего юмора».

«Я вовсе не шучу, – отвечал Тоби тоном, не допускающим шутки. – Да с твоей фотографической памятью ты же можешь запомнить гораздо больше книг, нежели у меня седых волос на макушке».

Мы оба рассмеялись: он был черноволосый, долговязый и моложавый.

Напоследок он сказал: «Наступит день, парень, и эта информация придется тебе весьма кстати».

* * *

«Вот и настал тот день, Тоби», – подумал я, окидывая взглядом огромную станцию метро, чтобы сориентироваться. Годы минули с тех пор, как я был здесь в последний раз. Вот уж никогда не думал не гадал, что та информация придется весьма кстати.

Физически я был разбит, словно выбрался из поезда, потерпевшего крушение. Руки, хоть и не болели столь сильно, как раньше, все же оставались перевязанными; ноги – ступни, колени, икры – больно ныли и горели огнем, словно я только что спасся от светового облучения, от ракет и фейерверков, устраиваемых по случаю Дня Независимости в моей стране.

Шатле лез Алль. Площадь – сорок тысяч квадратных метров, самая большая подземная станция метро в мире. Спасибо тебе, Тоби. Пришлось кстати, все в порядке. Благодаря мне и моей сохранившейся фотографической памяти.

Я оглянулся назад и, хотя ничего не заметил, не позволил себе расслабиться, что означало бы усталость и апатию. Весьма сомнительно, чтобы он побежал вслед за мной по лестнице, когда его задержали тонкие, ржавые, поломанные ножницы, которые в любую секунду могли сломаться или согнуться, приложи он побольше усилий.

Когда за тобой гонятся, самая большая ошибка – поддаться древнему, атавистическому инстинкту выживания и начать отходить с боем, хотя такая тактика не раз спасала жизнь нашим далеким предкам – пещерным людям. Инстинкт заставляет поступать предсказуемо, а предсказуемость и есть главный враг в подобной ситуации.

Вместо этого нужно поставить себя на место противника и прикинуть, как бы он поступил, наделив его при этом большим разумом и сообразительностью, нежели эти качества у него имеются на самом деле.

Итак, что бы стал делать мой преследователь?

А поступил бы он так: увидев, что дверь не поддается, он прежде всего поискал бы ближайший запасной выход. Без сомнения, поблизости такой выход нашелся бы. Он появился бы на станции и, поставив себя на мое место, стал бы решать, что бы я предпочел: подняться со станции наверх, на улицу, (нет, рискованно), или попытаться спрятаться в лабиринте коридоров (неплохая возможность), или же оторваться как можно дальше и вскочить в первый попавшийся поезд (еще лучшая возможность). А затем, просчитав все варианты и снова прикинув их, он исключит лучший (а следовательно – и наиболее очевидный) способ скрыться… и начнет искать меня по вестибюлям станции. Искать будет где угодно, только не на платформах поездов.

Я внимательно осмотрелся по сторонам. Поблизости стояла девушка-подросток с густыми волосами и, вся дрожа от возбуждения, напевала по-французски с явным английским акцентом песенку Эдит Пиаф «На любимой твоей улице» под аккомпанемент музыкального электронного синтезатора «Касио». Проходящие мимо люди бросали ей франки на разложенный прямо на полу жакет, бросали, похоже, больше из жалости, нежели от наслаждения ее пением.

Казалось, что все спешили по каким-то своим делам, бесцельно шатающихся не наблюдалось… А самое благоприятное, сказал бы я, заключалось в том, что за мной никто не следовал.

Так где же он прячется?

На станции было установлено множество всяких сбивающих с толку знаков и табличек: указателей пересадок – оранжевого цвета, указателей выходов – голубого, поезда уходили в самых разных направлениях: на Пон де Нейи, Кретей-Префектюр, Сен-Реми-ле-Шеврез, Порт д'Орлеан, Шато де Венсенн… Ходили также не обычные поезда метрополитена, а скоростные маршрутные пригородные электрички. Станция была огромная, запутанная, растянутая во все стороны без конца и края. Ну а все это было мне как раз на руку. По крайней мере, хотя бы на несколько спасительных секунд.

Первым делом я отправился в направлении, которое мой преследователь счел бы наиболее очевидным, а следовательно (или возможно), и наиболее вероятным: в направлении, куда устремлялся самый большой поток пассажиров, к поездам на Шато де Венсенн и Пон де Нейи.

С правой стороны длинного ряда турникетов виднелся проход, ограниченный цепочкой с надписью: «Проход воспрещен». Я быстро направился к этому месту, разбежался и перепрыгнул через цепочку. Рядом со странной бронзовой скульптурной композицией мужчины и женщины, изваянных в вычурной искусственной позе отчаявшихся дотянуться друг до друга, вокруг киоска по продаже театральных билетов за полцены извивалась длинная очередь пассажиров с экземплярами газеты «Парикоп» в руках. Я быстро промчался мимо входа в Центр Жоржа Помпиду и Форум дез Алль, миновал стоящих группкой трех полицейских, оснащенных радиопереговорными устройствами, пистолетами и регулировочными жезлами с ночной подсветкой; они посмотрели на меня с явным подозрением. Двое быстро насторожились и, прервав разговор, кинулись вслед за мной, крича что-то на ходу.

Неожиданно передо мной вырос целый ряд высоких дверей, открывающихся автоматически. Через них явно не пробиться, и я поневоле остановился.

Но неспроста же Бог придумал всякие входы и выходы только для служебного персонала; к одному такому входу я и свернул и под тревожный и суматошный гогот служащих подземки проскочил через дверь.

Крики позади катились как громкое эхо. Раздалась пронзительная трель свистка поезда.

Теперь топот просто громыхал.

Я проскочил мимо палатки со сладостями, затем промчался около лотка с цветами (успел заметить надпись: «При покупке десяти тюльпанов за 35 франков – премия». Потом подбежал к длинному коридору, где двигались конвейерные ленты – «движущиеся дорожки», так, кажется, они называются, – передвигающие стоящих на них людей вперед и немного вверх. На соседней ленте люди ехали в обратном направлении – вниз, к тому месту, откуда я появился. Между двумя конвейерами стояла металлическая стенка высотой по пояс и с метр шириной, тянущаяся вверх, словно бесконечная стальная ковровая дорожка.

Быстро оглянувшись вокруг, я заметил, что к преследующим меня полицейским теперь присоединился какой-то тип в темном костюме. Он уже обогнал всех и быстро приближался ко мне, а я врезался в густую толпу людей, которые стояли не двигаясь, и их везла конвейерная лента из резины и стали. Я замер вместе со всеми.

Но вот этот человек в темном костюме – как раз от него-то я хотел скрыться. Когда он приблизился, я снова оглянулся, чтобы прикинуть разделявшее нас расстояние, и увидел, что его лицо мне знакомо.

Большие темные очки в черной оправе лишь частично маскировали желтоватые круги у него под глазами. Шляпа с него слетела, видимо, во время погони, видны стали редкие светлые волосы, зачесанные назад. Вытянутые бескровные тонкие губы.

Видел я его и на Мальборо-стрит в Бостоне.

И на улице около банка в Цюрихе.

Тот же самый человек, сомнений в этом нет. Он, вероятно, знает обо мне слишком много. И в то же время он – промелькнула у меня мысль – принимал почти все меры, чтобы я его не узнал.

Теперь же он о своей маскировке ничуть не заботился. Наоборот, явно хотел, чтобы я опознал его.

Я штопором вонзился в плотную кучку людей, расталкивая локтями стоявших на пути, и вспрыгнул на металлический барьер, разделяющий бегущие дорожки.

Ковыляя и спотыкаясь, я побежал было по барьеру, но при каждом шаге отдельные стальные пластины ломались и мешали бежать, и я догадался, что их нарочно сделали такими, чтобы никто не смел бегать по барьеру.

Бежать трудно, но можно.

Как же та женщина в Цюрихе назвала его?

Вроде Макс.

«Ну держись, старый приятель», – подумал я.

Беги за мной, Макс. Если хочешь добраться до меня, вскакивай на барьер и дуй во всю мочь.

Попробуй догони.

61

И без всяких раздумий я кинулся прочь. Прямо по металлическим планкам, вверх. А вокруг – сзади, с боков – неслись визги, крики и возгласы: кто этот псих? Преступник? От кого он удирает? Ответ сразу же становился ясен любому, стоило ему только глянуть на пролегающую рядом платформу пригородного экспресса, и он увидел бы на нем полицейских в форме, продирающихся сквозь толпу и изо всех сил пронзительно свистящих, словно деревенские менты во французском фильме про американских гангстеров.

А тут еще, без сомнения, к удовольствию зевак, не один, а сразу двое бегут вприпрыжку по металлическим планкам, и убегающий отчаянно пытается оторваться от преследующего.

Макс. Убийца.

Не соображая даже, что вытворяю, я одним махом перепрыгнул через соседнюю ленту с пассажирами, спускающимися вниз, выиграв тем самым секунду-другую, удачно проскользнул через стеклянные самооткрывающиеся двери, отыграв еще добрый десяток футов, и выскочил к стене, разделяющей ведущие вверх лестницы. Назад оглядываться я не рискнул, боясь потерять драгоценные секунды, поэтому просто бежал что есть мочи, пока несли меня больные ноги; все звуки вокруг сливались и заглушались непрерывным, все ускоряющимся стуком сердца и свистящим хрипом вырывающегося из легких воздуха. В конце лестницы виднелась голубая табличка «Маршрут на Пон де Нейн», туда я и устремился. Я метался, словно кролик, преследуемый охотничьей собакой, словно заключенный, удирающий из тюрьмы. Своим воспаленным мозгом я констатировал какое-то вдохновение, заставлявшее меня бежать, невзирая на боль, отметать все призывы тела остановиться, заглушить вкрадчивый, льстивый, медовый голос, исходящий из глубины души: «Сдавайся, Бен. Вреда тебе не сделают. Тебе их не одолеть, от них не убежать, их больше, не мучай себя и сдавайся».

Нет, не сдамся.

Да он не задумываясь нанесет мне «вред», отвечал я в этом диалоге своей душе, да он сразу же убьет меня – того и добивается.

Впереди, на верху лестницы, стал вырисовываться узенький эскалатор…

Но где же… преследователи?

Тут я позволил себе быстро оглянуться и, еще не добежав до эскалатора, заметил мелькнувшую сзади голову.

Кто же это? Полицейские из охраны метро, все трое – вроде их было трое? – отказались от погони. А может, они вызвали по радио подкрепление? Вызвал тот, который не побежал за мной?

Ба, да это мой старый знакомый, Макс!

Уж он-то погоню не бросил. Не бросил, старый дружище Макс. Он упрямо прыгал по металлическим пластинкам и, извиваясь, приближался с каждым прыжком…

Наверху эскалатора находилась маленькая площадка, а справа от него был еще один эскалатор с табличкой: «Выход на улицу де Риволи».

Ну как? Куда бежать? На улицу или на платформу, где останавливаются поезда?

Поступай как знаешь, – есть такое золотое правило.

Всего секунду я колебался, а затем ринулся вперед, на платформу, где из вагонов как раз в этот момент выходила и входила масса людей.

Он отставал от меня секунд на десять, а это значило, что он тоже остановится на площадке, чтобы осмотреться, и, если мне не повезет, то вмиг засечет меня на платформе, поймает, так сказать, большую жирную добычу в перекрестье оптического прицела.

Нужно бежать по-прежнему.

Раздался оглушительный рев сирены, извещающий, что поезд отправляется, и я понял, что не поспеваю на него. Тогда я сделал последний отчаянный рывок к ближайшей открытой двери вагона, но не добежал ярдов двадцать, все двери разом резко захлопнулись.

Поезд пошел, и я уже слышал, как Макс затопал по платформе. Тогда, ничего не соображая, я прыгнул вперед, к движущемуся поезду, и, судорожно царапая стенки вагона, правой рукой исхитрился ухватиться за что-то твердое.

Оказалось, поручень у двери.

Слава Богу!

Затем левой рукой я нащупал второй поручень, и меня поволокло вдоль платформы, на которой остался Макс. Я изо всех сил прижимал тело к вагону набирающего скорость поезда. Положение мое стало отчаянным: удача, разумеется, отвернулась, я совершил безумный поступок – в результате могу погибнуть каждую секунду.

В глазах у меня застыл ужас – я увидел, что поезд стал уже втягиваться в туннель. У входа в него на стене висело огромное круглое металлическое зеркало, выступая вперед. Вагоны проходили всего в нескольких дюймах от него, мне никак не проскочить, мое висящее на поручнях тело будет располосовано краем зеркала с такой же легкостью, с какой нож еврея разрезает круг сыра по субботам.

Какие-то остатки логики все же сохранились в моем воспаленном мозгу, и в голове промелькнула мысль: «Какого черта я еще думаю о своих поступках? Какой психоз обуял меня? Уцепился за поезд, летящий по узкому туннелю, – да меня же размажет по стенкам, как клопа, зачем позволять каменным стенам туннеля сотворить со мной то, чего не сумел сделать Макс? Зачем?»

Непроизвольно из моей груди вырвался протяжный громкий крик, и за мгновение до того, как огромный круглый металлический диск зеркала начал бы кромсать мое тело, я разжал ладони, обхватившие поручни, и кувырнулся на холодную твердую платформу.

Раздалось несколько выстрелов, но я их почти не расслышал, так как уже находился в другом мире, в иллюзорном мире страха и адреналина. Я здорово стукнулся об пол, ушиб голову и плечи; слезы жгли глаза, боль была просто неописуемой, от нее в голове сверкали горячие белые звезды, она проникала во все клетки тела и ослепляла.

«ОПАСНО. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Как в тумане увидел я чуть повыше себя эту желтую табличку.

Я мог бы остановиться, а там – будь что будет. Я мог бы лечь там, на платформе, и сдаться.

Или же – если мое тело допустит это – я мог бы кинуться туда очертя голову, под ту мерцающую желтую табличку, прямо в пасть туннеля, а вот там уж и впрямь – будь что будет.

Но вот во мне открылся какой-то клапан, и я ощутил прилив свежих сил, в кровь вновь стал поступать адреналин, и я, спотыкаясь и шатаясь, будто пьяный, поплелся вперед, к бетонным ступенькам невысокой лестницы, ведущей вниз. Желтая запрещающая табличка висела на шарнирах, проходя мимо, я задел ее плечом, упал и скатился по ступенькам прямо в холодный и темный туннель, в воздушный вихрь, поднятый уходящим вдаль поездом.

В туннеле оказалась какая-то узенькая дорожка.

Да, в самом деле дорожка. Для чего?

Рабочий проход. Предназначенный для ремонтников, выполняющих срочные работы во время движения поездов, когда возникает такая необходимость.

Я побежал по проходу (да нет, вернее, потащился, хромая), а сзади уже надвигался оглушительный грохот, шипение пневматических тормозов, слабое звяканье металла: это подходила к платформе, откуда я только что удрал, следующая электричка.

Теперь она двинется прямо на меня.

Но на проходе ведь не страшно, не так ли? Я же нахожусь здесь в безопасности, верно?

Нет, не верно! Проход слишком узок, мне придется стоять слишком близко к проходящему поезду, это я понял даже в своем безумном состоянии. Разумеется, мой преследователь не такой дурак, он не станет рисковать своей жизнью и следовать за мной; он знает, что я, считай, покойник, так что со спокойной душой позволил мне кинуться очертя голову в туннель, навстречу неминуемой гибели. Но когда я уже на мгновение повернулся, чтобы посмотреть, не тронулся ли поезд, то сразу же заметил, что в проходе я не один.

Стало быть, преследователь не побоялся нырнуть вслед за мной в опасный туннель.

Весьма польщен, Макс.

Стало быть, погибну я не в одиночку – и на том спасибо.

И тут я услышал, хоть и был на порядочном расстоянии, как зазвенели звонки к отправлению, как со стуком захлопнулись двери вагонов, и я оцепенел от ужаса, ибо поезд тронулся и стал приближаться ко мне. От надвигающейся смертельной опасности я вновь почувствовал нечто схожее с головокружением, в затылке заломило. Все мое естество передернулось от страха…

Двигайся, двигайся, не стой на месте, кричало оно…

Огромным усилием воли я подавил инстинкт и вжался в стенку туннеля, когда мощная стена уплотненного воздуха обрушилась на меня, возвестив о приближении поезда. Перед глазами замелькала стальная обшивка вагонов, и я невольно закрыл глаза; мимо пронеслось с ужасным свистом что-то уж совсем непонятное, пронеслось так близко, что я даже почувствовал, как оно царапнуло меня, будто щеткой.

И что-то еще двигалось все ближе и ближе, я чувствовал его приближение.

Открыв глаза, боковым зрением я заметил, что Макс – он был всего шагах в десяти – поступил точно так же, как и я, тесно прижавшись к стенке туннеля.

Висящая прямо над его головой флюоресцентная лампа освещала его фигуру неясным мелькавшим бледным зеленовато-желтым светом.

Но между нами была и разница.

Глаза он не закрыл, а смотрел прямо вперед, смотрел сосредоточенно, без всякого страха.

Было и еще одно различие: на месте он не стоял.

Он медленно и осторожно скользил по стене по направлению ко мне. Неуклонно продвигаясь все ближе и ближе.

62

Он приближался с каждой секундой, и поезд тоже продолжал двигаться. Казалось, это был самый длинный поезд на свете. Я чувствовал, будто застываю во времени, стоя в центре урагана, и стал осторожно, боком, отдаляться от Макса, углубляясь в туннель, и тут заметил что-то такое впереди… вроде углубления в стене, освещенного флюоресцентной лампой. Ниша? Если бы я смог…

Да, всего в нескольких футах впереди была глубокая ниша. Вот где нужно укрыться!

Еще немного усилий, еще чуть подальше пробраться бочком-бочком по рабочему проходу, прижимаясь к стене, сдуваемый ужасным потоком воздуха, мимо мелькающего стекла, стали и выступающих поручней, проносящихся всего в двух дюймах от моего носа.

И вот я тут. В нише. Спасен наконец-то!

«Ни одна подземная пассажирская транспортная система в мире не имеет таких рабочих проходов и ниш, – вспомнил я почему-то описание парижского метро и даже ясно представил себе страницу брошюры и схему. – Ниши устроены через каждые десять метров… Протяженность пути между станциями в среднем составляет шестьсот метров… Общая протяженность путей, по которым совершается регулярное движение поездов, составляет двести километров… Особую опасность представляет собой третий рельс, по которому пропущен постоянный ток напряжением 750 вольт…»

Глубина ниши – три фута.

Безусловно, довольно вместительная.

Теперь, в нише, я смог вытащить пистолет, снять курок с предохранителя, взвести его, вытянуть руку с пистолетом, прицелиться и выстрелить.

Преимущество на моей стороне.

Я попал в него. Он сморщился от боли и качнулся вперед… и сразу же за последним вагоном прогромыхавшего поезда свалился прямо на рельсы. Но он явно не был серьезно ранен, это стало ясно сразу же по его виду, по тому, как он, собрав в кулак всю волю, поднялся на ноги и держался, стараясь не упасть снова.

Поезд ушел. В туннеле остались только мы двое. Он стоял на щебне между рельсами, а я съежился в ближайшей нише, прижавшись к ее задней стенке, чтобы спрятаться от прицельного выстрела. Но он прыгнул вперед, вытянул руку с пистолетом и выстрелил.

Я почувствовал удар по левой ноге, острую боль и понял, что ранен.

Еще раз тщательно прицелившись, я нажал курок, но услышал лишь слабый щелчок – этот обескураживающий, слабенький ударчик, свидетельствующий, что патроны кончились. О перезарядке не могло быть и речи. Запасных обойм у меня не было.

И вот тут я сделал единственное, что было в моих силах: завопив во всю глотку, спрыгнул на рельсы, навстречу своему убийце. Могу только догадываться, какое у него было выражение лица за мгновение до того, как я сбил его на землю: то ли тупое безразличие, то ли недоумение. В это мгновение он опять попытался было выстрелить, но не успел даже поднять пистолет, как я свалил его на землю. Спиной он с глухим стуком ударился о стальной рельс и острую серую щебенку, пистолет выскочил у него из руки и с дребезжанием покатился куда-то.

С неимоверными усилиями он поднялся, но я, используя внезапность и выгодную позицию, обхватив его руки и ноги, опять опрокинул его на спину и тут же ребром ладони крепко ударил по горлу.

Лежа на спине, он захрипел, а затем впервые заговорил, сказав со стоном всего два слова с сильным (вроде, немецким) акцентом:

– Нет, бесполезно.

Меня не интересовало, что он говорит, важно было узнать, что он намеревается сказать, составляя в уме фразу, но я не мог оторваться от него и сконцентрировать все свое внимание – на это просто не хватало времени, поэтому я зажал его шею в замок и нанес удар по пояснице.

Сзади, со стороны пассажирской платформы, метрах в тридцати – сорока от нас, снова замигали сигнальные огни.

И тут я расслышал несколько его мыслей, правда, довольно поспешных и не отчетливых, но зато громких:

«Можешь убить меня, – думал он по-немецки, – можешь убить, но уже наготове другой. Другой займет мое место. Другой…»

От изумления я всего на секунду ослабил хватку, а он, воспользовавшись этим, опять поднялся и сумел на этот раз разомкнуть мои руки. Ноги у меня неловко заскользили по маслянистой щебенке, и я завалился назад. Правой рукой я попытался упереться, чтобы не упасть, но не за что было ухватиться, кроме как за воздух и за…

…контактный рельс, по которому… ток напряжением 750 вольт…

Кончики моих пальцев почти касались холодной твердой стали этого третьего рельса, но я сумел вовремя отдернуть их и увидел, как Макс стремительно бросился на меня.

Я стал шарить руками по земле в поисках пистолета, но он куда-то исчез.

Тогда, увернувшись, я сам внезапно сделал бросок вперед и вверх, подлез под него плечом, приподнял и швырнул через себя прямо на контактный рельс. Приближающийся поезд уже надвигался на нас, гремя и сверкая, как какое-то чудовище, и я заметил только, что ноги Макса тряслись, попав на рельс под током за какую-то долю секунды до того, как заревел тревожный гудок электрички, разрезавшей его пополам, и, о Боже мой, увидел, как его ноги, отрезанные от туловища, все еще дрыгаются и трясутся, а из туловища, перерезанного как раз по талии, хлещет кровь, и меня тут же стошнило.

Спереди уже слышался гул встречной электрички. Я взобрался наверх и укрылся в ближайшей нише. Поезд надвигался, я опять прижался к стенке. Электричка промчалась, а я поплелся прочь из туннеля, даже ни разу не оглянувшись назад.

63

Дачный поселок Монтрамблан – это разбросанная группа домов, среди них – пара французских ресторанчиков, магазин товаров первой необходимости и маленькая гостиница с зеленым тентом спереди, которая выглядела довольно нелепо в этой местности, напоминая отели Монте-Карло, только поменьше размерами. Вокруг поселка нависли Квебекские горы Лаврентийского плоскогорья, покрытые буйной зеленью.

Мы с Молли заглянули позавтракать в эту гостиницу. В Монреаль мы прибыли из Парижа на самолетах разных коммерческих авиакомпаний: она прибыла в аэропорт Мирабель через Франкфурт и Брюссель, а я в Дорваль через Люксембург и Копенгаген.

Чтобы затруднить возможную слежку за нами и застраховаться от нее, я предпринял несколько простейших приемов разведчика. У нас на руках были канадские паспорта, которыми снабдил меня давний французский знакомый. Это означало, что американские паспорта и документы, оформленные на имя мистера и миссис Джон Бревер, пока еще не применялись, и их можно использовать в любой момент в будущем в случае крайней необходимости. Вылетали мы из Парижа также из разных аэропортов: Молли из аэропорта Шарля де Голля, а я – из Орли. Самое важное – что летели мы с пересадками в первом классе на лайнерах разных европейских авиакомпаний – «Эйр Лингас», «Люфтганза», «Сабена» и «Эр Франс». В самолетах европейских авиакомпаний с пассажирами первого класса до сих пор обращаются, как с важными персонами, не в пример американским авиакомпаниям, которые таким пассажирам всего лишь выделяют кресла пошире и бесплатно поят всякими алкогольными напитками – вот, пожалуй, и все. В европейских самолетах ваше место в первом классе не будут занимать до самого последнего момента; если вы зарегистрировались, но не заняли еще своего места в самолете, с вами уже будут обращаться, как с важной персоной. При каждой пересадке на нашем маршруте мы занимали свои места в авиалайнере в самый последний момент, для нас это было особенно важно, так как к нашим фальшивым паспортам никто не приглядывался, их только бегло просматривали и без звука пропускали нас на посадку в самолет. Хотя мы и избрали кружные маршруты и летели разными самолетами, приземлились удивительным образом с разницей всего в два с половиной часа.

В аэропорту я взял напрокат автомашину, заехал за Молли, и мы отмахали по автостраде № 15 целых 130 километров на север. Автострады, должно быть, есть в любых регионах мира, но по большей части они проложены в индустриальных районах и окрестностях крупных городов, скажем, Милана, Рима или Парижа и, конечно же, Бостона. Но вскоре автостраду № 15 сменило местное шоссе № 117 и широкая асфальтированная дорога пошла по живописному величественному Лаврентийскому плоскогорью, через горы Святой Агаты, а потом по горам Святого Витта.

И вот мы сидим здесь, за нетронутыми блюдами эскалопов по-флорентийски и форелью, поджаренной по-особому на сковороде, смотрим друг на друга и ничего не говорим, словно спортсмены, борющиеся за первый приз. Помалкивали мы и пока ехали в машине.

Не говорили мы отчасти потому, что здорово измотались и изнервничались за эти дни и во время последнего перелета. Но молчали также и потому, как мне кажется, что столь многое было пережито в последнее время и вместе, и порознь, что и говорить-то особенно было не о чем.

Мы как бы попали в мир Зазеркалья: все становилось там курьезным и перевернутым. Отец Молли был сначала жертвой, потом стал злодеем, а… а кто теперь? Тоби сначала тоже был пострадавшим, затем – спасителем, после этого – злодеем, а теперь? А Алекс Траслоу, мой друг и человек, которому я доверял, как никому, новый директор ЦРУ, известный борец с коррупцией, оказался, по сути дела, руководителем клики, которая годами тайно и незаконно обогащалась, используя возможности ЦРУ.

Наемный убийца по кличке Макс пытался убить меня в Бостоне, Цюрихе и Париже.

Кто же он такой на самом деле?

Ответ отыскался лишь в последние поразительные мгновения нашей схватки на рельсах электропоездов в туннеле парижского метро. Последним напряженным усилием воли я заставил себя настроиться на волну его мыслей и сумел допросить.

«Кто ты такой?» – требовательно спросил я.

Его подлинное имя было Иоганн Хессе, а Макс – всего лишь псевдоним, кличка, так сказать.

«Кто нанял тебя?»

«Алекс Траслоу».

«Для чего?»

«Убивать по заказу».

«А объект, подлежащий уничтожению?»

Алекс Траслоу и те, кто с ним, сами не знали точно. Единственное, что им было известно, что будущая жертва – тот самый засекреченный свидетель, который должен предстать перед специальным сенатским комитетом по разведке.

Это случится завтра.

Кто он такой, этот таинственный свидетель? Кем он может быть?

Итак, до разгадки осталось двадцать четыре часа или даже меньше.

Кто же он такой?

* * *

Ну, так ради чего же притащились мы сюда, в этот отдаленный и изолированный район Квебека? Что мы хотим здесь найти? Дерево с дуплом, в котором запрятаны документы? Какое-то чучело с микрокассетой внутри?

Сбывались мои предположения, которые объясняли почти все, но самая суть все еще оставалась нераскрытой. Однако я был уверен, что мы вот-вот докопаемся и до нее, когда разыщем заброшенный бревенчатый дом на берегу озера Трамблан.

* * *

Регистрация сделок с недвижимостью в дачном поселке Монтрамблан велась в соседнем городке Сен-Жером. Но там нам мало чем могли помочь. Флегматичный француз по имени Пьер Лафонтен, который регистрировал сделки с недвижимостью, выдавал лицензии и выполнял множество других чиновничьих дел, кратко сообщил, что все регистрационные журналы, касающиеся Монтрамблана, сгорели дотла при пожаре в начале 70-х годов. Есть только регистрационные записи сделок, заключенные после того пожара, и он, к сожалению, не может восстановить по памяти какие-либо записи относительно продажи или покупки дома на озере, в которых упоминались бы имена Синклер или Хейл. Мы с Молли вместе с ним потратили битых три часа, тщательно просматривая все журналы и бумаги, но все без толку.

Затем мы объехали побережье озера где только можно, заглянули в местный клуб, посмотрели новые пансионаты для отдыха; хоть и простенькие, но отличные: «Монтрамблан Лодж» с его утрамбованными земляными теннисными кортами и песчаным пляжем, «Мануар Пиното» и «Шале де Шют».

Мы надеялись, что во время осмотра кто-нибудь из нас, а может, и оба, сможем опознать дом: Молли по памяти, а я по фотографии. Но все было безуспешно. Большинство домов вообще нельзя было разглядеть с пыльной дороги, опоясывающей озеро. В лучшем случае, мы могли лишь прочесть таблички на столбах с указанием владельцев домов, написанные где от руки, а где сделанные профессионально. Даже если бы у нас было время подъехать к каждому дому, обращенному фасадом к озеру – на что ушло бы наверняка несколько дней, – то все равно мы не смогли бы подобраться ко всем домам, так как многие подъездные дорожки были перекопаны и загромождены специально – чтобы по ним не ездили.

Ну а кроме того, несколько домов стояли в отдалении, на северном берегу озера, куда добраться можно было только на лодке.

Разочарованный безуспешными поисками, я остановил машину около клубного здания и припарковался.

– Ну а теперь что? – спросила Молли.

– Нужно взять лодку, – ответил я.

– А где ее взять-то?

– Полагаю, здесь и возьмем.

Но легко было сказать, а сделать трудно. В городке не оказалось лодочной станции, а в гостиницах и домах отдыха, куда мы заглядывали, лодок напрокат не давали. Вероятно, в городке прилагали все усилия к тому, чтобы испортить и затруднить отдых приезжающим туристам.

И тут тишину великолепного спокойного озера нарушил стрекот подвесного лодочного мотора, и я придумал, что нужно делать. На северной оконечности озера (по сути дела, это оказалась еще не самая северная оконечность, но там кончалась дорога, а дальше начиналось бездорожье) мы увидели несколько лодок из дерева и алюминия, выкрашенных в серый цвет. Они стояли на привязи под навесом. По всему было видно, что местные жители, проживавшие в домах поодаль от озера, запирали свои лодки в этом своеобразном доке.

Открыть замок в док и запор, преграждающий выход на воду, оказалось минутным делом. Внутри стояли в ряд несколько небольших лодок, по-видимому, для любителей рыбной ловли. Я выбрал желтую лодку «Санрей» с подвесным мотором в 70 лошадиных сил – неплохая, быстроходная моторка, но самое важное – в замке зажигания торчал ключ. Мотор завелся с пол-оборота и через минуту-другую мы со свистом понеслись по озеру, оставляя за собой клубы сизого дыма.

По берегам виднелись самые разные дома: и современные коттеджи под швейцарские загородные виллы, и скромные бревенчатые дачки, одни стояли у самой воды, другие едва удавалось рассмотреть за кронами деревьев и кустарниками, наконец, третьи живописно располагались по склонам гор. Попался даже дом, построенный в виде мортиры-камнемета – он выглядел как настоящее орудие, и, лишь приглядевшись, можно было понять, что так по прихоти архитектора переделали старый охотничий домик.

И вдруг как-то неожиданно перед глазами возник старый коттедж с облицованным камнями фасадом, стоящий на пологом склоне холма метрах в ста от берега. Веранда дома выходила к озеру, а на ней стояли два белых плетеных кресла. Сомнений не было – это был тот самый дом, в котором Молли прожила как-то в детстве целое лето. Оказалось, что в нем ничего не изменилось, ни малейшей детали, хотя с тех пор, как его сфотографировали, минуло более трех десятков лет.

Молли, увидев коттедж, просто вытаращила глаза от изумления, она даже побледнела от волнения.

– Это он, – только и смогла прошептать она.

В самой близи от отмели я заглушил мотор, и лодка подплыла к берегу по инерции, а я аккуратно привязал ее к шаткому дощатому причалу.

– Боже мой, – шептала Молли. – Это оно, то самое место.

Я помог ей выбраться на причал, а потом выкарабкался и сам.

– Боже мой, Бен, я помню все тут, помню это место! – восторженный шёпот ее срывался и переходил на звонкий высокий голос. Она махнула рукой на деревянный навес для хранения лодок, выкрашенный белой краской. – Вот там папа учил меня ловить рыбу.

Будто пробуждаясь от нахлынувших воспоминаний, она мотнула головой и хотела пойти к навесу, но я во время удержал ее за руку.

– Что такое?..

– Тихо! – скомандовал я.

Сначала послышался какой-то еле различимый шум, вроде шуршания по траве где-то около дома.

«Топ, топ, топ».

– Что это? – прошептала Молли.

Я замер на месте.

С лужайки на верху холма к нам, казалось, летело по склону что-то темное и бесформенное, к топоту примешивались теперь повизгивание и скулеж.

Тихое низкое урчание становилось все громче и перешло наконец в громкий, ужасный, угрожающий лай. К нам летел здоровенный доберман-пинчер, я сразу углядел породу, со злобным лаем обнажая белые клыки.

Так вот кем оказалось темное бесформенное пятно, катившееся с лужайки!

– Нет! – пронзительно завопила Молли и кинулась бежать, спасаясь, к деревянному белому навесу.

В груди у меня похолодело, а под ложечкой екнуло, когда доберман взвился в воздухе, огромным немыслимым скачком сразу же чуть не допрыгнув до меня. И только я успел выхватить пистолет, как услышал громкий мужской выкрик: «Хальт!», всплеск воды позади и, оглянувшись, увидел выходящего из озера высокого сильного мужчину в плавках.

– Вы сами себе чуть не навредили. Пес не любит подобных сюрпризов.

Мужчина выпрямился во весь рост, с его седоватой бороды стекала вода. Он сильно напоминал Нептуна, вынырнувшего из бездны вод на поверхность.

Вот уж никак не ожидал увидеть такое. Зрелище было столь необычным, что даже в голове не укладывалось.

Мы с Молли от изумления вытаращили глаза и не могли вымолвить ни слова.

И тут Молли кинулась обнимать своего отца.

Часть седьмая

Вашингтон

64

Ну что обычно говорят в таких случаях?

Когда кто-то возвращается с того света, скорее всего, все теряют дар речи.

На озере воцарилась тишь, вода, казалось, застыла и потемнела. Не слыхать ни жужжания моторных лодок, ни выкриков, даже птицы, казалось, перестали щебетать. Кругом абсолютная тишина. Весь мир застыл.

Со слезами на глазах Молли обняла отца и крепко прижалась к его груди, как бы стараясь раздавить его. Хоть она и высока ростом, но отец все равно заметно выше, поэтому ему пришлось наклониться, чтобы обнять ее.

Я стоял будто в шоке и молча смотрел на них. Наконец, не выдержав, сказал:

– А ведь сперва я вас с бородой и не узнал.

– Да это не столь уж важно, – сказал Харрисон Синклер серьезным тоном, в котором послышалось даже раздражение. Но тут же он криво усмехнулся, на лице у него обозначились морщинки. – Полагаю, вы приняли меры и «хвоста» за собой не притащили.

– Я делал все, что мог.

– Всегда верил, что на тебя можно положиться.

Вдруг Молли разжала объятия, отошла на шаг и шлепнула отца по щеке, он даже вздрогнул от неожиданности.

– Черт бы тебя подрал, – в сердцах выругалась она прерывающимся голосом.

* * *

В доме было сумрачно и покойно. По всему чувствовалось, что в нем давно никто не жил: дым и пепел от бесчисленных костров вокруг проникали внутрь и за долгие годы осели на полу и потолке; повсюду затхлый запах нафталина, плесени, краски и подгоревшего маргарина.

Мы с Молли сидели в одном широком кресле, миткалевая обивка которого от ветхости и пыли стала бесцветной, и слушали Хэла Синклера, сидящего на раскладном дачном стуле, который хранился прежде в подвешенном состоянии высоко под потолком.

Хэл надел мешковатые брюки цвета хаки и свободный синий свитер с открытым воротом. Он вытянул ноги, отчего штанины у него немного задрались, и выглядел как довольный гостеприимный хозяин, сидящий с гостями, заглянувшими на огонек в субботний вечер, за доброй бутылочкой мартини.

Борода у него была густая и нечесаная – за несколько месяцев она здорово отросла, чего он, собственно, и добивался. Много времени он проводил на солнце, купаясь в озере и катаясь на лодке, отчего лицо у него огрубело и загорело, словно у бывалого моряка.

– А я предчувствовал, что вы меня разыщете здесь, – говорил он. – Но не ожидал, что так скоро. А тут несколько часов назад мне позвонил Пьер Лафонтен и сказал, что по Сен-Жермону расхаживает какая-то подозрительная пара и расспрашивает обо мне и о доме.

Поскольку Молли с недоумением посмотрела, он объяснил далее:

– Пьер здесь и архивариус, и канцелярист, и мэр Трамблана, и начальник полиции и вообще мастер на все руки. Он также присматривает за многими дачами, владельцы которых приезжают сюда лишь на лето. Ну и, само собой, – мой давнишний и надежный друг. Он приглядывает за нашим домом уже порядочно – по сути, много-много лет. Еще в пятидесятых годах он помог нам купить участок и переоформить сделку – должен признаться, очень даже по-умному, – так что он перешел из рук бабушки Хейл, а кому достался – неизвестно, новые владельцы – непонятно кто, и установить их просто невозможно.

– Между прочим, – сказал Хэл, – так оформить владение – это не моя идея, а Джима Англетона. Еще когда я был засекреченным сотрудником ЦРУ, он настоятельно советовал мне обзавестись таким местечком, где можно было бы надежно укрыться, если обстановка уж слишком накалится. Канада показалась нам самым подходящим местом, поскольку она самостоятельная страна и находится по ту сторону границы. Так или иначе, дом пустовал, и Пьер сдавал его в аренду иногда на лето, а по большей части зимой, когда можно кататься на лыжах. Сдавал он его всегда от имени мифического канадского рантье, некого Стромболнана. Арендная плата с лихвой окупала его вознаграждение за охрану и расходы на ремонт. Ну а остаток Пьер клал на счет в трастовый банк под проценты, – тут Хэл опять криво усмехнулся и закончил: – Он очень честный малый.

Но тут вдруг без всякой видимой причины Молли опять взорвалась от гнева. Все это время она сидела рядышком со мной, помалкивала и о чем-то думала, как я считал, все еще пребывая в состоянии шока. Но как оказалось, она вовсе не оцепенела, а наоборот, постепенно распалялась от злости.

– Как… Ты мог… так поступить со мной? Как ты мог допустить, чтобы я прошла через такую чертову мясорубку?

– Снупики… – хотел что-то сказать отец.

– Да пропади они пропадом! Скажи лучше, что ты думаешь…

– Молли! – строго прикрикнул отец. – Не распускайся! Держи себя в руках. У меня не было выбора.

Он подобрал под себя ноги, сперва выпрямился на стуле, а затем подался к ней и пристально посмотрел ей в глаза умоляющим сверкающим взором.

– Когда они убили мою дорогую Шейлу, мою любовь… Да, Молли, мы любили друг друга, уверен, тебе известно это, – я сразу же понял, что они очень скоро доберутся и до меня, причем счет шел на часы, а не на дни, и мне надо было срочно уходить в подполье.

– Укрыться от «Чародеев», – заметил я. – От Траслоу и Тоби…

– И еще от полдюжины других влиятельных персон, и от их служб безопасности, от которых так просто не отмахнешься – они тоже не мелочь пузатая.

– А все это так или иначе связано с тем, что происходит в Германии, верно? – поинтересовался я.

– Вопрос довольно сложный, Бен. У меня пока нет фактов…

– А я знала, что ты не погиб, – перебила нас Молли. – Я догадалась об этом в Париже.

В ее голосе звучала какая-то спокойная уверенность, и я удивленно посмотрел на нее.

– Догадалась, когда прочла папино письмо, – продолжала она и тоже взглянула на меня. – Он писал о неожиданной операции аппендицита, после которой вынужден был провести все лето с нами здесь, на озере Трамблан.

– Ну и что? – в нетерпении спросил я.

– А то, что… может, сейчас это звучит тривиально, но я что-то не увидела тогда, в морге, на теле шрама от операции. Лицо было здорово изуродовано, а тело – нет. Ну я установила, что шрам у меня и в памяти не отложился, может, шрам и был, но я что-то его не помнила. Понимаешь, в чем тут дело? Ну а потом, помнишь, я хотела еще раз посмотреть акты экспертизы вскрытия, а все документы оказались опечатанными? По распоряжению прокурора графства Фэрфакс. Ну а я нажала кое на какие пружины.

– Так вот для чего тебе понадобился в Париже факсовый аппарат, – догадался я. Тогда она намекнула лишь, что у нее появились кое-какие соображения относительно убийства отца, идея, как можно прояснить кое-что.

Она согласно кивнула и продолжала далее:

– Любой патологоанатом – по меньшей мере, все, кого я знаю, – держит копии актов в запертом ящике своего стола. Они хранят их на тот случай, если впоследствии возникнет какое-нибудь недоразумение. Тогда можно обратиться к копиям и другим документам, находящимся под рукой. Так что не все возможности были уже исчерпаны. Я позвонила одному своему знакомому патологоанатому из Массачусетского технологического института, а у него был знакомый коллега в больнице Сибли в Вашингтоне, где проводилось вскрытие. Обычный рутинный запрос, верно ведь? Бюрократизмом, говоришь, пахнет? Ну и что? Если знаешь, как нажать на нужные пружины, то обвести вокруг пальца всяких секретчиков в больницах ничего не стоит.

– Ну и?.. – подгонял я.

– Ну и мне переслали по факсу акты вскрытия. И, конечно же, в них упоминался неудаленный аппендикс. С этого момента я знала, что папа мог находиться где угодно, но только не под памятником на деревенском кладбище в графстве Колумбия на севере штата Нью-Йорк. – Она повернулась к отцу. – Ну, так чье же тело лежит там?

– Да одного человека, по ком плакать не будут, – ответил Хэл. – У меня ведь тоже не все ресурсы оказались исчерпанными. – И добавил равнодушным голосом: – Работка эта, конечно, грязноватая.

– Боже мой, – прошептала Молли, склонив голову.

– Но не такая уж поганая, как ты, должно быть, думаешь, – добавил он. – Нужно только тщательно перетряхнуть морги и подыскать неопознанный труп человека примерно одного со мной возраста и физического строения, и – что самое трудное – чтобы было неплохое здоровье при жизни, так как у большинства бродяг всегда куча всяких болезней.

Молли понимающе кивнула и, жалко улыбнувшись, с горечью заметила:

– А если бродяжничество наложило отпечаток и на его облик?

– Облик, особенно лицо, здесь не имеет значения, – пояснил я, – поскольку бродяги погибают по большей части при всяких катастрофах, и лицо их, как правило, оказывается изуродованным до неузнаваемости, верно ведь?

– Совершенно верно, – подтвердил Синклер. – Только с одной поправкой – труп был изменен до неузнаваемости до катастрофы, чтоб вы знали. Гримерам из морга, которым и в голову не приходило, что они гримируют вовсе не Харрисона Синклера, вручили для работы мою фотографию. Будут на похоронах открывать крышку гроба или не будут – это их не касалось, но они старались вовсю, чтобы покойничек выглядел как живой.

– А татуировка на плече? – спросил я. – Родинка на подбородке?

– Ну, это сделать – пара пустяков.

Молли во время этого профессионального обмена мнениями между мужем и отцом сидела и помалкивала, но тут не выдержала и встряла в разговор, сказав с горечью в голосе:

– Да, вот еще что. Труп был здорово обезображен во время автокатастрофы, да еще к тому же началось разложение и он распух и стал бесформенным. – В подтверждение своих слов она слегка кивнула головой и широко улыбнулась, но улыбка была отнюдь не из приятных. Глаза ее по-прежнему метали громы и молнии. – Труп, конечно же, чем-то походил на тело папы, но разве мы его опознавали по-настоящему, поближе? Разве в то время, в тех условиях могли мы внимательно присматриваться к нему?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, как на пустое место. В ее голосе теперь зазвучала зловещая нотка – монотонная, но подкрепленная одновременно чувством твердости, раздражения и сарказма.

– Представьте: приводят вас в морг, выдвигают ящик и открывают крышку – а там труп. Видно лицо, изуродованное при взрыве, достаточно лишь взглянуть на него – и вот, заявление готово: да, это мой отец, вот его нос, насколько мне помнится, а вот его рот, вроде он такой, Господи Боже мой! Себе же ты говоришь: вот оно – моя плоть и кровь, вот тот, кто породил меня на свет Божий, тот, кто катал меня в детстве на спине; я никак не хотела идти на опознание, таким я его никогда не видела, но они заставили меня, ну ладно, так и быть, взгляну последний разок, да и дело с концом!

Отец Молли приложил ребро ладони к загорелому обветренному лицу, в глазах явственно читалась печаль. Он сидел и выжидал, не говоря ни слова.

Я видел, что Молли трудно говорить дальше. Разумеется, она была права. Мне думалось, что сделать чей-то труп похожим на того, кого требовалось опознавать, не такая уж неразрешимая задача – стоит только наложить на лицо соответствующий грим, работа эта так и называется «искусство реставрации».

– Блестяще! – воскликнул я, все еще находясь под впечатлением, как ловко меня провели за нос.

– Но это не моя заслуга, – скромно заметил Синклер. – Идею подали еще наши давние противники из Москвы. Ты, Бен, наверное, помнишь один странный случай, о котором до сих пор рассказывают на лекциях на «ферме»? Это когда русские устроили в Москве в середине 60-х годов публичные похороны в открытом гробу одного высокопоставленного офицера из военной разведки?

Я хорошо помнил этот случай и в подтверждение кивнул.

Тогда Синклер сказал далее, обращаясь главным образом к дочери:

– Ну а мы направили в Москву своих соглядатаев, якобы чтобы выразить соболезнование, а на самом деле посмотреть, кто будет присутствовать на похоронах, сфотографировать скрытыми камерами и еще сделать кое-что. Мы в свое время завербовали его и думали, что он поставлял нам ценную информацию, а на самом деле, как потом оказалось, этот офицер выполнял задание советской контрразведки и все время гнал нам тонко замаскированную дезинформацию. Спустя восемь лет все выяснилось. Оказалось, что этот офицер жив-здоров, а вся эта затея с похоронами тоже была тщательно разработанная советской контрразведкой операция, рассчитанная, видимо, на то, чтобы втереть нам очки и побольнее уязвить. Для проведения похорон с того двойного агента сняли гипсовую маску и ловко наложили ее на какого-то подвернувшегося под руку покойника. В ту пору, в добрые брежневские времена, их высшему руководству ничего не стоило пристрелить любого человека ради нужного дела, так что вполне может статься, что они отдали приказ достать хоть из-под земли труп бедолаги, похожего на «крота». Но точно, конечно же, утверждать я не могу.

– А не проще было бы заявить, – спросил я, – что вы в автокатастрофе обгорели столь сильно, что и предъявить-то для опознания, по сути, нечего.

– Конечно, проще, – объяснил Синклер, – но гораздо рискованнее. Неопознанный труп обычно вызывает всяческие подозрения.

– А фотография? – вспомнила Молли. – Твоя фотография с… перерезанным горлом?

– В наши дни даже такое фото вполне можно сделать, – стал пояснять ей отец, по всему было видно, что он уже устал и непрочь отдохнуть. – Один мой знакомый, который в свое время работал в лаборатории технических средств массовой информации Массачусетского технологического института…

– А, понятно, – догадался я, – ручная ретушь фотографий.

Хэл согласно кивнул, а Молли глядела и ничего не понимала.

Я пояснил:

– А помнишь ли, как пару лет назад журнал «Нэшнл джиогрэфик» поместил на обложке фотографию, на которой пирамида в Гизе оказалась немного подвинутой, чтобы лучше смотрелась?

Молли кивнула головой.

– В определенных кругах снимок вызвал серьезные противоречивые споры – напомнил я. – Ну, в общем, в наше время можно так отретушировать фотографию, что и узнать-то нельзя толком, что на ней сфотографировано.

– Совершенно верно, – подтвердил Синклер.

– А еще и лицо фотографируется таким образом, что внимание при разглядывании карточки сосредоточивается не на том, убит ли человек на самом деле, а каким образом его прикончили.

– Ну что ж, – заметила Молли отцу, – стало быть, обманул ты меня здорово. Я-то думала, что тебя и впрямь убили, что тебе перерезали глотку, а потом инсценировали автомобильную катастрофу, думала, что мой отец погиб от руки убийцы! А он, видите ли, все это время преспокойно отсиживался здесь и наслаждался плаванием под парусом по канадскому озеру. – Голос у нее напрягся, становился все громче и грознее. – Да разве так поступают? Разве это дело – заставлять меня думать, что тебя убили? Разве это дело – поступать так с твоей чертовой дочерью?

– Молли… – попытался заставить ее замолчать Синклер.

– Пугать и травмировать твою собственную дочь? И ради чего все это? – продолжала наступать Молли.

– Молли! – повысил в отчаянии голос отец. – Послушай! Ну пожалуйста, выслушай меня. Суть всего этого – спастись от смерти.

Хэл глубоко вздохнул и начал рассказывать.

65

Смеркалось, в комнате, где мы сидели – с окнами, из которых открывается живописный вид, и обставленной простой мебелью, – темнело. Глаза постепенно привыкали к темноте, но Синклер света не включал, не хотелось и нам подниматься и включать. Мы сидели, еще не придя в себя от изумления, смотрели на его неясные в темноте очертания и слушали.

– Первое, что я сделал, Бен, когда стал директором ЦРУ, – продолжал между тем рассказывать Хэл, – приказал принести из архивов твое опечатанное дело, заведенное пятнадцать лет назад следственной комиссией. У меня всегда были подозрения насчет этого дела, и если ты требовал, чтобы тебя привлекли к суровой ответственности, но тебя ни в чем не обвиняли, то я хотел знать, что же все-таки в действительности произошло в тот день.

Если бы в ту пору, когда я начал снова копать это дело, в мире сохранялись прежние порядки, то выяснить бы ничего не удалось и дело так и осталось бы нераскрытым. Но к тому времени Советский Союз уже перестал существовать и нам стало значительно легче устанавливать контакты с советской разведкой. В материалах расследования упоминалось настоящее имя того парня, который собирался перебежать к нам. Его фамилия Берзин. И вот очень сложными путями, какими – рассказывать не буду, мне удалось установить с ним контакт.

Каким-то образом о его намерении перейти к нам стало известно и его начальству, предполагаю, что Берзин сам признался в этом. Одним словом, Берзина посадили в тюрьму. К счастью, не расстреляли – когда Хрущев пришел к власти, они прекратили расстреливать своих граждан, и хорошо сделали, – ну а впоследствии освободили и сослали на поселение в один захолустный городишко в семидесяти пяти милях к северу от Москвы.

Ну вот, дальше, значит, так. Освободив его из тюрьмы, власти бывшего Советского Союза им больше не интересовались. Таким образом, мне удалось заключить с этим человеком взаимовыгодный договор: я организовал ему вместе с женой побег из страны, а он, в обмен на свободу, передал мне кое-какие материалы, которые тогда, в Париже, намеревался передать нам, – свидетельствующие, что Тоби был, по всей видимости, завербован советскими спецслужбами и работал на них под псевдонимом Сорока.

– А что значит «завербован»? – перебила его Молли.

– А это значит, что он пошел работать на советскую разведку не по идеологическим соображениям, не потому что был приверженцем коммунистических идей, – стал объяснять Синклер. – Вербовка его произошла, видимо, в 1956 году, а может, и раньше. Очевидно, остроглазые кагэбэшники засекли Тоби, что он присваивал деньги из фондов ЦРУ, и поставили перед ним ультиматум: либо сотрудничай с нами, либо мы все расскажем твоему начальству в Лэнгли, а тогда жди последствий. Ну, Тоби и предпочел сотрудничество.

Ну так вот, этот Берзин сказал, что он сохранил микропленку с записью разговоров с тобой и с Тоби, и передал ее мне. Запись подтвердила, что Тоби вел двойную игру, а ты был ни при чем в том кровавом инциденте. Я сделал копию микропленки, а оригинал оставил Берзину на случай, если таковой представится, чтобы он передал его тебе лично, если ты попросишь.

Далее я выяснил, что Тоби с тех пор больше не занимался секретными операциями. Ему поручили вести разные второстепенные проекты, которые представлялись мне бесперспективными и даже пустячными, вроде телепатии, экстрасенсов и тому подобные исследования, и не могли дать практически ничего путного.

– А почему же его не арестовали? – спросил я.

– Это было бы ошибкой, – пояснил Синклер. – Его нельзя было арестовать, пока не выявлены сообщники. Я не мог рисковать и спугнуть их раньше времени.

– Ну ладно. А вот если Тоби – один из тех заговорщиков, – спросила меня Молли, – то почему же тогда он не побоялся подходить к тебе совсем близко там, в Тоскане?

– А потому, что знал, что меня накачали всякими лекарствами и наркотиками, и я ничего толком не соображал, – объяснил я.

– О чем это вы говорите? – поинтересовался Синклер.

Молли повернулась ко мне и многозначительно посмотрела. Я отвернулся и подумал: а стоит ли рассказывать про мой дар Синклеру, хоть он и верит каждому нашему слову? И, уйдя от ответа, сказал:

– В вашем письме объясняется насчет золота и насчет того, как вы помогли Орлову вывезти его. По всему видно, что вы писали письмо после встречи с ним в Цюрихе. А что произошло потом?

– Я понимал, что появление в Цюрихе сразу такого количества золота вызовет немалый переполох, – сказал он. – Но каковы будут последствия – не имел понятия. Поэтому я и направил Шейлу встретиться с Орловым, провести с ним второй раунд переговоров и окончательно утрясти сделку. По возвращении из Цюриха, всего через несколько часов, ее убили в Джорджтауне, в нескольких шагах от собственного дома.

Сердце мое было разбито, я не на шутку перепугался – стало быть, очередь за мной. Я понимал, что из игры мне так просто не выйти, ибо влез в нее по самую макушку и даже выше. Своими глазами я видел, как за золото разгоралась борьба, которую, очевидно, затеяли «Чародеи». К тому же я, по сути, ничего не соображал – находился в шоке, никак не мог оправиться от утраты Шейлы.

Хотя лица Хэла в темноте уже не было видно, по смутным очертаниям его фигуры я догадывался, что он искренне переживал, вспоминая прошлое, но находился ли в возбужденном состоянии, сказать наверняка не мог. Во всяком случае, сосредоточившись, я попытался настроиться на волну его мыслей и уловить их, но ничего не получалось, так как я сидел от него на порядочном расстоянии.

– Ну а потом они заявились и по мою душу, – между тем продолжал он рассказывать. – Буквально спустя несколько часов после убийства Шейлы двое вломились в мой дом. Но я был настороже, под подушкой хранил пистолет, ну и, само собой, одного из убийц уложил на месте, другой же уцелел… он отскочил в сторону. Ясно, однако, что он старался не просто прикончить меня, а убить более изощренным способом: так, чтобы все выглядело как несчастный случай. Поэтому и действовал как-то скованно и нерешительно.

– И вы пошли с ним на мировую? – догадался я.

– Как это? – не поняла Молли.

– Верно, мы договорились, – ответил Хэл. – Я заключил с ним сделку. В конце концов, у шефа ЦРУ ведь тоже имеется кое-что в запасе, не так ли? По сути дела, я перекупил его, как меня учили, еще когда я был сопливым стажером. В моем распоряжении имелись деньги на непредвиденные расходы, и я смог наскрести для него приличную сумму, а что еще более важно – обеспечить ему безопасность.

Ну так вот: от него-то мне и стало известно, что и задание убить меня он получил от Траслоу, и Шейлу убил тоже он по заданию того же Траслоу. И золото чуть было не уплыло из моих рук, из рук американского и российского правительств, и чуть не оказалось в руках «Чародеев». Траслоу уже начал подготовку к тому, чтобы подвести меня под монастырь, для чего изготовил поддельные фотографии, где я якобы снят на Каймановых островах, сфабриковал подложные проездные билеты и прочие фальшивки. Он намеревался убить меня, а затем взвалить на меня вину за пропажу золота.