Эхо фронтовых радиограмм

Семенов производил впечатление этакого простоватого мужичка. Среднего роста, худощавый, белобрысый, немного сутулый, с живыми, умными глазами, весьма подвижный, смелый в принятии решений. Характерной чертой Семенова было уважительное отношение ко всем: и начальникам, и подчиненным. Он всегда был в движении, куда-то звонил, отдавал приказания, докладывал обстановку. Казалось, что Семенов — центральная фигура в укрепрайоне.

В Шлиссельбурге нам пришлось встречать новый год. Никаких празднеств у нас, конечно, не было, сидели у рации с наушниками на голове, выполняли обычную работу. Леша Чапко пробовал тренькать на гитаре, с которой не расставался на фронте. Этот черноволосый паренек, небольшого роста, худощавый, голос приятный — баритон, любил под гитару напевать песенки. Особенно у него хорошо получались песни, которые исполнял Марк Бернес. Да и пел-то под Бернеса и чем-то был похож на него. Мы подпевали «Шаланды полные кефали, в Одессу Костя приводил», а также «Темная ночь».

После полуночи к нам в землянку вваливается офицер и говорит:

— Ребята, капитан Семенов просит радистов спеть в честь Нового года песенки. Кто-то из вас, кажется, имеет гитару.

Наши взоры обратились к Алеше Чапко. Он пожал плечами, смутился, а затем обратился ко мне:

— Васька, пойдем вдвоем, мне одному не вытянуть песни, да и как-то неудобно.

Я передал наушники другому радисту, и мы вдвоем с Чапко пошли к Семенову. В штабной землянке нас встретили бодрыми приветствиями. Здесь были, кроме Семенова, еще несколько офицеров. Накурено, на столе скромные закуски из консервов и какие-то напитки. Для начала нам преподнесли по 100 граммов водки, мы закусили. Леша начал настраивать гитару, а затем мы в два голоса спели «Темную ночь». Все сидели тихо, опустив головы, а когда мы закончили песню, раздались аплодисменты. В эту ночь мы пели еще некоторые песни, а нас все просили и просили продолжать. Конечно, выступать с песней — приятное занятие, как для исполнителей, так и для слушателей, и мы с вдохновением выполняли просьбы. Под утро вернулись в свою землянку.

В Шлиссельбурге мы находились недолго, вскоре пришел приказ свернуть оперативный пункт, переправиться через Неву и прибыть в расположение участка обороны, находящегося напротив города Кировска. Рано утром началась погрузка на бортовую автомашину имущества оперативного пункта. Сборы радистов были коротки, за несколько минут мы свернули наши пожитки и в полной готовности подошли к штабу, стали наблюдать за погрузкой ГАЗика. Здесь мне запомнился такой момент. Для Семенова его ординарцы где-то нашли в развалинах Шлиссельбурга пружинный односпальный матрац. Уезжая теперь из города, ординарцам хотелось увезти и этот матрац. Кузов машины был нагружен выше бортов более чем на полтора метра. Матрац взгромождается на самый верх. Картина, конечно, пикантная; фронт, война, амуниции и — матрац, Семенов еще был в землянке и кто-то из стоящих возле автомашины офицеров заметил:

— Семенов до войны, наверное, и не спал на пружинном матраце, так вот хоть в войну понаслаждается.

Эти слова как-то мне очень запомнились. В 1950 году, когда вернулся в Ленинград, я узнал, что наш ПНШ-1, капитан, потом майор и подполковник Семенов Василии Викторович, работает директором крупнейшего предприятия страны — Ижорского завода! «Вот тебе и не спал на пружинном матраце», подумалось мне.

Когда были созданы Совнархозы, Семенов был назначен заместителем Председателя Ленинградского Совнархоза, а после расформирования Совнархозов стал начальником Управления материально-технического снабжения Северо-Запада Госснаба СССР, куда входили Ленинградская, Псковская, Новгородская, Мурманская области, Карельская и Коми АССР. В 1974 году я чуть было не стал его заместителем, однако он ушел на пенсию, а на его место был назначен Яковлев Борис Михайлович, к которому я был Обкомом КПСС направлен заместителем.

Около города Кировска, в районе Невской Дубровки, существовал знаменитый «Невский пятачок», где на левом берегу Невы на небольшом участке земли закрепились наши части, врезавшись в немецкую оборону. На другом, правом берегу Невы, как раз напротив «Невского пятачка», держал оборону 14 УР, и мы из Шлиссельбурга прибыли в это место. Поработав здесь несколько дней, убыли в Красный Бор.

Прослушивание вражеских радиопередач каралось строго, в лучшем случае — штрафной батальон. Однако желание иметь необычную информацию пересиливало страх. «Запретный плод сладок». Время от времени я настраивал их радиопередачи на русском языке. Обычно это были сводки с различных участков фронта, и я узнавал о некоторых событиях, о которых наши средства информации умалчивали. Однако много было агитационных материалов, в основном о советской жизни, о том, что Россией правят евреи и коммунисты, и заканчивались такие агитки призывами переходить в плен к немцам.

Мне запомнилась радиопередача с участием знаменитого певца Печковского. Печковского я знал до войны, как отличного тенора. Женщины от его голоса сходили с ума: «Печковский — душка!». Ему устраивали бурные аплодисменты, женщины и девицы караулили певца на улицах Ленинграда.

Настроившись на немецкую волну, я услышал, что сейчас будет выступать артист Печковский. Он начал свое выступление с рассказа, как он перешел на сторону немцев. Перед началом войны артист был на даче где-то под Ленинградом, в Лужском районе. При наступлении немцев на Ленинград Печковский спрятался и дождался немцев, таким образом освободившись от советской тирании. Далее он говорил о своей концертной деятельности у немцев и закончил свое выступление грубой фразой: «Коммунисты будут от немцев бежать и срать!» Возможно, именно из-за этой фразы я запомнил выступление любимца ленинградских театралов.

Как известно, Печковский после Великой Отечественной войны отсидел в лагере 10 лет, а затем в средствах массовой информации пытались обелить его и представить как невинно пострадавшего. Думаю, что в архивах КГБ сохранились материалы о фактических делах Печковского во время войны.

Находясь в Красном Бору, мы все чувствовали приближение важных событий по полному освобождению Ленинграда от блокады. Сводки с фронтов говорили о беспрерывных победах наших войск, и мы с сильной завистью слушали эти сообщения. Все жаждали наступления и наступления успешного, позволяющего рвануть вперед, так как все предыдущие наступления на нашем участке кончались неудачно, в лучшем случае продвижением на несколько десятков метров вперед.

И такой момент наступил. К сожалению, не на нашем участке, а правее от нас, в стороне Пулковских высот. Мы видели и слышали, как там началась ураганная артподготовка, вступила в действие авиация. Через офицеров штаба мы пытались узнать: как там идут дела, однако сведения были разноречивые, никто толком ничего не знал.

На второй день, рано утром мы почувствовали что-то неладное, какую-то таинственную тишину: со стороны немцев не слышно было никаких звуков и выстрелов. Наконец поняли — немцы покинули траншеи. Потихоньку стали пробираться в их сторону, и вскорости убедились в наших догадках: немцев нет! Сразу бросились в немецкие землянки на поиски продуктов, и были весьма вознаграждены — нашлись сухари, галеты, консервы.

Я уже говорил, наши ОПАБы были способны стоять насмерть в обороне, для движения вперед не было транспортных средств. Однако несколько ОПАБов, находившихся в стыке с наступающими левее нас войсками, были подхвачены полевиками и вместе с ними двинулись вперед, в связи с чем радистам прибавилось заметно работы для поддержания контакта с ними.

Вскорости частям укрепрайона Ленфронт выделил транспортные средства, и мы двинулись вперед, в наступление! Прощай, Красный Бор и станция Поповка! Встретимся мы с вами уже только после войны, в 1951 году.

Общее наступление частей 14-го укрепрайона было направлено на юг от Ленинграда: Новолисино, Форносово, Поги, Лисино-Корпус. Меня с Исаем Дронзиным привезли с рацией ночью в какую-то деревеньку, сбросили и приказали наладить связь с ОПАБами и штабами УРа, быть промежуточным звеном между ними. Мы обосновались в какой-то избе, развернули антенну, установили связь, я начал из сухого пайка готовить кашу, так как мы сильно проголодались. Но в это время, около полуночи, последовал по рации приказ: к утру прибыть в Форносово, ибо утром рота уходит вперед. Предстоял путь километров пятнадцать. Преодолеть это расстояние с пустыми руками было пустяком. Но у нас был приличный груз: рация в двух упаковках, винтовки, сухпаек, запасное питание к рации, вещмешки, личные веши. С таким грузом не только двигаться пешком было невозможно, едва удалось все поднять с земли, тем более, что Дронзин («Малек») был маленьким мальчишкой в половину моего роста, щупленький, с маленькой головой, силенок у него — «кот наплакал». Уменьшить груз — невозможно, ибо сухой паек после блокады ценился на вес золота, а о запасном питании к рации и речи не могло быть, для любого радиста оно ценнее жизни.

Я бросился по деревне искать какое-либо подручное средство: санки, лыжи или что-либо. К счастью, около полуразбитой избы обнаружил простейшие маленькие, видимо детские, саночки из четырех полуметровых дощечек толщиной в сантиметр: две дощечки — полозья, две другие — поперечины сверху. На эти саночки мы погрузили наши пожитки, получился воз высотой более метра. Хорошо увязав свое имущество, сзади я привязал солдатский котелок с недоваренной кашей, Дронзин запрягся впереди, я руками стал толкать санки с грузом сзади. Выехали на проселочную дорогу, сплошь занесенную снегом. Полозья увязали в снегу, но мы что есть силы тянули санки вперед. На обочине дороги хорошо выделялись дорожные знаки: стометровые и километровые столбы. Немцы любили порядок и у них столбы выглядели хорошо.

Нам хватило сил протащить санки сто метров, дальше следовал отдых и подкрепление кашей. Так, с перерывами через каждые 100 метров, мы двигались к намеченной цели. Путь был тяжелым. Вскоре попали в зону разгромленного немецкого обоза. На дороге и по ее бокам валялись трупы немцев, повозки, ящики с боеприпасами, убитые лошади, винтовки, автоматы и прочее добро. Видимо, бой был недавно, ибо одна из лошадей похрапывала в предсмертных судорогах.

Стало жутко. Вблизи могли оказаться немцы, убежавшие в лес, а нас только двое, на вооружении — две винтовки. Я сделал для острастки несколько выстрелов, и мы двинулись дальше. Так, постреливая из винтовок, мы миновали страшное место дороги длиной более километра. В распоряжение роты прибыли утром, проделав путь за 8 часов. Он мне запомнился на всю жизнь.

В деревню Поги меня и Лешу Чапко забросили так же ночью. Здесь находилась разбитая церковь, и мы ее облюбовали для развертывания рации. По лестнице забрались в помещение на высоте 5–7 метров. Без окон и дверей, церковь напоминала продуваемое решето. Наладили связь. Днем было более-менее нормально, а ночью в разбитой церкви сидеть в холоде и темноте за рацией — занятие весьма неприятное. Я высовывался в проем и периодически стрелял из винтовки в подкупольное пространство. Это для поднятия духа.

Днем, оставив Чапко дежурить на рации, решил прошвырнуться по деревне на поиски съестного. Обходя двор одной избы, увидел за стеной сарая возвышение, присыпанное снегом, и торчащий сапог. При более внимательном осмотре обнаружил, что здесь свалены трупы наших бойцов. По рации сообщил об этом в штаб, через какое-то время прибыли офицеры. В числе убитых узнали бойцов разведроты, которые ушли через линию фронта в разведку, когда фронт проходил в Красном Бору. Видимо, наша разведка попала в засаду, была взята в плен и в Погах, где находился штаб немецкой дивизии, расстреляна.

В Погах мы осмотрели пустые избы, в подполье одной из них я обнаружил немного картошки, которая позже нам пригодилась. За домами раскинулось огромное немецкое кладбище. Поразило меня упорядоченное захоронение на этом кладбище. На каждой могиле стоял березовый белый крест. Все кресты были одинаковые и располагались в строгом шахматном порядке, ровные ряды, как струна, просматривались как по квадрату, так и по диагонали.

Из деревни Поги мы переместились в Лисино-Корпус, а затем и в Каменку. Наше продвижение было стремительным, настроение отличное: идем вперед!

Вскоре вышли на шоссе Ленинград — Луга: предстояло взятие Луги. Была создана оперативная подвижная группа штаба укрепрайона, и я радистом попал в эту группу. На небольшом грузовом ГАЗике мы двинулись по шоссе в сторону Луги: двое радистов (я и Дронзин), остальные — офицеры штаба. Дорога была сплошь забита войсками. Захватывающее зрелище: по широкому шоссе огромная масса людей и техники двигались в одном направлении — на Лугу. Сначала нашему ГАЗику удавалось кое-как прорываться вперед. Однако с каждым броском продвигаться становилось все труднее. Танки и самоходки двигались по целине, рядом с шоссе, наш же ГАЗик мог ехать лишь по дороге.

В одной из пробок кто-то сделал предложение: съехать в кювет и ехать по кювету, утоптанному танками. В кузове сидело человек двадцать отборных молодцов. Быстро спихнули автомашину с дороги и стали руками толкать ее вперед, Дело сразу пошло на лад, мы быстро рванули вперед. Сняли шинели, и всеми силами навалились на борта автомобиля.

Продвигаясь таким образом, вышли к переправе через реку Луга. Мост был взорван, справа виднелась станция Толмачево, где железнодорожный мост тоже лежал в развалинах. Стоя на высоком берегу Луги, мы видели, как в нескольких километрах влево шла переправа наших войск на другой берег. Это было неповторимое зрелище. Скованная льдом река чернела от людей и техники. В створе переправы река была шириной около километра, однако только у противоположного берега виднелась вода шириной метров сто, а остальная часть речки — болотистая пойма. До водной преграды машины пробивались своим ходом, погрязая в болоте. У противоположного берега, где текла вода, технику перетаскивали на буксире гусеничные трактора и танковые буксиры.

Наблюдая с берега за этим муравейником, царящим внизу, мне подумалось: «Если налетит „мессер“ или „юнкерс“, от этого столпотворения останутся рожки да ножки». Но уже в это время немцы были не те, что в Красном Бору. Ни одного вражеского самолета так и не появилось.

Мы столкнули свой ГАЗик в речку и, толкая его руками, стали продвигаться к противоположному берегу. Это был адский и рискованный труд. Увязая выше колеи в грязи, мы по сути дела на руках волоком тащили свое транспортное средство. Я был в валенках, грязь доверху наполнила их, но все равно изо всех сил упирался в борт машины. Вокруг стояли застрявшие в грязи танки, орудия, автомашины, другая техника. Люди, не уставая, пытались ее как-то вытащить. Мы же медленно, но верно продвигались вперед.

Наконец, добрались до водной полыньи, подцепили ГАЗик к трактору и мигом вытащили на противоположный берег. Вздохнули с облегчением. Кое-как почистились, взобрались в кузов и двинулись в сторону Луги, где шел бой за ее взятие. Мы спешили вместе с наступающими войсками войти в Лугу.

Километра через два или три случилась беда — вышел из строя карданный вал автомашины. Радистов с шоферами и автомашиной оставили на дороге у разбитой будки, остальные на попутном транспорте уехали в сторону Луги. Нам же пришлось ночь коротать у дороги. Разложили костер и так просидели до рассвета. Рано утром за нами приехал офицер, и мы явились в только что освобожденный город Луга. Здесь творилось что-то невообразимое. Город кишел людьми. Развертывались различные штабы, дымили походные кухни, разворачивались огневые точки, все было забито техникой. Но что нас поразило, так это обилие партизан. Мы много слышали о партизанах, но увидели их впервые в Луге. В гражданской одежде, с оружием за плечами, все они на шапках имели красную полосу. По этой красной полосе их и узнавали. Гражданских жителей на улицах я не видел.

Разрушения в городе были огромные. Нас, радистов, разместили в какой-то небольшой избе. Быстро развернули рацию. К этому времени все мы были уже асами своего дела. Установить связь — раз плюнуть. Я взобрался на рядом стоящее дерево, затянул туда конец антенны и привязал. При такой антенне мы перекрывали возможности рации в два раза, установив в рекордный срок радиосвязь с батальонами и укрепрайоном. Оставив Дронзина у аппарата, я прошвырнулся по Луге, но раздобыть абсолютно ничего не удалось.

За Лугой, в направлении Пскова, шли бои за село Струги Красные, поэтому, не задерживаясь в городе, мы двинулись дальше на юг. Гора с горой не сходятся, а человек с человеком может встретиться где угодно. Так получилось, что на военной дороге, на одной из пробок, я встретил девушку, с которой был мой первый мимолетный роман еще в Славянке. Встретились случайно, обрадовались. Пока стояла машина, перекинулись несколькими фразами. Она несколько изменилась, почему-то стала хвастаться, как ей хорошо живется в новой части, Я смотрел на нее с грустью, но вскоре мы тронулись в путь, и больше я ее не встречал.

Наши войска пытались взять с ходу город Псков, но получили жестокий отпор, остановились и заняли оборону. Несколько месяцев шли позиционные бои. Здесь, под Псковом, наша рота связи снова оказалась в условиях, похожих на ленинградские. Пришлось основательно окопаться. На скорую руку из деревьев соорудили в лесу огромный шалаш, в нем устроили в два ряда из веток подобие нар, в середине — проход. Шалаш разгородили по длине на две части: в одной половине — мужчины, в другой — женщины. К этому времени треть состава роты у нас — были женщины. Однако вскоре шалаш пришлось покинуть, началась обычная жизнь в обороне. Штаб укрепрайона разместился в Бобровнике, а взводы нашей роты связи — поблизости. Потянули провода в батальоны, были развернуты все радиостанции.

Псковская земля была немцами разорена до основания. Все деревни и села немцы сожгли, население укрывалось в лесах, в землянках, дорог туда никто из нас не знал. Надо отметить, что весь путь от Ленинграда до Пскова, по сути дела, проходил по разоренным и сожженным деревням.

Здесь я хочу остановиться на весьма важном случае с медом, из-за которого меня чуть не расстреляли. При встречах на праздниках Победы мы часто вспоминали этот злосчастный эпизод, смеялись, шутили. Но тогда шутки были плохи.

Корреспондент газеты «Красная Звезда» с моих слов так записал это событие.

«…Радисты расположились в оставленном немцами укрытии-землянке высотой чуть больше метра. Вход в нее был сверху — небольшая дверь. За рацией можно было работать сидя на чурбаке.

Командир радиовзвода Борисов приоткрыл ветки входа, спросил: „Кто свободный от дежурства?“ Я откликнулся.

— Ты-то мне и нужен, — сказал офицер. — Будешь старшим. Вам с рядовым Козаченком приказано срочно перебросить нитку вот в этот хутор, — Он развернул карту и показал тот злополучный хуторок. — Берите катушки кабеля и — вперед!..

Выполнив задание, мы присели на какой-то песчаный бугорок передохнуть, перемотать портянки. И вдруг я почувствовал, что под сапогом поехал прогретый солнцем песок. Обнажилась доска, вторая. Разгребли землю — дверь в погреб. Обследовали, не заминирована ли, осторожно открыли. Нет, это было не то, что мы ожидали увидеть, не погребок, набитый трофейными запасами вина и продуктов. Обычная крестьянская погреб-землянка, в котором когда-то хранилась картошка, другие овощи. Об этом свидетельствовал оставшийся в углу мусор и запахи гнилых корнеплодов, Козаченок досадливо пнул эту гниль сапогом и вдруг замер.

— Тут что-то есть! — сказал он тихо.

Мы разрыли мусор и обнаружили в нем два пятилитровых глиняных кувшина. Оба были закрыты клеенкой и туго завязаны бечевой. Взмах ножа, и к запахам прели примешался тонкий аромат пчелиного меда, У нас с собой был лишь один случайно завалявшийся сухарь, мы разделили его и сжевали, обильно закусывая янтарным нектаром.

Вернулись в расположение роты, и прежде чем доложить взводному о выполнении задания, устроили медовый пир в своей землянке. Мы не заметили, как вслед за нами, по нашим следам, на небольшом расстоянии шел худенький, мало приметный мужичок. Так случилось, что первым ему на глаза попался лейтенант Борисов. И пришелец пожаловался офицеру, что два советских солдата забрались на хуторе в его погреб и унесли два кувшина меда, который он берег на лекарство для больных детей. Он же указал и землянку, в которой скрылись те солдаты.

— Головко, медком угостишь? — спросил взводный, войдя к связистам. Оба кувшина стояли на столе из снарядного ящика.

— Пожалуйста, товарищ лейтенант! — обрадованно сказал я.

— Спасибо, Головко, — нахмурился офицер, — удружил… Залезть в погреб к бедному крестьянину и унести последнее, что у него было… не ожидал такого подарочка. Пошли к ротному.

Но ни ротного, ни комиссара на месте не оказалось. Борисов пошел докладывать о происшествии командиру роты Горбачеву. Тот немедленно снял трубку и обо всем случившемся рассказал оперативному дежурному укрепрайона. Дежурный, как и положено, поставил в известность о чрезвычайном происшествии непосредственного начальника генерал-майора Бесперстова.

— В моих войсках мародерство? — грозно удивился генерал и решительно приказал: — Немедленно доставить этих паршивцев ко мне в штаб. Согласно приказу Верховного лично их расстреляю!

Командир роты вызвал сержанта Смирнова. С оружием и патронами.

— Вам, товарищ Смирнов, приказываю отконвоировать Головко в штаб укрепрайона лично к товарищу генералу Бесперстову. — Голос у него звучал надтреснуто и, как показалось мне, с нескрываемой грустью. — Дошлите патрон в патронник и будьте бдительны. При малейшем неподчинении или попытке к бегству арестованного разрешаю стрелять. Головко за мародерство будет лично расстрелян генералом Бесперстовым. Выполняйте, Смирнов!

— Есть! — глухо сказал Юрка и повернулся ко мне. — Арестованный, в штаб укрепрайона шагом марш!

День незаметно шел к исходу. Дохнуло сырым холодком, и я вдруг почувствовал, как меня начинает бить озноб. В душе подсмеивался над собой, идущим на расстрел под конвоем своего друга. „Вот будет что вспомнить потом“. Когда „потом“, я как-то не подумал. Идти предстояло с одной окраины деревни на другую, противоположную. Я отметил, что встреченные нами солдаты смотрят на нас безо всякого юмора, скорее со злобным осуждением — раз под конвоем, значит преступник, какой-нибудь дезертир или предатель. Озноб прекратился, и меня обдало холодным потом. „Ведь и вправду могут расстрелять, — пришла вдруг ясная и страшная этой ясностью мысль. — Шлепнут для острастки других, и никому ничего не докажешь“. Я встречался с генералом Бесперстовым, был при нем с радиостанцией, когда шли изнурительные бон в районе Пскова. Жесткий и бескомпромиссно требовательный, он никому не делал никаких уступок и поблажек, в первую очередь самому себе. По несколько суток не знал отдыха, руководил боем, находясь чуть ли не в боевых порядках, под разрывами мин и снарядов менял командный пункт. О нем говорили, как о человеке решительном и безжалостном. И потому до меня все отчетливее доходил страшный смысл фразы, брошенной комроты: „будет лично расстрелян генералом Бесперстовым“.

— Ты что же, Юра, — спросил я боевого товарища, — в самом деле будешь стрелять, если я побегу?

— Естественно, как приказано, — не то в шутку, не то всерьез буркнул Смирнов. — Ты лучше иди и не разговаривай. Не положено.

За словом „расстрел“ в моей памяти мгновенно оживал летний день 1943 года, небольшая лужайка на окраине Усть- Ижоры, кирпичный домик СМЕРШа. Накануне из штаба укрепрайона пришло письменное приказание выделить от каждой роты двоих представителей и прислать к десяти утра в указанное место для участия в мероприятии. Радиовзвод представлял я.

О каком именно мероприятии шла речь — узнали на месте: показательный расстрел пленных фашистов. Июльское солнце к десяти часам уже набрало силу и жарило так, что хотелось или в тень, или в прохладную землянку. А „мероприятие“ затягивалось, зрителей долго и бестолково строили и перестраивали неподалеку от свежевырытой квадратной ямы. Все-таки человек двести присутствовало, и расположить их так, чтобы всем и все было хорошо видно, задача не простая. Наконец по рядам прокатилось глухое „Идут!“

От кирпичного домика отделилась группа немецких солдат и несколько охранников. Пленных грубовато построили возле ямы. Их было шестеро, все в хорошо подогнанной форме, в сапогах с короткими и широкими голенищами, чисто выбритые. Я впервые видел немцев с такого близкого расстояния и удивился, что не испытываю к этим шестерым той злобы и ненависти, которая всегда кипела при одной только мысли о фашистах и о тех бедах и страданиях, которые они принесли на нашу землю. У этих были нормальные человеческие лица, спокойные глаза, ни страха, ни затравленности, словно их вывели не на расстрел, а на утреннюю прогулку.

Толстенький майор в фуражке с синим околышем зачитал приговор военного трибунала, котором говорилось, что эти шестеро были взяты в плен при попытке совершить крупную диверсию против Ленинграда и его защитников, что все они члены фашистской партии, что на допросах ни один из них не раскаялся в содеянном, что все они заявили о своей преданности Гитлеру и одобряют его разбойную политику. Учитывая все это и особую опасность захваченных фашистов, военный трибунал приговорил всех шестерых к расстрелу.

Я внимательно вглядывался в лица пленных. Они по-прежнему были спокойны, словно не верили в зачитанный приговор. И лишь когда их стали разворачивать лицом к яме, один не выдержал и закричал, что он не фашист, а поляк, что его мобилизовали и он не хотел убивать. Майор, что зачитал приговор, приставил к его затылку пистолет и выстрелил. Точно так же, выстрелами в затылок, были убиты и остальные немцы. Стоя на краю ямы, офицеры СМЕРШа сделали еще по несколько выстрелов по свалившимся жертвам, спрятали пистолеты в кобуру и ушли в свой кирпичный домик. Над освещенной солнцем лужайкой повисло тягостное молчание. Умом я понимал, что расстреляны фашисты, что приняли они заслуженную кару, а на сердце было необъяснимое смятение: ведь пленные, а пленных не расстреливают…

И вот теперь, когда меня самого вели под конвоем, как преступника, я начал осознавать, что могут и меня так же спокойненько шлепнуть, как шлепнули тех шестерых. Воображение услужливо выстроило сюжет: из штаба укрепрайона выходят и строятся солдаты и офицеры, начальник штаба майор Мещеряков зачитывает приказ Верховного о том, что мародеров надо расстреливать на месте, генерал Бесперстов вынимает из кобуры пистолет и приставляет холодный ствол к моему затылку… Дальше резко падал занавес — сознание противилось воспроизводить продолжение. Не могло произойти дальнейшее, не могло! В штабе меня знали многие офицеры, знали, как одного из лучших радистов, как честного бойца — одного из первых награжденного орденом Славы. Да и сам Бесперстов должен помнить меня, ведь это я откопал генерала из-под рухнувшего после разрыва снаряда перекрытия блиндажа. Не мог он забыть тот случай, ведь руку жал, благодарил за спасение.

Солнце уже явно валилось к вечеру. Тени, что падали на дорогу от голых скрюченных деревьев и редких домов, стали длинными и серыми. Уцелевшие в окнах стекла вспыхивали насыщенно-красными бликами, и в этих вспышках я чуял некую безотчетную тревогу, как будто опытный артиллерист брал меня в смертельную вилку.

К штабу укрепрайона вышли через какой-то заброшенный двор с опустевшими постройками, с неприкаянно бродящими по нему собаками. У входа в штаб стояло несколько офицеров, тихо переговаривались, курили. Завидев меня и конвойного, кто-то крикнул, и во двор высыпало человек двадцать, точно, как и представлял я. А потом что-то не состыковалось, хотя на крыльце, похожем на трибуну, появились и начальник штаба, и генерал Бесперстов, и еще какие-то незнакомые полковники. Юра Смирнов поправил гимнастерку и приготовился отрапортовать генералу, что его приказание выполнено, но тот махнул рукой и добродушно сказал:

— Отставить конвой. Можете возвращаться в роту.

Было ясно, что пока мы шли через деревню к штабу, что-то произошло. Но что? Впрочем, через минуту этот вопрос нас перестал волновать. Какая разница, из-за чего начальство передумало? Главное, что все обошлась, что не случилось непоправимое, что жизнь продолжается».

Почему Бесперстов передумал? Разное говорили. Будто командир роты звонил ему, будто из штаба армии кто-то отсоветовал. Не знаю. Алеша Чапко утверждал, что какой-то хромой парень рассказал капитану Горбачеву, что «пасечник» лизал немцам задницы, выдал раненого красноармейца, что вместо того, чтобы его самого расстрелять, вы своих ставите к стенке. Вот тогда Горбачев и начал названивать…

Вскоре наступила весна, стало тепло, меня и еще двух радистов забросили куда-то на отдаленную точку, где мы развернули рацию и приступили к обычной работе.

При наступлении на Псков было подбито много наших танков Т-34, некоторые из которых оказались на нейтральной полосе. Кем-то было принято решение вытащить эти танки из нейтральной полосы. Задачу эту выполняла воинская часть, имевшая специальные тягачи, тросы и все необходимое оборудование. Тягач — это танк, но со снятой башней, сверху заделанный броней.

Глухой ночью наши танкисты приближались на тягаче к нейтралке, протягивали к подбитому танку трос, зацепляли его и на тросе тянули на свою территорию. Операция эта была очень опасной, ибо немцы внимательно следили за нейтралкой и при малейшем шуме открывали ураганный огонь, с нашей стороны были убитые и раненые.

Вспоминаю, как ребята-танкисты готовились каждый день к этой операции. Все были сосредоточены, серьезны, каждый делал свое дело. К вечеру они подходили ближе к нейтральной полосе, под специально создаваемый шум, подтягивали тягачи. Долго сидели в засаде, внимательно наблюдая за нейтралкой и за немецкими окопами.

Зато сколько было радости к рассвету, когда танкисты возвращались с операции! Иногда, чтобы вытащить танк, требовалось несколько ночей, редко удавалось провести операцию за одну ночь.

У танкистов мне запомнился Ваня Почукаев. Это был жизнерадостный паренек из Москвы. Среднего роста, спортивная фигура, вьющийся светловолосый чуб. Ваня был непревзойденный танцор, бывало в дни отдыха, под гармонь, выходил на круг с высоко поднятой головой, с пляской проходил по кругу, запевал:

И пошел Ваня мелкой дробью своих кирзовых сапог отбивать «цыганочку»! А вечером Ваня снова со своими товарищами шел на нейтралку спасать наши танки. Мы с ним подружились, обменялись адресами, договорились после войны встретиться.

Однажды в лесу, где мы находились, случился пожар, лес полыхал с треском. И вот здесь танкисты на наших глазах проделали такое, что нам и не снилось. На танках и тягачах они начали утюжить лес вокруг пожара, локализовали его, а затем и полностью погасили.

При отступлении немцы по дорогам разбрасывали агитационные материалы. Дороги буквально были завалены листовками и брошюрами, они шуршали под нашими ногами. Одну такую брошюру я внимательно прочитал. В ней довольно убедительно излагался «еврейский вопрос». Из этой брошюры следовало, что евреи захватили власть в России, а также во многих странах мира. Особенно сильна власть евреев в США, где находятся все центры еврейского мирового правления. Многостраничная брошюра довольно подробно описывала методы и ухищрения еврейства в деле порабощения народов. Брошюра была первой в моей жизни замятиной, когда появились большие сомнения в существовавшем мироздании. Она дала толчок к более внимательному наблюдению за жизнью планеты, а многие ее постулаты подтверждались в повседневной жизни. Особенно это стало ясным на примере России, после так называемой «перестройки», когда «пятая колонна» сбросила маски, ринулась к власти и разорила страну.

Тогда, на войне, возникло желание сохранить прочитанную брошюру, однако времена были суровые, за нее в лучшем случае можно было получить штрафбат, в худшем — расстрел. Недалеко от нашей землянки, где располагалась рация, в сосновой рощице, возле приметной сосны, я вырыл в сухом песке небольшую яму, уложил брошюру в пустую консервную банку, и все это закопал с надеждой, если останусь жив, найти это место и извлечь брошюру. Однако после войны такой возможности не представилось, да и место это я забыл.

В девяностые годы подобная литература в таком большом количестве появилась на книжном рынке, что позволило хорошо изучить «еврейский вопрос». Полагаю, что наиболее основательными являются труды: «Что нам в них не нравится», «Дни» Вас. Шульгина, «Международное еврейство» Генри Форда, «Спор о Сионе, 2500 лет еврейского вопроса» Дугласа Рида.

Но вернемся к дням фронтовым. Итак, в районе Пскова и Острова шли позиционные бои, укрепрайон и рота связи держали оборону, и наша жизнь приняла обычный фронтовой ритм. Дежурство на рации, прием-передача радиограмм, передислокация с одной точки в другую.

Как всегда, меня беспрерывно направляли на отдаленные от УРа точки, где по сути дела мы с напарником и рацией находились вне опеки офицеров: Подборовье, Старанья, Бобровник, Елизарово. Все команды и приказы получали по рации. Естественно, мы получали сухой паек и пищу готовили сами. Обычно это были простейшие суп и каша. После блокады мы никак не могли избавиться от ощущения голода, поэтому нашего сухого пайка явно не хватало. В условиях Псковщины достать что-либо съестное было невозможно: население само голодало. Однако все же кое-что перепадало и нам, в основном картошка. Меняли на солдатское имущество, покупали за деньги. Однако это был мизерный приварок, и мы, по сути, не доедали.

Псков пал неожиданно и быстро, бои были кратковременные, но ожесточенные. Авиация, как немецкая, так и наша, была малочисленной. Вспоминаю случай, когда мы наблюдали за самолетом. Он летел высоко и по прямой, определить, чей он — было невозможно. Вдруг появились истребители и стали преследовать бомбардировщик. Нас поразило, что он не предпринимал никаких маневров, дабы увернуться от истребителей, летел по прямой. Вдруг задымил и неуправляемый полетел «штопором» вниз. От самолета отделились точки, затем раскрылись парашюты. Так мы и остались в неведении, чей самолет был сбит. Однако через несколько часов в расположение нашей рации вышел наш летчик со сбитого самолета. Он-то и рассказал, что сбит немецкими «мессершмиттами», напарника его подстрелили уже на парашюте, он его похоронил, а сам пробирается в свою часть.

Наши части укрепрайона двинулись вперед, и на второй день после взятия Пскова уже были на территории Эстонии. По каким-то причинам нашу рацию командование приказало оставить на месте для связи со штабом какой-то полевой части.

Движение вперед — мечта каждого бойца, ибо оборона и сидение на месте тягостно отражаются на психике людей. Наше вынужденное дежурство под Псковом, в то время когда наши радисты уже сигналили нам из Эстонии, было невыносимым. Это чувство особенно усилилось, когда мы получили, так сказать, «подпольное» сообщение от наших коллег, что в Эстонии полно продуктов.

Наконец, наступил долгожданный час: за нами на автомашине приехал офицер, забрал нас и наше имущество и в объезд Пскова, через Петсеры (Печора), мы поехали в Эстонию!

Лето было в разгаре, шли ожесточенные бои за освобождение от немцев Эстонии. Радистов бросали из хутора в хутор. Налаживая связь с наступающими батальонами 14-го укрепрайона, мы располагались то в Мыза Вынну, то в Комбья, то в Мыза Ныо, Вызывере.

После сожженной земли Ленинградской и Псковской областей, Эстония выглядела цветущим краем. Как известно, до войны республики Прибалтики были буржуазными, и вот теперь нам впервые пришлось побывать в «капитализме». Кроме небольших деревень и поселков, вся Эстония «усыпана» хуторами. Добротные дома и хозяйственные постройки, высокие каменные заборы, цветущие сады и огороды, повсеместно — пчелиные пасеки.

Что особенно запомнилось? Все дома были брошены, эстонцы убежали в леса или отступили вместе с немцами. Разворачивая радиостанцию на хуторе с расчетом в 2–3 человека, мы были в одиночестве. После блокады Ленинграда наш организм требовал пищи, но ее не хватало, и мы влачили полуголодную жизнь. Добыча дополнительной пищи была неотъемлемой составной частью нашей фронтовой службы.

Здесь, в Эстонии, на брошенных хуторах осталось полно разных домашних животных. Однажды мы прибыли на весьма отдаленный от штаба хутор. Двухэтажный деревянный дом на булыжном фундаменте, огромный, длинный, метров в 50 каменный сарай. При нашем прибытии из него послышалось мычание и рык скота. Открыли ворота и мычание коров и быков усилилось, скот беспокойно дергался на цепных привязях. Мы сразу поняли, что он несколько дней не поен водой, нет еды. Во дворе колодец с высоким «журавлем», рядом длинное корыто. Вручную стали наполнять корыто водой, скотина совсем «сошла с ума» — все рвутся к воде, дергая цепи. Стали подряд отвязывать коров, они бегом к воде, большими глотками, без продыха пили воду. Большой двор заполнился скотом, возможно, более сотни голов.

Когда остались на привязи последние 3 или 4 быка, они неистово метались на привязи и мы никак не могли их освободить — было страшно подходить к разъяренным животным. Так все наши попытки и остались безрезультатными. Напоенный водой скот мы выпустили со двора в поле, а оставшиеся быки продолжали реветь, пока не прибыла специальная команда, в задачу которой входило переправлять бесхозный породистый скот в Россию для пополнения колхозных ферм.

На другом хуторе мы жили, как говорится, в «раю». Здесь было полно крупно-рогатого скота, свиней, кур, в саду — пчелиная пасека. В подвале дома разнообразный набор солений, квашений, напитков, соков. Наши полудистрофические желудки были полностью удовлетворены, и чувство голода сразу пропало. Ели мы «вволю», о сухом пайке вовсе забыли, и даже когда находились в расположении штаба роты связи, мало кто ходил к полевой кухне.

Как говорят, «из песни слов не выбросишь». Были и злоупотребления. Получить на пасеке мед — неопытному человеку трудно, пчелы и близко не подпускают к ульям. Василий Иванович быстро сообразил, как забрать мед. Наполнил большое ведро водой, закрылся одеялом, подобрался к пчелиному домику, быстро сбросил крышку улья и бухнул в домик ведро воды! Пчелы выплыли вместе с водой, а он быстро вынул несколько рамок меда и положил их в ведро.

Конечно, блокадники, не видевшие многих продуктов питания, а уж медом и вообще годами не лакомились, в Эстонии наслаждались им от души. Был еще метод быстрого приготовления свинины. Обычно заходили в сарай, где за загородкой находились откормленные свиньи разных возрастов. Выбирали подходящую, небольшую, из автомата или винтовки стреляли ей в ухо. Затем в доме раскаляли огневую плиту до красноты, двое солдат брали поросенка за ноги и валтузили шерстью по накаленной плите. Обрабатывали кожу водой и скребли ножами. Получалась отличная корочка. Тушу разделывали и готовили блюда из мяса.

Обильная пища не всем шла на пользу. Майор Мошнин переборщил со свининой, желудок расстроился, и мы хохотали, наблюдая, как он, обхватив живот руками, бегает в кусты, охает и ахает.

Был у нас мастер по курам — Грачев. Куру поймать — много шума и возни. Грачев дожидался темноты, брал ручной фонарик и взбирался на чердак сарая. В это время куры стройными рядами сидели спокойно на жердях, подвешенных около крыши. Фонариком он ослеплял курицу, другой рукой брал ее за горлышко, быстро сжимал и сворачивал голову. Птица не успевала и пикнуть.

Обработка кур — дело хлопотное, много пуху и перьев, ощипать их без навыка непросто. Поэтому обработка шла по «ускоренному» методу: птицу опускали в кипящий котел, мокрые ошпаренные перья быстро удалялись, и кура была готова к приготовлению.

Что греха таить, наши солдаты, конечно, жаждали спиртного. Те граммы, которые выдавались во время боев, были «каплей в море». Еще на Псковщине, кое-где у селян можно было достать по очень дорогой цене самогонку, но такие случаи были весьма редкими. Здесь же, в Эстонии, при изобилии продуктов подвалы домов были забиты бутылками и банками. Однако в них были соки и напитки, при этом весьма неважного вкуса — кислые. Спиртное попадалось очень редко, видимо хозяева мало его употребляли. Иногда в кладовке или на кухне находили денатурат для примусов — синяя, с неприятным запахом жидкость, но приличной крепости. Вот она шла в употребление немедленно, по мере обнаружения. Наиболее приемлемой для желудка была смесь денатурата с кислым соком ягод, половина на половину.

«Хуторская» жизнь наша, конечно, быстро закончилась. К слову, в Эстонии наступающие части подбирали бесхозных лошадей, запрягали в брички и телеги в этим облегчали себе тяготы передвижения. Обзавелись лошадью с бричкой и мы. Стало очень удобно быстро передвигаться до заданной точки развертывания рации. 32-килограммовый груз теперь лежал не на плечах, а на телеге. И было странно смотреть на наших воинов, сидящих в цивильных повозках, движущихся сплошным потоком к линии фронта.

Такая «партизанщина», видимо, быстро дошла до сведения высокого начальства, и был спущен приказ — немедленно убрать из частей эстонских лошадей с повозками.

Однажды ночью нас подняло на ноги небывалое передвижение наших частей. Утром узнали: прибыла Вторая ударная армия. Значит, будет прорыв фронта немцев и наступление. Нас удивило, что по убранному капустному полю бродили бойцы и собирали кочерыжки, тут же ножами их очищали и с аппетитом жевали. Думалось: кругом хутора, полные живности и продуктов, а они собирают кочерыжки — вот чудаки!

Была моя очередь ехать на соседний хутор за кое-какими продуктами. К нам на развернутую рацию прибыли техник-лейтенант Девидзе и командир взвода лейтенант Крамер. Хотелось угостить их вкусным обедом. Подъезжаем вдвоем с Чапко к хутору и вдруг убеждаемся — пусто, ничегошеньки нет, все куда-то исчезло. Ни живности, ни напитков и солений, ни продуктов. Решили проехать дальше, но и на другой усадьбе ничего нет. Вот тут-то нас и осенило: за ночь бойцы Второй ударной выбрали буквально все подчистую. Разочарованные возвращаемся быстро обратно. Проезжая мимо одной усадьбы, мы увидели, как из дома вышел майор с перевязанной челюстью и искривленным лицом. Плотный, среднего роста, в новеньком обмундировании с портупеей и пистолетом на ремнях, он одной рукой держался за правую челюсть, а другой стал подавать нам знаки, чтобы мы остановились. За ним шли несколько офицеров. Не успели мы выпрыгнуть из брички на рессорах, как нас тут же окружили и по команде майора с больными зубами распрягли лошадь, взяли ее под уздцы и повели к дому, а нашу бричку перевернули вверх колесами в глубокий кювет на обочине дороги. Все это произошло так быстро, что мы даже не поняли, что же случилось?

Сидя на обочине дороги у перевернутой телеги, мы мрачно думали, что делать? Решили доложить нашим офицерам, благо они были у нас на рации. Леша побежал докладывать, а я остался караулить бричку. Через некоторое время появились Леша и Девидзе — высокий брюнет-грузин, с красивыми усиками, удлиненным лицом, с подтянутой стройной фигурой, не по-фронтовому одетый в приличную офицерскую форму, с полным комплектом ремней, пистолетом и планшеткой на боку. Он у нас в роте был в некотором роде офицер-франт, женский пол был от него в восторге, да и он относился к женщинам неравнодушно.

— Сейчас, Васья, мы заберем свою лошадь, — сказал Девидзе, — вы оба будете меня сопровождать, наведите марафет, подтяните ремни, автоматы — на грудь, идите со мной по обе стороны от меня.

В таком торжественном строе мы двинулись к штабу «полевиков». Подошли к дому, у входа — часовой.

— Товарищ боец, доложите командиру: техник-лейтенант Девидзе прибыл на переговоры.

Часовой стукнул ногой в дверь и на крыльце появился старший лейтенант. Девидзе объяснил ему цель прихода, и через некоторое время его пропустили в дом. Мы с Лешей отошли в заросший кустами угол двора, уселись на траве и стали ждать нашего командира.

Через несколько минут открылась дверь дома, и под конвоем двух автоматчиков вывели Девидзе. Вид его был весьма удрученный. Без пояса, пистолета, портупеи и всех ремней, с распущенной гимнастеркой арестанта повели в сарай, видимо, там была гауптвахта, впихнули за ворота и закрыли на замок.

Мы притаились, стали ждать, но ничего нового не происходило. Дабы и нас не посадили, мы ползком выбрались со двора, спрятались в канаве возле нашей брички, отдышались и стали соображать, что делать?

Леша вдруг захохотал и сказал:

— Давай Крамера сюда приведем, пусть и его посадят на «губу», вот весело будет!

Теперь уже я двинулся на рацию докладывать Крамеру. Он спокойно выслушал, быстро собрался и мы пошли на выручку Девидэе.

Несколько слов о Крамере. Среднего роста, плотного телосложения, черные, пьющиеся волосы, круглое лицо с постоянно чернеющими волосами, словно он не брился, в общем, типичный еврей. Он был у нас какое-то время командиром радиовзвода, сменив на этом посту Борисова, получившего должностное повышение. Характер у Крамера был довольно спокойный, особенно он не выпендривался (как иногда Борисов), и мы все с ним мирно уживались. К нам в часть прибыл после окончания военного училища.

Подошли к перевернутой бричке, к нам присоединился Леша, и мы втроем двинулись к дому. Оставив нас у калитки двора, Крамер вошел в дом, а мы, спрятавшись в кустах, стали ждать, когда Крамера поведут на гауптвахту. На этот раз ожидание затянулось. Примерно через полчаса или час на крыльце дома появляется Крамер и с ним капитан, оба смеются и веселой походкой направляются к гауптвахте. Капитан открывает ворота сарая, освобождая Девидзе. Еще через десяток минут появляются Крамер, Девидзе с лошадью под уздцы, со смехом подходят к нам. Крамер по-дружески прощается с капитаном, обнимаются. Мы с Лешей с удивлением наблюдаем эту сцену и никак не можем попять, как это Крамеру удалось проделать такую операцию.

— Очень просто, — сказал Крамер, — случайно капитан оказался однокурсником по военному училищу. Мы оба очень обрадовались встрече. Он быстро уговорил майора отпустить нас с миром, и вот мы все здесь!

От капитана Крамер узнал, что, оказывается, накануне вышел приказ командования фронтом немедленно все гражданские брички и повозки выбросить из частей фронта, а лошадей сдать специальным армейским командам, которые отправляют скот в Россию. Мы этого приказа еще не знали, поэтому и поплатились перевернутой вверх колесами бричкой и реквизированной лошадью.

С этого дня наше питание снова стало весьма скромным, в основном — сухой паек. Дополнительных продуктов не стало. Прибывшие полевые части подмели все под метлу! Укрепрайоны (ОПАБы) и рота связи с боями продвигались к городу Тарту, сильно укрепленному пункту немцев. Нас, радистов, перебрасывали из батальона в батальон, радиосвязь работала как часы! Все радисты приобрели огромный опыт, связь устанавливалась быстро. Все так приработались, что даже по стилю морзянки узнавали, кто работает на рации ключом. Не буду описывать батальонные события, они хорошо описаны в книгах, показаны в кино. Были бои, раненые, убитые. Немцы хотя и отступали, но яростно огрызались, часто совершали контратаки, налеты авиации, артобстрелы. Но продвижение вперед часто сопровождалось интересными случаями. Так, однажды мы, несколько радистов с рацией, прибыли в небольшой поселок Выйзывере. Осмотрелись, вроде нет людей. По каким-то неприметным деталям все-таки определили, что в одном доме как будто кто-то есть. Потихоньку пробрались во двор, зашли в дом и вдруг в углу увидели прижавшегося к стене маленького человечка. Попытки заговорить с ним — не увенчались успехом, это был эстонец, по-русски не понимал. Попробовали как-то изъясняться жестами — ничего не выходит. Остыв от испуга в связи с нашим появлением, эстонец открыл дверь в соседнюю маленькую комнату и кого-то позвал. Появилась очень симпатичная девица лет 25–30, улыбнулась и по-русски поздоровалась.

Мы сели за стол и она нам поведала такую историю. Все жители поселка убежали, кто вместе с немцами, кто в леса. В центре поселка, в добротном доме проживал довольно знатный в Эстонии человек — тайный советник, староста поселка. Он, кроме своей службы, занимался торговлей часами, запасными частями к ним и еще другими товарами. Жил богато и хорошо, много имел разного добра. Единственно в чем ему не везло — в лошадях: то подохли, то пропали. И когда под натиском Советской Армии немцы спешно отступили, тайный советник свое добро погрузил на одну телегу, так как была у него лишь одна лошадь, и вместе с немцами удрал, видимо, в Германию. Сам же хозяин дома и рассказчица (его родственница) были арендаторами, то есть арендовали у тайного советника землю и с нее жили. По всему было видно, что живут бедно, обстановка скромная, поставленные на стол угощения — не свидетельствовали об изобилии. Все из поселка убежали, а арендатор решил остаться и поджидать русских.

В его доме мы развернули радиостанцию, быстро установили нужную связь, работа пошла своим чередом. Проверили поселок — не видно людей. Зашли в дом тайного советника — это действительно оказался богатый владелец. Дорогая мебель, тяжелые портьеры, много комнат, на первом этаже холл 50–60 квадратных метров. В этом холле были сложены почти до потолка забитые деревянные ящики. Открыли несколько — в них одежда, обувь, различная утварь. В поисках съестного, мы из ящиков содержимое вытряхивали из середину холла. Несколько ящиков оказались заполненными частями наручных и карманных часов — пружины, колесики, корпуса, многочисленные детальки, металлические браслетки и т. п. Однако часов не обнаружили. Кое-кто взял отдельные коробочки, я же взял плетенную из металла браслетку к часам. Я уже говорил, что у меня всю войну было какое-то мистическое предчувствие: «если буду подбирать что-либо в вещмешок — убьют!» Поэтому считал, что только питание — не грех.

К сожалению, ничего из продуктов в доме тайного советника мы не нашли. При осмотре сада и огорода в кустах обнаружили много замаскированных 50-литровых бидонов для молока. Когда заглянули вовнутрь, то оказалось, что бидоны заполнены обвернутыми в бумагу хрустальными изделиями и дорогой позолоченной посудой. Видимо хозяин приготовил их к вывозу, но не смог это сделать, поэтому разбросал по кустам в своем саду.

Вечером, сидя в доме арендатора, мы рассказали хозяевам о нашем походе в дом тайного советника. А утром подходит ко мне Женя Яковлев и тихо шепчет на ухо:

— Вася, наши хозяева просят, чтобы мы из дома тайного советника принесли им кое-что из одежды и обуви.

— Так пусть идут и выбирают себе все, что им нравится, — ответил я.

— Я им то же самое сказал, но они ответили — не можем, боимся, если кто-либо увидит — будет потом плохо.

Не долго думая, мы с Яковлевым пошли в дом тайного советника, растянули на полу две простыни, нагрузили разного добра, завязали в два узла четыре угла и с тяжелыми ношами вернулись в дом арендатора. Бросили в комнату узлы, сказали: «Пользуйтесь на здоровье, никого не бойтесь».

Чтобы в этом месте закончить описание запомнившихся событий, скажу следующее. Через день-два к нам заявился комвзвода Крамер, с каким-то поручением по уточнению шифров для радиограмм. Мы ему доложили обстановку, а в вольной беседе упомянули о доме старосты. Крамер оживился:

— Пошли, посмотрим этот дом.

С Женей Яковлевым они пошли туда. Когда Крамер уехал от нас, Женя рассказал, что он запасными частями часов набил свой мешок и унес с собой. Мы от души посмеялись над незадачливым лейтенантом: кому нужны сейчас запчасти к часам?!

Однако много позже, когда наша армия вошла в город Пярну и обстановка стабилизировалась, Крамер долгое время реализовывал часовые запчасти часовщикам, за эти деньги поставил себе золотые зубы, покупал напитки и угощал ими офицеров штаба укрепрайона, довольно шикарно тратил деньги.

Выбивая немцев из населенных пунктов, мы медленно продвигались к Тарту. Город был хорошо укреплен, и немцы решили его защищать. Наши войска остановились вблизи города и заняли оборону. Начались кровопролитные позиционные бон, мы несли большие потери.

Однажды утром противник предпринял неожиданную атаку на наши позиции с артобстрелом и применением авиации. Передовая быстро была прорвана и немцы устремились к штабу 14-го укрепрайона. Началась небольшая паника, срочно грузили на машины и повозки документы штаба; нашу главную рацию, смонтированную на автомашине, оттянули вглубь. Всех свободных от дежурства радистов и связистов бросили с винтовками против прорвавшихся немецких солдат. Мы заняли оборону, несколько выдвинувшись вперед от штаба. Вскоре появились вдали немцы, и мы начали вести по ним прицельный огонь из винтовок и автоматов. В это время, с тыла, вдруг прибыло подкрепление из какой-то полевой части, имевшее на вооружении пулеметы и минометы. Огонь с нашей стороны усилился, и немцы залегли. В это время налетели немецкие самолеты и стали поливать нас из пулеметов, бросать бомбы.

В этом бою ранило Женю Курнакова, он получил осколочное ранение в ногу ниже колена, сначала не заметил рану. Сосед увидел кровь на штанах и тогда Курнакова отправили в санчасть. Была контужена Тамара Антонова, получил тяжелое ранение начальник политотдела майор Галицкий, ранило еще несколько человек. К счастью, обошлось без убитых.

Немцы не выдержали огня и отступили на свои прежние позиции. Курнакова на повозке отвезли в полевой госпиталь. Молодой хирург без наркоза разрезал ему голень, долго искал осколок и никак не мог его найти. Ему помогали две медсестры.

— Тебе очень больно? Давай поезжай в полевой госпиталь, там найдут осколок, — сказал хирург.

— Нет, не очень болит, хочу вернуться в свою часть, — попросил Женя.

— Ну, как хочешь.

Зашил десятисантиметровый разрез и отправил Курнакова обратно к нам. Он неделю отлеживался в нашей санчасти. Так и сегодня Женя в 75 лет ходит с осколком в ноге. Недавно посмотрели на рентгене, предложили удалить.

— Носил много лет, пусть остается, как-нибудь доживу, не мешает ходить — и ладно, — ответил Курнаков.

За эту вылазку немцы жестоко поплатились. Не помогла им и созданная на реке Эмайэги мощная укрепленная линия. Войска 67-й Армии, куда в оперативное подчинение вошли части 14-го укрепрайона, в двадцатых числах августа начали штурм города Тарту. Противник упорно сопротивлялся, вел мощный артиллерийский огонь по нашим наступавшим войскам, активно действовала авиация. Но у всех нас было какое- то огромное желание двигаться вперед, вперед, и только вперед. Мы, радисты, были разосланы в наступающие ОПАБы и здесь, сидя в окопах, видели, как наши опабовские батареи всей своей мощью вели огонь по противнику. За рекой, в небе возвышалось огромное облако из пыли и дыма. Строчили пулеметы, бахали минометы. Казалось, немцев полностью накрыли тонны металла и там уже никого нет. Но как только наши пошли в атаку, противник ответил мощным пулеметно- ружейным огнем. Наступающие цепи редели, падали убитые и раненые.

Батальон, где мы были с Женей Яковлевым, ворвался на окраину Тарту, он имел задачу не входить в город, а окраиной выйти в тыл немцев. Однако немцы так драпанули из Тарту, что наш батальон за городом не встретил сопротивления и мы остановились.

25-го августа 1944 года город Тарту был полностью освобожден от противника. В честь этого события по радио мы приняли приказ Главнокомандующего Сталина, в котором перечислялись отличившиеся части, в том числе и войска 14-го укрепрайона под командованием генерал-майора Бесперстова. Нам выдали по двойной порции спирта и устроили сытный обед. Вечером Москва салютовала нам двадцатью залпами из 224 орудий!

Наш путь лежал дальше, на север Эстонии, в направлении города Пярну. С боями освободили населенные пункты Мелисте, Пухья, а впереди был сильно укрепленный город Вильянди. Почти месяц части 14-го укрепрайона в составе 67-й Армии вели бои на участке от Тарту до Вильянди, и 20 сентября мы, наконец, ворвались на окраину этого города. Был поздний вечер, кромешная темнота, только вспышки ракет да пожары кое-как освещали наш путь. Углубившись на квартал в город, мы — то есть два радиста (я и Коля Муравьев), два линейщика и помкомвзвода Лавшук зашли в первый попавшийся небольшой двухэтажный кирпичный дом. С помощью карманных фонариков проверили помещения — никого нет. Забаррикадировали входы первого этажа, дабы не проник кто-либо в дом, на втором этаже развернули радиостанцию, сообщили о своем местонахождении, установили штатную радиосвязь. У одного из линейщиков оказалась литровая бутыль денатурата. Открыли банки консервов, собрали остатки водки. Денатурат, водка и консервы — все пошло в дело. После выпитого все прилично захмелели, тем более что здорово накануне устали, отмахав километров двадцать.

Лавшук принял решение: Муравьев будет дежурить на рации, один из линейщиков — часовой, остальные — спать!

Рано утром, еще не рассвело, меня кто-то разбудил толчком в бок. Раскрыл один глаз и вижу: стоит наш новый комвзвода младший лейтенант Зайков, маленький, щупленький человечек со сплюснутым белобрысым лицом и всем спящим дает пинки ногой. Когда все раскрыли пьяные глаза, Зайков молвил:

— Ну и мудаки! Зайди вместо меня к вам немец или диверсант-эстонец, он бы вас всех как цуциков перерезал, и не пикнули бы! Фронт в городе еще не стабилизировался, половина его в руках немцев, а вы так беспечно пьете и спите!

С винтовками, заспанными с похмелья рожами, мы действительно выглядели хило. Оказывается, и часовой и Коля Муравьев — тоже уснули, и нас действительно во сне можно было всех перерезать.

К счастью, Зайков, кроме выволочки, дальше дело не повел, и мы отделались легким испугом.

Рано утром бой за город Вильянди продолжился, дом за домом мы продвигались вперед, пока из города не были выбиты полностью немцы. Однако к этому времени воевавшие вместе с немцами эстонцы, видя, как немцы оставляют Эстонию, стали переходить в партизаны или, как мы их называли — диверсанты. Так вот, этих диверсантов-эстонцев осталось в городе Вильянди до дури, и когда немцы полностью ушли из города, а наши части расположились здесь, начались поджоги домов. Город Вильянди был застроен, в основном, деревянными двух-, трехэтажными домами, с красивой внешней и внутренней отделкой. Пожары следовали один за другим. Пожарных команд не было, и дома огонь уничтожал безжалостно.

Помню, как напротив нашего дома, где располагалась рация, стоял огромный многоквартирный дом в несколько этажей; в первом этаже — большой магазин. Вдруг мы увидели, что верхние этажи дома горят. Народ собрался у пожарища, стоит молча. Я подошел к дому и крикнул в толпу:

— Что же вы из магазина не берете товары, ведь все сгорит.

Один эстонец на ломаном русском языке отвечает мне:

— Не можем брать, нас обвинят в воровстве.

Тогда я, не долго думая, выломал окно, вошел в магазин и стал доставать с полок разные промтовары и подносить к окну. Желающих получить товары нашлось много. Ко мне на помощь в окно прыгнул еще какой-то солдат и мы с ним интенсивно стали выбрасывать в окно содержимое магазина: бакалею, продукты, мануфактуру и пр. Эстонцы лихо подхватывали их и куда-то уносили. Работали до тех пор, пока огонь не стал подступать к помещениям магазина.

В Вильянди мы находились несколько дней. Половина населения, в основном сотрудничавшая с немцами, покинула город, и многие квартиры пустовали. Мы заходили в такие квартиры в поисках продуктов и выпивки. Как-то в одной квартире, осматривая кухонные шкафы, я обнаружил на антресоли более десятка бутылок по 0,75 литра, похожих на шампанское, но заполненных денатуратом. Лично я особого пристрастия к спиртному не имел, поэтому денатурат не стал брать. Тем более что в Вильянди мы часто находили эстонскую водку в разрушенных продуктовых магазинах.

Вернулся на рацию. Младший лейтенант Зайков спрашивает:

— Водки не нашел?

— Нет, — отвечаю, — несли солдаты ящик, вот выпросил бутылку.

— Давай, открывай, выпьем.

Я открыл бутылку, налил понемногу, выпили. Я рассказал Зайкову о виденных мною в квартире бутылках денатурата.

— Мать твою так и переэтак, дурак ты или кто? Беги быстрей ищи эту квартиру и забирай все бутылки. Бегом!

Я выскочил, добежал до того дома, еле отыскал квартиру, в мешок погрузил все бутылки с денатуратом и обратно к Зайкову. Свалил к его ногам мешок, он заглянул в него, заулыбался.

Этот денатурат все желающие отведали. Вкус его пренеприятнейший. Пробовали смешивать с соками, но все равно, — противно. Однако вскорости весь он был употреблен.

В другой покинутой квартире, случайно, в комоде я обнаружил две красивейшие новенькие немецкие фуражки офицера СС, с черепом на кокарде. Одел, размер мой 62-й, подошел к зеркалу. Вид весьма внушительный. Было желание одну фуражку сохранить как сувенир, но военное время и положение сержанта-радиста не позволило это сделать.

Из Вильянди двинулись дальше, на Пярну. До Пскова и Петсеры мы продвигались по своей родной русской земле и это хорошо чувствовалось. Наши взаимоотношения с населением были самые дружеские. Сплошная бедность и разорение не позволяли гражданскому населению каким-либо образом оказывать нашим солдатам помощь в питании, куреве или выпивке. Был небольшой равноценный обмен. Например, за пол-литра бензина дед давал котелок картошки, за фонарик, сделанный из ракетного патрона — горсть картошки и т. д.

Войдя на территорию Эстонии, сразу почувствовали — иное государство. Добротные хуторские постройки, дома, полные всякого добра и продуктов питания, огромные хозяйственные постройки с сотнями голов скота, птица, пчелы, сады, огороды.

Так как мы шли в передовых частях, гражданского населения на хуторах почти не встречали, в городах же и поселках трудно было определить: как население относится к нам. Во всяком случае радости на лицах эстонцев не видели. Многие понимали русский язык, да и наши солдаты уже знали простейшие фразы по-эстонски: «Пимо он?» — молоко есть? «Тере» — здравствуйте. Нам же отвечали: «Эй ёле» (нет) или «эймисто» (не понимаю).

Во всяком случае наши отношения с населением были нейтральные, ни дружеские, ни враждебные.

Были ли случаи вандализма или насилия? Редко, но были. К этому времени в полном ответе действовал приказ Главнокомандующего о жестоком наказании обидчиков мирного населения и этот приказ неукоснительно выполнялся. За плохое поведение кое-кто поплатился штрафным батальоном или тюрьмой.

Помню такой случай. Мы развернули рацию в небольшом населенном пункте, где 8-10 домов были разбросаны на приличном расстоянии друг от друга. Двое были на дежурстве, двое отдыхали. Рано утром к нам со слезами на глазах пришла средних лет эстонка и стала что-то, жестикулируя руками, объяснять нам на эстонском языке. Ничего не понимая, мы эстонку повели к дому, где размещались офицеры выносного пункта управления. Здесь кто-то из офицеров знал эстонский, и выяснилось, что поздно вечером к ней в дом вошли два офицера («с одной и двумя звездочками» — младший лейтенант и лейтенант, как объяснила хозяйка), поужинали сухим пайком, затем заперли хозяйку дома в одной комнате, а в спальне всю ночь насиловали ее 20-летнюю дочь. Дочь сейчас дома, сидит потрясенная и плачет горькими слезами. Рано утром, затемно, офицеры ушли из дома.

Все были возмущены и потрясены. По всем домам сделали обыски, опросили всех бойцов, часовых. Из рассказов часовых выяснилось, что действительно, через поселок проходили два офицера, имеющие документы и направляющиеся в свою часть. Рано утром их видели покидающими поселок в направлении на запад. Позвонили в штаб, оповестили соседние части. Поймали преступников или нет, мы так и не узнали.

За успешную операцию по освобождению Пскова. Острова, Петсеры (Печоры) коменданту 14-го укрепрайона присвоили очередное звание генерал-майора. Мы, радисты, редко с ним встречались, но однажды в Эстонии генерал-майор Бесперстов со своей свитой заявился к нам на радиостанцию. Я сидел с наушниками и передавал на ключе радиограмму. Остальные радисты занимались кто чем. Бесперстов подошел вплотную ко мне, я передал адресату «ждать», снял наушники и стал докладывать.

— С кем есть связь? — спросил генерал.

— Со всеми ОПАБами, — ответил я.

— Тогда свяжись с 261-м и я сейчас продиктую приказание Милютенко.

Я быстренько вызвал 261 ОПАБ, доложил:

— Связь есть, товарищ генерал-майор!

— Передавай: «Приказываю Милютенко немедленно поднять в атаку батальон и наступать со всеми приданными силами и средствами на населенный пункт Пухья!»

Я в растерянности оглянулся назад. Сзади Бесперстова стоял начальник штаба укрепрайона подполковник Мещеряков и подавал мне знаки, из которых я понял, что ничего не надо передавать. Я взялся за ключ и, не включая передатчик, стал долбить на ключе, имитируя передачу радиограммы. Затем доложил генералу, что приказ передан.

Для читателя поясню. Все передаваемые и принимаемые радиограммы были зашифрованы. Передача открытым — преступление! На фронте было достаточное количество контролирующих станций и любое нарушение в эфире строго каралось по закону.

Бесперстов то ли не знал этих правил, то ли, будучи в сильном подпитии, не соображал о своих действиях, но его указание передавать устный приказ по рации — нелепость.

Через некоторое время вся толпа вывалила из дома во двор. Из любопытства я передал дежурство на рации Дронзину, а сам вышел во двор. Генерал завернул за угол и на глазах у всех, в том числе старушки-эстонки, стал писать. В новом генеральском мундире сцена выглядела пикантно. Затем Бесперстов повернулся, увидел старушку:

— Видела русского генерала? — спросил он, — так вот, перед тобой генерал!

Сцена эта запомнилась как неприятная. Мы слышали, что Бесперстов злоупотребляет спиртным, а тут увидели это воочию.

Наши войска вели наступление с двух направлений: нарвское и псковское, а в середине оставались Чудское и Псковское озера. Некоторые немецкие части попали в кольцо, и мы захватили много немецкой техники, военнопленных. Немцы выходили из окружения и сдавались в плен. Их собирали в небольшие группы и отправляли в тыл. Помню, как на нашу рацию, располагавшуюся на хуторе, вышли 3 человека. С поднятыми руками, они приблизились к нам, покорно сложили автоматы, все свое снаряжение на землю и с поднятыми руками продолжали стоять. Честно говоря, мы не ожидали такой сцены и поэтому растерялись: что делать? Кто-то предложил: расстрелять и дело с концом! Однако большинство наших бойцов не хотели и слышать о такой расправе, ведь немцы пришли сдаваться в плен сами! Запросили штаб укрепрайона, оттуда приказали: в сопровождении бойца доставить в штаб.

Здесь надо сказать, чего греха таить, некоторые наши части пристреливали одиночных военнопленных, ибо не было времени возиться с ними. Ведь надо было доставить их на сборный пункт, выделить бойца для сопровождения, а времени нет, надо выполнять боевую задачу, каждый боец — на вес золота, Поэтому, когда я привел немцев на сборный пункт, где уже собралось несколько десятков пленных, на их лицах я увидел нескрываемую радость и благодарственные поклоны в мою сторону. Видимо, идя под дулом моего автомата, они опасались, что я их по пути пристрелю. А когда увидели группу своих — поняли, что спасены.

Был такой случай. В нашей роте, в каком-то взводе служил «сын полка», белобрысый паренек лет 15–16, среднего роста, мордастенький, не по возрасту рассудительный. На двух телегах вместе со связисткой они везли телефонное имущество. Летний день, солнце в зените, по проселочной дороге едут тихо-спокойно, впереди сидит на телеге женщина-связистка, за ней, на второй — «сын полка». Из кустов выходят два вооруженных немца, подходят к передней телеге. Остановились, немцы улыбаются, бормочут «фрау, фрау», угощают связистку галетами, хотят что-то сказать, объяснить, жестикулируют руками, во фразах попадаются русские слова «рус, корошо» и т. п. «Сын полка» сидит на задней телеге и наблюдает эту картину, на него немцы ноль внимания, стоят спиной. Он берет с воза винтовку и двумя выстрелами убивает немцев! Затем они со связисткой лупят кнутом лошадей и быстро удирают с этого места к себе в часть.

Мы потом долго в роте обсуждали и анализировали между собой этот случай и пришли к выводу, что немцы, видимо, имели мирные намерения, хотели сдаться в плен. «Сын полка» был награжден за свой поступок медалью «За боевые заслуги».

В частях было много несчастных случаев из-за небрежного обращения с оружием. Я сам чуть не стал жертвой случая. На вооружении появились необычные ручные гранаты большого веса. Во время боев этого добра было повсюду в достатке. Я взял одну такую тяжелейшую гранату, подошел к речке и решил попробовать оглушить рыбу. Снял предохранитель и что есть силы метнул гранату на середину речки. Вдруг над водой раздался взрыв, и осколки на моих глазах срезали рядом стоящие со мной кусты. Как ни один осколок не попал в меня — одному Богу известно!

Аналогичный случай произошел со старшим сержантом Лавруком. Он тоже решил добыть рыбки путем глушения гранатой. Откинул чеку, на секунды задержал гранату в поднятой руке и она взорвалась. Взрывом Лавруку распороло руку, лицо, шею. Его отправили в госпиталь на долгое время и мы о нем ничего не знали. Но однажды по фронтовой дороге мы двигались автоколонной на тихом ходу. Вдруг в толпе солдат на дороге кто-то увидел Лаврука, крикнул. Мы все свои взоры сосредоточили на нем, стали кричать. Он узнал своих, встрепенулся, стал бежать за машиной, махать руками. Но фронтовые встречи мимолетны, мы колонной быстро двигались к новому месту расположения, а Лаврук остался в другой части, куда, видимо, попал после госпиталя. Во всяком случае, мы были рады, что он жив.

На фронте из алюминия солдаты мастерили разные поделки: портсигары, карманные фонарики, коробочки и т. п. Для фонариков использовались алюминиевые ракетные гильзы. Не всегда были стреляные, поэтому иногда гильзу освобождали от заряда путем выковыривания его ножом или острым предметом. Был случай, когда заряд загорелся в руках разряжавшего и обжег ему лицо. Вид был страшный — в черноте блестели лишь глаза.

Я уже упоминал, что в армии было много женщин, многие офицеры, да и некоторые сержанты и бойцы обзаводились подружками. Начальник инженерного отдела укрепрайона майор Любош тоже имел подружку из нашей роты связи. В этом ничего не было сверхъестественного, если бы не трагический случай: девица повесилась. В лесочке, недалеко от части. Ее увезли, было следствие, никто толком не знал причину трагедии. Много позднее, как-то в задушевном разговоре с Борисовым, который уже был заместителем начальника управления связи укрепрайона, мы узнали, что повесившаяся девица была гермафродитом. Так, впервые, я услышал это слово.

С боями части 14 укрепрайона продвигались к городу Пярну. На фронте всякое бывает. Имея боевое задание быстро продвинуться к высотке, мы — радисты — вместе с ротой одного из ОПАБов двигались по проселочной дороге, пешком и на телегах. Вскоре наткнулись на обоз какого-то полка. Ездовые обоза были в стельку пьяны и на дороге создали пробку. Мы пытались их обойти, но здесь было болотистое место, и единственным путем оставалась грунтовая дорога.

Начались переговоры наших командиров с офицерами обоза; вскоре переговоры перешли в ругань и оскорбления. Наша попытка напролом обойти обоз закончилась дракой. Обе стороны пустили в ход оружие, началась беспорядочная стрельба. К счастью, у обеих сторон хватило ума стрелять вверх, и «бой» закончился без жертв. Но все же мы сумели обойти застрявший обоз и вовремя занять высоту.

Поздно вечером, после непродолжительного боя, мы ворвались в город Мыйзакюла. Город казался пустынным, не видно и не слышно ни души. В темноте забрались в пустой дом, развернули радиостанцию, подключились к какой-то сохранившейся на крыше гражданской антенне, которая оказалась весьма эффективной и мы быстро наладили связь с частями и штабом укрепрайона.

Мыйзакюла был пунктом, где замкнулось кольцо окружения немецких частей в Эстонии. Отступление им было отрезано и они огромными пачками сдавались в плен. Утром возле нашего дома скопились сотни военнопленных. Странно было их видеть. Здесь собрались люди почти всех национальностей, даже грузины, армяне, итальянцы, поляки (не было прибалтов), какие-то желтые и темные лица — не разобрать. Мы долго наблюдали за пленными, а они, кто сидя, кто стоя, а кто и лежа, вели между собой беседы на непонятных для нас языках. Какой-то ненависти или желания кому-то заехать по мордасам— у нас не было. Простое любопытство.

Возле одной группы пленных я увидел лежащий в траве велосипед, поднял и выкатил его на дорогу. К нашему удивлению, велосипед оказался совершенно исправным. Видимо, кто- то из пленных катил на нем на запад.

Мы обрадовались находке и тут же начали обкатывать велосипед. За войну разучились ездить, но быстро освоили немудреную науку и от души повеселились, катаясь вокруг толпы военнопленных, которые с грустным видом наблюдали за нашим развлечением.

В конце сентября 1944 года, ночью, на плечах отступающего врага мы ворвались в город Пярну. Постольку с Пярну у меня связаны довольно серьезные события, надо коротко напомнить военную ситуацию.

В составе наших войск Прибалтику освобождали и сформированные из эстонцев, латышей и литовцев соединения. Но и на стороне немцев воевало не меньшее число прибалтов. Дрались они отчаянно и ожесточенно, в плен не сдавались, а оказавшись в окружении — уходили в партизаны. Вот этот-то контингент немецких прислужников яростно сопротивлялся. И потом вместе с немецкой группой армий «Север» укрылся на Курляндском полуострове. Вот что сказано об этом в книге «Великая Отечественная война Советского Союза»: «…вскоре наши войска встретили яростное сопротивление гитлеровцев и 19 октября были остановлены на заранее подготовленном рубеже Тукум-Гардене. Все последующие попытки фронтов прорвать оборону и расчленить прижатую к морю группировку успеха не имели… Поэтому вражеская группировка (в Курляндии) оставалась блокированной на полуострове до конца войны и капитулировала лишь в мае 1945 года».

В Пярну еще шли бои, а меня утром с помкомвзвода Василием Афониным бросили в 290 батальон, наступавший вдоль побережья Рижского залива, с которым к вечеру вступили в местечко Хяэдемеэсте. С ребятами — связистами из 290 ОПАБа мы были хорошо знакомы еще со времен боев под Красным Бором, поэтому у нас образовалась дружная компания: Михалев, Терехов, Чупаков, мы с Василием Ивановичем. В Пярну в спешке мы не получили сухой паек, и ребята из ОПАБа поставили нас на пищевое довольствие в ОПАБе. Конечной точкой нашего наступления вместе с 290 ОПАБом были поселки Айнажи и Салацгрива на границе Эстонии с Латвией. Здесь мы закрепились и стали в оборону.

Курляндская группировка немцев вместе с гарнизоном Моонзундского архипелага островов (о-ва Сарема, Вормси, Муху, Хиума, Сырве) прочно удерживала позиции и являлась хозяином Рижского залива. Вот почему командование Ленинградского фронта поручило оборону противоположного берега Рижского залива частям 14 укрепрайона, штаб которого расположился в городе Пярну, центре обороны.

Конечно, все мы мечтали о том, что наши войска быстро уничтожат Курляндскую группировку и нас перебросят на запад для наступления на Берлин. Но судьба рассудила иначе: Великую Отечественную войну мы закончили в Пярну, так и не одолев Курляндскую группировку фашистов.

Итак, мы скова в глубокой обороне. Для нас, молодых ребят. оборона не лучшее время. Опять, как и в обороне под Ленинградом, потянулись тяжелые и тоскливые дни. Немцы часто предпринимали вылазки на наше обороняемое побережье, но всегда получали достойный отпор и уходили на судах восвояси.

Однажды нас с Афониным неожиданно из Aйнажи отозвали в Пярну. Вернувшись, мы увидели, как город на глазах возрождается. Пярну был городом-курортом: песчаные пляжи, море, тенистые парки с аллеями. Его бульвары, площади и газоны делают город как бы большим садом. Рядом с привычными липами, дубами, кленами, березами, ясенями в парках и на бульварах можно встретить пихты, ели, лиственницы, сибирские кедры, черные сосны, туи и кипарисы, можжевельник и рябину, много других пород. Через город протекает довольно широкая река Пярну, мост через которую был взорван отступающими немцами. С постройки нового (временного) деревянного моста и началась жизнь наших воинов.

Мост был построен довольно быстро, и в знак благодарности власти города устроили в здании театра «Эндла» прием для его строителей. Конечно, в театр были не все приглашены, а лишь избранные. Мне очень хотелось попасть туда, но все попытки получить пригласительный билет потерпели неудачу. Было известно, что будет концерт, танцы, приглашено много эстонских девушек. Я решил каким-то образом пробраться в театр. Этот случай по моему рассказу описал в газете, уже в 90-е годы, корреспондент «Красной Звезды».

«В голове у меня сразу же выстроился новый сюжет: я стремительно направился к ратушной площади, что располагалась в центре городка. Улицы Пярну, хотя их и начали интенсивно расчищать, все еще были завалены битым кирпичом от разрушенных зданий. Кое-где в домах сквозь неплотно зашторенные окна пробивался слабый мерцающий свет, помогавший ориентироваться в залитом смолянистой темнотой городе.

У подъезда театра „Эндла“ стояло несколько виллисов, генеральская „эмка“. Водители, сбившись в кучку у одной из машин, курили, судачили. У входа в театр — два автоматчика. Долетевшие из здания звуки джаза, словно туманом, заволокли мое сознание, притупили выработанную войной осторожность, позвали требовательно и безоговорочно.

И я пошел. Перемахнул какой-то забор, лез через штабеля дров, сложенных во дворе театра, пробирался вдоль глухой стены, пока не увидел маленькие приземистые окна подвальных помещений здания. Чутье подсказывало, что эти слепые, похожие на амбразуры окна могут вывести меня туда — в светлые, наполненные музыкой залы. Я протиснулся в одну из ниш, отковырнул ножом засохшую замазку на стекле, вытащил пальцами старые, проржавевшие гвозди. В нескольких шагах прошел парный патруль, и я на несколько минут замер.

Когда шаги патруля затихли, вынул стекло, просунул в отверстие руку и, отбросив крючки, распахнул окно. Внизу был мелкий и липкий уголь. На ощупь отыскал дверь, к счастью она не была заперта, вышел в тускло освещенный коридор, привел себя в порядок. Дальше было просто — на звуки музыки. На первом этаже то и дело натыкался на удивленные взгляды каких-то гражданских людей, но мне было на всех наплевать. Знакомый старшина из штабных бесцеремонно остановил меня на лестнице.

— Ты как сюда попал, Головко?

— Приказано найти зампотеха роты связи. Не видел его?

— А где ты так перемазался? Посмотрись в зеркало.

— Та хрен с ним. Зампотех здесь или нет?

— Нет его здесь. Это точно. Пошли в туалет, там есть зеркало.

Я не узнал себя в ледяной глубине зеркала. Глаза запали, щеки провалились, через весь лоб угольная полоса. Такие же угольные пятна на обмундировании. Намочил под краном кусок бинта, который всегда носил с собой, вытер лицо, одежду, сапоги. Теперь можно было и танцевать.

Танцы были моей непреходящей страстью. Я это понял, когда в 1937 году поступил в Ленинградский строительный техникум. Учиться было нелегко — и школьные знания, полученные в белорусской глубинке, не соответствовали требованиям, и стипендия была символическая, и приживался к городским условиям не просто, но зато в техникуме каждую субботу и воскресенье устраивались в общежитии танцевальные вечера, и удовольствие, получаемое от них, многократно перекрывало все тяготы студенческой жизни. Уже с понедельника начинал считать дни и часы до очередной субботы. Когда меня призвали в армию и, будучи уже в Понтонной, я притащил туда старенький патефон, пластинку с фокстротом „Рио-рита“. Зажигательный танец! От голода шатались, а танцевали, да еще с каким азартом! Устраивали танцевальные посиделки и в укрепрайоне. В блиндаже, на полусогнутых ногах. Рядом рвутся снаряды, пулеметчики обмениваются „любезностями“, а в землянке с двумя накатами верещит патефон, солдаты танцуют „Рио-риту“.

Когда отбили у немцев Красный Бор, при обустройстве в нем связисты не забыли, что одну из землянок надо приспособить под „танцевальный зал“. Конечно же, „мотором“ в эти часы отдохновения был я и мои ближайшие друзья Женька Курнаков, Леша Чапко, Юра Смирнов. Гвоздем программы всегда было выступление дуэта Курнаков-Головко. Песни вылавливали по радио, записывали слова, запоминали мелодию, разучивали в свободные от боевой работы часы. На бис мы всегда исполняли песенку о незнакомке, которая однажды вышла на перрон из вагона под номером пять и навсегда разбила сердце юноши, который искал на этой станции свою любовь.

Однажды, будучи не в духе, командир роты снял меня с поста у Знамени за плохо заправленный противогаз и посадил под арест. А вечером офицер пришел на танцы с молодой врачихой из медсанбата. Танцы же не заладились с самого начала, и ротный понял почему.

— А где сержант Головко? — спросил он.

— Так вы же его под арест посадили, — напомнил Курнаков.

— Отставить арест, Головко должен быть на танцах!»

…Я был уверен, что ротный и сейчас обрадованно улыбнется, когда увидит меня в танцевальном зале театра «Эндла». «Покажи им, Головко, как танцевать надо — скажет наверняка, — пусть знают наших!» Если, конечно, он тоже приглашен в театр на этот торжественный вечер.

Увы, ни ротного, ни зампотеха в танцевальном зале не было. Да и танцы мне не поправились: чопорные гости, пресные лица, музыканты — как восковые фигуры. На танго пригласил белокурую стройную эстоночку. Она опустила глаза и решительно отказалась. Подошел ко второй — все повторилось. Сделал третью попытку, и снова отказ. Настроение совсем испортилось.

В свою землянку вернулся незадолго до полуночи. Все спали. Женька Курнаков хлебал из алюминиевой кружки горячий кипяток, готовился заступить на пост возле складов техимущества.

— Что-то башка трещит, сопли текут, — пожаловался он.

— Я подменю тебя, — сразу созрело у меня решение, — скажу взводному, что ты заболел.

К полуночи небо совсем очистилось, звезд стало много, и казалось, что они шевелятся. Изредка, на той стороне залива, где предполагалась передовая, вспыхивало и медленно оседало зеленовато-белое свечение — беззвучно, с испуганным трепетаньем. Откуда-то издалека в небо взлетали прерывистыми стежками желтые трассеры, я привычно провожал их полет глазами…

В Пярну я начал вести дневник. Жаль, конечно, что не сделал этого гораздо раньше, теперь бы пригодился для записи воспоминаний. Вот, что записано в первых строчках дневника: «Скука и тоска! Сколько же можно стоять на одном месте?! Неужели в этом Пярну буду до конца войны?» К сожалению (а теперь, возможно, и к счастью), мои опасения оправдались.

Итак, Пярну. Возможно, здесь была моя первая любовь. Не помню, как состоялось мое знакомство с Валей Правдиной, связисткой из нашей же роты связи, но вскоре у нас установились близкие отношения. Нельзя сказать, что она была красивой девушкой. Среднего роста, пикантная полнота, не портящая фигуры, круглое лицо, коротко стриженные темные волосы…

Как-то утром в землянку позвонил ротный. Не открывая глаз, нащупал эбонитовую трубку, просунул одним концом под клапан ушанки и, нажав микрофонный включатель, сонно представился:

— Сержант Головко слушает.

— Вот что, сержант Головко, — в трубке звучал усталый голос ротного, — разбуди Курнакова, пусть у радиостанции посидит, а ты дуй ко мне. Будет тебе одно приятное задание.

Располагался капитан Горбачев на первом этаже укрытого старыми тополями двухэтажного особняка, что приткнулся на заброшенной окраине Пярну. У полуразрушенного крыльца валялось несколько помятых цилиндрических коробок от немецких противогазов, сплющенная гильза от сорокапятки.

Капитан Горбачев сидел на стуле босой, расставив ноги, туго охваченные брюками, и пошевеливал розовыми пальцами- коротышками. Видать, только разулся. Ворот гимнастерки был расстегнут.

— Ты знаешь, Головко, — сказал он досадливо — радистов я берегу. Но линейщикам надо помочь. Тем более что связистка новенькая. Сейчас она у зампотеха инструктаж проходит. Проводишь ее на выносной пункт связи, вот сюда. — Он ткнул ногтем указательного пальца в измятый лист карты. — Все просто: по дороге вдоль моря. Тут попутного транспорта до дури. Верст пятьдесят. Там по кабелю определишься.

Старшина Храбров, ординарец зампотеха, не пустил меня в дом.

— Сейчас выйдет твоя связистка, — сказал он, плотно уминая махру в листок газетной бумаги. Послюнявил, склеил, один кончик цигарки запечатал пожелтевшими пальцами, второй сунул в рот. Ловко крутанул колесико самодельной зажигалки, прикурил. — Будь осторожен, — предупредил, — тут в Эстонии по лесам всякой вражины затаилось.

Я, грешным делом, подумал, что связистку придется ждать долго, хотел уже присесть, но дверь скрипнула и она вышла. Если бы у меня спросили, какой она мне показалась, я бы сказал: никакой. Обычный рост, обычное лицо, обычная короткая стрижка, упрятанная под новенькой ушанкой. И одета обычно: перехваченная солдатским ремнем телогрейка, ватные брюки, яловые сапоги. За плечами туго набитый вещмешок.

— Вот, Валя Правдина, наша новенькая, — сказал зампотех. — Проводишь и сразу назад. Парень ты, Головко, отчаянный, но предупреждаю — без глупостей. Понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

— Все. Счастливого пути. Можете топать.

Полуторку мы увидели, когда тракт повернул на холм, круто скользнул вниз. Здесь на холме, где волглый ветер затеребил полы шинели, в глаза бросилась пустовавшая площадка с тремя окопчиками, валялись, ржавея, спирали «бруно», пустые цинки от патронов и пропитанные смолой упаковочные картонки. Вся площадка была усеяна стреляными гильзами. А внизу у обочины стояла машина, из открытого радиатора валил пар. Шофер набирал воду из воронки самодельным ведром — белой высокой банкой от сгущенного молока с куском телефонного кабеля вместо дужки.

— Подвезете? — спросил я.

— Чего же не подвезти, если попутно, — буркнул шофер.

Валя села в кабину, я забрался в кузов, устроился на промокшем брезенте. Ехали медленно. В коробке скоростей что- то металлически хрустело. Миновали сожженную деревеньку. Черные печи, пролысины черной земли, ржавая щетина прошлогодней травы. На развилке машина притормозила.

— Вам прямо, мне направо, — сказал шофер, высунув в окно небритое лицо. — Километров пятнадцать.

— Давай сидор, помогу, — не дожидаясь согласия Вали, я снял с ее плеч зеленый вещмешок. Поправив карабин, закинул мешок за плечо. Наконец разговорились, Валя рассказала, что она из Горьковской области, была три месяца в учебном полку, на фронт просилась давно, а послали только сейчас. Очень жалеет, что их разлучили с подругой, и рада, что ей сразу доверили боевую работу. Я в свою очередь похвастал своими друзьями. Рассказал про Лешу Чапко, про Курнакова Женьку, Юру Смирнова. Вспомнил, как в первую блокадную зиму едва не отдали концы, когда учились в школе связи на Суворовском проспекте. Как помогал мне спастись от голодной смерти отец.

— Сохранился у него бидончик столярной олифы, он столяром был. А на помойке у нас была замерзшая картошка. Откопаешь несколько штук, на олифе поджаришь и — жизнь продолжается.

Валя бросала на меня быстрые взгляды, но сквозь прикрытые веками ее глаза нельзя было понять — то ли она не верит, то ли сочувствует, то ли удивляется, что такое могло быть на самом деле.

В деревеньку — конечный пункт маршрута — мы пришли в сумерки. Мороз снова сковал хрупким стеклом края луж. Охладевшее небо низко раскаталось над грустными полями, по которым шел накрап воронок. Промежуточный пункт связи обжил два блиндажа, оставленные немцами — чистые, обшитые неошкуренными стволами изведенного на это дело ближнего соснового подлеска.

— Нам про тебя уже телефонировали, — встретила нас полнотелая связистка со старшинскими погонами. — А вам, товарищ сержант, придется ехать обратно. Студебеккер попутный есть. Хотя мы надеялись, что вы у нас заночуете. Спиртику желаете?

Поесть хотелось. Но и от спирта не отказался. Не успел как следует подковырнуть ножом тушенки из глиняной миски, как у блиндажа просигналил студор. Надо было прощаться.

— Удачи в службе, Валюша, — сказал я и протянул руку. И когда в моей лапе оказалась ее маленькая теплая ладошка, вдруг почувствовал, что щеки и уши стали горячими. «Это от спирта», — успокоил себя и вышел из блиндажа.

А недели через две, когда сидел за ключом и отстукивал радиограмму в штаб корпуса, в жарко натопленный подвал с дымящимся котелком вошел Женька Курнаков и весело сообщил:

— Слышь, Вась, тебя спрашивает некая Валя. Приехала за продуктами для пункта связи.

Тут я снова почувствовал, что жаркая волна ударила в лицо.

Смутилась и Валя, когда увидела меня совсем близко. В этот раз на ней вместо ватных брюк была короткая, плотно обхватившая бедра защитная юбка. И хотя ноги в коричневых чулках свободно болтались в раструбах голенищ, это не портило внешнего вида, скорее подчеркивало стройность ее фигуры.

— Знаешь, — сказала она просто, — я тебя вспоминала чуть ли не каждый день. Звонила к вам на станцию, но тебя не было. А тут вот оказия подвернулась, я и напросилась.

— И я о тебе думал, — признался я и снова покраснел. — Ну, как у тебя там дела?

— Старшина у нас, ты ее видел, хорошая тетка. Как наседка, все заботится о нас, все жизни учит. Приглашала тебя в гости.

— А ты приглашаешь?

— Само собой, буду очень рада.

У нее было около двух часов свободного времени, и мы решили погулять в темнеющем неподалеку хвойном лесу. Уже который день не по-весеннему жарко пекло солнце, и лес задыхался от распаренной хвои. Хвоя была всюду: вверху зеленая, чистая, густая; и под ногами — подошвы скользили по мягкому многолетнему навалу сопревших и ныне подсушенных иголок. На стволах сосен запеклись выжатые солнцем прозрачные капли смолы. Валя отодрала от коры липкую сосульку и посасывала ее с удовольствием, как в детстве леденец. Ее примеру последовал и я. Было покойно и мирно. Слышались приглушенные голоса бойцов, звякающих инструментом возле разобранных гусениц танков, далеко на западе мерно ухали то ли выстрелы тяжелых орудий, то ли разрывы снарядов. Даже не верилось, что в десятке километров идут кровопролитные бои с прижатыми к морю частями курляндской группировки.

Я не заметил, как Валина рука оказалась в моей руке, как мы присели у толстого, выпирающего из земли корня старой сосны и Валя, как нечто само собой разумеющееся, положила на мое плечо свою легкую головку. Короткие волосы нежно коснулись моей щеки, и я замер, боясь спугнуть сладкое остановившееся мгновение.

Уже на следующий день группу радистов бросили в прифронтовую полосу, где немцы предприняли очередную попытку вырваться из курляндского котла. Работать пришлось и под обстрелом, и под бомбежкой, и даже хвататься за карабин, когда в расположение штаба просочилась группа немецких лазутчиков. Бои затихли так же неожиданно, как и начались.

— Пасха приближается, — не то в шутку, не то всерьез сказал капитан Горбачев, — Будут сидеть смирно, по праздникам они не любят воевать.

Еще он сказал, что высшее начальство очень довольно работой радистов, и что всех приказано представить к наградам. Воспользовавшись добрым расположением духа и хорошим настроением ротного, я попросил разрешения обратиться по личному вопросу.

— Что у тебя, Головко?

— В гости меня приглашали на пункт связи. Может, разрешите?

— Новенькая телефонистка?

— Так точно.

— Что ж… Разрешаю! В воскресенье, на Пасху, в понедельник к вечеру быть в роте!

Ночь накануне я почти не спал, волновался, все представлял, как встретит Валя. На рассвете еще раз начистил сапоги и предстал перед ротным.

— Пасха, пьяные эстонцы, мало ли чего может случиться. Зря вы его отпускаете, — заметил заместитель Горбачева.

— Пусть сбегает. Я обещал. Но в понедельник, как штык! Понял?

Что же тут было непонятного? В распоряжении 36 часов. Значит, 50 километров пути — не привыкать. Вышел на околицу, еще сморенную сном, и бодро зашагал по гравейке. Восток уже рассветлился и обещал добрый день: по-весеннему теплый и безветренный. То и дело оглядывался, надеясь увидеть попутную машину или хотя бы конную упряжку, но дорога была пустынной, а пройденные километры значительно короче всамделишных. Привыкший, как все связисты ходить много и быстро, я подсознательно верил, что у любой дороги есть конец, что на любой дороге, тем более такой крепкой и почти не разбитой разрывами и транспортом, обязательно появится попутка. Эта уверенность усиливала хорошее настроение от предстоящей встречи с Валей. Когда мы прощались в прошлый раз, она совершенно неожиданно обхватила меня рукой за шею, вытянулась на цыпочках и поцеловала. Горячо. В губы. Я прямо ошалел от такого пассажа, а когда опомнился, Валя уже махала рукой с подножки тронувшегося студебеккера.

Размашистыми шагами я упорно отмерял километр за километром, благо эстонская дорога была утыкана километровыми бетонными столбиками. Глядя на часы, старался за час отшагать пять километров, дабы за десять часов добраться до назначенного места.

Уже пройдено больше половины, сухого пайка нет и живот подтянуло, сильно хотелось поесть.

Воспоминание о пище отозвалось в желудке сосущим и требовательным сигналом. Отмахал не менее тридцати километров, а дорога как была пустынно-вымершей, такой и осталась. Хутора, мимо которых проходил, тоже не подавали признаков жизни. Лишь в одном дворе заметил пожилую женщину, кормившую с крыльца двух огненно рыжих петушков. Увидев солдата, старая эстонка насторожилась. Но я как можно дружелюбное улыбнулся ей, поздоровался с поклоном и спросил, не угостит ли хозяйка в честь праздника Пасхи кружкой молока. Женщина по-русски говорить не умела, но поняла меня и пригласила в дом. Достала из печи пирог и досадливо покачала головой — еще не испекся.

— В животе допечется! — продолжая улыбаться, сказал я.

Хозяйка пожала плечами, дескать, мне не жалко, но чтобы потом не было претензий. И молока налила в большую глиняную кружку. Во время трапезы я услышал гул автомобильного мотора и мгновенно выскочил из дома, убежденный, что пропустил свою единственную удачу с попуткой. Но старая полуторка шла в противоположную сторону, в Пярну, и на душе стало спокойно. Подарив эстонке валившуюся в кармане коробку спичек, я поблагодарил за угощение и пошагал дальше. Короткий отдых лишь четче проявил накопившуюся усталость, но мысль, что осталось уже меньше, чем пройдено, придавала силы.

Вход в землянку, которую обжили связистки пункта, дверей не имел, был завешен камуфлированной брезентовой тканью от немецкой палатки. Как только я дотронулся до нее, сразу забеспокоился, что-то заколыхалось в горле, стеснило в груди — не продохнуть. Боже! Как я заволновался… Позади 50 километров!

Конечно, меня ждали и волновались. Здесь никто не мог подумать, что не будет попутной автомашины и мне придется весь путь преодолеть пешком. Когда же я сообщил, что протопал пешком — удивлению не было границ!

Поужинали, выпили понемногу, перекинулись с обитателями точки новостями, Я сообщил, что завтра, в понедельник к вечеру я должен быть в роте. Народ засуетился, отвели нам с Валей за дощатой перегородкой место для ночлега.

Утром ноги гудели, но надо было отправляться в путь. Попутного транспорта снова не было, но и ждать у моря погоды некогда, служба есть служба, снова начал отсчитывать километры. Практически, если не считать эстонца с телегой и лошадью, который подвез километров пять, весь обратный путь снова преодолел пешком.

В роту вернулся поздно, за полночь. Ребята уже спали, доложил помкомвзвода о прибытии и завалился спать.

Уже в 70-е годы я как-то рассказал этот эпизод сто километрового похода своей жене Татьяне. Она обронила только короткую фразу: «Да, вот это любовь!».

Наш роман с Валей продолжался довольно длительное время. Редко, но она приезжала в Пярну, и эти встречи были радостными и счастливыми. В одноэтажном доме был большой зал, здесь был оборудован учебный класс для радиовзвода, где мы тренировались по своей специальности, повышали квалификацию. Наиболее опытные радисты сдали экзамены на 2-й класс, получил это звание и я. Для этого надо было передавать и принимать свободно 17 групп в минуту (по 5 знаков в группе, т. е, 85 знаков в минуту).

Во дворе этого дома находились различные хозяйственные постройки, в том числе домик-кладовка. Кто-то облюбовал этот «хитрый» домик для любовных встреч. Здесь было довольно уютно. Низкий потолок из вагонки, маленькое оконце, чистые бревенчатые стены, широкие полати, столик, скамейка. Ключ от «хитрого» домика передавался из рук в руки по мере потребности им воспользоваться. «Тайна» этого домика держалась строго, командиры о нем не знали.

По приезде Валентины в Пярну наши встречи тоже проходили в «хитром» доме. Трудно сказать, как все сложилось бы в будущем, но вскоре произошел случай, который предрешил наш разрыв.

Я вечером заступил на пост у склада техники. Он находился во дворе дома, в котором проживал заместитель командира роты связи старший лейтенант Михеев. Ординарцем у него был старший сержант Хворов. Окна квартиры Михеева выходили на улицу и во двор.

Прохаживаясь с автоматом на плече по двору, я случайно услышал через окна квартиры Михеева женский смех, показавшийся мне знакомым. Подойдя ближе к окну, стал вслушиваться, неожиданно узнал свою Валю. К этому времени она вернулась с точки и находилась в своем взводе в Пярну. Девушки-связистки по наряду ходили на занимаемые офицерами квартиры и производили уборки. Услышав голос Вали из квартиры Михеева, я не нашел поначалу ничего подозрительного: в квартире беседовали трое — Михеев, Хворов, Валя. Проходило время, а Валя не выходила. Вскоре я услышал похрапывание спящего Хворова. К этому времени за плотной шторой погас свет. Вышел на улицу, два окна Михеева освещались. Мысленно определил: Xворов задремал в своей комнате, а Михеев с Валей находятся в большой комнате, окнами выходящей на улицу. Вскоре погас свет, и как огненная стрела пронзила догадка. В таком состоянии человек может натворить непоправимое. Первой мыслью было: дать очередь из автомата по окнам. Метнулся во двор — храп Хворова продолжался, он спал. Все же, видимо, разум взял верх. Подобрав с земли увесистый камень величиной с кулак, я с силой швырнул его в уличное окно Михеева! Сразу как-то отлегло на сердце, и я вернулся во двор на свое место постового.

Через минуту-две дверь распахнулась и во двор выбежала Валя. Я подскочил к ней, она в испуге остолбенела, что-то стала лепетать.

— Поговорим завтра, — промолвил я и отпустил руку, она быстро убежала во взвод.

Еще через некоторое время на крыльце появился Михеев. Я стоял у склада, невдалеке.

— Кто на посту? — спросил он.

— Сержант Головко, — ответил я.

— По-ня-тно, — с растяжкой промолвил Михеев и ушел к себе.

В полночь меня сменил другой часовой, а я вернулся в радиовзвод. Интересная деталь: я никому не сказал о камне, брошенном в окно, Михеев, видимо, тоже не стал раздувать ночной инцидент, и для меня эта хулиганская выходка закончилась без последствий.

Валентина всячески оправдывалась, говорила, что Михеев пытался, но ничего между ними не было. А после того, как раздался треск стекла в окне и в комнату упал увесистый камень, он и вовсе отпустил ее восвояси.

Но с этого времени в наших отношениях появилась трещина. Мы продолжали встречаться, но каждая встреча начиналась с претензий друг к другу, упреков, споров. Я стал подозрительным, наводил справки о прошлом поведении Вали. Выяснилось, что на точке, где она долгое время находилась, к ней часто приходил какой-то пограничник. Она отрицала всякую связь с ним, но мои подозрения не рассеялись. Во всяком случае, серьезных намерений в отношении Валентины у меня не появлялось.

Жизнь в Пярну была довольно веселой. Немецкие вылазки на наше побережье не вносили заметных изменений в жизнь роты связи. Продолжались дежурства на рации, в карауле, патрулирование в городе, занятия в учебном классе. В свободное время устраивали танцы прямо на асфальте улицы под окнами учебного класса, под радиолу. Приходили гражданские люди, солдаты из других частей. Вскоре была открыта городская танцевальная площадка, и мы часто посещали это веселое место.

В радиовзводе появился младший лейтенант Зайков, маленький человечек, худенький, белобрысенький. Заметен он был тем, что был пристрастен к спиртному. Вся его жизнь протекала в заботах — как выпить. При этом он не скрывал этого, находился почти всегда под шафе.

— Правда только в водке, — часто говорил он.

Кончилось это тем, что милиция поймала его вместе с одним нашим бойцом в ювелирном магазине, который они пытались ограбить. Обоих посадили в тюрьму. Однако на 1-е мая их амнистировали и вскоре Зайков исчез из нашей части.

Немецкие передачи на русском языке по радио прекратились, видимо немцам было не до этого. Мы прослушивали эфир, хотя не знали иностранных языков, но было понятно: война приближается к завершению. Где-то в первых числах мая 1945 года мы узнали, что союзники ведут переговоры о мире, хотя в нашей армии это было секретом. 7 мая по передачам на английском и немецком языках я почувствовал что-то необычное, вроде кончилась война. Ждал, что вот-вот наше радио сообщит о Победе. Но прошел день — ничего нет.

9 мая в 2 часа ночи Саша Григорьев своим мощным голосом разбудил взвод.

— Немцы капитулировали, конец войне! — кричал он.

Мы все вскочили, стали обсуждать новость. И вдруг на улице раздались первые, сначала одиночные, а затем частые выстрелы. Было видно, как в небо летят трассирующие пули. Не долго думая, мы схватили свое оружие и, выбежав на улицу, стали палить вверх. Гул выстрелов нарастал, с соседних домов тоже выбегали солдаты и начинали палить. К ружейным и автоматным выстрелам вскоре присоединились залпы зениток, а затем бахнули крупнокалиберные орудия. Сплошной гул выстрелов из всех видов оружия продолжался несколько часов, словно шла артиллерийская подготовка перед атакой!

В четыре часа ночи построились и пошли на митинг. Настроение было такое, словно все сошли с ума. Особенно буйствовала женская половина, девчонки кричали, смеялись, толкали друг друга, валили наземь. После митинга никто не спал, шли задушевные разговоры. Особенно всех заботила проблема: когда по домам.

На 9 часов утра 9 мая был назначен общегородской митинг. Рота построилась повзводно и двинулась на центральную площадь. Радостно было смотреть на четкую колонну и сознавать себя победителем. Вот как у меня записано в дневнике: «Сознание гордости за нашу Красную Армию и панорама жадно смотрящего на нас эстонского населения придает какие-то необыкновенные, новые силы. А ведь многие из них когда-то смотрели на наступающих немцев и думали: „русским капут!“».

Несмотря на подписание немцами акта о капитуляции, для нас война 9 мая не закончилась. Группировка противника, наполовину состоящая из прибалтов, не сложила оружие, поэтому нашим командованием было принято решение — штурмовать!

Несколько радистов из нашей роты связи отправили на помощь войскам, штурмующим немцев. 10 мая я оказался под Тукумсом и влился в части полевиков. Начался ожесточенный бой за прорыв линии фронта. Наша войска были так ожесточены и решительны, что оборона немцев была сразу сломлена и вся громада нашей техники двинулась вперед. Помню лишь, что мы двигались в автомашинах на приличной скорости, а повсюду стояли люди в немецкой форме с подмятыми вверх руками. За несколько часов мы промчались по всей Курляндии и вышли к морю. Повсеместно шло пленение солдат противника, мы лакомились немецким шоколадом и консервами.

После окончания Курляндской операции вернулись в свою часть в Пярну, где уже продолжили жизнь в мирных условиях. Вскоре нас из Пярну вывели и передислоцировали в поселок Вити, вблизи станции Вяна. Здесь когда-то был, видимо, пионерский лагерь и вот в его помещения вселились взводы нашей роты.

Пошла будничная жизнь. Снова встал «во весь рост» вопрос о питании. Мне явно не хватало рациона, утвержденного для солдат мирного времени. Чувство голода напомнило блокаду Ленинграда. Дополнительно достать продукты не было возможности. Ребята советовали обратиться к командованию с просьбой о добавочном пайке, так как мой рост (183 см) и вес (около 100 кг), якобы, давали мне законное право на такую прибавку.

Командир роты ответил, что он не решает такие вопросы, и я обратился к начальнику политотдела укрепрайона подполковнику Маслову. Надо отдать ему должное — он внимательно выслушал и сочувственно отнесся к моей просьбе.

— Не хватает пайка? — спросил он.

— Да, товарищ подполковник, весь день мысли о еде.

— Ладно, что-нибудь придумаем.

Ушел я от него с хорошим настроением. Через некоторое время наш повар Пашка сообщил мне, что ему поступила команда выдавать мне двойную порцию, кроме хлеба. Тут же налил мне полный котелок щей, а а крышку от котелка навалил каши. Ребята шутили и хохотали:

— Ну, теперь ты, Васька, будешь как боров.

Конечно, двойной паек был многоват, и я стал делиться едой с товарищами.

Пашка-повар понимал, что двойные порции для одного бойца — многовато и стал «химичить»: суп наливал примерно полторы порции, то же проделывал и со вторым. Но и я был не лыком шитый. Обзавелся двумя плоскими котелками и с ними заявился к Пашке:

— Наливай порции раздельно, — сказал ему.

Пашка почесал за ухом, но стал выдавать двойной паек в полном размере. Так был решен главный для солдата вопрос.

Готовилась демобилизация старших возрастов. В этой связи пришел приказ часть имущества сдать на армейские склады. Так получилось, что первый рейс с таким имуществом поручили проделать мне. Ранним утром погрузили аккумуляторы, катушки проводов, телефонные аппараты и прочее, и мы с водителем двинулись в Таллин. Но сдать имущество на склад оказалось не так просто, Приемщики придирчиво осматривали каждую вещь и только после этого допускали в склад. В неважном состоянии оказались аккумуляторы, их не принимали, и я принял решение: водителя отослать в часть и просил прислать человека мне на помощь. На второй день приехал Леша Чапко, и мы вместе промыли аккумуляторы, привели их в порядок.

Командованию понравилась моя работа и меня стали посылать сдавать имущество постоянно. На этом деле проявились первые мои организаторские способности. Я метался по складам, разрубал разные бюрократические закорючки и успешно сбывал со своих рук порученное мне имущество.

Одновременно полным ходом шла подготовка старших возрастов к демобилизации. Готовились документы, шла сдача оружия, выдавались выходные пособия. Роту готовилась покинуть большая половина ее состава. Кем-то было принято решение устроить прощальный ужин с выпивкой положенных ста грамм.

Однако это мероприятие закончилось чуть ли не трагедией. Как водится у русских, участники прощального вечера перебрали спиртного, и началась массовая драка, всю ночь шло выяснение отношений.

Так как в радиовзводе была в основном молодежь, то мы в этой пьянке не участвовали. Ночью, когда спали, к нам в помещение влетел помкомвзвода младший лейтенант Северов. Мы знали с вечера, что в лесу идет драка и не стали в нее вмешиваться. Тут же Северов во весь голос скомандовал:

— Радисты, в ружье!

Видя, что и сам Северов под хмельком, Женя Яковлев из-под одеяла ответил:

— Силов нет, слабая кормежка, не сможем воевать с пьяными!

Северов еще что-то прокричал, пригрозил всех наказать и, видя, что никто не собирается вставать с постели, удалился.

Утром можно было наблюдать «славную» картину. Наш шофер с автомашины, где была смонтирована мощная рация, явился с разбитым бутылкой лбом, заклеенным крест-накрест пластырем. Гимнастерка разорвана и ни одной награды на груди. Кстати, на ужин все ветераны принарядились, подшили белые воротнички, до блеска начистили награды. И вот теперь все они бродили по лесу с опущенными головами, сосредоточенными глазами — искали свои награды. Кое-кто ползал на коленках или четвереньках. Нашему веселью не было границ, мы от души хохотали и издевались над горе-«фолькштурмом» (так мы называли «стариков»). Почти у всех были разбиты лица, порвана одежда, потеряны ордена и медали. Все-таки поиски дали результаты, и большинство нашли свои награды в лесу.

На ужине присутствовало и начальство из укрепрайона, но когда началась драка, оно быстро смоталось на легковых автомобилях, оставив ротных офицеров расхлебывать заварившуюся кашу.

О нашем непослушании команде «в ружье», конечно, никто не напоминал. И офицеры и «отвальные» бойцы несколько дней ходили словно провинившиеся дети, и нам было любопытно смотреть на них.

Схема демобилизации была следующей. Ленинградцев предстояло отправить отдельно, через Таллин в Ленинград. Всех остальных собирали в запасном полку, расположенном в глубине Эстонии, а оттуда формировали эшелоны по областям, т. е. по месту призыва.

Несколько раз меня направляли сопровождать демобилизованных в запасной полк. Работа эта была довольно интересная и я с удовольствием ее выполнял. С очередной партией демобилизованных уехала и Валя. Был летний, солнечный день, стояла жара, колосились поля. Мы прибыли на автомашинах в полк, и у меня оставалось много времени до обратного пути. Мы долго с Валей гуляли по полям, говорили о жизни, о наших отношениях. Забрались в высокую рожь, разделись и загорали под солнцем, стоявшем в зените. Трогательно распрощались, и я отбыл в часть.