Экономические очерки. История идей, методология, неравенство и рост

Введение

«Невидимая рука» – центральная метафора экономической теории, ведущая свое происхождение от прославленного труда Адама Смита (1723–1790) «Природа и причины богатства народов» [Смит, 2007]. Хотя сам Смит использовал ее в своей книге почти мимоходом и лишь однажды, последующие поколения экономистов превратили ее, без преувеличения, в смысловое ядро своей науки. Сегодня в том, что специфику экономического способа мышления точнее всего выражает именно она, сходятся исследователи, принадлежащие к самым разным, нередко враждующим теоретическим школам.

В истории идей найдется немного фраз, которые привлекали бы к себе столько внимания и наделялись бы таким значением, как «невидимая рука» Смита [Harrison, 2011]. Посвященная ей литература – как теоретическая, так и историографическая – практически безбрежна. Это тем более поразительно, что в корпусе текстов Смита она встречается лишь трижды: один раз в посмертно опубликованной «Истории астрономии» (1795), один раз в «Теории нравственных чувств» (1757) и один раз в «Богатстве народов» (1776), причем во всех трех случаях он использует ее без каких-либо комментариев или намеков на ее важность для хода его рассуждений. Высказывание американского исследователя П. Миновица хорошо передает парадоксальность сложившейся ситуации: «По прошествии столетий после смерти Смита мы все еще пытаемся понять фразу из двух слов, затерявшуюся где-то в его тысячестраничной книге» [Minowitz, 2004, p. 411].

Ареал распространения смитовской метафоры не ограничивается только академическими публикациями: она уже давно вышла за их границы и прочно обосновалась в публичном пространстве, став популярным мемом. Ее суггестивное воздействие несомненно. Как иронически заметил в свое время П. Самуэльсон, «невидимая рука» – это то единственное, что по прошествии даже нескольких десятилетий большинство выпускников университетов все еще помнят из своего курса по экономике.

В массмедиа (хотя иногда и в работах профессиональных экономистов) фраза Смита чаще всего фигурирует в вульгаризированной версии – как «невидимая рука рынка». На самом деле это позднейшая (некорректная) вставка, искажающая мысль Смита: рассуждая о «невидимой руке», он не приписывал ее ничему конкретному – ни рынку, про который в соответствующем месте даже не упоминается, ни чему-либо еще. У него она действует вполне автономно, сама по себе: и в «Теории нравственных чувств», и в «Богатстве народов» отсутствуют какие-либо уточнения, чья она – кому принадлежит или к чему относится. Внимательное знакомство с текстами Смита убеждает, что он вкладывал в это понятие гораздо более широкий смысл, не привязывая его жестко к какому-либо одному социальному явлению или процессу.

Если говорить о семантике составных частей смитовской метафоры, то она достаточно проста: слово «рука» обозначает нечто, стоящее над людьми и направляющее их поведение к определенным целям; слово «невидимая» означает, что все происходит за их спиной, – они не осознают целей, достижению которых служат, и не имеют представления, какой силой они к этим целям влекутся. Из-за «невидимости» этой силы последствия ее деятельности предстают как не входящие ни в чьи планы или расчеты. В результате «видимое» оказывается синонимом «преднамеренного», а «невидимое» – синонимом «непреднамеренного».

В современной философии науки метафора Смита используется для обозначения особого (децентрализованного) типа координации и, соответственно, особого типа научных объяснений [Nozick, 1994]. В терминах «невидимой руки» принято описывать ситуации, в которых разрозненные действия отдельных людей вызывают непредвиденные последствия, которые не организуются сознательно сверху каким-либо центральным органом, но спонтанно складываются в упорядоченную структуру, благоприятную для всех. Говоря иначе, принцип «невидимой руки» подразумевает, что при определенных условиях благотворный общественный порядок может возникать децентрализованно – как непреднамеренное следствие поступков отдельных индивидов [Вон, 2009]. Общий смысл этой идеи в свое время точно сформулировал другой шотландский мыслитель, друг и коллега Смита Адам Фергюсон (1723–1816), писавший, что частная собственность и вообще любые политические институты являются «результатом человеческой деятельности, но не исполнения какого-либо человеческого замысла» [Ferguson, 1996, p. 122].

В социальных дисциплинах объяснения с позиции «невидимой руки» (invisible hand explanations) широко распространены и используются при изучении множества самых разнородных феноменов – разделения труда, возникновения средств обмена, роста богатства, формирования социальных норм и институтов и т. д.[2] В качестве парадигмального примера обычно ссылаются на деятельность конкурентных рынков, способных обеспечивать такое распределение ресурсов общества, от которого будут выигрывать все его члены. Объяснения с позиции «невидимой руки» помогают понять, как много из того, что выглядит на поверхности как результат чьего-то сознательного замысла, в действительности является побочным продуктом бессознательных процессов, сложного переплетения межличностных взаимодействий[3]. В социальных исследованиях антиподом таких «невидиморучных» объяснений выступают интенциональные объяснения, когда те или иные явления выводятся напрямую из интересов, целей и намерений (явных или скрытых) индивидуальных агентов или их групп.

Нетрудно заметить, что метафора «невидимой руки» сводит вместе три тесно связанные, но все же самостоятельные идеи [Вон, 2009; Blaug, 2008]. Во-первых, что частные действия индивидов могут иметь непредвиденные и непреднамеренные социальные последствия, то есть касаться других людей или даже всего общества в целом. Во-вторых, что последствия действий, направляемых частными интересами, могут складываться в определенный порядок, как если бы они координировались из центра с целью создания какой-то общей, внутренне согласованной структуры. Хотя человеческий разум и способен опознавать присутствие в социальной реальности такого рода порядков, инстинктивно он все равно склонен видеть в них реализацию чьего-то сознательного замысла[4]. В-третьих, что возникающий таким образом порядок индивиды могут находить post factum полезным и желательным для себя, хотя заранее никто из них не имел его в виду и его создание не входило в их цели.

Некоторые исследователи считают третье условие не обязательным, помещая под рубрику «невидимой руки» и те ситуации, когда частная деятельность оказывается источником не благоприятных, а пагубных непредвиденных социальных последствий [Nozick, 1994]. Однако поскольку у самого Смита все ссылки на «невидимую руку» предполагают совпадение частных и общественных интересов, в последующем изложении мы будем придерживаться более традиционного («узкого») понимания, связывая эту идею только с индивидуальными действиями, непредумышленно способствующими благосостоянию общества.

Возвращаясь к самому Смиту, отметим, что как ни парадоксально, но среди исследователей его творчества до сих пор нет единого мнения о том, что именно он имел в виду, когда использовал метафору «невидимой руки», и насколько важной она для него была. Существующий разброс в оценках огромен – от панегирических до пренебрежительных и разоблачительных.

С одной стороны, есть немало экономистов, которые видят в ней «глубочайшее прозрение Смита» (К. Эрроу); «зримый фундамент всего здания экономической теории» (Г. Мюрдаль); «универсальный объяснительный принцип, приложимый к любым экономическим явлениям» (Дж. Шэкл); «сущность экономической теории со времен Адама Смита» (М. Редер); «краеугольный камень, на котором строится экономическая наука» (И. Кристол); «великую унифицирующую научную концепцию экономики» (Дж. Хиршлейфер); «унифицирующий принцип экономической науки» (Р. Дорфман); «базовую аналитическую парадигму ортодоксальной экономической теории» (С. Гордон); «единственный основополагающий принцип экономической теории» (Дж. О’Дрисколл); «сердцевину экономической теории» (М. Десаи); «самое важное понятие современной социальной мысли» (Э. Халил); «наиболее важный интеллектуальный вклад экономической мысли в общее понимание социальных процессов» (Ф. Хан); «самое важное и существенное положение во всей экономической науке» (Дж. Стиглер); «возможно, главное интеллектуальное открытие во всей истории экономической науки» (Дж. Бьюкенен); «несомненно, самый важный вклад в экономическую мысль» (К. Эрроу и Ф. Хан); «одну из величайших и влиятельнейших идей во всей истории» (Дж. Тобин) (подборка приведенных высказываний цитируется по: [Samuels, 2011]).

С другой стороны, некоторые историки экономической мысли отказывают смитовской «невидимой руке» в праве именоваться «парадигмой», «теорией» или «концепцией», объявляя ее «умеренно иронической шуткой» [Rothschild, 1994] или «риторической фикцией» [Kennedy, 2009a], – не говоря уже о бесчисленном множестве авторов левой ориентации, склонных усматривать в ней только неприкрытую апологию капиталистической системы (см.: [Samuels, 2011]).

У современных смитоведов наибольший интерес вызывают, пожалуй, четыре спорные проблемы, так или иначе связанные с метафорой «невидимой руки»: 1) какая общая идея стоит за ней, какой смысл вкладывал в нее сам Смит; 2) насколько согласуются между собой три случая ее использования в «Истории астрономии», «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов»; 3) какую интерпретацию следует считать более корректной – теологическую (в таком случае «невидимая рука» приписывается направляющему ее Провидению) или секулярную (в таком случае она действует самостоятельно, без внешнего управления со стороны каких-либо высших сил); 4) насколько адекватен взглядам Смита стандартный для экономистов-неоклассиков подход, при котором «невидимая рука» трактуется как предвосхищение теории общего равновесия.

Цель нашего обзора – познакомить российского читателя с наиболее интересными аспектами не прекращающихся дискуссий вокруг смитовской «невидимой руки». В большей или меньшей степени мы попытаемся коснуться всех главных проблем, до сих пор продолжающих, как сказано выше, вызывать оживленные споры: одни будут рассмотрены достаточно подробно, другие лишь пунктирно. Но основной акцент будет сделан на текстологическом разборе тех фрагментов из произведений Смита, где появляется «невидимая рука». Оговоримся, что с учетом неохватных масштабов современной смитианы наш анализ, конечно же, не может претендовать на то, чтобы считаться полным и исчерпывающим тему.

«История астрономии»: невидимая рука – 1

Хронологически первое упоминание о «невидимой руке» встречается в посмертно опубликованной работе Смита «История астрономии» (1795/2014). Как предполагает большинство исследователей, Смит начал работать над ней еще во время учебы в Оксфорде (1740–1746) (самого несчастного периода в его жизни, по его собственному признанию), но, судя по косвенным свидетельствам, закончил ее значительно позже – ближе к концу 1750-х годов [Macfie, 1971]. В письме Д. Юму Смит характеризовал «Историю астрономии» как свое первое крупное, хотя и «юношеское» произведение. Бо́льшую часть своих рукописей он, как известно, завещал уничтожить. Одно из немногих исключений было сделано для «Истории астрономии», которая, в соответствии с его волей, увидела свет вскоре после его смерти. По-видимому, Смит ценил этот текст достаточно высоко, раз не пожелал, чтобы он был предан огню.

Полное название работы – «Принципы, которые ведут и направляют философские исследования; иллюстрируется на примере истории астрономии». Обсуждению собственно истории астрономии, занимающему примерно 80 % текста, предшествуют три небольших раздела, в которых Смит описывает механику человеческого воображения и то, как оно пытается объяснять для себя окружающий мир. По сути, он предлагает здесь свою версию психологии познания.

Согласно Смиту, в возбужденное состояние наше воображение могут приводить три чувства – Изумления (Wonder), Удивления (Surprise) и Восхищения (Admiration), вызываемые соответственно (1) новыми, (2) неожиданными или (3) величественными и прекрасными явлениями. Изумление вызывают экстраординарные и редко встречающиеся события (метеоры, кометы, затмения и т. д.); удивление возникает при столкновении с неожиданными событиями, которые сами по себе могут быть хорошо знакомы, но которые случаются внезапно, совсем не там, где обычно; наконец, источником восхищения служит все грандиозное, величественное и прекрасное. По поводу чувства изумления Смит делает важное уточнение: оно может вызываться не только уникальными и неповторимыми объектами, но также необычной последовательностью объектов, когда они следуют друг за другом в непривычном порядке, хотя в любом из них самом по себе никакой новизны или необычности нет [Смит, 2014].

По Смиту, природа заложила в человека непреодолимую потребность к упорядочению всего, с чем ему приходится иметь дело. Любое хаотичное нагромождение событий способно стать причиной сильнейшего психологического дискомфорта: «Разум приходит в <…> смятение и ввергается в пучину беспорядка (disorder), наблюдая длинные ряды событий, следующих друг за другом в необычной последовательности» [Там же, с. 903]. Когда нам не удается связать два последовательных события друг с другом, так что между ними обнаруживается «нечто вроде бреши или разрыва», «воображение впадает в нерешительность, на время останавливается на границе этого интервала» и «стремится найти что-то, что могло бы заполнить эту брешь» [Там же, с. 900]. Снять это психологическое напряжение может только «предположение о существовании цепочки промежуточных, хотя и невидимых (invisible), событий, следующих друг за другом в последовательности, которая уже похожа на привычную нашему воображению и таким образом могущую связать эти два разъединенных между собой явления» [Там же, с. 900–901]. После обнаружения связующей цепочки промежуточных событий изумление исчезает, ибо устраняется то, что ранее мешало гладкому ходу воображения [Там же, с. 901–902]. Однако это бывает под силу только искушенному, философски подготовленному уму: невнимательные и неискушенные наблюдатели, которым, несмотря на все их усилия, не удается отыскать промежуточные звенья, связывающие разрозненные события, «испытывают сначала растерянность, затем головную боль, а после и вовсе начинают сходить с ума» [Там же, с. 902].

По словам Смита, философию можно рассматривать «как одно из тех искусств, которые обращаются к воображению», поскольку она представляет собой науку «о принципах связи в природе» [Там же, с. 905]. В этом качестве она выступает как своего рода «транквилизатор» [Buchan, 2003, p. 125]: «Философия, обнаруживая невидимые цепочки, которые связывают вместе все эти разрозненные объекты, стремится внести порядок в этот хаос раздражающих и не согласующихся друг с другом явлений. Это делается для того, чтобы успокоить смятение воображения и возвратить его (restore), когда оно обозревает великие революции вселенной, в прежнее состояние покоя и самообладания, которые и наиболее приятны сами по себе, и наиболее соответствуют его природе» [Смит, 2014, с. 905]. Скажем, солнечные и лунные затмения некогда возбуждали в человечестве «ужас и восхищение», но с момента открытия связующей цепи, присоединившей «их к привычному ходу вещей», они уже «больше не изумляют»: место изумления заняло одно только восхищение их красотой [Там же, с. 902].

Однако философия – это продукт цивилизации. Раздел «О происхождении философии» Смит начинает с обсуждения того, как до ее появления справлялись с чувством изумления дикари и язычники: «Еще в первые века формирования общества, до становления права, порядка и охраны от врагов, человечество делало слабые попытки найти те скрытые цепочки событий, которые объединяли, казалось бы, не связанные между собой явления природы. Дикарь, чьи средства существования зависели от непредвиденных обстоятельств, чья жизнь каждый день подвергалась серьезной опасности, совершенно не имел склонности занимать свое внимание поиском бесполезных истин» [Там же, с. 907–908].

У дикаря изумление вызывали только грандиозные иррегулярные события, нарушавшие обычный порядок вещей, – такие, как кометы, затмения, громы и молнии. Они внушали ему благоговейный страх, причем их непостижимость («каким образом они появились, как они протекают, что происходило до их появления и что будет после них») повергала его в еще больший испуг и ужас [Там же, с. 908]. Охваченный трепетом, он был готов поверить в любые сведения о таких явлениях. Как выразился британский историк экономической мысли Г. Кеннеди, невежество порождало паранойю [Kennedy, 2009a, p. 243]. Вместе с тем какие-то иррегулярные события могли оказываться благоприятными (радуга, спокойное море, обильный урожай) и восприниматься поэтому с радостью и благодарностью. Но и в том и в другом случае дикарь чувствовал свое бессилие и был склонен объяснять такие отклонения от обычного порядка вещей вмешательством неких разумных, хотя и невидимых существ: «Для дикаря всякий объект природы, в достаточной мере значимый по своей красоте или величию, полезности или пагубности для того, чтобы привлечь к себе внимание, и чьи проявления к тому же не обладают совершенной регулярностью, – такой объект представляется действующим под управлением некой невидимой (invisible) и созидающей (designing) силы» [Смит, 2014, с. 909, с изменениями].

С этим Смит связывает возникновение политеизма, и именно в этом контексте в «Истории астрономии» появляется «невидимая рука», принадлежащая верховному богу римлян Юпитеру:

В этом ключевом отрывке следует выделить несколько моментов. Во-первых, выражение «невидимая рука» используется не в метафорическом, а в прямом, буквальном смысле (на римских монетах Юпитер изображался держащим в руке молнию). Во-вторых, «невидимая рука» не выражает какого-либо абстрактного принципа, а является физическим атрибутом конкретного божества – Юпитера (важно, что это бог языческий, а не христианский). В-третьих, «невидимая рука» оказывается наделена негативными коннотациями и отношение к ней Смита однозначно критическое: ссылки на ее вмешательство представляют «самое низкое и малодушное суеверие», это проявление страха и невежества людей, не вкусивших благ цивилизации. Как он подчеркивает, тем, кто за любыми иррегулярными явлениями усматривал руку Юпитера, был перепуганный и невежественный римлянин[6]. В-четвертых, по представлениям дикарей и язычников, объяснения требовали только аномалии, выламывающиеся из регулярного порядка вещей, тогда как сам он ни в каких объяснениях не нуждался и воспринимался ими как само собой разумеющийся, не вызывая ни малейшего изумления. Если регулярные события приписывались естественным свойствам вещей, то иррегулярные – капризной воле богов. Соответственно, «невидимая рука» предстает как орудие нарушения естественного («нормального») порядка, а не как средство его поддержания. В-пятых, в роли нарушителей обычного порядка вещей боги уподобляются людям: стремясь к достижению собственных целей, и те, и другие своими действиями его отменяют, корежат, ломают. Перед нами очевидная проекция антропоморфизма на природный мир. В-шестых, как дикари, так и философы используют для своих объяснений сущности, которые являются невидимыми. Но в первом случае это пребывающие в иных мирах сверхъестественные личностные акторы («невидимые существа»), тогда как во втором – скрытые от глаз безличные природные силы («невидимые промежуточные объекты»). В-седьмых, если вмешательство «невидимой руки Юпитера», на которое ссылаются язычники, подрывает естественный порядок (см. выше), то «невидимые промежуточные звенья», которые при изучении природы обнаруживают философы, напротив, призваны его восстанавливать. В-восьмых, если до рождения философии любые значимые изменения рассматривались людьми исключительно как результат сознательного замысла неких разумных существ, то после ее появления они начали рассматриваться как продукт действия бессознательных природных сил. И последнее: в отрывке из «Истории астрономии» нет никаких следов идеи, с которой выражение «невидимая рука» ассоциируется чаще всего, когда преследование индивидами собственного частного интереса непреднамеренно приводит к благу для всего общества.

Ненадежность существования дикарей и их постоянная подверженность самым различным опасностям не давали им ни времени, ни стимулов к размышлениям о необычных явлениях природы. Лишь с приходом цивилизации у людей появилось достаточно свободного времени, чтобы предаваться философским занятиям, позволившим бросить вызов суеверным фантазиям мистиков и шаманов: «Однако, когда закон установил порядок и безопасность, а существование перестало зависеть исключительно от непредвиденных обстоятельств, любознательность человечества стала расти, а страхи уменьшились. Свободное время, которого стало больше, подталкивало людей к более внимательному наблюдению за явлениями природы, к изучению мельчайших странностей и нерегулярностей; и пробуждало в них большее желание узнать, какова та цепь, что связывает эти явления воедино» [Смит, 2014, с. 910, с изменениями]. Все это сделало их менее склонными ссылаться при построении связующих цепочек событий на вмешательство невидимых существ, вызывавших страх у их невежественных предков [Там же].

Тем не менее и в современных обществах большинство людей остаются слепы к этой тонкой работе по отысканию невидимых промежуточных связей между отдаленными друг от друга событиями. Связи, открываемые философами, «представляют собой такие комбинации событий, которые не останавливают воображение основной массы человечества: они не возбуждают ни Изумления, ни осознания того, что между ними отсутствует строгая связь» [Смит, 2014, с. 904, с изменениями]. Как следствие, развитие философии (читай – науки) не устраняет невежества и предрассудков даже среди образованной публики. Так, множество «малодушных суеверий» было перенесено в учения и практику современных религиозных доктрин [Kennedy, 2009b]. В этом смысле вера в «невидимую руку» Юпитера никуда не исчезла, а просто приняла иные, более изощренные формы.

«Теория нравственных чувств»: невидимая рука – 2

Отрывок из «Теории нравственных чувств» (1757) с упоминанием «невидимой руки» отличается высокой концентрацией множества разных, подчас парадоксальных идей и представляет, наверное, наибольшие трудности для интерпретации. Он находится в главе 3 третьего отдела первой части книги с говорящим названием «Об извращении наших нравственных чувств привычкой восхищаться богатыми и знатными людьми и презирать людей бедных или незнатного происхождения или пренебрегать ими». В ней Смит обсуждает, какое влияние на поведение людей оказывает богатство – почему они к нему стремятся, ему завидуют и им восхищаются, а также к каким последствиям для отдельного человека и для всего общества это приводит. В ходе этого обсуждения возникает фигура «гордого и бесчувственного землевладельца», который не думает ни о ком кроме себя, но который, несмотря на это, поддерживает жизнь тысяч совершенно безразличных ему людей:

Для начала попробуем выделить основные темы, заявленные Смитом в этом фрагменте: 1) поведение «гордого и бесчувственного землевладельца», жаждущего богатства, мотивировано иллюзией и, следовательно, нерационально; 2) столкновение с реальностью (недостаточная вместимость желудка) заставляет его модифицировать свои цели, которые тем не менее остаются эфемерными (погоня за «безделушками и побрякушками»); 3) при всем своем эгоизме и алчности он вынужден делиться частью своего богатства (урожая с его полей) с множеством других людей; 4) с точки зрения потребления предметов жизненной необходимости между ним и последним бедняком почти нет различий (неравенство существует только в потреблении предметов роскоши – «безделушек и побрякушек»); 5) численность населения всегда находится в строгом соответствии с плодородием земли; 6) распределение предметов жизненной необходимости остается примерно одним и тем же независимо от того, как распределена земельная собственность – равными или совершенно неравными долями; 7) обеспечивая практически равное распределение предметов жизненной необходимости, «гордый и бесчувственный землевладелец» служит благу всего общества (обогащению и преумножению человеческого рода), хотя это не входит в его намерения, в чем проявляется действие стоящей за его спиной «некой невидимой руки»; 8) относительно этого своего содействия общественному благу он пребывает в полном неведении, и стремление к нему никогда не входит в его цели; 9) «истинное счастье» также распределяется между людьми более или менее равномерно независимо от их богатства и статуса, так что поведение «гордого и бесчувственного землевладельца», надеющегося стать счастливее благодаря все большему и большему богатству, предстает как вдвойне нерациональное.

Перед тем как обратиться к фигуре «гордого и бесчувственного землевладельца», Смит задается общим вопросом: почему богатство кажется людям таким желанным и они видят в нем источник счастья? Здесь, по его мнению, действуют два мощных мотива.

Первый мотив – это стремление отличаться от других людей, выделяться из общей массы, привлекая к себе внимание окружающих: «Богатство и внешние почести <…> имеют <…> то преимущество <…> что непосредственнее и полнее удовлетворяют столь естественное для человека пристрастие ко всему, что может отличить его от прочих людей» [Смит, 1997, с. 168, 183]. Все дело в том, что, живя в обществе, «мы обращаем больше внимания на мнения прочих людей, чем на собственные наши чувства, и на занимаемое нами место смотрим постоянно не с этого самого места, а с точки зрения на него прочих людей» [Там же, с. 183]. Завистливое внимание окружающих к нашему богатству позволяет нам чувствовать себя особенными, не такими, как все.

Второй мотив – это врожденная склонность людей пленяться красотой упорядоченности и функциональности попадающих в поле их зрения предметов, пусть даже самых бесполезных. Под ее влиянием они буквально на каждом шагу занимаются подменой целей средствами и оказываются крайне далеки от того, чтобы, говоря современным языком, «максимизировать полезность»: «В любом произведении человеческого искусства его соответствие своему предназначению (fitness), его удачное и хитроумное устройство часто ценится больше, чем сама цель, ради которой оно и было задумано» [Smith, 2006, p. 161]; «Точная приспособленность средств к достижению какого-либо удобства или удовольствия сильнее привлекает к себе наше внимание, чем само это удобство или удовольствие, в достижении которых, казалось бы, и заключается их смысл» [Ibid.]. Вещи зачаровывают своей функциональностью и влекут к себе не столько потому, что полезны, сколько потому, что соответствуют тому, ради чего были созданы, внося порядок и регулярность в окружающую людей среду. Только поэтому дворцы, сады, экипажи и свита, принадлежащие знати, возбуждают всеобщее вожделение.

Как замечает Смит, вещи кажутся нам желанными только потому, что они искусно изготовлены и идеально соответствуют своему предназначению, даже если цели, которым они служат, совершенно ничтожны: «Нас очаровывают красота и удобства, присущие дворцам знатных людей; мы восхищаемся искусству, с которым расположены в них все предметы с целью умножить удовольствия этих людей, предупредить их нужды, исполнить их капризы, удовлетворить и возбудить их самые пустяковые желания. Тем не менее если бы мы рассмотрели как следует то удовольствие, какое действительно может быть доставлено этими благами независимо от их красоты, искусности и целесообразности, то оно во всяком случае показалось бы нам в высшей степени презренным и ничтожным. Но мы редко взираем на это с такой абстрактной и философской точки зрения. В своем воображении мы естественным образом смешиваем порядок, правильное и гармоничное движение системы, механизма или хозяйства (oeconomy), посредством которых производится это удовольствие, с ним самим» [Смит, 1997, с. 184, с изменениями].

По Смиту, «полезность» предметов в качестве мотиватора поведения зачастую не так важна, как их «красота». Человеческая деятельность в его понимании направляется не столько экономическими, сколько эстетическими соображениями: и хижина, и дворец служат убежищем от непогоды, но красота, заключенная в целесообразном устройстве дворца, заставляет соискателей богатства ни свет ни заря покидать постели, отправляясь на заработки средств, необходимых для приобретения таких прекрасных вещей. Отсюда – безудержная погоня за предметами роскоши, всевозможными «безделушками и побрякушками», не стоящими усилий по их получению: «Сколько же людей разоряется, тратя деньги на приобретение самых пустых предметов! И предметы эти нравятся им не столько своей полезностью, сколько своей способностью быть полезными. Они наполняют ими свои карманы, а потом приказывают сделать себе новые карманы, чтобы таскать с собой большее их количество. Ходят они обвешанными множеством дорогих побрякушек, которые составляют такой же груз, как содержимое ящика разносчика; некоторые из них представляют кое-какое удобство, но вообще обойтись без них весьма нетрудно, а действительно доставляемая ими польза вовсе не такова, чтобы стоило труда таскать их с собой» [Там же, с. 181].

В результате богатство не делает людей счастливее, но лишь гипнотизирует их обилием искусно придуманных приспособлений, которые благодаря ему могут становиться доступными: «Люди так завидуют богатым и знатным <…> не столько по причине бо́льших и более изысканных удовольствий, которыми, как мы полагаем, они пользуются, сколько по причине множества искусственных средств, находящихся в их распоряжении для получения удовольствий. Мы не считаем, чтобы они были счастливее прочих людей, но полагаем, что они обладают бо́льшими средствами быть счастливыми, и потому главным образом завидуем их положению, ибо в нем изящно и искусно соединены эти средства» [Там же, с. 183]. Богатые и бедные одинаково счастливы, если у кого-то здесь и есть преимущество, то скорее у бедных: «Не думают ли они, что пищеварение совершается легче или что сон бывает сладостнее во дворце, нежели в хижине? Наоборот, всякому известно, что часто замечалось нечто противоположное» [Там же, с. 69].

Вера в то, что богатство способно быть источником счастья, – великий обман, причем обман, побуждающий людей к безостановочной активности, чаще всего – в ущерб собственному благополучию[7].

Смит раскрывает эту мысль на примере трагической судьбы сына бедняка, которого «небеса в своем гневе наделили честолюбием» [Smith, 2006, p. 162]. Он воображает, что если бы жил во дворце, ездил в экипаже и имел множество слуг, то «был бы совершенно счастлив и доволен, так что не в силах был бы исчерпать всего счастья, порождаемого в нем одним представлением о подобном положении» [Смит, 1997, с. 182]. «Мысль о таком отдаленном благополучии, – пишет Смит, – приводит его в восхищение; он смотрит на подобное существование как на привилегию высших существ» [Там же]. Отказавшись от «настоящего спокойствия», которое было «всегда в его власти», сын бедняка тратит затем всю свою жизнь на то, что трудится в поте лица, терпит физические лишения и душевные муки, не знает ни минуты покоя, служит тому, кого ненавидит, и пресмыкается перед тем, кого презирает [Там же]. Только позже, уже став богатым человеком, он понимает, что счастье его призрачно, что он не смог получить тех удовлетворений, к которым стремился, и что богатство не стоило тех тревог, страхов и печалей, которым он подвергался, приобретая его. С приближением смерти он начинает сознавать, что богатство и знатность – это «пустышки, имеющие ничтожную полезность и способные доставлять наслаждение телу или спокойствие душе не больше, чем футляры для щипчиков, которыми кичатся любители подобных мелочей» [Smith, 2006, p. 162]. Он уже не находит, что «почести и богатство заслуживали предпринятой им тяжкой погони за ними», и «он проклинает свое честолюбие, он тщетно сожалеет о счастливой и беззаботной юности и о навеки утраченных доступных ему радостях, которыми он не раздумывая пожертвовал ради благ, обладание которыми вовсе не доставляет прочного счастья» [Смит, 1997, с. 183]. Он осознает также, что богатство сделало его жизнь менее безопасной, поскольку в таком положении чаще, чем в каком-либо ином, человек «подвергается тревогам, страданиям, опасностям, болезням и смерти» [Там же, с. 184]. Смит сравнивает обладание богатством с неустойчивым строением, возведение которого «требует целой жизни», но которое ежеминутно грозит засыпать человека «своими обломками»: оно может охранить его «от легкой летней грозы, но не в силах защитить его от жестокой непогоды и зимней стужи» [Там же, с. 183–184].

Те же самые иллюзии направляют поведение «гордого и бесчувственного землевладельца». Очарование порядком и совершенством заставляет его любоваться принадлежащими ему обширными полями, которые так хорошо соответствуют своему предназначению, и воображать, какой огромный урожай может быть от них получен и затем направлен на его пропитание. Им движут исключительно «эгоизм и алчность», и его совершенно не волнуют нужды ближних. Однако когда урожай собран, ограниченность размера его желудка вынуждает его задуматься над тем, как распорядиться излишком сверх собственного потребления и запаса семян на следующий год. Он мог бы оставить гнить это зерно на полях или в амбарах, но тогда его крепостные или арендаторы, оставшись без еды, не пережили бы зиму, чтобы засеять его поля следующей весной. Он лишился бы также возможности приобретать предметы роскоши («безделушки и побрякушки»), удовлетворяющие его прихоти и причуды. Поэтому ему не остается ничего другого, как распределить излишек среди всех тех, кто на него работает или оказывает ему услуги: «Он поневоле должен распределить часть того, что потребить не в состоянии, среди тех, кто бы приготовил для него самым изысканным способом то небольшое количество пищи, какое он может съесть; среди тех, кто бы соорудил и украсил занимаемый им дворец, в котором он мог бы это немногое съесть; среди тех, кто бы снабдил его и содержал в порядке всевозможные безделушки и побрякушки, которые могли бы использоваться им для поддержания своего величия» [Там же, с. 185, с изменениями]. Если бы он не обеспечивал средствами существования работников, которые на него трудятся, и вооруженных вассалов, которые защищают его собственность от других землевладельцев, от недовольных бедняков и от иностранных захватчиков, то все его амбиции по удовлетворению своих «суетных и ненасытных желаний» были бы перечеркнуты.

Но, как поясняет Смит, землевладелец не раздает излишек своего урожая даром из человеколюбия или чувства справедливости: он обменивает его на желательные для себя предметы. Таким образом, ограниченная вместимость желудка не делает из него альтруиста: она всего лишь перенаправляет его эгоизм в другое русло – от продуктов питания к предметам роскоши. Те же два желания, те же две иллюзии заставляют его гнаться за всевозможными «безделушками и побрякушками» безотносительно к их реальной полезности: во-первых, стремление как можно сильнее отличаться от окружающих, привлекая к себе их внимание, и, во-вторых, стремление иметь как можно больше красивых и искусно сделанных вещей, способных очаровывать своей упорядоченностью и целесообразностью[8].

Однако, распределяя излишек своего урожая, землевладельцы вынуждены соблюдать жесткое условие: объем средств существования, достающихся каждому, кто на них работает, должен быть не ниже уровня, достаточного для поддержания жизни человека. В противном случае их «величие» рухнуло бы: бо́льшая часть человечества просто исчезла бы с лица земли, так что не нашлось бы никого, кто стал бы удовлетворять их «суетные и ненасытные желания».

Отсюда Смит делает два парадоксальных вывода. Первый: с точки зрения потребления предметов жизненной необходимости в любом обществе существует практически полное равенство. Богатые едят лучше (им достаются более «изысканные и приятные» продукты), но не намного больше, чем бедные. Второй: неравенство земельной собственности почти не влияет на уровень жизни большинства людей. И при равном, и при абсолютно неравном распределении земли он остается приблизительно одним и тем же[9].

Эти выводы могут показаться странными, но нужно учитывать, что они относятся к «мальтузианскому» миру – миру, в котором человечество жило тысячелетиями. В нем любое снижение плодородия земли вело к сокращению численности населения (из-за недоедания смертность возрастала и выживших становилось меньше), а любое повышение, напротив, вело к увеличению его численности (из-за лучшего питания снижалась смертность, выживших становилось больше и росла рождаемость). По существу именно это имеет в виду Смит, когда утверждает, что «во все времена продукт Земли поддерживает примерно такое количество жителей, которое он способен поддержать». По этой причине уровень жизни основной части населения при любых условиях остается примерно одинаковым: любое повышение душевого потребления сверх некоторого минимального порога «съедается» последующим ростом численности населения, а любое его падение ниже этого порога компенсируется последующим сокращением численности населения.

В мальтузианском мире, когда земля поделена поровну между всеми, каждый участок будет поддерживать такое число людей, при котором их душевое потребление окажется примерно равным прожиточному минимуму. Когда землей владеют немногочисленные крупные собственники, их расходы на предметы роскоши также будут поддерживать душевое потребление работников и членов их семей примерно на том же самом минимальном уровне. Независимо от раздела земли «некая невидимая рука» обеспечивает равномерное распределение предметов жизненной необходимости между всеми членами общества[10].

По Смиту, неравное владение землей ведет лишь к неравному распределению предметов роскоши, но практически не затрагивает распределение предметов жизненной необходимости (таких, как еда или жилье). А поскольку «истинное счастье» не связано с богатством и обладанием всякого рода «безделушками и побрякушками», то и в этом отношении между людьми разного звания и достатка должно наблюдаться фактическое равенство: «Относительно телесного здоровья и душевного покоя все различные слои общества находятся примерно на одном уровне». Итак, если неравенство и существует, то только во владении предметами роскоши, тогда как в отношении предметов жизненной необходимости и общей удовлетворенности жизнью «невидимая рука» обеспечивает состояние, близкое к полному равенству[11].

Отношение Смита к жажде богатства, столь распространенной среди людей, можно назвать амбивалентным. С одной стороны, он отмечает, что «наша готовность восхищаться богатыми и знатными людьми, даже почти поклоняться им <…> представляется первоначальной и главной причиной извращения наших нравственных чувств» [Смит, 1997, с. 78, с изменениями]. Соответственно, в этической перспективе «эгоизм и алчность» «гордого и бесчувственного землевладельца» предстают как безусловные пороки: он никогда не думает о своих ближних и был бы готов в одиночку поглотить весь свой урожай, если бы это было физически возможно. Его единственная цель – удовлетворение «своих суетных и ненасытных желаний». Говоря о нем, Смит прибегает к эпитету «эгоистичный» (selfish), который всегда несет в его текстах негативные коннотации и который прочно ассоциировался у него с идеями Б. Мандевиля. «Эгоизм и алчность» «бесчувственного землевладельца» описываются в уничижительном смысле как свидетельствующие о его полном пренебрежении к своим ближним. Но нравственная оценка и социальные последствия – это не одно и то же.

Иллюзии, которые питают «гордого и бесчувственного землевладельца», оказываются благотворными для общества, вызывая в нем необыкновенный прилив энергии. Хотя богатство не гарантирует счастья, его притягательность, какой бы обманчивой она ни была, желательна и полезна, потому что стимулирует технологическое, экономическое и культурное развитие. Можно сказать, что Смит прославляет самообман как источник социального прогресса: «Хорошо, что сама природа обманывает нас в этом отношении. Именно эта иллюзия пробуждает и держит в постоянном движении трудолюбие человечества. Именно она побуждает возделывать землю, строить дома, основывать города и государства, изобретать и совершенствовать все науки и искусства, облагораживать и облегчать человеческую жизнь. Она полностью преобразила земную поверхность, превратив непроходимые дремучие леса в цветущие плодоносные равнины; сделала пустынный и бесплодный океан новым источником неведомых до того сокровищ и великой дорогой для сообщения между собой всех народов земного шара. Своей деятельностью человечество заставило землю удвоить свое первоначальное плодородие и питать намного большее число людей» [Smith, 2006, p. 164–165].

Хотя Смит не использует здесь выражение «невидимая рука», он описывает все ту же ситуацию, когда преследование людьми (как, например, землевладельцами) своего частного интереса оборачивается благом для всего общества. Погоня за миражем богатства, устоять перед которым мало кто в силах, имеет своим долговременным непредвиденным последствием улучшение условий существования человечества и умножение его численности. Причем те, кто таким образом способствует общественному благу, не понимают, как оно связано с их собственными действиями: эта связь остается скрытой от их сознания. То, что конечный результат их деятельности не имеет ничего общего с их исходными намерениями, – это, конечно же, типично смитовский поворот мысли.

Мы помним, что в «Истории астрономии» «невидимая рука» принадлежала конкретному языческому богу – Юпитеру. В отличие от этого в тексте «Теории нравственных чувств» она остается неатрибутированной: это рука неизвестно чья («некая»), а возможно, вообще ничья. Правда, уже через одну фразу в тексте появляется «Провидение», которое, по словам Смита, позаботилось даже о тех, кто остался без земли, так что возникает соблазн теологической интерпретации, при которой «невидимую руку» следует воспринимать как «невидимую руку Провидения», то есть Бога. Но такое решение далеко не очевидно.

Во-первых, ничто не мешало Смиту написать об этом прямо, добавив к выражению «невидимая рука» пояснение – «Провидения». Во-вторых, для писателей XVIII в. такого рода риторика была в порядке вещей и для многих из них (конечно, не всех) отсылки к Провидению, Всемудрому архитектору, Управителю вселенной, Вожатому вселенной, Смотрителю вселенной и т. д. являлись не более чем фигурой речи («Теория нравственных чувств» содержит множество подобных выражений). В-третьих, в самом начале фрагмента про «невидимую руку» и затем еще раз в следующем абзаце в аргументации Смита появляется «Природа» (она не без цели манит «гордого и бесчувственного землевладельца» миражем богатства и она же обманом побуждает человечество к безостановочной активности). В данном контексте упоминание о «Природе» выглядит как расхожий оборот из того же ряда, что «Провидение», но только не несущий на себе каких-либо теологических коннотаций. Наконец, в «Богатстве народов», как мы убедимся, «невидимая рука» существует уже полностью автономно, без всяких отсылок к Провидению или хотя бы к «мудрости природы».

Поэтому более вероятно, что Смит имел в виду безличный социальный механизм, приводимый в движение не какими-то персонифицированными сверхъестественными силами, а непосредственно самими людьми, взаимодействие которых друг с другом порождает непредвиденные (причем благоприятные для них) последствия, выходящие за горизонт их сознания. Во всяком случае, в соответствующем месте из «Теории нравственных чувств» присутствуют все отличительные признаки такого механизма: «гордый и бесчувственный землевладелец» не хочет служить общественному благу, не подозревает, что он ему служит, и не понимает, как это вообще возможно, но тем не менее своими действиями, направленными исключительно на достижение собственных узкокорыстных целей, непреднамеренно способствует улучшению условий существования человеческого рода и умножению его численности.

Стоит отметить, что «невидимая рука» из «Теории нравственных чувств» не имеет отношения (во всяком случае – текстуально) ни к рынку, ни к конкуренции, ни к механизму цен, с которыми она чаще всего ассоциируется в представлении современных экономистов. Вместе с тем нельзя сказать, чтобы тут обошлось совсем без рынка: при его отсутствии «гордый и бесчувственный землевладелец» был бы не в состоянии обменивать излишек своего урожая на предметы роскоши («безделушки и побрякушки») и, как следствие, у него отпали бы стимулы повышать плодородие своих земель, чтобы собирать с них как можно больший урожай. В результате человечество продолжало бы жить в худших условиях и его численность была бы меньше.

Что касается утверждения Э. Ротшильд о том, что смитовская ссылка на «невидимую руку» – это не более чем «умеренно ироническая шутка» [Rothschild, 1994], то у него не имеется никаких текстуальных подтверждений. Конечно, Смит с иронией и явным осуждением описывает человеческие качества и цели «гордого и бесчувственного землевладельца», но результаты деятельности «невидимой руки», стоящей за его спиной, изображаются Смитом как однозначно позитивные (с точки зрения человеческого рода). Еще важнее, что в тексте «Теории нравственных чувств» мы обнаруживаем еще одну «руку» – видимую руку правителей государств и их советников. Вот ее Смит действительно подвергает развенчанию и осмеянию, видя в ней постоянную опасность для благоденствия общества:

Не вызывает сомнений, на чьей стороне в противопоставлении двух рук – невидимой и видимой – находятся симпатии Смита. Если невидимая рука способствует возникновению в обществе порядка, то видимая с легкостью может становиться источником «величайшего беспорядка». Интересно, что причина, по которой Смит отвергает видимую руку государства, выглядит очень по-хайековски: законодатель обладает слишком мизерным объемом знаний о конкретных людях, чтобы руководить игрой на «великой шахматной доске» больших, сложно организованных обществ.

«Богатство народов»: невидимая рука – 3

В «Богатстве народов» (1776/2007) упоминание о «невидимой руке» появляется в книге IV («О системах политической экономии») в главе под названием «Об ограничении ввоза в страну таких продуктов, которые могут быть производимы внутри страны». Глава посвящена критике одного из главных направлений меркантилистской политики – установления для отечественной промышленности монополии внутреннего рынка, то есть введения пошлин и прямых запретов на ввоз иностранных товаров, которые страна способна производить сама. По логике меркантилистов, страна тем богаче и могущественнее, чем больше ее капитал, преумножение которого составляет важнейшую цель политики государства. Защищая отечественных производителей от конкуренции из-за рубежа, оно гарантирует им более высокую прибыль, что должно, во-первых, предотвращать утечку капитала и, во-вторых, увеличивать его общее предложение. Как отмечает Смит, в Великобритании многим отраслям удалось таким образом добиться полной или почти полной монополии «по отношению к своим соотечественникам» [Смит, 2007, с. 440].

Апелляция Смита к «невидимой руке» – кульминационный пункт его критики меркантилистской политики. Он не отрицает, что монополия внутреннего рынка может благоприятствовать развитию каких-то отдельных отраслей, привлекая туда больше труда и капитала, чем при свободе торговли. Однако она не способна ни увеличить общий объем, ни повысить эффективность промышленного производства страны. В первом случае меркантилистская политика оказывается бесполезной, потому что промышленность любого «общества не может никогда выходить за пределы, определяемые размером капитала этого общества» [Там же], каковой задается объективными факторами (степенью бережливости людей), а во втором – вообще вредной, потому что попытки государства определить наиболее выгодные сферы приложения капитала обречены на провал: «Никакое регулирование торговли не в состоянии вызвать увеличение промышленности какого-либо общества сверх того, что соответствует его капиталу. Оно может лишь дать некоторой части промышленности такое направление, в каком она без этого не могла бы развиваться, и отнюдь не представляется несомненным, что это искусственное направление более выгодно для общества, чем то, по какому она развивалась бы, если бы была предоставлена самой себе» [Там же, с. 440–441].

По первому пункту (с точки зрения объема капитала) система свободной торговли не уступает меркантилистской системе, а по второму (с точки зрения структуры распределения капитала) ее превосходит. Экономические агенты, думающие только о собственных интересах, так распределяют свои капиталы, что это – неожиданно для всех – совпадает с интересами всего общества: «Каждый отдельный человек постоянно старается найти наиболее выгодное приложение капитала, которым он может распоряжаться. Он имеет в виду свою собственную выгоду, а отнюдь не выгоду общества. Но когда он принимает во внимание свою собственную выгоду, это естественно или, точнее, неизбежно, приводит его к предпочтению такого приложения капитала, которое наиболее выгодно обществу» [Смит, 2007, с. 441, с изменениями]. (Стоит уточнить, что в данном контексте «торговля» выступает у Смита синонимом любой формы деловой активности.)

Если в «Теории нравственных чувств» героем истории про «невидимую руку» был «гордый и бесчувственный землевладелец», то в «Богатстве народов» им оказывается движимый собственным интересом, но при этом крайне осторожный бизнесмен (торговец, инвестор), размышляющий, как ему лучше распорядиться своим капиталом. Руководствуясь исключительно своими частными соображениями, он делает выбор, во-первых, в пользу отечественного производства и, во-вторых, в пользу тех отраслей, где производимый им продукт достигал бы наибольшей ценности. Но совершая такой выбор, он одновременно, причем без всякого сознательного намерения, содействует благу всего общества:

Как следует из этого фрагмента, «невидимая рука», о которой упоминает Смит, действует через двойную мотивацию человеческого поведения: первая – стремление к безопасности и вторая – стремление к наибольшей выгоде. Говоря современным языком, речь идет о максимизации прибыли при минимизации риска.

1. Согласно Смиту, ведомые стремлением к безопасности, некоторые торговцы (хотя и не все) инвестируют в «отечественную промышленность» (о ней упомянуто шесть раз) вместо того, чтобы рисковать своим капиталом за рубежом. Внутреннюю торговлю они предпочитают внешней и транзитной – и это несмотря на более высокую прибыльность последних. Иными словами, вопреки тому, что обычно пишут о «невидимой руке», в «Богатстве народов» она подталкивает участников рынка к проектам вовсе не с самой высокой прибылью, а с прибылью не выше или даже несколько ниже средней. В понимании Смита ее действие оказывается связано в первую очередь с заботой о безопасности и лишь во вторую – со стремлением к максимальной прибыли. Именно неуверенность в безопасности своего бизнеса заставляет некоторых торговцев действовать так, чтобы способствовать достижению «цели», которая не входит «в их намерения». Инвестируя в отечественное производство и избегая участия в операциях за рубежом, они обеспечивают «доход и занятость наибольшему количеству людей» в своей стране. Такое их поведение, продиктованное чувством осторожности, Смит описывает как непреднамеренно содействующее благу общества.

Причина, по которой не склонные к риску торговцы могут предпочесть внутреннюю торговлю внешней, а ту и другую – транзитной, проста: они будут опасаться выпустить принадлежащий им капитал из-под своего «непосредственного наблюдения и контроля» [Там же, с. 441]. Смит считает вполне естественным, что «каждый человек старается по возможности приложить свой капитал поближе к своему дому и, следовательно, по возможности направить его на поддержку отечественной промышленности при том неизменном условии, что он может таким путем получить обычную или не намного меньшую, чем обычная, прибыль на капитал» [Там же, с. 240, с изменениями]. Он приводит несколько аргументов в пользу такого предпочтения. При занятии внутренней торговлей капитал человека: 1) «никогда не уходит из поля его зрения на столь продолжительное время, как это часто бывает во внешней торговле»; 2) дома он «может лучше узнавать характер и положение лиц, которым оказывает доверие»; 3) «если ему случится быть обманутым, он лучше знает законы страны, от которой должен требовать возмещения ущерба» [Там же, с. 441, с изменениями]. Поэтому с наибольшими рисками оказывается сопряжена транзитная торговля, потому что при занятии ею капитал человека «как бы делится между двумя заграничными странами, ни малейшая часть его никогда не возвращается по необходимости домой и не оказывается под его непосредственным наблюдением и контролем» [Там же, с изменениями].

Чтобы избежать дополнительных рисков, связанных с дальней торговлей, часть торговцев соглашаются на более низкую прибыль, если внутри страны их капитал будет находиться в большей безопасности и сроки его возмещения будут короче: «При условии одинаковой или почти одинаковой прибыли всякий оптовый торговец, естественно, предпочитает торговлю внутри страны внешней торговле <…> а внешнюю торговлю <…> – транзитной торговле» [Смит, 2007, с. 441, с изменениями]. Поступая так, он «невидимой рукой» подталкивается к тому, чтобы оставлять капитал внутри страны, оказывая поддержку «отечественной промышленности»: «При одинаковой или почти одинаковой прибыли каждый отдельный человек, естественно, склонен употреблять свой капитал таким способом, при котором он оказывает наибольшее содействие отечественной промышленности и дает доход и занятие наибольшему числу жителей своей страны. <…> И поскольку [он] <…> по возможности старается дать ей такое направление, при котором ее продукт мог бы обладать наибольшей ценностью, постольку он с необходимостью способствует тому, чтобы годовой доход общества становился настолько большим, насколько это возможно» [Там же, с. 442–443, с изменениями].

В результате отпадает стандартное возражение меркантилистов против системы свободной торговли: при ближайшем рассмотрении их опасения относительно того, что в погоне за высокой прибылью такая система будет провоцировать утечку капитала за границу, оказываются беспочвенными [Brewer, 2009]. Свойственное большинству людей стремление к безопасности всегда будет подталкивать их к тому, чтобы не рисковать зря своим капиталом и удерживать возможно бо́льшую его часть внутри страны. В этом смысле попытки государства дублировать действие «невидимой руки» предстают как совершенно излишние.

2. Но если в том, что касается регулирования объема капитала, меркантилистские меры бесполезны, то в том, что касается регулирования его структуры, они вредны. Они поощряют развитие ограниченного круга отраслей, которые получают защиту от внешней конкуренции и которые благодаря искусственно высоким прибылям привлекают бо́льшую долю труда и капитала, чем было бы при отсутствии государственного вмешательства: «Промышленный труд страны, таким образом, отвлекается от более выгодного к менее выгодному занятию, и меновая ценность его годового продукта, вместо того чтобы увеличиться, как хотел законодатель, должна неизбежно уменьшаться в результате каждого подобного регулирования» [Смит, 2007, с. 444, с изменениями]. Отсюда – субоптимальное распределение капитала и труда страны, что неизбежно подрывает ее благосостояние. Меркантилистские искажения «естественного баланса промышленности» и «естественного разделения и распределения труда» тормозят развитие других, потенциально более прибыльных сфер экономики, тогда как потребители страдают от более высоких цен [Там же, с. 484].

При системе, свободной от монополии внутреннего рынка, таких искажений не возникает, потому что «всякий человек, затрачивающий свой капитал <…> обязательно старается дать ему такое направление, чтобы его продукт обладал возможно большей ценностью» [Там же, с. 442, с изменениями]. Стремление к максимальной прибыли становится еще одним каналом (помимо стремления к безопасности), через который «невидимая рука» проявляет свое действие. Естественные склонности людей побуждают их «непрерывно прилагать усилия» к тому, чтобы находить наиболее выгодное применение своему капиталу [Там же, с. 441, с изменениями]. Однако стремясь при его инвестировании к выгоде только для самих себя, они, не подозревая о том, одновременно приносят выгоду всему обществу: «Частные интересы и стремления отдельных людей, естественно, располагают их обращать свой капитал к занятиям, в обычных условиях наиболее выгодным для общества <…> Без всякого вмешательства закона частные интересы и стремления людей, естественно, заставляют их делить и распределять капитал любого общества среди различных занятий, существующих в нем, по возможности в точном соответствии с тем, что наиболее совпадает с интересами всего общества в целом» [Там же, с. 597]. Таким образом, собственник капитала действует в интересах общества, только если предпринимаемые им в своих собственных интересах действия прибыльны. Он не действует в интересах общества, если эти его действия не приносят прибыли.

В итоге можно сказать, что если стремление к безопасности обеспечивает наилучшее (с точки зрения Смита) географическое, то стремление к наибольшей прибыли – наилучшее отраслевое распределение капитала.

Однако отсюда было бы неверно делать вывод, как нередко утверждают, о тождестве «невидимой руки» с эгоистическим поведением[13]. В «Богатстве народов» Смит описывает действия торговцев (в отличие от действий «гордого и бесчувственного землевладельца» в «Теории нравственных чувств»!) не как «эгоистичные», а как движимые «собственным интересом». В его лексиконе это разные понятия, которые он никогда не смешивал. С этической точки зрения «эгоизм» (selfishness) оценивался им негативно и воспринимался как атрибут философии Б. Мандевиля, которую он называл «безнравственной» (licentious) [Смит, 1997, с. 297–303]. В то же время «любовь к себе» (стремление к улучшению своего положения или собственный интерес) оценивалась им как «добродетельное чувство, служащее целям природы» [Force, 2003, p. 87]. Смит рассматривал «заботу о собственном счастье» как необходимый элемент добродетельного поведения [Смит, 1997, с. 293]. Этическое оправдание она получает от диктуемых природой императивов самосохранения и продолжения человеческого рода, и без такой «любви к себе» не могло бы существовать и общего блага. В этом смысле следование собственному интересу в разумных пределах (то есть благоразумие – prudence) выступает у Смита как одна из главнейших добродетелей.

В «Теории нравственных чувств» Смит замечает: «Забота о наших собственных интересах и личном счастье <…> может быть побудительной причиной наших поступков, заслуживающих похвалы. Привычки к бережливости, трудолюбию, скромности, рассудительности хотя и вырабатываются обыкновенно благодаря мотивам, связанным с собственным интересом, тем не менее кажутся нам заслуживающими одобрения и общего уважения <…> Если <…> человек не станет обращать внимания на свое здоровье или на свое благосостояние <…> между тем как к этому должно побуждать его чувство самосохранения, то, без сомнения, мы нашли бы его достойным порицания <…> Беспечность и расточительство порицаются <…> не потому, что недостатки эти проистекают от отсутствия благожелательности, но потому, что они свидетельствуют о недостатке внимания к нашим собственным интересам» [Там же, с. 293–294, с изменениями][14].

Позиция Смита не сводится также к тому, что преследование людьми своих собственных интересов должно содействовать интересам общества при любых обстоятельствах, везде и всегда. Чаще всего его высказывания об их совпадении сопровождаются уточняющими оговорками – «во многих случаях», «в обычных условиях», «по общему правилу». (Правда, в некоторых случаях он все же называет такое совпадение «естественным» или «неизбежным».) Так, в ключевой фразе, где появляется «невидимая рука», говорится, что непреднамеренное содействие общественному благу имеет место не только при распределении торговцами своего капитала, но также и «во многих других случаях» [Смит, 2007, с. 443]. Делая такую оговорку, Смит мог иметь в виду две вещи [Syed, 1990].

С одной стороны, что это далеко не единственный пример благотворного действия «невидимой руки» – есть множество других помимо инвестирования капитала. Да, мы можем полагаться на интересы частных лиц, а не на правительственные декреты, когда дело касается поддержания и распределения капитала общества. Но бегство капитала – это лишь один пример из «многих других случаев», когда мы можем рассчитывать на механизм «невидимой руки». С другой стороны, что этот феномен далеко не универсален и существуют обратные примеры, когда преследование людьми собственных интересов вступает в конфликт с интересами общества. Если «невидимая рука» действует избирательно, то непреднамеренные следствия частных действий будут оказываться социально желательными далеко не всегда.

Действительно, комментаторы насчитывают в тексте «Богатства народов» не менее 70 случаев, когда, по наблюдениям Смита, действия индивидов, продиктованные собственным интересом, наносят значительный вред другим или даже всему обществу [Kennedy, 2016]. У него не было сомнений, что «невидимая рука» работает лишь при строго определенных институциональных условиях. В конечном счете именно от них зависит, какой сценарий будет реализован в том или ином случае – согласования или рассогласования частных и общих интересов.

Институциональная рамка, в защиту которой выступал Смит, предстает как прямой антипод меркантилистической системы. Он обозначает ее как «простую и незамысловатую систему естественной свободы» [Смит, 2007, с. 197], а также как «либеральный план равенства, свободы и справедливости» [Там же, с. 181]. Суть ее действительно проста: «Каждому человеку, пока он не нарушает законов справедливости, предоставляется совершенно свободно преследовать по собственному разумению свои интересы и конкурировать своим трудом и капиталом с трудом и капиталом любого другого лица и целого класса» [Там же, с. 197][15]. При такой системе «невидимая рука» не будет давать сбоев и преследование людьми своих частных интересов будет «естественно» и «неизбежно» приводить к результатам, благоприятным для всех, в то время как законодатель окажется освобожден «от обязанности руководить трудом частных лиц и направлять его к занятиям, более всего соответствующим интересам общества» [Смит, 2007, с. 197].

Как и в «Теории нравственных чувств», в «Богатстве народов» «невидимая рука» остается неатрибутированной – «некой». Но на этот раз аргументация Смита строится уже без каких-либо отсылок к «Провидению» или «Архитектору вселенной»: даже «мудрость природы» упоминается в книге лишь однажды. Соответственно, у нас еще больше оснований относить смитовскую метафору скорее к какой-то «посюсторонней» саморегулирующейся системе, чем приписывать ее какому-то «потустороннему» персонифицированному началу.

В «Богатстве народов» нет также какой-либо явной привязки «невидимой руки» к рынку, конкуренции или механизму цен. Очевидно, однако, что рассуждения Смита о ней строятся исходя из предпосылки о существовании (реальном или потенциальном) конкурентной рыночной системы: всякий человек старается найти своему капиталу «наиболее выгодное приложение»; производство всегда направляется так, «чтобы его продукт обладал максимальной ценностью»; «в каждый данный момент <…> доход» достигает «того максимума, который способен давать <…> капитал»; «при обычных условиях» во всех сферах деятельности устанавливается одинаковая норма прибыли; для промышленности характерен «естественный баланс» [Там же, с. 441, 442, 445, 484].

Наконец, как и в «Теории нравственных чувств», агенты, ведомые «невидимой рукой», не замечают и не осознают ее работы: интересам общества они служат бессознательно. Это происходит независимо от того, насколько они невежественны или безразличны к общественному благу.

Упоминание «невидимой руки» в «Богатстве народов» свободно от каких-либо иронических обертонов. Напротив, едким насмешкам вновь подвергается ее антипод – видимая рука государства. При этом Смит не ограничивается утверждением о том, что то, что выгодно отдельному человеку, во многих случаях оказывается выгодно и всему обществу, но и, переворачивая его, делает обратное утверждение о том, что сознательное преследование людьми интересов общества чаще всего идет ему во вред: те, кто заявляет, что действует только во имя его блага, почти никогда не приносят ему ничего хорошего [Там же, с. 443]. Вмешательство видимой руки государства (отметим очередное появление в этом контексте слова «рука») он отвергает по той же, что и в «Теории нравственных чувств», «хайековской» причине – из-за неизбежных информационных ограничений, в которых вынужден действовать всякий законодатель. Претензии правителей на регулирование «великого общества» (great society) выглядят в его глазах как «безумие»:

Именно это ложное представление – о всеведении правителей – неявно лежало в основании всего арсенала меркантилистских мер по регулированию экономики. Существование «невидимой руки» служит основанием для итогового нормативного вывода Смита: «В интересах всякого общества, чтобы в подобного рода делах [экономических. – Р. К.] не было ни принуждения, ни стеснения» [Там же, с. 508].

Дополнительные комментарии

Метафора «невидимой руки» – многослойная конструкция, ставящая перед исследователями немало сложных вопросов. Каковы сходства и различия между «невидимыми руками» из трех смитовских текстов? Насколько важное место она занимала в его исследовательской программе? Насколько адекватны исходному замыслу Смита ее трактовки современными авторами?

Три или одна? По вопросу о соотношении между тремя версиями смитовской метафоры «невидимой руки» (в «Истории астрономии», «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов») мнения историков экономической мысли радикально расходятся. Одни полагают, что они идентичны и иллюстрируют одну и ту же идею [Macfie, 1971; Minowitz, 2004; Klein, 2009], другие – что между ними нет ничего общего и каждая имеет свой особый смысл, отличный от других [Grampp, 2000; Kennedy, 2009a]. Вместо того чтобы присоединяться к какой-либо из этих крайних позиций, мы пойдем иным путем, попытавшись выделить сходства и различия между разными случаями употребления этой метафоры в текстах Смита.

1. «Невидимая рука» в «Истории астрономии» отражает точку зрения «невежественного римлянина», тогда как в «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» – точку зрения самого Смита.

2. Первая «невидимая рука» принадлежит языческому богу Юпитеру; теологический статус второй неясен (то ли она является орудием Провидения, то ли действует сама по себе); третья имеет очевидное «посюстороннее» происхождение.

3. В «Истории астрономии» «невидимая рука» выступает атрибутом конкретного персонажа – Юпитера, тогда как в «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» обозначает некий безличный социальный механизм. Показательно в этом смысле, что в первом случае Смит использует применительно к «невидимой руке» определенный артикль – «the invisible hand», а во втором и третьем неопределенный – «an invisible hand».

4. В первом случае речь идет о мышлении дикарей/язычников, во втором и третьем – о поведении землевладельцев («Теория нравственных чувств») и торговцев/инвесторов («Богатство народов»).

5. Первую «невидимую руку» Смит описывает в иронической тональности, вторая и третья наделены однозначно позитивными коннотациями.

6. Первая «невидимая рука» связана с нарушениями порядка в природном мире, вторая и третья, напротив, с установлением и поддержанием порядка в социальном мире.

7. Обсуждение «невидимой руки» в «Истории астрономии» ведется вне экономического контекста, тогда как «невидимая рука» из «Теории нравственных чувств» характеризует процесс распределения богатства, а «невидимая рука» из «Богатства народов» – процесс его максимизации.

8. Первая «невидимая рука» не имеет отношения ни к чьим интересам (если только не принимать в расчет, что она помогает «невежественным римлянам» избавляться от когнитивного дискомфорта при столкновении с поражающими их воображение явлениями), тогда как вторая и третья описывают положительную связь, идущую от частных интересов к общим.

9. Вместе с тем все три «невидимые руки» представляют собой вариации на одну и ту же тему, центральную для мировоззрения Смита, – о фундаментальной ограниченности человеческого знания. «Невежественный римлянин» не видит промежуточных звеньев, связывающих различные природные явления, и дает им ложное объяснение. Экономические агенты (землевладельцы и торговцы) ничего не знают о непреднамеренных результатах своей деятельности, и поэтому им даже не приходит в голову пытаться их как-то объяснять.

10. Все три «невидимые руки» оказываются невидимыми только потому, что в сознании большинства людей не укладывается, как какой-то порядок может возникать без чьего-либо замысла, намерения, заранее составленного плана, сознательного руководства из единого центра, то есть – спонтанно. Стоит им обнаружить в природе или обществе что-то напоминающее порядок, как они инстинктивно предполагают присутствие агента, который должен был его установить исходя из каких-то своих сознательных намерений и расчетов. Из-за этого редкие природные явления начинают приписываться капризам антропоморфных существ («История астрономии»), тогда как достижение общественного блага – мудрости правителей («Теория нравственных чувств» и «Богатство народов»). Только наука («философия», в терминологии Смита) способна преодолевать этот глубоко укоренившийся предрассудок, допуская возможность возникновения порядков при отсутствии персонального творца и выявляя скрытые механизмы их формирования. Как отмечает Смит в «Истории астрономии», в повседневной жизни большинство людей остаются слепы к тонким невидимым взаимосвязям явлений. Связи, которые обнаруживают философы, представляют собой «такие комбинации событий, которые не дают остановиться воображению основной массы человечества: они не вызывают ни Изумления, ни понимания отсутствия между ними строгой связи» [Смит, 2014, с. 904–905].

Содержательно сходства между случаями употребления фразы о «невидимой руке» в трех работах Смита представляются не менее интересными и важными, чем различия, поскольку они касаются наиболее фундаментальных и наиболее характерных для него исследовательских установок.

Малозначимый проходной пассаж? Некоторые смитоведы доказывают, что сам Смит не придавал метафоре «невидимой руки» особого значения и, скорее всего, использовал ее исключительно в риторических целях, поскольку в его главных сочинениях она встречается лишь пару раз [Kennedy, 2009a; Rothschild, 1994]. Иначе он бы не упустил случая сообщить читателю о ее важности, а также использовал ее в своих работах намного чаще. Это всего лишь фигура речи, которую можно изъять из смитовских текстов без всякого ущерба для их понимания.

Возможно, в какой-то мере это действительно так. Однако крайне маловероятно, чтобы Смит не придавал большого значения идее, к которой привязывал это выражение, – идее о том, что преследование индивидами частных целей нередко может иметь своим непреднамеренным результатом улучшение благосостояния всего общества. В «Теории нравственных чувств» связка «частный интерес / благо общества» встречается два раза, а в «Богатстве народов» – свыше десяти. Смит интерпретирует в этих терминах множество самых разных социальных феноменов, не ограничиваясь – вопреки представлениям большинства экономистов – каким-то одним («рынком»).

Начнем с «Теории нравственных чувств», где связка «частный интерес / благо общества» встречается дважды.

Первый случай – это поведение уже хорошо знакомого нам «гордого и бесчувственного землевладельца», который, питая безудержную страсть к «безделушкам и побрякушкам», невольно обеспечивает средствами существования тысячи людей: «Таким образом, без всякого намерения и ничего о том не зная, он содействует интересам общества и предоставляет средства для умножения человеческого рода» [Смит, 1997, с. 185, с изменениями].

Второй – это рассуждения Смита о том, какие средства использует природа (олицетворяющая в данном случае интересы всего человеческого рода), когда толкает людей к осуществлению ее целей. Дело, по его мнению, не в том, что мы осознаем важность этих целей, а в том, что нам доставляют удовольствие ведущие к ним средства: «Индивидуальное самосохранение и продление вида суть две великие цели природы при создании всякого рода живых существ <…> Но хотя мы и одарены сильнейшими побуждениями для их достижения, выбор ведущих к ним средств вовсе не предоставлен медленным и сомнительным определениям нашего разума. Природа руководит нами при избрании средств для их достижения с помощью непосредственных и первоначальных инстинктов. Голод, жажда, любовь полов, склонность к наслаждению и отвращение к страданию влекут нас к таким средствам ради собственной их привлекательности, а вовсе не по сознанию тех благотворных целей, которых великий Управитель природы вознамерился достигать с их помощью» [Смит, 1997, с. 93, с изменениями].

«Богатство народов» демонстрирует намного большее разнообразие процессов и явлений, когда польза для отдельного человека непредвиденно оборачивается пользой для всего общества:

Количество подобных высказываний настолько велико, что связку «частный интерес / благо общества» можно назвать излюбленным парадоксом Адама Смита, которому, скорее всего, доставляло удовольствие поражать им своих читателей. И хотя только в двух случаях эта связка получает у него наименование «невидимой руки», нет ничего необычного или неожиданного в том, что последующие поколения исследователей распространили эту метафору на все встречающиеся в трудах Смита случаи, когда погоня исключительно за собственной выгодой парадоксальным образом ведет к результатам, от которых выигрывает все общество.

Палитра трактовок. Сегодня в исследовательской литературе существует множество самых различных интерпретаций смитовской метафоры. У. Грамп насчитал девять альтернативных трактовок (вместе с его собственной их число возрастает до десяти), а У. Сэмуэльс вообще несколько дюжин [Grampp, 2000; Samuels, 2011]. «Невидимая рука» отождествляется с рынком, ценовым механизмом, конкуренцией, получением взаимной выгоды при обмене, спонтанным формированием социальных порядков, приобретением знаний и навыков, позволяющих успешнее совершать рыночные сделки, Провидением, пекущимся о благосостоянии людей, и даже укреплением обороноспособности страны. Отличительная черта большинства таких трактовок – внетекстуальность: они не столько вычитывают что-то из текстов Смита, сколько искусственно вчитывают в них то, что почти не пересекается с его фактической аргументацией. В частности, это относится к широко распространенной вульгаризированной формулировке про «невидимую руку рынка», поскольку ни в одном из своих текстов Смит не «приставлял» впрямую эту «руку» ни к рынку, ни к механизму цен, ни к конкуренции, ни к эгоистическому (в узком понимании) поведению индивидов.

В качестве выразительного примера можно сослаться на экстравагантное предположение Дж. Перски и У. Грампа о том, что «невидимая рука» в понимании Смита – это окольный способ обеспечения военной безопасности страны (укрепления ее обороноспособности) [Persky, 1989; Grampp, 2000]. Он, по их мнению, имел в виду ситуацию, когда, преследуя собственные интересы, боящиеся риска торговцы предпочитают удерживать свой капитал внутри страны вместо того, чтобы экспортировать его за рубеж, но чем больше внутренний капитал нации, тем больше у нее ресурсов для содержания армии. Естественно, в намерения самих торговцев этот непреднамеренный результат входить никак не мог.

Однако подобную трактовку трудно признать убедительной хотя бы потому, что в пассаже о «невидимой руке» в «Богатстве народов» слово «оборона» отсутствует. По сути, рассуждения Перски и Грампа строятся на полисемии термина security («безопасность»). В отрывке про «невидимую руку» Смит говорит о «безопасности» в смысле защищенности (сохранности) капитала торговцев, тогда как через несколько страниц обращается к теме «безопасности» уже в смысле обеспечения военной мощи страны. Смешение разных значений термина security и делает возможным ошибочный вывод о том, что непреднамеренным результатом действия «невидимой руки» Смит считал укрепление обороноспособности нации.

Происхождение и история рецепции

Общепризнанно, что Смит не был изобретателем выражения «невидимая рука» и, что еще важнее, в Британии его времени оно уже имело широкое хождение.

Историкам экономической мысли удалось отыскать примерно полтора десятка авторов, принадлежавших к самым разным эпохам, которые когда-либо упоминали в своих текстах о «невидимой руке» или о чем-то подобном и чьи книги имелись в личной библиотеке Смита [Kennedy, 2009a]. Среди них как абсолютные классики мировой литературы и философии – Гомер, Гораций, Овидий, Лактанций, Августин, У. Шекспир, Д. Дефо, Вольтер, так и менее известные писатели, ученые и политики, – Ш.-А. Дю Френуа (1611–1668), Дж. Гленвилл (1636–1680), Р. Уолпол (1676–1745), Ш. Роллен (1661–1741), У. Личмен (1706–1785), Ш. Бонне (1720–1793), К. Рив (1729–1807), Ж.-Б. Робине (1733–1820). Кто-то из них ограничивался лишь упоминанием о могущественной божественной руке, направляющей поведение людей, но кто-то прямо называл ее «невидимой», причем в таких случаях она не всегда изображалась как присущая именно Богу.

Так, у Шекспира в «Макбете» (акт III, сцена 2) главный герой обращается к ночной тьме:

Смит вполне мог решить позаимствовать выражение «невидимая рука» у кого-то из перечисленных авторов, но по ряду соображений это представляется не слишком вероятным [Harrison, 2011]. Скорее всего, оно пришло к нему из иных источников.

Дело в том, что словосочетание «невидимая рука» широко использовалось в текстах богословов и проповедников XVII–XVIII вв. В религиозной литературе того времени оно выступало в качестве «технического термина» [Ibid., p. 38], обозначая принцип, согласно которому Бог может достигать своих целей невзирая на собственные намерения людей (невзирая на то, что они наделены свободой воли), причем его цели не могут не быть благотворными. Незримый контроль Бога над событиями, происходящими в природе и обществе, может выражаться в двух формах. Во-первых, в форме установленных им общих законов, которым должны следовать все существа, одушевленные и неодушевленные (общее Провидение). Во-вторых, в форме его разовых вмешательств по конкретным поводам, ломающих, наоборот, регулярный порядок вещей (особое Провидение). Первое по большей части бывает обращено на царство природы, второе – на человеческую историю. Во втором случае действие Провидения оказывается «невидимым» не только потому, что оно не наблюдаемо, но и потому, что оно непостижимо, окутано непроницаемой завесой Божьей тайны. В отличие от этого в первом случае хотя деятельность Провидения также остается не видимой физически, она все же поддается рациональному пониманию и объяснению ([Harrison, 2011]; см. также: [Ослингтон, 2015])[17].

Таким образом, употребление Смитом метафоры «невидимой руки» ложилось на достаточно подготовленную почву. Поэтому вполне возможно, что первые читатели «Теории нравственных чувств» и «Богатства народов» воспринимали ее в соответствии с преобладавшим тогда словоупотреблением – как отсылку к действию Божьего промысла. (Хотя отсюда вовсе не следует, что именно такой смысл вкладывал в нее сам Смит.) Но столь же правдоподобно и то, что они вообще не обратили на эту фразу никакого внимания, восприняв ее как стандартный риторический прием, как расхожую фигуру речи. В любом случае приходится признать, что упоминание «невидимой руки» в тексте «Богатства народов» не вызвало какого-либо заинтересованного отклика ни у кого из современников Смита.

Как складывалась история «невидимой руки» позднее, когда труд Смита был уже признан абсолютной классикой социальной мысли? Ее путь к обретению статуса центральной метафоры экономической науки был долгим и извилистым. Похоже, что ее проигнорировали не только современники, но и непосредственные преемники Смита – и это на фоне огромного внимания к «Богатству народов» со стороны каждого нового поколения экономистов на протяжении всего XIX в. О ней никогда не упоминали и к ней никогда не обращались ни Д. Рикардо, ни Т. Мальтус, ни Ж.-Б. Сэй, ни Дж. Мак-Куллох, ни Н. У. Сениор, ни Дж. С. Милль. По-видимому, в их глазах этот пассаж из «Богатства народов» не заслуживал специального обсуждения. Единственное исключение – пара ссылок на «невидимую руку» в работах первого биографа Смита Д. Стюарта, относящихся к началу XIX в. Впрочем, можно допустить, что в формирующемся сообществе экономистов уже тогда возникла устная традиция, в рамках которой идее «невидимой руки» придавалось важное значение и благодаря которой она пусть подспудно, но все же оказывала влияние на развитие экономической мысли[18].

Публичное молчание было, по сути, прервано лишь в последней трети XIX в., когда о «невидимой руке» заговорили сразу несколько историков и экономистов, таких как Г. Бокль (1821–1862), Т. Лесли (1825–1882), А. Онкен (1844–1911), Ф. Мэтленд (1850–1906), Дж. Бонар (1852–1941), У. Смарт (1853–1915), Ф. Хирст (1873–1953). Тем не менее у ведущих теоретиков конца XIX – начала XX в. она по-прежнему не вызывала интереса. Из крупных экономистов того времени единственный раз сослался на нее в своей «Экономике благосостояния» А. Пигу, когда вводил понятие экстерналий [Пигу, 1985]. Вплоть до середины XX столетия упоминаний о смитовской метафоре было почти невозможно встретить ни в ведущих академических журналах, ни в популярных учебниках по экономике. Ссылки на нее по-прежнему оставались редкими и спорадическими.

Конечно, нельзя исключить, что на протяжении всего этого периода в академических кругах поддерживалась устная традиция (см. выше), в которой «невидимая рука» рассматривалась как мощная сила, преобразующая в благотворный порядок господствующий на рынке хаос. Во всяком случае, о существовании подобной традиции в Кембриджском университете упоминает Пигу. Некоторые замечания П. Самуэльсона (см. Введение) позволяют предполагать, что примерно так же обстояло дело и в американских университетах.

Ситуация кардинально меняется в конце 1940-х – начале 1950-х годов. По подсчетам У. Сэмуэлса, с 1942 по 1974 г. среднее количество ежегодных упоминаний о «невидимой руке» сначала удвоилось по сравнению с предыдущими полутора столетиями, а затем к концу 1970-х годов удвоилось еще раз. В 1980-е годы ежегодное число таких упоминаний стало уже в шесть с половиной, а в 1990-е годы в восемь раз больше, чем в 1942–1974 гг., хотя чуть позже – в 2000-е годы – немного снизилось [Samuels, 2011]. Конечно, отчасти этот скачок был связан с бурным развитием средств массовой информации. Но ссылками на «невидимую руку» оказались переполнены и публикации в академических журналах.

Что же послужило исходным импульсом к взрывному росту популярности смитовской метафоры во второй половине XX в.?

Г. Кеннеди убедительно показывает, что маховик был запущен публикацией в 1948 г. первого издания самого знаменитого учебника по экономике П. Самуэльсона [Kennedy, 2010][19]. На протяжении последующих десятилетий его «Экономика» выдержала почти два десятка переизданий, была переведена на несколько десятков языков, а ее общий тираж составил порядка 5 млн экземпляров. Именно из нее студенты во всем мире (включая, естественно, и будущих экономистов) узнавали о «невидимой руке» Адама Смита, а также о том, что она означает.

В первом издании «Экономики» портрет смитовской «невидимой руки» выглядел так:

Язвительно-насмешливое отношение Самуэльсона к идее «невидимой руки» очевидно (он именует ее «мистическим принципом»). Столь же очевидно, что его описание имеет мало общего с тем, как понимал ее Смит.

Во-первых, как уже отмечалось, в «Богатстве народов» Смит нигде не восхваляет эгоизм и не называет поведение участников рынка «эгоистичным» (selfish). Он утверждает, что ими движет «собственный интерес», а для него эти понятия были далеко не тождественны (см. выше). Во-вторых, действие «невидимой руки» описывается им без всякого «как бы»: у него она направляет действия индивидов к неведомой им цели не условно, а буквально, в прямом, можно сказать, «физическом» смысле. (Говоря о «невидимой руке», современные экономисты также вслед за Самуэльсоном чаще всего вставляют это «как бы», отсутствующее у Смита.) В-третьих, Смит никогда не заявлял, что всякое вмешательство государства в рыночную конкуренцию будет непременно вредным: «Богатство народов» содержит солидный список мер государственного регулирования, которые он полагал желательными и нужными. В-четвертых, Смит не нуждался в поучениях о том, что реальные экономики бывают «смешанными»: он прекрасно видел это на примере меркантилистской системы, господствовавшей в современной ему Британии. Однако это не мешало ему критиковать такую «смешанную экономику» и выступать за устранение или хотя бы минимизацию количества монополий в ней. В-пятых, отождествление Самуэльсоном смитовской «невидимой руки» с понятием совершенной конкуренции современной экономической теории выглядит безусловным анахронизмом (подробнее об этом см. ниже). Естественно, Смиту это понятие было неизвестно и пользоваться им он не мог. Еще важнее, что в отличие от Самуэльсона «невидимая рука» была для него не каким-то конструктом из области абстрактного теоретизирования («совершенная конкуренция»), а характеристикой реальных процессов, которые он имел возможность наблюдать в окружающем мире[20].

Центральный элемент интерпретации Самуэльсона – утверждение о том, что «невидимая рука» в качестве обязательного условия предполагает существование рынка совершенной конкуренции. В различных вариациях он повторяет его во всех изданиях «Экономики». Так, по его словам, «если присмотреться повнимательнее, то зародыш этой идеи [вальрасианского общего равновесия. – Р. К.] можно увидеть даже у Адама Смита» [Samuelson, 1951, p. 598].

Другой элемент его интерпретации – утверждение о том, что, поскольку при отсутствии совершенной конкуренции «невидимая рука» становится бессильна, разговоры о ней не имеют никакого отношения к реальности. Она очевидно не приложима к современной американской экономике «с ее крупным бизнесом, слияниями, поглощениями, трестами и картелями» [Samuelson, 1955, p. 36]. Из некоторых комментариев Самуэльсона складывается также впечатление, что, по его мнению, когда-то в прошлом «невидимая рука» действительно успешно справлялась со своей задачей, но сегодня это уже не так. В четвертом издании «Экономики», где он сформулировал концепцию «великого неоклассического синтеза», Самуэльсон задавался риторическим вопросом: ведет ли индивидов «до сих пор Невидимая Рука Адама Смита к тому, чтобы предпринимать действия, которые необходимы для содействия общему интересу?». И отвечал категорически: «Нет, она их к этому не ведет» [Samuelson, 1955, p. 470]. По его словам, причину сбоев в ее работе удалось открыть лишь много позже: все дело в том, что «достоинства, приписываемые системе свободного предпринимательства, полностью реализуются только при наличии полного набора сдержек и противовесов в виде „совершенной конкуренции“» [Samuelson, 1970, p. 712][21].

Впрочем, со временем тональность оценок Самуэльсона начинает смягчаться. Скорее всего, это было связано с получением строгих математических доказательств в рамках теории общего равновесия. Поэтому в более поздних изданиях «Экономики» появляется новый мотив: Смит как «недотеоретик» общего равновесия.

С одной стороны, смитовская «невидимая рука» получает более позитивное освещение и из «мистического принципа» превращается в предвосхищение моделей общего равновесия: теперь Самуэльсон признает наличие «зерна истины в доктрине Смита о Невидимой Руке» [Samuelson, 1973, p. 641]. Высокой оценки удостаивается также наблюдение Смита о том, что «скачки и броски рыночной конкуренции выступают мощным источником роста производительности и уровня жизни»: это «одна из глубочайших идей в истории» [Samuelson, Nordhaus, 1998, p. 265]. Как полагает Самуэльсон, представление Смита о «саморегулирующейся невидимой руке» останется «его непреходящим вкладом в современную экономическую теорию» [Samuelson, Nordhaus, 2005, p. 32].

С другой стороны, в «Экономике» всячески подчеркивается превосходство современной экономической науки над теоретической неискушенностью автора «Богатства народов». Хотя догадка Смита и «имела определенный смысл», «при попытке объяснить на устном экзамене по программе Ph.D., в чем же этот смысл состоит, ему бы не удалось набрать нужного балла» [Samuelson, 1963, p. 128–129]. Его пониманию осталась недоступной связь между конкурентным равновесием и оптимальностью по Парето: он «никогда не мог ни сформулировать точно, в чем именно заключалась его идея, ни доказать ее, но современная экономическая теория может сформулировать это свойство идеального конкурентного ценообразования», когда «вы не можете улучшить положение ни одного человека, не нанеся вреда кому-то другому» [Samuelson, 1967, p. 609].

В несколько более благоприятном свете предстает теперь и критика Смитом видимой руки государства. Самуэльсон отмечает оправданность его призывов «убрать неуклюжую руку меркантилистских правительств» и «высвободить мотив конкурентной выгоды, который – словно невидимой рукой – обеспечил бы максимум благосостояния для всех» [Samuelson, 1970, p. 712].

Только современная экономическая наука смогла постичь «точный смысл аргументации Адама Смита» (сам он его не понимал), что стало одним из ее «громадных достижений» [Samuelson, Nordhaus, 1998, p. 266]. Ей удалось строго доказать, что «сущность невидимой руки» заключается в замечательном свойстве «эффективности конкурентных рынков» [Samuelson, Nordhaus, 2005, p. 163]. Но ей удалось не только это – она смогла также показать, насколько ограничены возможности смитовской «руки»: «Доктрина невидимой руки – это концепция, объясняющая, почему результат работы рыночного механизма выглядит таким упорядоченным. Взгляд Смита на направляющую функцию рыночного механизма вдохновлял современных экономистов – как сторонников, так и критиков капитализма. Однако после двух столетий опыта и размышлений мы теперь осознаем масштабы и реалистические ограничения этой доктрины» [Samuelson, Nordhaus, 1985, p. 46][22].

По-видимому, практически все, что большинство современных экономистов когда-либо слышало и знает о «невидимой руке» Смита, прямо или косвенно восходит к ее обсуждению в «Экономике» Самуэльсона [Kennedy, 2010]. Его влияние на восприятие смитовской метафоры было неоднозначным. С одной стороны, во многом благодаря именно Самуэльсону выражение «невидимая рука» получило широкую известность, став, можно сказать, настоящей притчей во языцех. С другой – опять-таки благодаря ему в сознании экономистов закрепилось достаточно пренебрежительное отношение к этой идее как всего лишь теоретической фикции, полностью оторванной от реальности и оттого лишенной практического значения.

На самом деле интерпретация «невидимой руки», представленная в различных изданиях учебника Самуэльсона, очень далека от того, что имел в виду автор «Богатства народов». Самуэльсон по-своему переиначил его метафору, вложив в нее удобный для себя смысл. В его изображении Смит предстает как незадачливый экономист-неоклассик, а его «невидимая рука» – как синоним совершенной конкуренции. Трудно не согласиться с выводом Г. Кеннеди о том, что, по-видимому, именно П. Самуэльсон стоял у истоков «нынешней эпидемии ложных представлений по поводу невидимой руки» [Ibid., p. 251].

Метафора Смита и современная экономическая теория

В современной экономической литературе можно условно выделить две главные традиции в истолковании «невидимой руки» Адама Смита – неоклассическую и австрийскую.

Неоклассическая традиция. В публикациях мейнстримных авторов уже давно стало общим местом отождествление метафоры «невидимой руки» с понятием общего равновесия (выше мы уже имели возможность убедиться в этом на примере высказываний П. Самуэльсона). По-видимому, начало подобному подходу положили К. Эрроу и Ф. Хан, конструируя для теории общего равновесия солидную родословную в рамках истории экономической мысли. Они назвали метафору «невидимой руки» «поэтическим выражением наиболее фундаментального принципа равновесных экономических отношений», а ее автора объявили «создателем теории общего равновесия» [Arrow, Hahn, 1971, p. 1–2][23]. В мейнстримной литературе их слова затем повторялись и перефразировались бессчетное число раз. Некоторые авторы доходили до того, что начинали рассуждать о «теории невидимой руки» или даже, как Ф. Хан, о «чистой теории невидимой руки» [Hahn, 1982], приписывая эту «теорию» Смиту.

Переводя этот исходный посыл в более конкретную плоскость, многие экономисты склонны рассматривать идею «невидимой руки» как иное выражение одного из центральных положений общей теории равновесия, а именно – Первой фундаментальной теоремы экономики благосостояния. Как известно, согласно этой теореме, всякое общее конкурентное равновесие будет Парето-оптимальным. Это же, как предполагается, имел в виду и Смит, описывая в «Богатстве народов» благотворную деятельность «невидимой руки». У истоков подобной интерпретации опять-таки стояли Эрроу и Хан, по утверждению которых только теории общего равновесия оказалось под силу разрешить «головоломку Адама Смита», которую до этого не удавалось разрешить никому, включая и самого ее автора[24].

Отождествление «невидимой руки» с Первой фундаментальной теоремой экономики благосостояния можно встретить практически во всех публикациях современных экономистов (включая учебники), когда речь в них заходит об Адаме Смите. Ограничимся только парой иллюстраций.

Так, в ведущем учебнике по микроэкономике А. Мас-Колелла, М. Уинстона и Дж. Грина студентам сообщается: «Первая фундаментальная теорема благосостояния устанавливает условия, при которых любое ценовое равновесие с возможностью трансфертов и, в частности, вальрасианское равновесие будет оказываться оптимумом по Парето. В рамках экономической теории конкурентных рынков она обеспечивает формальное и чрезвычайно общее подтверждение наличия у рынка свойства, обозначенного Адамом Смитом как „невидимая рука“» [Mas-Colell, Whinston, Green, 1995, p. 549].

В книге с характерным названием «По ту сторону невидимой руки» известный индийский экономист Каушик Басу заявляет:

Число подобных высказываний можно было бы множить до бесконечности. Но насколько корректна – исторически и содержательно – эта интерпретация, ставшая, по сути, канонической для сегодняшнего мейнстрима?

Как справедливо заметил по этому поводу М. Блауг, чего Смит «определенно не имел в виду, так это так называемой Первой фундаментальной теоремы экономики благосостояния из современных учебников» [Blaug, 2008, p. 564]. Во-первых, предположение Смита о том, что владельцы капитала стремятся к наибольшей прибыли, никак нельзя считать математической теоремой. Во-вторых, смитовская свободная конкуренция с неограниченным входом в отрасль крайне далека от совершенной конкуренции неоклассиков, предполагающей, что существует множество мелких агентов, неспособных влиять на цены и принимающих их как данность. Еще важнее, что конкуренция понималась Смитом как активный процесс, а не как конечное состояние. Как и для других экономистов-классиков, для него она подразумевала соперничество между покупателями и продавцами с использованием всего арсенала ценовых и неценовых методов. Такая «процессная» концепция конкуренции ближе к взглядам современных представителей австрийской школы, чем к ортодоксальной концепции, в которой упор делается на конечном равновесном состоянии независимо от того, как оно достигается. В-третьих, конкурентная система рассматривалась Смитом как желательная для общества не из-за ее Парето-эффективных свойств, а из-за ее динамических эффектов в виде расширения размеров рынка и увеличения преимуществ от разделения труда, то есть из-за того, что она служит мощной силой, содействующей накоплению капитала и росту дохода. Отсюда общий вердикт Блауга: «Попытки современных экономистов заручиться поддержкой Адама Смита в пользу того, что в наши дни известно как Фундаментальные теоремы экономики благосостояния, представляют собой историческую травестию невиданного масштаба» [Ibid., p. 565].

Отмеченные Блаугом расхождения приобретают еще большую рельефность, если вспомнить, что составляет подразумеваемый (неявный) институциональный фундамент стандартных моделей общего равновесия. Речь идет о фигуре вальрасианского аукциониста, который занимается расчетом равновесных цен, сообщает информацию о них индивидуальным агентам и блокирует любые сделки до того момента, когда такие цены будут установлены. В рамках теории общего равновесия фигура аукциониста, опосредующего все сделки, служит олицетворением централизованного механизма формирования цен. Де-факто объектом изучения в ней выступает гибридная – рыночно-командная – система (образно говоря: «частная собственность плюс Госкомцен») [De Vroey, 1998]. В отличие от этого в «Богатстве народов» описывается чисто рыночная система, где цены формируются полностью децентрализованно.

Во-первых, в моделях общего равновесия цены своим декретом устанавливает центральный агент – аукционист, тогда как у Смита рыночные агенты назначают цены сами, меняя их, как и когда сочтут нужным. Во-вторых, в этих моделях разрешены сделки только по равновесным ценам [De Vroey, 1998], тогда как у Смита таких ограничений для участников рынка не существует: сделки возможны как по равновесным (естественным), так и по неравновесным (рыночным) ценам. В-третьих, в моделях общего равновесия все обмены совершаются мгновенно, в единый момент времени (все рынки расчищаются одновременно), тогда как у Смита, как и в реальной жизни, сделки никак не синхронизированы. В-четвертых, стандартные модели общего равновесия исключают прямые контакты участников рынка друг с другом – обмен информацией и выработка условий сделок ведутся исключительно через аукциониста, тогда как у Смита они общаются и заключают друг с другом контракты напрямую, без посредничества какого-либо центрального агента. В-пятых, в вальрасианском мире координация осуществляется ex ante – до реального совершения сделок, тогда как в смитианском ex post – методом проб и ошибок. В-шестых, в моделях общего равновесия рыночная информация централизована и совершенна – она целиком сосредоточена в руках аукциониста, тогда как в мире Смита она несовершенна и рассредоточена среди частных лиц.

В итоге едва ли будет преувеличением сказать, что в теории общего равновесия реальной координирующей силой выступает видимая рука аукциониста. Как ни парадоксально, но вопреки утверждениям Эрроу и Хана ее правильнее было бы считать не столько воплощением, сколько антиподом «невидимой руки» Смита.

Австрийская традиция. В экономико-философской традиции, которая ассоциируется сегодня с австрийской школой экономики, но у истоков которой стояли мыслители шотландского Просвещения – Д. Юм, А. Смит, А. Фергюсон, Дж. Миллар и другие, понятие «невидимой руки» выступает коррелятом понятия «спонтанный порядок». В этой исследовательской традиции выражение «невидимая рука» служит для обозначения механизмов координации, посредством которых могут формироваться и поддерживаться спонтанные порядки. Конечно, ни Смит, ни его современники не пользовались понятием «спонтанный порядок». (Считается, что в научный оборот его ввел британский философ венгерского происхождения М. Поланьи [Polanyi, 1951], хотя более ранние следы обнаруживаются уже в работах Дж. С. Милля.) Однако они первыми осознали, что в обществе могут существовать регулярные упорядоченные структуры, не имеющие персонального творца, и сделали их предметом научного анализа[25].

Так, одно из самых ранних описаний спонтанного порядка дал друг и коллега Адама Смита А. Фергюсон: «Все в природе взаимосвязано; и сам мир состоит из частей, которые, как камни арки, поддерживают друг друга и поддерживаются друг другом. Такой порядок вещей складывается из движений, которые, пребывая по видимости в состоянии разрозненности и противодействия, взаимно регулируют и уравновешивают друг друга» [Ferguson, 1973, p. 327–328]. Ему же принадлежит знаменитая формула о том, что, когда такие порядки обнаруживаются, их следует считать продуктом человеческой деятельности, а не человеческого замысла. Они являются не реализацией чьего-либо сознательного плана, а непредвиденным результатом взаимодействия людей, стремящихся к несовпадающим целям. Очевидно, что смитовские отсылки к «невидимой руке» в «Теории нравственных чувств» и «Богатстве народов» целиком вписываются в эту формулу.

С точки зрения происхождения социальных порядков шотландско-австрийская традиция выделяет два их типа – спонтанные (никем не замышлявшиеся) и сознательно сконструированные («сделанные»). Так, к сознательно управляемым структурам относятся армии, правительственные учреждения, деловые корпорации, к самоорганизующимся и саморегулирующимся – язык, право, мораль, частная собственность, деньги, рынок. Все эти институты, образующие фундамент человеческих сообществ, находились в центре внимания мыслителей шотландского Просвещения, включая, разумеется, и Смита.