Эпицентр

Часть вторая

Если бы не конверт, вернее, штемпель на конверте, Шелленберг скорее всего перекинул бы письмо с отсутствующим обратным адресом своему референту, не распечатывая. Однако гриф «Вручить лично» заставил его отнестись к нему с повышенным вниманием: такой оттиск использовался в аппарате РСХА, и, значит, письмо, доставленное с утренней почтой, попало к нему не случайно.

Содержание послания не на шутку взбудоражило шефа СД. «Бригадефюрер! Имею Вам сообщить, что 20 июля в ставке фюрера «Вольфшанце» будет совершено покушение на Адольфа Гитлера. Хочу также уведомить, что пять дней назад уже была предпринята такая попытка, но она сорвалась по не зависящим от заговорщиков причинам. Бригадефюрер! Еще есть время, чтобы предотвратить чудовищное преступление. Верный член партии, патриот Германии».

Шольц собственноручно скопировал анонимное письмо, два дня назад полученное Мюллером, переадресовав его Шелленбергу.

Удивила вырванная из школьной тетради страница, в клетку. Удивил цвет чернил — сиреневый. Насторожил почерк — неуверенный, спотыкающийся на соединениях. «Чепуха какая-то, — задумался Шелленберг. — Почему об этом доносят мне, а не в гестапо?» Допустить, что неведомый доброжелатель «с улицы» надумал обратиться к начальнику внешней разведки, имя которого было известно лишь узкому кругу лиц, Шелленберг, конечно, не мог. Смущала суть послания. Провокация, решил он. Вот только есть ли в ней правда? Потому что такая правда не могла остаться без внимания. «Они хотят посмотреть, что я стану делать».

Шелленберг развернулся в кресле спиной к столу, вытянул ноги. Кальтенбруннер? Мюллер? Брандт? Какая разница? Бежать к Мюллеру, держа в зубах анонимку из детской тетрадки? И выглядеть посмешищем. Сколько таких «предупреждений» гестапо получает каждый день?

А если это все-таки правда? Заговор в высшем эшелоне вермахта давно не составлял большой тайны для службы безопасности. Шелленберг взял лежавшие на столе четки, привезенные им из Турции, подарок посла фон Папена, и принялся бездумно перебирать сандаловые бусины. Тогда надо видеть две линии. Устроить переполох и быть героем угасающего режима. Или промолчать, что чревато расправой, если это послание попало еще к кому-нибудь и если этот кто-нибудь забьет тревогу. Промолчать — и не мешать? Соблазн велик, но рисковать собственной шкурой?..

Кто-то решил подстраховаться за его счет. Такой вывод представился ему наиболее вероятным. И тогда единственно возможным действием с его стороны, единственно верным, практически беспроигрышным, было. пойти к Гиммлеру.

Он вызвал секретаря. Худой, выхоленный, точно манекен из салона мод, подчеркнуто безэмоциональный штурмфюрер замер на корректном удалении от начальника.

— Краузе, — сказал Шелленберг и на мгновение задумался. — Вот что, Краузе, узнайте график работы рейхсфюрера на ближайшие три дня… Быстрее.

Спустя пятнадцать минут Краузе докладывал:

— Сегодня рейхсфюрер в Берлине. Вечером у него совещание в Генеральном штабе. Завтра он вылетает в свою ставку «Хохвальд», чтобы послезавтра, двадцатого июля, быть на оперативном совещании в ставке фюрера «Вольфшанце». Днем двадцать первого июля рейхсфюрер возвращается в Берлин, на вечер у него запланирована встреча с Ласло Эндри, заместителем министра внутренних дел Венгрии.

— А что за совещание в «Вольфшанце»? Тема?

— Положение на Восточном фронте.

— Это окончательная информация? Может что-то измениться?

— Всякое бывает, бригадефюрер.

— Всякое бывает? — Голос Шелленберга резко взметнулся вверх. — Нет, Крузе, бывает только то, что должно быть. А всякое бывает в будуаре у проститутки. Вот там бывает всякое.

Краузе вытянулся в струнку:

— Так точно, бригадефюрер.

Нацепив на лицо выражение глубочайшей озабоченности, Шелленберг влетел в кабинет рейхсфюрера, не преминув плотно прикрыть за собой дверь. Внешний вид Гиммлера говорил о бессонных ночах. В течение недели он побывал в Нормандии, где инспектировал изрядно потрепанную в боях, но еще больше обескровленную морально, 2-ю танковую дивизию СС «Дас Райх», а затем вылетел в Бреслау, где из остатков разгромленного в районе Бобруйска 35-го армейского корпуса вермахта спешно формировался 13-й армейский корпус СС. «Похоже, наш Хайни Гиммлер проснулся и ощутил себя Наполеоном», — злословили генералы, наблюдая за его перемещениями.

— Рейхсфюрер, не сочтите меня паникером, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на это. — И Шелленберг передал Гиммлеру письмо.

Настроение Гиммлера, и без того отвратительное — сказались встречи с бьющимися на передовой солдатами, — не обещало легкости в общении. К тому же вновь возникли желудочные спазмы, а его врач Феликс Керстен отбыл в Швецию и мог вернуться только через пару дней. Настороженно взяв письмо, Гиммлер поправил очки и пробежал глазами текст.

— Что это? — помолчав, мрачно спросил он.

— Анонимка. Я получил ее час назад по почте.

— Вам присылают такие письма?

— Именно это меня и настораживает, рейхсфюрер. Вы позволите? — Гиммлер коротко кивнул. Шелленберг отодвинул кресло и сел. — Как бы там ни было, но содержание сей заметки наводит на мысль: а нет ли в ней доли правды?

— Доли? — Гиммлер поднялся с места. — Вы говорите доли? Да если в ней содержится хоть мизерная капля правды, то. Это же послезавтра! Надо вызвать Мюллера.

Шелленберг тоже вскочил, предостерегающе вытянул руку:

— Не надо, рейхсфюрер. Если он сам не придет к вам, не надо.

— О чем вы?

— Зачем Мюллер? Зачем? Придет — значит, получил то же самое. Тогда и разгребать ему. А также, может быть, Борману, Ламмерсу — к кому он там бегает? Но спасителем всё равно станете вы. А если не получил?..

— Получил, не получил. Что вы заладили? —

Гиммлер возбужденно бродил по кабинету. — Вам бы

только интриговать. — И вдруг спросил: — О какой

попытке он пишет?

— Не могу знать. Но что бы там ни было, это не поможет. Союзники капризничают. Им нужна полная капитуляция. Или твердая рука на штурвале. Они будут считаться только с тем, у кого в колоде

джокер.

— Не знаю, не знаю. Все это дурно пахнет.

— Прошу вас, рейхсфюрер, прошу, давайте поговорим на холодную голову. — Шелленберг дождался, пока Гиммлер подавит в себе волнение и вернется за

стол, и лишь тогда сел сам. — Поверьте, меня тоже ошарашил этот неожиданный донос, — продолжил он и тут же задал вопрос: — Но такой ли он неожиданный? Что, если посмотреть на ситуацию с другой стороны?

— С какой же, боюсь узнать? — Гиммлер скрестил руки на груди и замер, провалившись в свое обширное кресло. Уж что-что, а слушать он умел.

— Представим, что письма не было. Тем более что формально его и не было. В журнале учета корреспонденции на сегодняшней странице разлились чернила. Пришлось восстановить все поступления. Кроме одного, как вы понимаете.

— Не вижу, что это меняет? — буркнул Гиммлер. — Слушаю вас, Шелленберг, только потому, что не исчерпан резерв времени, чтобы поднять тревогу.

Фраза была брошена на всякий случай, дабы установить барьер между собой и тем, что могло быть тут сказано: на самом деле рейхсфюрер был весь напряженное внимание. Он почти скрылся в тени кресла, откуда холодно поблескивали круглые стекла очков.

— Я возвращаюсь к нашим беседам о будущем Германии. Мне всегда казалось, что мы с вами говорим на одном языке. — Шелленберг тщательно подбирал слова. Сколько у него, минут пятнадцать? Но отступать было уже невозможно. — Вы говорили: не надо мешать богине Фригг прясти нити людских судеб. Да, не надо. Не надо пытаться переломить перст судьбы, ибо что предначертано, то и свершится. Письма не было. Но мы понимаем: либо исполнится то, что в нем сказано, либо это ложь, либо они попытаются, но у них не получится. Проблематично только последнее. И значит, вам нужно быть близко, но не там. Я ознакомился с вашим расписанием, рейхсфюрер. Есть сотня причин задержаться в «Хохваль-де». От него до «Вольфшанце» полчаса езды.

— Вы отдаете себе отчет, к чему вы меня призываете? — сухо спросил Гиммлер.

После некоторого замешательства Шелленберг перегнулся через стол и очень тихо, одними губами произнес:

— Рейхсфюрер, у вас в руках двадцать три дивизии Ваффен СС, вы держите в кулаке весь карательный и полицейский аппарат рейха, вы руководите самой мощной, самой действенной и всеобъемлющей организацией, которая, по сути, является становым хребтом государства. Рейхсфюрер, вы, именно вы и есть государство. Только вам, с вашим опытом, характером, с вашей стальной волей, суждено остановить катастрофу и спасти идущий ко дну рейх. — Шелленберг почувствовал, как пот выступает у него на лбу. Он перевел дыхание и продолжил: — Что будет, то будет. Если час пробил, отойдем в сторону, дадим событиям развиваться так, как им предопределено всевидящим роком.

Гиммлер все отлично понимал, он был готов к аргументам Шелленберга и, слушая его, он пытался совладать со своей нерешительностью, найти в себе силы выступить из-за спины Гитлера и совершить наконец поступок, оправданный исключительно собственным, а не заёмным мужеством. Жить в тени Гитлера, берущего на себя всё самое немыслимое и чудовищное, было так же комфортно, как сидеть в тени своего глубокого кресла и из него наблюдать за происходящим вокруг. Но срок вышел. Не признавать этого мог только самоубийца. Будучи существом сумеречным, Гиммлер боялся выступить на свет, остаться один на один с окружающим миром, когда не на кого больше кивнуть и сказать: я просто выполнял приказ.

— Я вас не слышал, бригадефюрер, — подвел

черту Гиммлер и резко встал. Следом поднялся Шел-

ленберг. Гиммлер походил взад-вперед, заложив руки за спину. Потом остановился перед Шелленбер-гом и сказал: — Надеюсь на ваше благоразумие,

Вальтер. Завтра я отправляюсь в «Хохвальд». Вы остаетесь здесь. Вы и Брандт. — Он выдержал паузу и

с нажимом подчеркнул: — И больше — никто.

Шелленберг с облегчением осознал, что приказ

получен. Рудольф Брандт — наиболее близкий человек к Гиммлеру, его личный референт. Он вскинул руку:

— Хайль Гитлер.

— Да-да, конечно.

Когда Шелленберг был уже в дверях, Гиммлер

остановил его:

— Скажите, бригадефюрер, ваш контакт в Цюрихе еще дышит?

Это было неожиданно, хоть и ожидаемо. Рейхсфюрер ничего никогда не забывал.

— Так точно, — кивнул Шелленберг.

— Не трогайте его. Я запрещаю. Сейчас не время начинать игру.

Шелленберг вернулся на Беркаерштрассе, полный какой-то фатальной энергии. Он даже Краузе сделал комплимент, правда, весьма сомнительный: «Ваш мундир пахнет казарменной поркой. Не вашей, разумеется, а наших разболтанных референтов… Майера ко мне!»

Майер явился немедленно. Шелленберг окинул его оценивающим взглядом.

— Вот видите, мой друг, у вас пятно на плече, — сказал он. — Берите пример с Краузе. Отутюжен вместе с костюмом. Впрочем, переоденьтесь. У вас есть хороший пиджак. Сегодня вы едете в Цюрих. Я уже связался с Остензакеном. Завтра у вас первый выход.

Поезд из Копенгагена прибыл в Цюрих с вопиющим опозданием на девятнадцать минут из-за задержки на границе — долго проверяли документы, кого-то ссадили. Часы на фронтоне Центрального вокзала показывали семь нежных часов утреннего Цюриха. Под теплыми лучами недавно взошедшего солнца медной улыбкой сиял железнодорожный филантроп Альфред Эшер, величественно взирающий с гранитного постамента на сонную привокзальную площадь. На голову ему уселась жирная чайка, которая что-то гневно выкрикивала в пространство. Вопли ее гулко разносились по пустынным окрестностям. Несмотря на ранний час, то там, то тут возникали фигуры куда-то спешащих людей; лениво клацая копытами по блёсткой мостовой, площадь пересек пустой кабриолет с горбатым возничим на козлах; уличные музыканты молча настраивали свои гармоники; вдоль тротуара вытянулась шеренга утробно урчащих таксомоторов.

Чуешев прошел мимо них, пересек Банхоф-штрассе и остановил такси, выезжающее из переулка. Доехав до Паппельштрассе в западном районе Видикон, он отпустил машину, пешком дошел до Маргаритенвег и там отыскал небольшой пансион «Гумберт Берг».

Из-за стойки навстречу ему поднялся, кряхтя, старенький портье со свисающими, как водоросли, печальными усами, которые надежно скрыли приветливую улыбку.

— Чем могу служить, мой господин?

Чуешев предъявил паспорт на имя Конрада Хоппе, поставщика обуви из Хельсинки с пропиской в люксембургском Эхтернахе. Он попросил номер с видом на улицу не выше третьего этажа. Портье медленно переписал данные паспорта в специальный бланк, который полагалось отправить в полицию, и выдал ключ в двухкомнатный номер на втором этаже, что вполне устраивало Чуешева — Хоппе. «О, что вы, месье, я сам», — остановил он портье, который направился к его багажу. Подхватив саквояж, Чуе-шев по скрипучей деревянной лестнице поднялся наверх.

Прежде чем зайти в свой номер, он прошел по коридору, остановился возле двери запасного выхода. Подергал за ручку, затем присел на корточки и осмотрел замок. Вынул из кармана отмычку — замок легко поддался. Чуешев выглянул во внутренний двор. Дверь выводила на пожарную лестницу. Он закрыл ее и запер замок.

Комнаты были обставлены в духе сельского романтизма: олеографические пейзажи на стенах, салфетки аппенцелльской вышивки, пузатый резной комод, фаянсовый кувшин с крышкой, шерстяные ковровые дорожки. Чуешев осмотрелся, поставил саквояж на стул, подошел к окну, сдвинул занавеску, открыл балконную дверь и вышел наружу. Улица была пуста. Вдоль домов тянулась липовая аллея. Отсутствовали кафе и магазины. Чуешев закурил. «Это, хорошо, — подумал он. — Значит, и вечером тут ни души».

Узкий балкон сплошной линией опоясывал здание на манер парижской архитектуры в стиле барона Османа. Пространство между номерами разделялось увитыми зеленью высокими оградами, не позволяющими соседям видеть друг друга.

Чуешев посмотрел на часы, загасил окурок и чуть не бросил его на тротуар, но вовремя спохватился и сунул окурок в пепельницу. Затем подошел к ограде справа и, перегнувшись, заглянул на соседний участок балкона. Дверь была закрыта, окна зашторены, в углу стояло плетеное кресло, присыпанное листвой.

Вернувшись в комнату, он какое-то время сидел на диване с закрытыми глазами, но не дремал, а мысленно распределял свои дела на предстоящий день. Времени у него было в обрез.

После тщательного анализа майор Грушко ограничился тремя фамилиями. Все трое относились к разряду «спящих». В Цюрихе о них знал резидент, арестованный в январе, а также один связной, который вынужден был залечь на дно. Напрямую Центр обращался к «спящим» редко, так как их положение в обществе не было существенным, но такое случалось. Вместе с тем они являлись коренными жителями страны, имели связи, контакты, отношения, поэтому какие-то, не очень значительные, услуги они могли оказывать. Было известно два адреса. Третий сменил место жительства, и его адрес следовало узнать.

Задание, с которым Чуешев прибыл в Цюрих, было до неприличия туманным. Ему надлежало разобраться, кто из советских агентов оказался предателем, а также найти загадочного одиночку и понять, можно ли ему доверять. В русских сказках подобное поручение выражается формулой «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». При этом нужно было спешить, поскольку человек, за которым Чуешев приехал, мог быть арестован в любую минуту, если, конечно, его уже не взяли. И Ванин, и Коротков, и Грушко, разумеется, осознавали непредсказуемую сложность поставленной задачи, поэтому ему была дана полная свобода действий, ибо согласовывать с Центром каждый свой шаг не было ни времени, ни возможности.

Чуешев побрился, освежил щеки одеколоном, сменил сорочку, оглядел себя в зеркале и остался доволен, щелкнул по носу фарфорового кота, сидящего на этажерке, и бодро спустился вниз.

— У меня такое впечатление, что, кроме меня, на этаже никого нет, — сказал он, протянул было ключи портье, но в последний момент, как бы машинально, заметив, что портье отвлекся, сунул их в нагрудный карман.

— Вы совершенно правы, — подтвердил тот. — Раньше, да еще в июле, мест в наших отелях было не сыскать. А теперь война, знаете ли. Какой уж тут туризм! Всё по карточкам: сыр, кофе, мясо, мыло. Недавно вот даже шоколад — представьте себе, шоколад! — и тот стали выдавать по карточкам. Ужасно! Так и стоим полупустые. Сейчас в «Гумберте» вместе с вами всего семь постояльцев! Так что, если вам не нравится номер, можете взять любой другой. Кстати, обед у нас в час, а ужин в шесть вечера.

— Спасибо. Боюсь, не успею.

Водянистые глаза портье внимательно глянули на розовощекого, улыбчивого крепыша с зачесанной назад волной хорошо постриженных светлых волос, одетого в неброский, табачного цвета костюм, ладно сидящий на его плотной фигуре.

— Напрасно, господин Хоппе. Кухня у нас хорошая.

— А не подскажете, где тут можно одолжить автомобиль?

— Прямо по улице через два квартала — гараж. Спросите там. С ними можно договориться, по-моему.

Поблагодарив портье, Чуешев надел шляпу со слегка расширенными полями и вышел на улицу. В гараже, на который указал старик, ему предложили — не в качестве аренды, а как бы для долгосрочной апробации — на выбор «Ситроен трекшн авант» 38-го года выпуска и «Опель Олимпия» 36-го года.

— Что бы вы взяли сами? — спросил Чуешев.

— «Ситроен», — отрезал механик. — Все, что надо, здесь есть: передний привод, скорость до сотни, мотор сильный. Он поновее. К тому же мы его недавно довели. А с «Опелем» надо еще повозиться. Но кто-то любит немцев.

Чуешев отсчитал сумму залога и взял малиновый «Ситроен». Там же, в мастерской по соседству, он сделал дубликат ключа от своего гостиничного номера.

Первым делом он поехал в адресное бюро в Трим-ли. Назвав имя третьего «спящего» и его прежнее место жительства, он стал ждать, когда девушка вернется из картотеки с результатом. Сидевшая рядом с ним хрупкая старушка, прикрывшая лицо темной вуалью на шляпке, вдруг уставилась на него.

— Боже мой, молодой человек, — всплеснула она ручками, — как вы удивительно похожи на мою покойную сестру! Она была старше меня на два года, бедняжка. Всего на два года. Манера говорить, жесты. Невероятное сходство. Жаль, вы не видели, как хороша она была в гробу, моя Марта. Вот в профиль, — старушка подняла вуаль и отодвинулась, чтобы лучше его разглядеть, — одно лицо! Может быть, у нас с вами общие корни? Вы не знаете Роже Шлеппеншнайдера? У него винокурня под Берном. Хотя, нет, со Шлеппеншнайдером у нас, слава богу, нет кровной связи. Он просто ухажер моей кузины. Ужасный человек, ужасный. Склонен к пьянству, к чревовещанию. Что она в нем нашла, я не понимаю? Вам бы он не понравился.

— Мадам, помилуйте. — взмолился Чуешев, но его спасла вышедшая из картотеки девушка, держа в руке формуляр.

— Господин Хоппе?

Он поднялся ей навстречу.

— Вы разыскиваете Томаса Вайля? Вынуждена вас огорчить. К сожалению, господин Вайль не сменил адрес. Он скончался два месяца назад. А по его адресу теперь живут другие люди, может быть, родственники. Вам нужна карточка?

Некоторое время Чуешев сидел за рулем «Ситроена», не заводя двигатель. «Минус один, — думал он. — Минус один. Остались двое: Кушаков-Лис-товский, флейтист, русский, и Леон Каспер. Ладно. Теперь проще».

Днем он побывал в обувном магазине на Бан-хофштрассе, чтобы обсудить поставки финской обуви, о чем было условлено заранее. Толстый, усатый управляющий, натужно сопя, рассматривал фотографии ботинок и женских туфель, отмечая понравившиеся модели желтыми чернилами. Чуешев обнаружил в себе квалифицированные познания в укреплении берцов, формировании каблука и выборе материала для жесткого задника. Подробно обговорив условия поставок, они условились подписать соглашение через пять дней. На прощание управляющий даже угостил его маленькой рюмкой кирша, что для прижимистых швейцарцев дорогого стоит. Таким образом, с деловой точки зрения появление Конрада Хоппе в Цюрихе было оправданно.

Затем он забежал на вокзал, абонировал ячейку в камере хранения, в которой оставил небольшой бумажник.

Пообедал он поздно, в уютном ресторанчике на

Хельветиаплац, расположившись на террасе в окружении молодых спортсменок, съехавшихся сюда,

чтобы отдохнуть после велопробега. Он даже полюбезничал с одной из них, загорелой красоткой Ингрид, которая не отвела своих голубых глаз от его прямого взгляда. Поболтали о спорте, о летнем отдыхе на озерах.

«А если «чистые» оба?» — вдруг подумал он. Тогда — тупик. Тогда затянется надолго. И на третьего

не свалишь. Если, конечно, информация свежая. А если — нет?..

Адрес Леона Каспера был ближе к его гостинице, в районе Ауссерзиль, между рекой Зиль и железной дорогой. Чуешев решил оставить машину возле «Гумберта» и пойти туда пешком, предварительно забежав в отель, чтобы с тысячью извинений вернуть ключ от своего номера, который он якобы забыл отдать, когда уходил.

Уже темнело. Каспер работал в районной администрации и скорее всего мог быть дома. По пути

ему встретился военный патруль, который проверил его документы. Фонари не зажигались, улицы освещены были лишь горящими окнами, отчего всё кругом обрело привкус таинственной недосказанности. Попахивало речной тиной. Звенели цикады. В синеющем небе беззвучно чертили зигзаги летучие мыши.

Каспер занимал половину небольшого дома с отдельным входом через палисадник, густо засаженный кустарником и цветами. Оплачен дом был отчасти деньгами, полученными от советского резидента в бытность службы Каспера поездным диспетчером на железной дороге, что, по понятным причинам, интересно любой разведке.

В окнах первого этажа горел свет. Просунув руку между штакетинами, Чуешев открыл калитку и по вымощенной розовым камнем дорожке прошел к дому. Тихо постучал в дверь.

Открыл Каспер — он узнал его по фотографии, увиденной в Москве. В жизни Каспер выглядел моложе, никак не дашь пятидесяти четырех. На нем был стеганый халат, надетый прямо на сорочку с повязанным галстуком. Аккуратная прическа, явно подкрашенные волосы. Под носом — выходящая из моды щеточка усов a la Гитлер. Слегка надменное выражение лица от высоко поставленных бровей и оттопыренной нижней губы. В руке он держал венчик для взбивания яиц: будучи убежденным холостяком, Каспер готовил сам.

Он удивленно уставился на Чуешева:

— Вы кто? Что вам угодно?

Чуешев снял шляпу.

— Если не ошибаюсь, господин Каспер?

Каспер сделал шаг наружу и посмотрел в стороны.

— Да, — ответил он. — А что вам нужно?

— Не пугайтесь, — приветливо улыбнулся Чуе-шев. — Дело в том, что я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

Каспер нахмурился. Он сразу узнал пароль и без заминки тихо ответил:

— Пожилая женщина отнесла его в бюро находок. Проходите. Давненько от вас никого не было. Сюда, пожалуйста.

Они прошли в просторную кухню. Каспер сдвинул занавески. По стенам были развешаны всевозможных размеров и форм термометры. Каких тут только не было: и в виде венецианской гондолы; и средневекового замка; и различных существ — от змеи до спящей кошки; и зонта, раскрывающегося на «тепло» и сворачивающегося на «холод»; и с маятником, и с часами.

— Есть будете? — спросил Каспер. — Готовлю омлет с беконом.

— Нет, спасибо, я на минуту. — Чуешев заинтересованно разглядывал термометры. — С таким арсеналом вы никогда не замерзнете.

— Хобби, — пояснил Каспер. — Все швейцарцы что-нибудь коллекционируют: жуков, марки, открытки, бабочек. Я собираю термометры.

— Коллекционирование — большая роскошь в наше время.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, война и собственность суть вещи несовместные.

— Ошибаетесь, уважаемый, — Каспер снял халат, — как раз война-то и создает самые крупные и дорогие собрания. Войны проходят, а коллекции остаются. Но на термометры, к счастью, это не распространяется. Слушаю вас.

Чуешев не стал садиться, тем самым показав, что времени у него мало. Он засунул руки в карманы и повернулся к Касперу.

— Собственно говоря, у меня к вам совсем небольшое поручение, — сказал он и приблизился к хозяину. — Возможно (это не обязательно, но возможно), завтра или даже сегодня ночью к вам обратится человек. Его зовут Кох. Людвиг Кох. Он назовет пароль. И добавит: я ищу Хоппе. Хоппе — это я. Конрад Хоппе. Я остановился в отеле «Гумберт Берг». Это недалеко от вас, в Ведиконе на Маргари-тенвег. Восьмой номер. Так вот, направьте его ко мне. Дайте адрес. Скажите, что речь идет о новейшей разработке самолета-снаряда Фау. Запомнили или повторить?

— Не надо. Я запомнил. «Гумберт Берг». Восьмой номер. Фау.

— Очень хорошо. Проблема в том, что завтра я уеду. И буду ждать в течение часа: с десяти до одиннадцати вечера. Потом — всё. Ключ будет у портье, это ничего не значит, я буду в номере. Если Кох не придет (запомните — только Кох), просто забудьте наш разговор и нашу встречу. Договорились?

— Конечно. Это не сложно.

— Да вы не напрягайтесь, — ободряюще улыбнулся Чуешев. — Дело-то пустяковое.

— А я и не напрягаюсь. Просто. — Каспер поджал губу и сделался слегка похож на французского бульдога. — Не знаю, известно ли вам, но у меня нет никаких отношений с местными. здесь. то есть — с вашими. Давно уже нет. Я отвык. — Он поднял голову: — Но я всё сделаю, как вы сказали. Не беспокойтесь. — Прикрыл глаза и повторил еще раз: — «Гумберт Берг». Восьмой номер. Завтра. С десяти до одиннадцати вечера.

Поскольку инициатива возобновления переговоров исходила, как полагал Шелленберг, от «Интеллид-женс Сервис», место первой встречи определил Майер. Это был особняк, арендованный им в пригороде Цюриха с помощью стоматолога из Ризбаха Анри Бума. Старый, вместительный дом ничем не выделялся среди окружающей застройки, разве что своей обыкновенностью и заросшим, скрытым от посторонних глаз, неухоженнным садом. К преимуществам относился просторный задний двор, где могло разместиться до четырех автомобилей. Хозяева эмигрировали, дом сдавался через третьи руки.

Несколько дней в особняке жил Теодор Остенза-кен, чтобы соседи привыкли к тому, что дом обитаем, и появление в нем гостей не выглядело подозрительным. Барону здесь не нравилось. Он откровенно скучал: слонялся без дела по комнатам, жег камин, пытался читать, слушал радио. Пару раз даже напился.

В полдень «Мерседес» Хартмана свернул в распахнутые ворота особняка в Винтертуре. Поставив машину возле красного кабриолета «Хорьх-853», принадлежащего Остензакену, Хартман и Мари направились к входу, на пороге которого их ожидал долговязый, сутулый дворецкий в сером в полоску пиджаке с торчащим из него воротничком «виндзор» под виндзорский узел черного галстука. Согнувшись еще больше, он с учтивым видом пригласил гостей внутрь. Из каминных кресел к ним поднялись Остен-закен и только что прилетевший из Берлина Майер, который, дабы не распалять себя изнутри, делал вид, что видит Хартмана в первый раз.

— Господа могут пройти в сад, — провозгласил дворецкий.

Это устроило всех, в первую очередь потому, что гарантировало отсутствие «прослушки» и, значит, можно было рассчитывать на более доверительную интонацию.

В эту минуту на двор вкатился «Мерседес» Вик-лунда. Он не взял с собой карту и вынужден был поплутать по окрестностям.

Расположились в тени яблоневых деревьев, одичавших без заботливой руки садовника. Дворецкий принес и выставил на стол чай, кофе, печенье. Хартман представил сперва Мари («Госпожа Свенссен переняла функции господина Виклунда в Берлине»), затем Виклунда («О господине Виклунде вам, господа, я уверен, хорошо известно»). Майер в свою очередь указал на барона и отделался коротким: «Барон Остензакен».

В самом начале разговора Виклунд решительно обозначил приоритет своей позиции по отношению к немцам. Обменявшись незначительными фразами о погоде и спокойствии швейцарского бытия, Остен-закен, несколько развалившись в кресле, заявил:

— Нам бы хотелось понимать уровень вашего представительства, господа, и в том числе в предоставлении гарантий, об условиях которых мы хотим договариваться.

На что, не снимая с губ вежливую улыбку, Вик-лунд отреагировал на удивление жестко:

— Конечно, мы располагаем полномочиями давать некоторые гарантии, но говорить об этом преждевременно. Согласитесь, сегодня Германия не в том положении, чтобы ставить условия. Нас интересуют определенные темы. Вот на них мы и предлагаем сосредоточиться. А заодно хотелось бы увидеть, какие гарантии могут исходить от вас? И в какой мере вы, господа, полномочны представлять интересы сил, существенных в политической системе рейха?.. Вы позволите? — Виклунд показал трубку, вопросительно посмотрел на собравшихся и принялся набивать ее табаком. Не ожидавший такого афронта, Остензакен тихо кашлянул и подтянулся в кресле.

— За нами стоит, не побоюсь этого слова, самая эффективная не только в Германии, но, думаю, и во всей Европе политическая организация, — сказал он.

— Вчера — да, — с ноткой сомнения парировал Виклунд. — Но сегодня это уже спорное утверждение. Причем чем дальше, тем больше. Скажите, представляете вы интересы лидера этой организации? Я спрашиваю потому, что, если вы представляете интересы главы СС, то наша беседа закончится, не начавшись.

Остензакен с Майером переглянулись. Остенза-кен вновь кашлянул.

— Нет, — ответил он. — Наш уровень ограничен фигурами, которые расположены на несколько ступеней ниже, однако их влияние и возможности позволяют вести наш разговор. Это истинные патриоты Германии, которые желают остановить военные действия на Западном фронте на услови. при соблюдении стратегических целей всех сторон.

— Что ж, замечательно. В таком случае пока мы не видим препятствий для диалога.

— В чем, по-вашему, состоят эти цели? — решила уточнить Мари.

— Главным образом в том, чтобы предотвратить расползание коммунизма в Европе. Наши противники на Западе должны понять, что наступление большевиков уже грозит не только нам, но и всему западному миру. Если так пойдет дальше, то в близкой перспективе ни одна пушка на континенте не выстрелит без разрешения Сталина. Экспансионистская политика Гитлера должна уйти в прошлое. Новые силы смогут гармонизировать отношения внутри единой Европы с учетом интересов всех и каждого по отдельности.

— Как вы это представляете себе, когда Гитлер стоит во главе рейха?

Остензакен залпом выпил чашку крепкого кофе и сразу налил себе еще одну, с утра седьмую. Сердце металось в груди как бешеное. Барон любил это состояние, оно помогало ему сконцентрироваться.

— Судьба Гитлера предрешена. Он будет отдан под суд. Либо, — он запнулся, — будет нейтрализован каким-то иным способом. В любом случае его влиянию на политику Германии приходит конец.

— Вы имеете в виду физическую ликвидацию? — уточнила Мари.

— Я имею в виду любой метод отстранения его от власти.

— Люди, которых вы представляете, взаимодействуют ли они с военной оппозицией Гитлеру? Например, с адмиралом Канарисом? Генералом Беком? Или с кем-то из группы генерала Ханса Остера?

— Не думаю, что их взаимоотношения связаны с устранением Гитлера, но, конечно, все они являются людьми одного круга.

— Тогда на что рассчитывают ваши поручители?

— Изменения должны быть быстрыми. Все, кого вы назвали, исчерпаны как лидеры. Канарис отстранен, Остер под домашним арестом, Бек в отставке. В нынешней ситуации никакая подпольная группа не сможет справиться с аппаратом, не разрушив его. Система должна быть переориентирована, но не снесена. Мои поручители, как вы понимаете, держат в руках рычаги управления. Именно от них зависит жизнеспособность Германии.

— То есть, если я вас правильно понимаю, ваши поручители намереваются сохранить аппарат СС в новой Германии? — как бы между прочим спросил Виклунд, слегка откинув голову и выпустив струю сладко-ароматного дыма.

— Аппарат. Только аппарат, устранив идеологическую надстройку, — заверил барон, чувствуя, как в нем иссякает уверенность. — И, разумеется, проведя кадровую чистку.

— Но при этом сами они не планируют устранения Гитлера?

— Почему? Как раз планируют. Только. — барон метнул в Майера настороженный взгляд, — более технично, что ли. Более цивилизованно.

— Вы задумывались о судьбе Гиммлера? — спросила Мари.

Ей вдруг ответил Майер, сидевший в напряженной позе из-за возникшего головокружения:

— Если наш разговор получит продуктивное продолжение, можно будет поговорить и об этом. Как бы там ни было, положение рейхсфюрера куда как сложнее, чем положение Гитлера.

Ему стоило серьезных усилий, чтобы собраться с мыслями. К тому же из головы не шла администраторша отеля — холодная, учтивая, красивая, всегда безукоризненно опрятная. Он любовался ею на расстоянии, не решаясь подойти, чтобы завязать разговор.

— А как на всё это посмотрит Сталин? — спросила Мари.

Остензакен нервно закурил и сменил позу:

— Как только он увидит непреодолимую стену, он отступит. В большей степени это проблема его союзников.

— Готовы ли ваши патроны вернуться к теме, которая обсуждалась год назад в Берлине? — неожиданно поставил вопрос ребром Хартман.

— Безусловно. Но это одна из тем. Мы также готовы обсуждать судьбу заключенных в концлагерях. А это десятки тысяч. Возможно, вы знаете, что несколько групп евреев при нашем участии уже были тайно переправлены в Швецию.

— Да-да, мы знаем, — согласно кивнул Вик-лунд. — Это обнадеживает.

— Кроме того, предметом нашего разговора может стать система управления в Германии, формирование правительства, политические партии. Возможно, надо будет возродить в прежнем виде рейхстаг. Реформировать судебную систему.

— Интересно, интересно, — продолжил задумчиво кивать Виклунд.

— Мы могли бы обсудить пакет законов, которые нужно будет принять незамедлительно. Здесь у нас имеются серьезные соображения. Также есть решения по перемещенным культурным ценностям.

— Да, всё это важно и актуально. Но для начала мы все-таки предлагаем сосредоточиться на одном вопросе. Самом первом.

— Вы имеете в виду?..

— Урановую программу. Иначе говоря, продолжим наш прерванный диалог. Что касается гарантий, обоюдных гарантий, то о них поговорим позже.

— У вас хороший табак, — выдавил из себя Остензакен и вялым движением ладони откинул назад длинную челку. — Вкусный запах.

— Голландский, — улыбнулся Виклунд. — На нашу следующую встречу, так и быть, принесу специально для вас пачечку «Амертсфорта». Это что-то!

Шаркая по асфальту подошвами туфель, дворецкий принес холодные закуски.

Решено было продолжить диалог через неделю, после того как будут согласованы позиции с высшими боссами. Гости распрощались и уехали.

Майер и Остензакен вернулись в каминную, где их дожидался Анри Бум, странный стоматолог из Ризбаха, пользовавшийся особым доверием Шел-ленберга. Остензакен в изнеможении бросился в кресло, плеснул коньяк в винный фужер, свесил ноги через подлокотник.

— Черт возьми, как всё вывернулось! — раздраженно фыркнул он и отхватил добрую половину фужера. — Я выглядел полным идиотом! Сами же хотели продлить контакт, а вышло так, что они спрашивали, а мы отвечали. Как на допросе!

Бум забрал у него коньяк.

— Хватит пить, Тео, — сказал он. — Ты и так ополовинил бар. Давайте-ка подробно, ребята, ничего не пропуская, перескажите все, что там произошло.

Голова у Майера неслась по кругу. Он сел на стул, положил локти на колени и сцепил руки в замок.

— Если коротко, — хмуро сказал он, — их не интересует политика, музейное барахло и реформы. Их не интересуют даже евреи. Им интересно только одно — бомба.

Без четверти десять Чуешев спустился вниз, одетый элегантно, как на прогулку. Он передал портье ключ от номера и направился к выходу, но по пути замешкался, надумав салфеткой протереть ботинок. Обернувшись, он заметил, что портье склонился за стойкой, видимо, над бумагами, и быстро свернул в параллельный коридор, ведущий во внутренний двор отеля. Там он подошел к пожарной лестнице, поднялся по ней на второй этаж и отмычкой отворил дверь. Войдя внутрь, защелкнул замок обратно. Затем дубликатом ключа отпер свой номер и тихо прикрыл за собой дверь.

Посреди комнаты стоял полностью собранный саквояж.

Не включая свет, он подошел к окну и немного отодвинул занавеску. Отсюда улица была видна в оба конца. Чуешев неподвижно замер перед балконной дверью. В голове, как в заевшем патефоне, проматывался один и тот же поднадоевший мотивчик «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Артеле». В этот час улица была особенно пустынна. На протяжении получаса по ней проехал всего один фургон. Людей тоже было мало: три пары, одинокий старик, куда-то спешащий парень. Толстяк с сигарой во рту зашел в отель. Через пятнадцать минут, держась за руки и смеясь, в двери «Гумберта» вбежали две девушки, подъехавшие на такси. Потом наступило полное затишье.

Звонко отщелкивал секунды пузатый будильник на комоде. Чуешев вдруг начинал их считать и считал, пока не сбивался. И тогда начиналось опять «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Ар-теле». Он старался не думать, но мысль то и дело возвращалась то к миловидной девушке, с которой он познакомился в очереди за молоком накануне своего отъезда, то к безногому соседу, свихнувшемуся от водки и орущему на весь дом, что он, Чуешев, его внебрачный сын. А Чуешев не знал своих родителей, поскольку вырос в детской колонии, куда свозили беспризорников со всей Москвы. Ему не нравился этот безногий «родственник», и, чтобы тот не вопил, он старался не попадаться ему на глаза, а если попадался, то затыкал ему рот куском хлеба, сала или стаканом.

Девушку звали Варя, у нее были длинные, черные, приятно лоснящиеся косы, худые руки и робкие, беспомощные глаза. Он сразу проникся к ней какой-то остро-сочувственной симпатией. Ему захотелось обрадовать эти глаза. Он пригласил ее в кино, и она согласилась, но он не смог купить билеты на только что выпущенную в прокат «Серенаду Солнечной долины» из-за дикой очереди в кассу, и им пришлось пойти на знакомого до последнего кадра «Воздушного извозчика», но именно в этот раз фильм понравился ему больше всего. Теперь он с удовольствием вспоминал сцены с Жаровым и Целиковской, как будто то были не Жаров с Целиковской, а они с Варей. Потом он проводил ее до дома и опоздал на последний трамвай. Шел через весь город пешком и думал, думал, думал… Жаль, что попрощаться с ней он не успел.

Без пяти одиннадцать он понял, что можно разобрать саквояж и ложиться спать, но на всякий случай простоял перед окном еще полчаса. Глаза у него слипались. Он еле добрался до кровати.

Сегодня днем в фойе Цюрихской оперы на Фаль-кенштрассе он два часа дожидался, когда закончится репетиция оркестра, выдав себя за приехавшего из Стокгольма импресарио.

Наконец, из репетиционного зала, переговариваясь, стали выходить музыканты. С флейтой под мышкой появился Кушаков-Листовский. Вместо галстука на нем был повязан шелковый бант. Рядом семенила миловидная девушка, такая миниатюрная, что скрипка в ее руках смотрелась как альт. «Там заминка на втором такте, — высоким тенором говорил Кушаков, нагибаясь к ней. — Постоянно. Вспомни-ка на верхней ноте: та-ри-рам и — пам-м! Откуда она?» «Не могу понять, чего он от нас хочет? — пожимала плечиками девушка. — По-моему, он и сам не знает».

Когда Кушаков-Листовский распрощался наконец со скрипачкой, многозначительно удержав ее руку в своей ладони, дорогу ему преградил невысокого роста, хорошо одетый молодой мужчина с веселым блеском в карих глазах.

— Простите, вы ведь из этого оркестра? — спросил он.

— Да, конечно. — Кушаков-Листовский бодро потряс флейтой.

— О, в таком случае не могли бы вы меня проконсультировать? Дело в том, что мне поручено пригласить музыкантов на благотворительный вечер памяти Рихарда Вагнера в Женеве.

— С этим вам, пожалуй, следует обратиться к дирижеру. Мой инструмент — не главный. Он, — Кушаков-Листовский доверительно подмигнул и указал в сторону мраморного бюста композитора, — не был большим лириком. У него даже «Полет Валькирии» окрашен флейтой с какой-то несвойственной ей экспрессией. — Круглые, как у ребенка, глаза его закатились кверху. — Женева — это хорошо. Я играл там в Большом. Давно это было, в довоенной еще жизни. Квартет «Карамболь», не слыхали? Скрипичные — и флейта. Увы, мы мало гастролировали. Но здесь, в Цюрихе, афишами «Карамболь» были обклеены все стены. Меня даже на улицах узнавали. Однажды спросил один: неужели я, как простой народ, езжу в автобусе? И знаете, что я ответил? А я и есть народ!.. Кстати, разрешите представиться, Кушаков-Листовский, Дмитрий. Дворянин в шестом поколении.

Чуешев пожал мягкую, как теплая буханка, ладонь:

— А меня зовут Конрад Хоппе.

— Очень приятно. Любите музыку?

— Всегда завидовал людям, владеющим музыкальными инструментами. Словно обретаешь другую речь. Вот и вам завидую. Флейта — очень красивый звук.

— И очень сложный! — горячо подхватил Куша-ков-Листовский. — Видите ли, игра на флейте подобна пению птиц. Но не только пению — нужно уметь парить, как птица, легко и свободно. Дышать этим звуком, петь вместе с ним. Такому учишься всю жизнь. А еще — нужно чувствовать. Вот это самое тонкое — чувствовать.

— А с виду — простой инструмент.

— С виду! Помните, в «Гамлете»? «Вот флейта. В этом маленьком снаряде — много музыки, отличный голос. Однако вы не можете сделать так, чтобы он заговорил». У меня, знаете, случай был. Вот представьте себе: концерт, полный зал, Сороковая симфония Моцарта. И… о, боги! я забыл дома ноты… Что делать? До начала — десять минут! Скандал! Беда!.. Я сел. Успокоился. Вытер со лба испарину. Взял себя в руки — вот так — и!.. сыграл всю партию без нот! Даже не помню, как это было! По памяти, на эмоциональном подъеме! И так чисто провел, что никто ничего не заметил… Здра-авствуйте, Иван Александрович. — Кушаков-Листовский прервал себя на полуслове и потянулся к низкорослому, лысоватому человеку с бородкой-эспаньолкой и измученными ястребиными глазами на очень бледном лице, твердым шагом спускавшемуся по широкой парадной лестнице. — Как ваше здоровье?

— Вашими молитвами, голубчик, — сухо бросил тот на чистом русском языке, пройдя мимо.

— Знаете, кто это? — обратился Кушаков-

Листовский к Чуешеву. — Видный наш публицист,

философ, не побоюсь этого слова, мудрец Иван Александрович Ильин. Живет в Цолликоне. Я — на одной стороне озера, а он — на другой. Можем ручкой друг дружке помахать. — Он залился жизнерадостным смехом и сразу огорчился: — Вот она, неистребимая сила русского народа. Как он пишет! Как пишет! Господи, спаси и помилуй! Не читали?

— Не доводилось, — соврал Чуешев, читавший, конечно, сочинения Ивана Ильина в библиотеке НКГБ по спецдопуску. Он с любопытством смотрел вслед удаляющейся прямой фигуре.

— Не любит большевиков, ох, не любит, — вздохнул Кушаков-Листовский. — Но ведь и Гитлера разлюбил, путаник этакий. Аки Диоген, ищет путь к русскому человеку. «Ищу человека!» — помните? А чего его искать? Выдумают себе. М-да уж. Ну, вот, уважаемый, так что обратитесь к нашему дирижеру. А еще лучше — к администратору. Его кабинет на втором этаже, прямо напротив портрета Родольфа Тёпфера. При чем тут Тёпфер, в опере? Не понимаю. Всего вам хорошего.

— Еще один вопрос, господин музыкант, — удержал его Чуешев.

— Да-да?

— Понимаете, я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

— Что вы говорите? — не разобрал Кушаков-Листовский, слегка приблизив к нему ухо, и, внезапно осознав, очевидно, смысл сказанного, вытянул лицо. — Ах, вот оно что, — промямлил он и растерянно замолк.

— Портмоне, — повторил Чуешев с нажимом.

— Ох, простите. Да-да, конечно, значит, так: женщина отнесла его в бюро находок. Пожилая.

Чуешев ласково прихватил флейтиста за локоть.

— Небольшая, Дмитрий Вадимович, практически пустяковая просьба, — успокоил он его. — Я не отниму у вас много времени. Вы способны запомнить то, что я вам скажу?

— Я легко запоминаю целые симфонии, молодой человек. — Безотчетным движением кистей рук он взбил бант на груди.

— Давайте отойдем к окну. — Кушаков-Листов-ский неуверенно последовал за ним. — Скажите, вечером сегодня вы будете дома?

— Да, собирался быть дома. У меня собака болеет. Нужно за ней ухаживать. У нее, знаете, что-то с пищеварением.

— Сочувствую. — Чуешев нахмурил брови. — Сегодня к вам должен прийти человек. Его зовут Людвиг Кох. Очень легко запомнить. После того как он назовет пароль, вы передадите ему следующее. Завтра вечером с десяти до одиннадцати я буду ждать его в отеле «Гумберт Берг». Это в Ведиконе на Мар-гаритенвег. Запомните, пожалуйста. «Гумберт Берг».

Восьмой номер. Второй этаж. Меня зовут Конрад Хоппе.

— Да, вы говорили. Разумеется, я всё запомнил.

— Передайте ему, что у меня есть информация по новейшим разработкам реактивного снаряда Фау. Я буду ждать его с десяти до одиннадцати вечера. Ровно в одиннадцать я уеду. До десяти меня также не будет.

— Я всё передам. Слово в слово.

— И еще. Я жду Коха и никого другого. Только Коха. Пожалуйста, запомните. Если он не придет, мы просто забудем о нашей встрече. Наличие у портье ключа от моего номера ничего не значит. У меня есть дубликат, и я буду у себя в номере. Уточню еще раз: никто, кроме Коха, не должен обо мне знать.

В круглых глазах Кушакова-Листовского сияла такая простодушная решимость, что Чуешев невольно улыбнулся. К тому же флейтист замер перед ним в своей излюбленной, «публичной» позе, видимо, казавшейся ему мужественной: ноги расставлены, таз подтянут вперед, мыски внутрь, — что выглядело комично. «И как можно было связаться с такой побрякушкой?» — добродушно подумал Чуешев, сжимая увлажнившуюся «буханку».

— А русская кукла у тебя есть? — спросил Мюллер, разглядывая коллекцию в кабинете Шольца. Шольц вежливо держался у него за плечом.

— Увы, нет. Я собираю кукол только оттуда, где был сам. В Смоленске, когда я туда ездил, все сувенирные лавки были закрыты.

— Остроумно, — без улыбки заметил Мюллер. — Может статься, что лавки опять открылись. Не хочешь побывать?

— Навряд ли теперь там ждут таких туристов, как я.

— Опять остроумно. Ты остроумный малый, Кристиан. — Мюллер повертел в руках куклу в голландском костюме и поставил на место. — Много пессимизма. Это хорошо. Это значит, что у тебя трезвая голова. А нам с тобой сейчас нужна трезвая голова. Пусть резвится Бабельсбергский осеменитель. Ему за это деньги платят.

Таким прозвищем наградили Геббельса за его увлечение актрисами с киностудии в Бабельсберге. До войны он пасся там, как бык на выгуле, не пропуская ни одной смазливой мордашки. Из-за одной из них, чешки Лиды Бааровой, Геббельс едва не наложил на себя руки и даже развелся с женой Магдой. Правда, потом, по настоянию фюрера, вернулся в семью и стал в глазах общества образцовым мужем. Но прозвище так и зацепилось.

— Пошли в сад. — Мюллер покрутил пальцем над головой, намекнув на возможность прослушки в кабинете.

— Во вторую камеру привели радиста. Лемке. Вы же хотели взглянуть на него.

— Это по пути. Идем.

Молодой парень, почти еще мальчишка, сидел, поджав ноги, на металлическом табурете в центре комнаты и жадно ел бутерброд с салом, выданный ему по распоряжению Шольца, запивая горячим чаем, когда в камеру вошел Мюллер. При виде мрачного человека в генеральском мундире парень вскочил на ноги, не решаясь проглотить кусок во рту. Ему некуда было деть кружку с чаем, и он поставил ее на табурет.

— Сядь назад, — приказал Мюллер.

Парень плюхнулся обратно, кружка с грохотом покатилась по каменному полу.

Мюллер обошел его кругом, остановился и запустил свою широкую пятерню в густую, каштановую шевелюру парня. Притянул к себе.

— Что, перья на жопе проклюнулись? — спросил он. — Так ведь это не всегда к полёту. В иных случаях их выщипывают для хорошего жаркого.

Перепуганный парень так и сидел с полным ртом, не в силах дожевать сало. Взгляд Мюллера прожигал до трясущихся поджилок.

— Где твоя мать? — Мюллер выпустил его волосы из своего кулака.

Не разжевывая, Лемке проглотил кусок и, давясь, ответил:

— В лагере. На нее донесли соседи. Она продавала сахар.

— Отец?

— Пропал без вести в Сталинграде.

— Кем ты работаешь?

— Электротехник в Земельном управлении.

Мюллер нагнулся, поднял кружку и поставил ее на подоконник.

— Какая рация? — с той же жесткой интонацией спросил он.

— Не могу сказать. Там три блока: питание, приемник и коротковолновый передатчик. На передатчике шильдик — «Кристалл».

Мюллер вопросительно посмотрел на Шольца.

— Вероятно, СЕ, — предположил тот. — Абверовская. Сотка или сто восьмая.

— Кто встречал? — спросил Мюллер взмокшего от страха Лемке.

— Женщина. Которая приходила. Ханна. Фамилии я не знаю.

— Ладно. — Мюллер направился к выходу. В дверях бросил охраннику: — Дайте ему еще бутерброд. Съест — назад в камеру.

Прежде чем выйти, Шольц подошел к Лемке, глянул ему в глаза и поощрительно похлопал по щеке.

— Вот что, — сказал он, — сегодня к тебе придет художник. Попробуешь с ним нарисовать словесный портрет этой бабы. Сейчас закрой глаза и вспомни ее лицо — в мельчайших подробностях. Глаза, нос, губы. Понял?

В обширном, заполненном светом проходе веяло казенным холодом: с украшенных легкомысленными лепнинами арочных сводов на тонком шнуре одиноко свисали белые колбы безвкусных круглых плафонов; в пролетах под растянутыми полотнищами со свастикой на черных постаментах стояли черные головы лидеров германской нации; меж ними разместились прямые деревянные скамьи, как в судебном присутствии, на которых никто не сидел.

Стук каблуков Мюллера, чеканный, с железным скрежетом по камню, казалось, забивал собой все другие звуки. Встречавшиеся сотрудники торопливо вытягивались перед ними с поднятой рукой. Мюллер, не отвечая, проходил мимо.

— Майер уже трижды побывал в Цюрихе, — вполголоса докладывал Шольц. — Из заметных фигур он контактировал с бароном Остензакеном.

— И что? — пожал плечами Мюллер. — Человек Шелленберга. Сидит себе в Швейцарии, как вбитый гвоздь, надувает щеки. По-моему, ты перекручиваешь с этим Майером.

— Не знаю. Что-то тут не так. Кто-то же убил Штелльмахера? Майер, думаю, и убил. А зачем? Кстати, он вчера опять спешно вылетел в Цюрих.

— Почему спешно?

— Только вернулся — и сразу назад.

«Хайль Гитлер!» — чуть не подпрыгнул охранник в черной форме, занимавший пост перед дверью в сад, располагавшийся во внутреннем дворе здания. «Открыть!» — коротко приказал Мюллер. В саду звонко щебетали птицы. Их специально прикармливали, чтобы они прилетали сюда и наполняли каменный колодец живыми трелями. Заботливой рукой присыпанные светлой галькой дорожки были усажены благоухающими розовыми кустами всех цветов и оттенков. Детство Мюллера прошло среди роз: мать любила и разводила эти цветы — то немногое, что своими шипами сумело проколоть толстую кожу шефа гестапо, оставив на ней капельку сентиментальности. Все окна, выходящие в сад, были плотно закрыты рольставнями.

Заложив руки за спину, Мюллер медленно шагал по дорожке. Полуобернувшись к Шольцу, он говорил:

— Знаешь, когда все пошло наперекосяк? Когда мы стали гонять евреев. Если бы не эта нацистская глупость, мы смогли бы сейчас договориться с американцами. Они не стали бы привередничать из-за славян и коммунистов. Будь «Аушвиц» забит русскими, сербами, цыганами, комиссарами всех мастей, никто бы не пикнул. Но евреи… Суета рейхсфюрера безосновательна. Куда бы он ни сунулся, отовсюду вылезет мурло еврейского лобби. А это сильные ребята. Они ничего не простят. Но притвориться, что слушают, что это им важно, они умеют. Пока в один момент не сожрут с потрохами, когда все расслабятся.

Сам Мюллер всегда старался хотя бы внешне дистанцироваться от скользких проблем, дабы по возможности избежать личной ответственности. Играя на амбициях своего окружения, он вовремя пропускал вперед честолюбивых коллег там, где тонкий нюх сыскаря улавливал запах жареного. В 39-м он ловко переложил работу по делопроизводству под литерой «е» («евреи») на подотдел своего Управления В4, переданный под юрисдикцию его начальника Рейнхарда Гейдриха. Подотдел возглавил штурм-баннфюрер Адольф Эйхман. И впоследствии, несмотря на то, что общий контроль оставался за шефом гестапо, главным ответственным лицом в вопросе решения еврейского вопроса всегда был именно Эйхман, а Мюллер курировал его деятельность как бы со стороны, обсуждая с ним приказы, завизированные Гиммлером и Кальтенбруннером. Впрочем, особых иллюзий относительно положения своей персоны в этом деле Мюллер не испытывал, особенно в работе с концлагерями, однако, оставаясь в тени, он видел шанс заретушировать свою роль, прикрывшись исполнителями.

По правде сказать, у него, как и у большинства серых бюрократов рейха, не было той безрассудной ненависти, которая испепеляла воспаленный разум фюрера. Профессионал до мозга костей, Мюллер просто решал поставленную перед ним задачу на соответствующем его квалификации уровне, будь то «решение еврейского вопроса», ликвидация большевистского подполья или радиоигры. В принципе, ему было все равно, и возникни вдруг приказ преследовать французов или домохозяек, он взялся бы за его исполнение с той же исчерпывающей аккуратностью. Чужая смерть для него, как и для многих тысяч немецких функционеров, стала рутинным бюрократическим актом, сухой строкой в отчете.

Единственная мораль, которой он всегда безоглядно следовал, — мораль полицейской овчарки.

— Тем более, Генрих, пора «вычислить» Шеллен-берга, — гнул свою линию Шольц. — У Майера здесь своя нота, я в этом просто уверен.

— Оставим это, — отмахнулся Мюллер. — Сейчас есть дела поважней. Я так понимаю, тебе не удалось найти автора письма, этого, черт бы его побрал, Пилигрима?

— Нет. Но я узнал, откуда оно прилетело. — Шольц выдержал паузу. — Из крипо.

— Крипо? Вот как? — удивился Мюллер. — Надо будет поговорить с Небе.

— Шелленберг тоже получил такое письмо. Результат налицо — полная тишина.

— Значит, он получил, но не дал ему хода. Или все-таки показал Гиммлеру, но тогда Гиммлер не дал ему хода. Любопытная диспозиция. Подумаем об этом завтра. — Мюллер остановился, погрузил в свою огромную ладонь распустившийся бутон чайной розы, понюхал его. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но у меня твердое ощущение, что это не чепуха. Что завтра обязательно случится какая-то. история. Я это чую — вот как запах этой розы. Нужно быть начеку. Они обопрутся на резервную армию, вся гниль там. Усиль наблюдение за Ольбрихтом и его людьми. И поставь на запасном выезде серый «Опель», старенький такой, с полным баком. Водитель пусть ждет в кабине. Машина сопровождения — снаружи. Весь день… Письмо, надеюсь, цело? (Шольц кивнул.) Оно может нам очень пригодиться. Очень. Следить нужно за Гиммлером. Он ведь должен быть там?

— Да. Он уже у себя в «Хохвальде».

— Сколько там до «Вольфшанце», минут три

дцать? — Мюллер задрал голову: в небе с глухим рокотом проплыла эскадрилья «мессершмиттов». — Вот и посмотрим, уложится он в эти тридцать минут или нет?

Чтобы не лишиться, надо не иметь. За окнами машины трепетали солнечные блики вечернего озера, мелькали перелески, маленькие церкви, аккуратные домики, пасущиеся за оградой овцы. Всё удивительно спокойное, целое, умиротворенное, как высшая несправедливость, как наглый вызов всеобщему року — с пикирующими бомбардировщиками, с пылающими городами, с кровавыми битвами, торпедированными кораблями, коптящими печами концлагерей, миллионами беженцев. «Оазис ошеломительной тишины и прочного житейского покоя — это ваш шанс не сойти с ума», — сказал недавно популярный швейцарский журналист, угощая Хартмана дорогой сигарой.

Видно было, что он упоен своим привилегированным по отношению к взбесившемуся миру положением, словно в том имелась толика и его заслуг.

Дорога петляла вдоль озера: то отскакивала от него, то приближалась почти к воде, то взмывала ввысь по холму, то летела вниз.

Мари коснулась его руки, щеки. Ей нравилось дотрагиваться до него, словно хотелось убедиться, что он здесь, рядом. И вдруг повисла у него на шее, осыпая поцелуями его лицо.

— Сумасшедшая! — смеясь, отстранился он. — Я же за рулем!

Он сбросил скорость. Машина медленно скатилась на обочину и остановилась. Они долго целовались.

Из проезжающих автомобилей на них поглядывали с любопытством и завистью.

В крохотной прибрежной таверне, глядя на заходящее солнце, они провели остаток дня. Похожий на списанного на берег боцмана, со шкиперской бородой, в бескозырке с красным помпоном, хмурый, необщительный хозяин принес жареного судака, самолично выловленного им в озере два часа назад, а также выставил бутылку простенького домашнего вина, которое делал сосед из винограда шасла, выращенного здесь же, на сбегающем к озеру склоне. На зеленой бутылке не было этикетки, но горлышко опоясывал бумажный воротничок с выведенными копировальным карандашом именем и адресом винодела.

Хартман и Мари облюбовали это местечко недавно. С одной стороны, здесь всегда было малолюдно. С другой — таверна располагалась по дороге к дому, где жила Мари. Да и хозяин, не стремившийся завязать беседу с посетителями, их очень даже устраивал. Меню, правда, не отличалось разнообразием: в основном там присутствовало то, что могли дать окрестности, всё довольно простое: рыба, яйца, спаржа, хлеб, — но и в этом был свой шарм.

Темнело. От воды повеяло свежей, сырой прохладой. На противоположном берегу загорелись огни. Казалось, они чуть мерцают в сгущающихся сумерках. По ультрамарину озера пролегла трепещущая лунная тропа. Покашливая в кулак, хозяин молча поставил на стол огарок свечи в винном стакане. Отчетливо, будто совсем близко, послышался тучный всплеск выскочившей из воды рыбы. Издали донесся лай собаки и следом — тонкий крик паровозного гудка.

— У нас был домик на шхерах, — сказала Мари, разглядывая Франса сквозь стенки бокала. — Я провела там все детство. А вдали от нас, на другой стороне фьорда, стоял другой домик. Мы никогда не узнали, кто там живет. Но по вечерам, когда всё стихало, я иногда кричала в ту сторону. Голос разносился по воде далеко-далеко. И знаешь, мне всегда отвечал детский голос. Может, мы и познакомились, когда стали взрослыми, — где-то, при каких-то условиях, но так никогда и не узнаем, что тогда, в детстве, это были мы. Странно, правда?

— Миллионы встреч, дорогая, не оставляют никакого следа. Хотя бывают исключения. Знавал я одного полосатого кота с буквой «м» на лбу. Я повстречал его в доме одного моего знакомого в Хельсинки. Оказалось, что это мой кот. Он сбежал от меня, когда мы жили в Мадриде. А этот мой приятель приютил его, не зная, что он мой. И вот кот вырос и уехал жить в Хельсинки, где я его и нашел.

— Придумал? — улыбнулась Мари.

— Придумал, — признался он, отмахиваясь от комаров. — Хотя.

С тихим, сухим треском над ними незримо метались ночные бабочки. Совсем чуть-чуть кружило голову вино. Пламя на затухающей свече то содрогалось, то замирало, то вскидывалось, точно из последних сил, покрывая их лица вуалью трепещущих теней.

— Мне очень спокойно с тобой, Хартман. — Она положила ладонь на его руку. — Как будто на свете есть только мы и те, кто нам нужен.

— А кто нам нужен?

— В данный момент — вот этот тип в матросской бескозырке. И самое замечательное, что он — есть.

— Пора, милая, — вздохнул он. — Нам пора уходить.

Мари удержала его руку и, не отрывая от него блестящих глаз, прошептала:

— Подожди. еще одну секунду.

Хартман клял себя за связь с Мари. Эти отношения тяготили его главным образом оттого, что чувства девушки внезапно оказались более сильными, чем можно было предположить. После гибели Дори ему не хотелось, чтобы любовная интрижка переросла в нечто более серьезное. К тому же напористый, мужественный нрав Мари несколько противоречил представлениям Хартмана о женской натуре, но великолепная фигура и очарование молодости все-таки примиряли его с этим «несовершенством». Он отнесся к ней, как к спелому, румяному яблоку, упавшему ему в руки, — и отчего бы не съесть?

А Мари и сама не поняла, как так случилось, что легкомысленное увлечение переросло в страсть. Избалованная мужским вниманием, она привыкла решать сама, с кем ей быть, когда и как долго это продлится, игнорируя чувства любовников и бросая их мгновенно, без сожаления, когда вздумается. Но неожиданно для себя, для своего опыта и самолюбия, она открыла в себе ту нежную преданность, о которой до сих пор только читала в душещипательных романах, которым никогда не верила. Что нашла она, что увидела в этом усталом, с ранней сединой в висках, уравновешенном человеке? С его рассудительным умом, с его напускной веселостью? Мари замечала это в нем, но каждый его жест, каждое слово, сказанное им, воспринимались ею с каким-то неосознанным любованием. Радость близости открылась для нее словно впервые. Это нельзя назвать просто удовольствием, как оно было раньше: она испытывала мучительную неприкаянность, когда его не было рядом, и ничто не могло его заслонить.

Потом, в темноте, тускло освещенной лунным светом, в душной спальне Мари, они лежали, повернувшись лицом к лицу, и глядели друг другу в темные, блестящие глаза.

— Что же будет дальше? — тихо спросила Мари.

— Война кончится, — так же тихо сказал Хартман. — Придут новые люди. Они станут жить чисто. Их мысли не будут запятнаны ненавистью. Эти люди проложат светлую дорогу к добру и справедливости.

— А мы? Что будет с нами?

— А мы пойдем за ними. Нам ведь больше нечего терять, кроме своих иллюзий.

— Ты в это веришь?

— Верю.

— И мы будем вместе?

— Спи, милая, уже поздно.

Ночью по темно-синему небу низко плыли серые клочья облаков, заслоняемые дымом от сигареты Хартмана. Сквозь дыры в них проглядывали звезды.

Как обычно, в половине шестого утра Хартман был уже на ногах. Не зажигая свет, он потратил сорок минут на силовую гимнастику, к которой приучил себя на протяжении многих лет. Затем облился холодной водой, задумчиво, не спеша побрился. Робкие лучи восходящего солнца незаметно проникли внутрь, многообещающе подкрасив тихим золотом все находящиеся в доме предметы. Гулкую тишину прорезали протяжные крики чаек, безнадежно жалующиеся на кого-то. Постепенно розоватый, сияющий свет заполнил собой всё пространство.

Хартман оделся. Оглядел себя в зеркале. Сорочка с накрахмаленным воротничком еще не утратила свежесть, и светло-серые брюки не сильно измялись за прошедшие сутки. Он повязал галстук, о чем-то напряженно размышляя. Затем подсушил хлеб, положил на него ломтик сыра, дал ему немного под-плавиться и залил яйцом. В старой алюминиевой турке сварил крепкий кофе по индийскому рецепту с добавлением ложки рома и гвоздики. Все это поставил на поднос и направился в спальню.

Когда он вошел, Мари еще спала, но тем уже зыбким сном, когда неотвратимость пробуждения потихоньку становится явью. Услышав его, она открыла глаза и села, откинувшись на спинку кровати, растрепанная и растерянная.

— Привет, — улыбнулся он и поставил поднос на край кровати.

— Привет, — сладко потянулась Мари.

Они позавтракали, болтая о пустяках. Мари удивилась вкусу кофе.

— Нужна еще измельченная апельсиновая цедра, тогда был бы настоящий бомбейский. Но увы. — Хартман допил кофе.

— Пусть будет полубомбейский. Все равно замечательно. — Мари прижала блюдце с чашкой к груди, чтобы не пролить. — Я уже хочу прыгать.

Хартман поднялся.

— Ну, всё, — он с жалостью посмотрел на нее, —

пожалуй, побегу.

Чмокнул ее в нос. Счастливая улыбка осветила ее лицо. Она удержала его руку:

— Подожди. еще одну секунду.

«Чтобы не лишиться, надо не иметь», — подумал Хартман, нежно высвобождая руку. И еще подумал: «О чем это я?..»

В 12 часов 42 минуты в летнем бараке ставки Гитлера

«Вольфшанце», расположенном в лесу Гёрлиц возле Растенбурга, куда из-за невыносимой жары перенесли совещание о положении на Восточном фронте, прогремел взрыв. Удар был такой силы, что сдвинулись стены бревенчатого здания, вынесло ставни, полностью разворотило крышу. Из окон повалил густой, темно-сизый дым.

Оправившись от первого шока, дежурные офицеры и охранники кинулись в зал заседаний. Взвыли

сирены. Внутри творилось невообразимое. Воздух

заволокло завесой из едкого дыма и пыли — такой плотной, что невозможно было увидеть что-либо

дальше вытянутой руки: из мутной глубины вырывались лишь огненные всполохи пылающих перекрытий. Отовсюду неслись крики и стоны раненых. Огромный дубовый стол вздыбился, разметав вокруг себя людей и мебель. Из-под упавшей балки торчали чьи-то дрожащие ноги в сапогах. В сизом мареве, откуда, словно осыпанные мукой, на руки вбежавших падали оборванные, задыхающиеся люди, слышны были хриплые проклятия и мольбы о помощи. Кто-то натужно, безостановочно кашлял. «Фюрер! Где фюрер?» — слышны были встревоженные голоса.

В вихре бешеной толкотни никто не обратил внимания на удаляющуюся прочь от дымящегося барака пару военных: однорукого полковника и оберлейтенанта с портфелем в руке. Год назад в результате налета английских штурмовиков в Тунисе граф Клаус Шенк фон Штауффенберг потерял не только кисть правой руки, но и два пальца на другой, левый глаз, был ранен в голову и в колено. Он должен был погибнуть, но фронтовой врач, отнявший у него руку и пальцы, приказал ему жить, а доктора в мюнхенской клинике сумели поднять на ноги. Предприняв неимоверные усилия, он вернулся на службу, но отныне лишь с одной мыслью — убить Гитлера.

Дождавшись момента взрыва от пронесенной им в портфеле килограммовой гексогеновой бомбы, которую он оставил в зале заседаний под столом в трех метрах от Гитлера, полковник Штауффенберг, сопровождаемый своим адъютантом Вернером фон Гефтеном, спешно покинул территорию ставки и вылетел в Берлин. По пути на аэродром Гефтен выбросил в окно автомобиля вторую бомбу, которую Штауффенберг искалеченной рукой не сумел привести в действие.

Полковник не мог и представить, что в разрушенном взрывом зале, среди обломков мебели и рухнувших опор, из удушающего тумана вдруг возникнет, пошатываясь, фигура Гитлера. Фюрер с головы до ног был покрыт серой пылью, лишь темнобордовыми струйками из ушей стекала кровь. Правая рука плетью повисла вдоль тела, волосы были опалены, изорванные брюки оголили обожженные голени. Он сделал шаг вперед и был сбит сорвавшейся балкой. Его подхватили на руки, осторожно повели в соседнее помещение, где уже находился лейб-врач Брандт. Он констатировал повреждение барабанных перепонок, ожоги ног, царапины на теле. и только. Жизни Гитлера ничто не угрожало.

Из комнаты, где фюреру оказывали помощь, выскочил Гиммлер, примчавшийся из своей ставки «Хохвальд» через полчаса после взрыва. Он собрал охрану, потребовал предельной мобилизации сил и немедленного расследования. Лицо его покрывали пылающие красные пятна.

Увидев Гитлера живым и практически невредимым, начальник службы связи вермахта генерал Фельгибель, который должен был сообщить о гибели фюрера в штаб армии резерва на Бендлерштрассе в Берлине, где собралась верхушка заговорщиков, впал в глубокое смятение и звонить не решился. Кроме того, в его задачу входило вывести из строя систему связи в Растенбурге, взорвав ее, чего, разумеется, он делать также не стал.

О том, что в кабинет заместителя командующего армии резерва генерала Ольбрихта съехались генерал-полковник в отставке Бек, полковник фон Квирнхайм, генерал Тиле, граф фон Шваненфельд, граф фон Вартенбург и другие персоны, давно состоящие на учете в гестапо как активные противники режима, Мюллер знал с первой минуты. Все сомнения в достоверности доноса улетучились. Оставалось ждать развития событий. К полудню Мюллер выкурил пачку папирос, нервно расхаживая по своему кабинету. В половине второго раздался звонок адъютанта Гиммлера, который передал приказ срочно, без объяснения причин, отправить самолетом в Растенбург команду следователей.

«Каша заварилась», — понял Мюллер. И еще понял, что Гиммлер в игре, а это значит, что рвение должно быть ограничено неукоснительным исполнением приказов — без признаков инициативы. Уже через пару часов группа под командованием штурмбаннфюрера Капкова вылетела в Растенбург. В последний момент к ней присоединился Кальтен-бруннер. Убит ли Гитлер? Оставаясь существенным, этот вопрос уже не был первостепенным. На передний план выходила проблема личного выживания, ибо при любом варианте, очевидно, менялось всё, а это очень опасно для высшего чиновника репрессивного ведомства. Мюллер распорядился усилить охрану здания на Принц-Альбрехтштрассе и установить непрерывную связь со всеми филиалами гестапо в рейхе.

Прямо в помещение, где Браун занимался ранами фюрера, Борман привел сержанта Адама, который доложил, что видел, как полковник Штауф-фенберг покидает территорию ставки сразу после

взрыва.

Гитлер был зловеще спокоен и даже пытался шутить: «Брюки, мои бедные брюки, я так их любил». Он категорически отверг предложение о госпитализации. Более того, отправился на станцию встречать приезжающего сегодня Муссолини. Вместе с дуче они осмотрели то, что осталось от зала совещаний в летнем бараке. «Теперь я абсолютно спокоен, — сказал Муссолини. — Вы — в руках Провидения».

Пока в генштабе армии резерва на Бендлер-штрассе не появился Штауффенберг (на часах было уже 16.30), заговорщики топтались на месте, опасаясь предпринять какие-либо действия по перехвату управления в стране из-за противоречивых сведений, поступавших из Растенбурга.

«Гитлер мертв! Я видел своими глазами!» — крик Штауффенберга вывел Ольбрихта из оцепенения. Вместе они пошли к командующему армией резерва генерал-полковнику Фромму и предложили ему подписать приказ о начале операции «Валькирия». Извинившись, Фромм вышел в соседнюю комнату, откуда позвонил в Растенбург Кейтелю. «Да, — холодно подтвердил Кейтель, — покушение на фюрера было, но, слава Всевышнему, он остался жив. Кстати, вы не знаете, где сейчас находится начальник вашего штаба полковник Штауффенберг?» После этого разговора Фромм ответил пришедшим отказом, передав им слова Кейтеля, и был ими арестован. «Кейтель лжет!» — твердил Штауффенберг. «Это уже не имеет значения», — фаталистически бросил Бек.

Тогда же Мерц фон Квирнхайм встретился с высшими чинами вермахта и сообщил, что в результате госпереворота генерал Людвиг Бек назначен новым начальником Генерального штаба, а маршал Вицле-бен будет исполнять обязанности Верховного главнокомандующего. Он также передал приказ о начале операции «Валькирия» во всех военных округах, училищах военно-морских сил и берлинском гарнизоне. Но телефонная связь с Растенбургом действовала, и оттуда в войсковые части летели приказы, отменяющие распоряжения мятежников.

Около шести вечера участвующий в мятеже комендант Берлина Хазе приказал командиру батальона охраны «Великая Германия» майору Ремеру оцепить правительственный квартал. На всякий случай, чтобы подтвердить достоверность информации Хазе о гибели фюрера, Ремер отправился к Геббельсу, прикрывшись намерением арестовать министра пропаганды. Геббельс молча набрал номер на телефоне и передал трубку Ремеру. Голос Гитлера нельзя было спутать ни с каким другим. «Я приказываю вам, майор, арестовать мятежников и подавить заговор», — тихо сказал фюрер и повесил трубку. Судьба путча была решена.

Тем временем Мюллеру донесли, что в Париже по приказу генерала Штюльпнагеля арестовано всё руководство СС и гестапо, о чем Мюллер в свою очередь немедленно доложил в Растенбург. Его сообщение попало в руки Гиммлера практически одновременно с аналогичным сообщением Шелленберга, который также изнывал в неизвестности, сидя в своем кабинете на Беркаерштрассе.

Скорее в порыве отчаяния, нежели следуя рациональному плану, Бек и Штауффенберг все продолжали требовать от различных штабов, чтобы те присоединились к восстанию, но впустую. Захваченная было главная радиостанция Берлина была оставлена. Учебные танковые части, выдвинувшиеся из Крампница для поддержки заговорщиков, получили приказ повернуть против мятежников — и подчинились. Охранный батальон майора Ремера, уже произведенного в полковники, взял под контроль комендатуру на Унтер-ден-Линден.

К восьми часам большинству участников заговора стало отчетливо видно, что путч провалился. Неудобные, растерянные вопросы больше не вызывали у членов «временного правительства» раздражения. Им тоже все было ясно. Как-то незаметно рассосался арест Фромма. Он снова получил доступ к телефону и тотчас позвонил в Растенбург, чтобы доложить: командование армией резерва восстановлено и сохраняет верность фюреру. Получив необходимые инструкции, Фромм поочередно отменил все приказы заговорщиков и направил группу офицеров, чтобы арестовать Ольбрихта. В возникшей перестрелке Штауффенберг был ранен в плечо и взят под стражу вместе с остальными.

В это время Фромм получил телеграмму: рейхсфюрер Гиммлер уже на пути в Берлин. Понимая, что ему не удастся скрыть свою осведомленность о планах мятежников накануне покушения, Фромм принял решение под предлогом фиктивного приговора военного трибунала ликвидировать опасных свидетелей до приезда Гиммлера.

В полночь во дворе штаба армии резерва на Бенд-лерштрассе Ольбрихт, его начальник штаба Мерц фон Квирнхайм, Штауффенберг и его адъютант Геф-тен были расстреляны. Людвигу Беку великодушно позволили застрелиться собственноручно. У него, правда, не получилось, и ему помогли.

Спустя десять минут Кейтелю вручили телеграмму Фромма: «Провалившийся путч генералов-изменников подавлен силой. Все вожаки мертвы».

— Аристократы, дерьма им в глотку. Слюнтяи, — презрительно проворчал Мюллер, готовясь встречать прибывшего из Растенбурга Гиммлера. — Я бы им курицу не доверил зарезать, не то чтоб целого быка.

Полдня Чуешев мотался по обувным складам в пригородах, подписывал протоколы, обсуждал технические детали будущих поставок, дабы в случае, если возникнут вопросы, можно было оправдать свое появление в Цюрихе. Днем он встретился с Ингрид, девушкой, с которой познакомился накануне, в том же ресторанчике на Хельветиаплатц. Ингрид оказалась хохотушкой, она заливалась искренним смехом на каждую реплику Чуешева, который распустил хвост и сыпал шутками, как эстрадный балагур, следя лишь за тем, чтобы не сморозить чего-нибудь из советского «репертуара».

— И вот он хватает меня за рукав и кричит: «Господа, приглашаю вас на спектакль молодежной студии при нашем театре». Я спрашиваю: «Бесплатно?» А он: «Приглашаю бесплатно, а билеты — за деньги».

Ингрид рассмеялась — парень ей нравился.

— А бывает наоборот. Не верите? Однажды меня с подружками пригласили на дегустацию в одну винодельню. Входной билет стоил франк. А пробовать разрешалось сколько угодно — совершенно бесплатно.

— Вот это уже интересно. Дадите адресок? Или, может, вместе туда съездим?

— Так это только в октябре, когда весь виноград соберут.

— А, ну все равно это скоро. Значит, бронируем октябрь. А пока давайте чокнемся с вами тем, что имеем.

Потом они дошли до ее дома, он поцеловал ей руку, прощаясь, и предложил в субботу ехать на озеро гулять и купаться. Ингрид была не против.

В «Гумберт Берг» Чуешев вернулся, когда ужин в пансионе уже заканчивался.

— Сегодня у нас спаржа с луком, запеченная в яйце, в томатном соусе, — с видом заговорщика сообщил портье.

— Ну что ж, — вздохнул Чуешев, — отступать некуда, сдаюсь. Где у вас ресторан?

Управившись со спаржей, он некоторое время пил чай и слушал болтовню двух тетушек за соседним столом, которые увлеченно спорили, как лучше выпекать печенье, чтобы глазурь с корицей была гладкой и блестящей.

— Я добавляю тыквенное пюре и долго перемешиваю. Плюс один яичный белок.

— Нет-нет, не выношу запаха тыквы. Проще добавить лимонного сока в сахарную пудру, пару столовых ложек. И такая возникает кислинка — пальчики оближешь.

В половине девятого Чуешев пришел в свой номер и, не разуваясь, лег на диван, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Вновь вспомнилась ему девушка Варя, ее черные косы и васильковые, круглые, как у беспомощного котенка, глаза. «Ты уйдешь на фронт, и мы уже не увидимся», — грустно сказала она ему. «Я ловкий, умею уворачиваться от пуль», — пошутил он. Она пояснила: «Да нет, ты просто про меня забудешь». «Я буду писать», — не очень уверенно обнадежил он. У нее была обожжена рука от зажигательной бомбы, когда, растерявшись, она схватила ее, чтобы сбросить с чердака на землю. На ней было платье с длинным рукавом, чтобы скрыть шрамы, но он заметил и спросил. Она позволила себя поцеловать в теплые, мягкие губы. «Ингрид, конечно, красотка, но Варя, она все-таки такая. трогательная», — подумал он и улыбнулся.

Как и в прошлый раз, без четверти десять Чуешев спустился вниз. Он передал ключ от своего номера портье и сказал, что в холле бродит кошка. Портье нацепил на нос очки и пошел посмотреть. Чуешев свернул во внутренний двор, поднялся по пожарной лестнице на свой этаж и вернулся в номер. Свет он не включал. На всякий случай переставил собранный саквояж на балкон и замер возле окна, наблюдая за улицей.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять. Погода вдруг испортилась. Подул ветерок. Воздух насытился дождевой пылью, и брусчатка тротуара тотчас покрылась мерцающим слюдяным блеском. Мутной, желтеющей губкой сквозь сизую пелену проглядывала с небес полная луна. За все время по темной улице, прикрываясь раскрытыми зонтами, стуча каблуками по мостовой, торопливо прошли трое прохожих. Пивной фургон, медленно покачиваясь, прополз мимо. Больше никакого движения на Маргаритенвег не наблюдалось.

Когда стрелка на часах показала пол-одиннадцатого, из темноты вынырнул черный автомобиль с погашенными фарами. Мягко тарахтя, он подкатил к отелю, проехал немного дальше от входа и встал прямо под балконом Чуешева, что дало тому возможность выступить подальше и осторожно посмотреть на него сверху. Двигатель заглох. Из машины вылезли двое мужчин. Один из них снял шляпу и бросил ее на сиденье. Потом возник третий: растрепанные седые волосы колыхались на ветру. Он явно нервничал. Чуешев сразу узнал этот возбужденный тенор.

Двое направились в отель, а седовласый залез обратно в машину. Чуешев взял саквояж и перекинул его на соседский балкон. Затем, ухватившись за перила, перелез через них, аккуратно, стараясь не задевать цветочные ящики, продвинулся вперед и мягко перемахнул за ограждение, разделяющее номера. Там он задвинул саквояж в угол, вплотную к стене, сел на него и прижался к ограде, густо увитой лианами актинидии. Слегка раздвинув ветви растения, он смог через узкую щелку видеть свой балкон.

Прошло минут десять. В дверь тихо постучали. Потом еще. Щелкнул замок, скрипнула входная дверь. Они вошли в его номер, он слышал, как осторожно они осматривают помещение. Чуешев медленно вынул из подмышечной кобуры браунинг, который взял из ячейки на железнодорожном вокзале по известному ему коду, снял с предохранителя, тихонечко выдохнул.

Они не зажигали свет, но, судя по звукам, обшарили все вокруг. Потом один из них вышел на балкон. Это был плотный человек с выбритым затылком, в руке у него тускло отсвечивал ствол оружия. Он осмотрелся, заглянул на соседние балконы. Чуе-шева он не увидел: для этого надо было перелезть через ограду. Потом вернулся в комнату. Чиркнула спичка. Очевидно, они закурили. Из глубины донеслись глухие голоса — несколько слов, фраз. Различить можно было только «нет», дважды. Затем дверь захлопнулась.

Сверху Чуешев видел, как они, отбросив окурки, сели в машину, заработал двигатель, вспыхнули фары. Автомобиль сорвался с места и исчез в темноте. Чуешев засунул пистолет в кобуру, смахнул со лба пот и сквозь зубы процедил:

— Попалась птичка.

Если бы не близкие, почти что дружеские отношения с вальяжным, обаятельным, гениальным бароном фон Арденне, доктор Блюм давно перебежал бы к Гейзенбергу в Институт физики и работал бы сейчас вдали от бомбежек где-нибудь в горах. Другой причиной, удерживавшей его в Берлине, были женщины, которые являлись для Блюма чем-то вроде топлива для «мессершмитта». Волочиться за одной, проводить ночь с другой, мечтать о третьей — тридцатитрехлетний ученый был увлечен этой игрой не меньше, чем физикой. Правда, за последнее время из-за налетов большинство женщин было эвакуировано из Берлина, что не могло не удручать любвеобильного доктора. Последней страстью на возникшем безрыбье стала пресная связь с сорокалетней женой соседа, дородной домохозяйкой с удушающе могучей грудью, визгливые стоны которой были слышны далеко за пределами спальни, о чем Вилли Гесслицу поведал сам сосед. Гесслиц побывал у него с расспросами насчет краж в округе, прикрывшись удостоверением инспектора крипо, выписанным на другую фамилию. Сосед ненавидел и боялся Блюма, он замечал, что к нему на автомобилях приезжают какие-то люди, сидят у него ночи напролет, а после они исчезают, порой на несколько дней, но главное — его охраняют.

Вот уже месяц Блюм, порвав с соседкой, вынужден был коротать редкие свободные вечера в одиночестве в своем просторном, пустом, скучном доме в десяти километрах от Лихтерфельде, где на территории родового поместья фон Арденне в огромной подземной лаборатории были установлены сверхмощный электростатический генератор на два миллиона вольт и действующий циклотрон. Дом, раньше принадлежавший какому-то еврейскому коммерсанту, был предоставлен Блюму службой обеспечения СС с готовой обстановкой по просьбе Арденне. Блюму здесь не нравилось, он догадывался о судьбе бывших хозяев, ему казалось, что их тени неприкаянно бродят по комнатам.

Несмотря на запрет выносить любые документы, связанные с работой лаборатории, за ее пределы, безалаберный от природы Блюм частенько забирал какие-то бумаги с собой, чтобы поработать дома, тем более что к лету 44-го штабная дисциплина заметно ослабела. Кроме того, у него иногда собирались коллеги из других научных инстанций, чтобы в неформальной обстановке обсудить спорные темы, поругаться, нащупать пути решений.

Арденне не бывал у него, а вот Блюм неоднократно обедал на вилле фон Арденне в Лихтерфельде, где чопорная обстановка роскоши и аристократизма странно контрастировала с простотой нравов, культивируемых бароном. При входе гостя встречали огромные, суетливые, лоснящиеся доги и сам хозяин, взирающий с портрета кисти Генриха Книрра, на котором Гитлер вешает ему на грудь Рыцарский крест с дубовыми листьями. Широкая беломраморная лестница вела в залу, посредине которой был уже накрыт чересчур большой для скромной компании обеденный стол. Появлялся Арденне, развалистой походкой шел к столу, приветствовал гостей и, забрав из рук слуги супницу, принимался самостоятельно разливать суп по тарелкам, подшучивая над собой и собравшимися: «Вы служите моим прихотям — дайте же я послужу вашему голоду».

Фриц Хаген, в узких кругах известный под кличкой Сизый Фриц, покрутил на голове кожаное кепи, высморкался в мятый, давно несвежий платок и, вытирая им нос, посмотрел через лобовое стекло своего старого «Опеля» на небо, как смотрит охотник, гадая, какую погоду ожидать. Сизый ждал воздушного налета. Каким-то седьмым чувством он понимал, что бомбардировка уже не за горами. Во всяком случае, именно сегодня, на третий вечер стояния в переулке против дома Блюма, он был почему-то уверен в скором появлении авиации англосаксов. И не ошибся.

Густой, низкий, словно затягивающий в себя, подобно водовороту, рокот сотен моторов «летающих крепостей» В-12 и «Либерейторов» возник в вышине практически одновременно с резким воем сирен воздушной тревоги. И сразу откуда-то издали докатилась канонада зенитной артиллерии, темные небеса окрасились вспышками фосфоресцирующих зарниц, выхватывающих зловещие контуры бесстрастно плывущих бомбардировщиков. Последовала череда взрывов; с форсированным ревом потянулся к земле пылающий «Либерейтор». На улице почти не было людей: все, кто сидел дома, попрятались в собственные погреба и подвалы. Армада бомбардировщиков уже прошла над поселком и направилась в сторону города, когда на землю стали ложиться сброшенные на парашютах фугасы, попарно связанные цепями. Выплевывая во все стороны фонтаны шипящих искр, вспыхнула хлебная лавка. Послышались отчаянные крики людей.

Сизый вылез из машины, запер дверцу и, пригибаясь, засеменил к дому Блюма. Он видел, как с первыми звуками сирены Блюм выскочил наружу, сел в ожидавший его перед забором «Хорьх» и умчался прочь. Калитка была не заперта. Сизый, не оглядываясь, точно в собственное жилище, прошел в нее, поднялся на крыльцо, откуда с улицы его не могли увидеть, и лишь тогда огляделся. Пустынная лужайка, разбросанные по траве шезлонги, стол, гараж. Никого. Он повозил пальцем по замочной скважине, достал связку отмычек, нацепил маленькие, круглые очки и принялся прикладывать расплющенные кончики к губам. Затем, отобрав нужные, попробовал одну, другую, прижался к двери, прислушиваясь к скрежету в замке, затем поднял плечи, словно боялся кого-то спугнуть, задержал дыхание, легонько нажал на рычаг и аккуратно, абсолютно неслышно отвел в замке язычок защелки. Дверь со скрипом открылась. Сизый разочарованно хмыкнул и вошел внутрь.

Доставив Блюма в расположенное рядом с виллой Арденне бомбоубежище, охранявший его унтерштурмфюрер погнал «Хорьх» в гараж, чтобы пересидеть бомбежку с сослуживцами за игрой в карты: вчера ему повезло — выигрыш составил дыню и двадцать рейхсмарок. По дороге он вспомнил, что впопыхах забыл в доме Блюма график с завизированными отметками дежурств, плюнул в сердцах, повернул в сторону поселка и вдавил педаль газа.

Тем временем Сизый в перчатках и с фонариком в руке обследовал жилище Блюма. Чувствуя, что его толкают на что-то мутное, нестандартно опасное, Сизый постарался как можно скорее отыскать в лабиринте комнат кабинет. В кухне ноздри Сизого затрепетали. Он замедлился возле плиты. Снял крышку со сковороды, склонился над ней и втянул в себя аромат теплого еще бифштекса. Не в силах сдержаться, Сизый схватил со стола нож, отсек внушительный кусок мяса и сунул в рот. Рука невольно потянулась к початой бутылке с бурбоном. «Черт возьми, откуда это у них?» — но воля придавила безрассудство, и Сизый двинулся дальше, с замиранием пережевывая мягкую, жирную, слегка подзабытую на вкус свинину. «Должно быть, окорок. Если не грудинка», — подумал он, закатывая глаза, и сама эта мысль показалась ему сочной, тающе вкусной, с дымком.

Наконец он добрался до комнаты, где стеллажи с книгами, узкий диван в углу, камин и обстоятельный письменный стол, заваленный бумагами, указывали на то, что это и есть кабинет. Помня инструкции Гес-слица, Сизый не стал ничего трогать, а сразу вскрыл все шесть ящиков письменного стола. Приказано было искать только документы с грифами «Для служебного использования», «Не для распространения», «Секретно» — и тому подобное. В двух ящиках он нашел нечто с соответствующими резолюциями и отложил их в сторону. Затем изучил стол, но на нем были набросаны только испещренные формулами листы бумаги. Сизый их не взял. Он огляделся: сейфа в кабинете Блюма не было. Сложил отобранные папки в матерчатую сумку через плечо и направился к выходу.

Проходя через кухню, он все же хлебнул бурбона и смолотил еще один кусок бифштекса, оправдав себя тем, что «заслужил». В прихожей с сожалением погладил висящий на вешалке отличный велюровый пиджак, который ему очень хотелось стащить, но он сумел пересилить себя, не взял. Сизый снял очки и убрал их в нагрудный карман, стянул с рук перчатки, засунул их в сумку, осторожно отвел защелку, открыл дверь, сделал шаг наружу и лоб в лоб столкнулся с только что приехавшим унтерштурмфюрером, который в эту секунду рылся в карманах в поисках ключа.

— О! — только и воскликнул опешивший унтерштурмфюрер и даже отступил на шаг.

— Вы ко мне? — севшим голосом спросил Сизый, уповая на чудо.

— Стоять, — шепотом приказал унтерштурмфюрер, продолжая пятиться.

Вместо ключей он вытащил из кобуры пистолет и направил его на Фрица.

— Стоять. Вы кто такой?

«Хорьх» с включенными фарами тихо тарахтел перед калиткой.

— А-э-э. я?.. Как вам сказать?.. Я заходил в гости. Никого не застал. И вот иду обратно, к себе. домой. Потом зайду.

— Так. — Унтерштурмфюрер глянул в стороны. — Повернуться к стене, руки за спину.

— То есть?

— К стене, я сказал! Сейчас разберемся, какой вы гость. Что в сумке?

— В сумке — ничего… — Сизый ткнулся лбом в дверной косяк и брякнул первое, что пришло в голову: — Я сосед, живу через три дома, вон там. Хотел одолжить это. грабли хотел одолжить. Траву покосил, а граблей нету — сено собрать. просушить.

— Грабли, говоришь? Самое время, — съязвил унтерштурмфюрер, прикидывая, чем бы связать Сизому руки. — Под бомбами сено, оно как-то особенно хорошо сушится. Сейчас поедем в гестапо, там и увидим, что ты за гусь.

В грохоте рвущихся бомб, в ответных залпах зенитных батарей, в реве падающих самолетов и непрекращающемся вое сирен воздушной тревоги пистолетный выстрел прозвучал не громче, чем щелчок пальцев. Унтерштурмфюрер дернулся и стал заваливаться на стоящего к нему спиной Сизого, который, ничего не понимая, развернулся, машинально пытаясь поддержать обмякшее тело, и замер на месте при виде крупной фигуры Гесслица, стоявшего в воротах гаража с пистолетом в руке.

— Это что? Это что? — дребезжащим голосом заверещал Сизый, схватившись за голову. — Ты с ума сошел? Он же из гестапо! Мать моя! Посмотри, на нем же форма!

— Ну, да, из гестапо, — согласился Гесслиц и подошел к крыльцу, держа пистолет за спусковую скобу. — Дрянное дело, Фриц, ох, дрянное. Зачем ты его застрелил?

— Я?!

— Конечно. А кто? Это же твой «Маузер М»? Я его честно зарегистрировал в крипо как принадлежащий тебе. И вот что из этого вышло.

— Брось свои фараонские штучки, Вилли. Этого парня угробил ты.

— Но пуля в нем из твоего пистолета.

Губы Сизого нервно задергались. Он злобно засопел, стараясь испепелить Гесслица уничижительным взглядом.

— Вообще говоря, я тебя спас, Сизый. Беседы в гестапо редко заканчиваются чаепитием с пирожными. А этот малый уже руки тебе крутил. Еще час, и тобой занялись бы всерьез.

— Ты-то откуда взялся? Спас он меня!.. Мы договаривались на уголовку, а ты втравил меня в какую-то политику. Знать не желаю, в какие игры ты тут играешь! Что мне теперь делать?

Гесслиц протянул руку:

— Давай сюда, что нашел. — И, получив бумаги, распорядился: — Сейчас ты занесешь его в этот «Хорьх», отвезешь к лесу, там вытащишь из машины и оставишь на обочине. На живот положи, спиной кверху. Посвети-ка мне сюда.

Гесслиц присел на корточки, пошарил в траве, отыскал гильзу и передал ее Сизому, который фонариком освещал место поиска:

— Вот, бросишь ее на землю где-нибудь у него за спиной. Понял? Ну, а я, со своей стороны, может, и уберу из картотеки сведения о принадлежности редкого «Маузера М» Фрицу Хагену.

Прежде чем зайти в гараж, Гесслиц крикнул Сизому, который, отдуваясь и бормоча проклятия, волок труп унтерштурмфюрера к «Хорьху»:

— Смотри, чтобы тебя никто не увидел. Фары не гаси. И не забудь оставить дверцу с водительской стороны открытой. Сделаешь дело — сразу возвращайся.

— Пешком?

— Бегом. Дай-ка мне свой фонарик.

В гараже на верстаке при свете двух фонарей Гес-слиц переснял на микрокамеру все добытые Сизым служебные документы. Он не понял ничего из того, что было в них начертано, но гриф «Исключительно для служебного пользования» сам по себе говорил о многом.

Вскоре из темноты улицы, озаряемой всполохами далеких пожаров, вынырнул измученный, взмыленный, деморализованный Сизый Фриц. Гесслиц уже закрывал ворота гаража.

— Возьми бумаги назад. Вернись и положи их туда, откуда достал. Понял? Все замки запри, чтоб комар носа не подточил. Потом закрой входную дверь — и можешь ехать домой, если, конечно, у тебя все еще есть дом. Да только не расслабляйся, Сизый, не расслабляйся. У нас еще много дел впереди.

Тот метнул в него испепеляющий взгляд:

— Сукин же ты сын, Вилли.

Гесслиц впихнул ему в руки папки:

— Оставь хорошие манеры для налоговых инспекторов.

— Возможно, господин Гесслиц, в результате какого-то большого потрясения ваша жена перенесла реактивный психоз, отголоски которого мы наблюдаем сейчас. Достоверно утверждать, что это состояние пройдёт, никто не может. В нашем случае: время, терпение, щадящий режим. Если сможете, уезжайте с ней туда, где климат мягче, где ничто не будет напоминать ей о пережитом. Однако вы должны быть готовы к тому, что прежней она уже не будет. К сожалению, такой вариант также вероятен.

Жилистый, крепкий, как высохший корень, врач-психиатр из частной клиники доктора Вайля являл собой абсолютную предупредительность и внимание. Он не просто вынес свой вердикт в самых мягких, обтекаемых выражениях, он проводил Гес-слица до дверей и долго тряс ему руку, словно сожалея о том, что вынужден с ним расстаться.

— Если у вас возникнет желание, мы можем показать вашу жену в Институте мозга Общества кайзера Вильгельма. Это здесь рядом, на Линденбергер-вег. У меня там много друзей, специалистов самой высокой квалификации. Подумайте.

— Хорошо, господин Гаузе, я подумаю.

— Если решите, вот мой телефон. — Он протянул визитную карточку.

Гесслиц вышел в полутемный, тускло блестевший чистотой свежевымытого пола коридор, тянущийся от окна до окна по всей длине клиники. Остановился, закурил. Над столом дежурной медсестры замигала лампочка. Девушка вскочила, оправила юбку и поспешила в кабинет, из которого только что вышел Гесслиц. Дверь она оставила чуть приоткрытой, и Вилли видел, как психиатр, заполнив какую-то карту, передал ее медсестре. Лицо у него было уже другим, хмурым, собранно-деловитым. Он что-то коротко сказал, и медсестра, кивнув, быстро пошла к выходу.

— Минуточку, фройляйн, — остановил ее Гес-слиц, как только закрылась дверь в кабинет врача. — Дайте мне посмотреть эту карту.

Брови девушки возмущенно дернулись кверху:

— Что вы! Нам не разрешено. Что вы!

— Я никому не скажу.

— Не говорите глупостей. Мы блюдем медицинскую тайну.

— Я только посмотрю.

— Послушайте, если вы не отстанете, я вызову полицию.

Гесслиц отвел полу пиджака, приоткрыв висящий на ремне номерной жетон криминальной полиции.

— Дайте, — жестко потребовал он и протянул руку.

Это была только что оформленная медицинская карта Норы. Небрежным почерком описывалось ее состояние и сделан пространный вывод, завершающийся кратким диагнозом: «замаскированное слабоумие».

Гесслиц знал, что это означает. Еще в 20-х годах психиатр Эрнст Рюдин увенчал идею социал-дарвинизма программой расовой гигиены, придав ей наукообразие в виде теории так называемой психиатрической евгеники. Согласно ей, понятие естественного выживания наиболее сильных и приспособленных расширялось до физического искоренения душевнобольных. Когда нацисты получили власть, сотни тысяч людей из категории «обременяющих общество» были направлены на стерилизацию, которую постепенно сменило «гуманное» умерщвление — либо через истощающую диету, либо с помощью безболезненной инъекции или угарного газа.

«Один душевнобольной стоит обществу 60 тысяч рейхсмарок в течение своей жизни!» — гласил плакат Управления расовой политикой НСДАП. Настольной книгой немецких психиатров стал труд профессора Альфреда Хохе и юриста Карла Биндинга из Фрайбургского университета с говорящим названием «Право на уничтожение жизни, недостойной жизни». Красной строкой в ней провозглашалось следующее: «Возможно, когда-нибудь мы созреем до понимания, что устранение духовных мертвецов — не преступление, не безнравственное действие, не бесчувственная черствость, а дозволенный полезный акт».

Люди с диагнозом «замаскированное слабоумие» были отнесены к категории лиц и групп, считавшихся «биологически угрожающими здоровью страны», и подлежали контролю со стороны психиатрических клиник, как правило, завершавшемуся «милосердной эвтаназией из гуманных соображений».

— Куда вы это несете? — спросил Гесслиц перепуганную медсестру.

— Мне поручено передать карту нашим соседям в Институт мозга, мой господин.

Гесслиц молча свернул карту вдвое, сунул в карман пиджака, щелчком отбросил в сторону недокуренную сигарету и толкнул дверь в кабинет доктора. Тот уставил на него приветливые, излучавшие благожелательность, совсем не удивленные глаза.

— Что-то забыли? — Мягкая улыбка раздвинула глубокие складки на его гладко выбритых щеках. Гесслиц уселся в кресло напротив, сложил руки на животе.

— Простите, я не представился, — сказал он.

— Ну, как же, — Гаузе открыл журнал посещений, заглянул в него, — господин Гесслиц. Мы с вами разговаривали тринадцать минут назад. — Улыбка сделалась еще шире. — Я хоть и психиатр, но все-таки еще не псих.

Гесслиц вынул пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил.

— Мне очень жаль, господин Гесслиц, но здесь запрещено курить, — не теряя улыбки, предупредил Гаузе.

Перегнувшись через стол, Гесслиц выдернул журнал из рук врача и плюхнулся обратно в кресло. Лицо Гаузе вытянулось:

— Что вы делаете?

— Я не представился, — повторил Гесслиц, просматривая журнал, и кинул на стол свое служебное удостоверение. — Криминальная полиция, реги-рунгсрат Гесслиц.

— О! — удивленно вскрикнул Гаузе, и выражение деловой сосредоточенности овладело его лицом. — Что вас привело к нам, господин регирунгсрат?

— Не что, а кто. Моя жена. Да ведь вы ее только что осматривали.

— Конечно. Я же всё вам сказал.

— Да, сказали. Но написали вы другое. — Гес-слиц вытащил из кармана отобранную у медсестры карту Норы. — «Замаскированное слабоумие».

— Это медицинский термин. Он не содержит глубокого смысла.

— Кроме того, что с таким диагнозом обычно отправляют на принудительную эвтаназию. Мне вы сказали: «Реактивный психоз», — а ей выписали путевку на тот свет?

— Ну что вы такое говорите, господин регирунг-срат? — обескураженно развел руками Гаузе. — Неужели вы думаете, что наши врачи только и делают, что расправляются с больными?

— Я не думаю. Я знаю. Институт мозга, говорите? Кстати, в графе «Рекомендации» стоит плюс. Ваши рекомендации, доктор. Что это значит?

— Это?.. Это профессиональная этика. Я не могу вам сказать так сразу.

— Ну, тогда я вам скажу — на человеческом, а не на птичьем языке. Плюс в этой строке означает смерть. Именно ее рекомендуете вы своим друзьям-специалистам самой высокой квалификации в Институте мозга. Вы полагаете, мне неизвестно, чем там занимаются ваши коллеги? Чьи мозги они изучают? У нас ведь очень здоровое общество, сумасшедшего днем с огнем не сыщешь. Получается, я бы пошел домой — а вы тут уже всё решили?

— Поверьте мне, господин регирунгсрат, вы сейчас заблуждаетесь. всё не совсем так. Вы должны понимать, есть инструкции, установки, которые нельзя нарушать.

Медленно, чтобы звук был отчетливо слышен, Гесслиц вырвал страницу из журнала посещений. Смял ее и сунул в карман. Бросил журнал доктору. Потом тихо спросил:

— Хотите что-то узнать? Уточнить, проверить? Нет? И это правильно. — Он стряхнул сигаретный пепел на ковер. — Поверьте, мне не понадобятся ни Уголовный кодекс, ни юридическая мотивация, чтобы свернуть вам шею. Я работаю с группенфюрером Небе. — Его взгляд уткнулся в побледневшего Гау-зе. — Слышали такую фамилию? И мне не составит труда отправить ваши мозги на серебряном подносе в институт к соседям для пересчета извилин — или что там они вынюхивают. — Он встал, перегнулся через стол и, ухватив Гаузе за галстук, прорычал сквозь зубы: — Советую навсегда забыть о том, что Нора Гесслиц была в этом кабинете. Надеюсь, доктор, у вас хороший слух и вы меня поняли?

— Д-да. да, господин регирунгсрат, — придушенно пролепетал Гаузе, пытаясь распустить затянутый на шее железной рукой Гесслица узел галстука, — я даже имени такого не слышал.

— А вот ваше имя я, пожалуй, запомню. — Тлеющий окурок Гесслица прожег зеленое сукно письменного стола Гаузе.

В старом яблоневом саду, разбитом перед клиникой Вайля еще в прошлом веке, на самом краю скамейки, прижав сцепленные руки к груди, очень прямая, неподвижно сидела Нора, дожидаясь Вилли. Он подошел к ней и ласково обнял за худые плечи. Она подняла на него глаза, в которых дрожали слезы.

— Все в порядке, милая, — присев рядом, сказал он. — Доктор сказал, что ты устала, переутомилась. Посоветовал уехать подальше от бомбежек куда-нибудь, где поспокойнее. А что? Я и сам тебе говорил, давно говорил. Но ведь ты и слушать не хочешь.

Нора погладила его по небритой щеке.

— Давай уедем, Вилли, — прошептала она. — Давай уедем.

— Я не могу, — вздохнул Гесслиц. — Меня попросту не отпустят.

Зажатым в кулаке платком Нора промокнула глаза.

— Как ты думаешь, почему вон те воробьи не улетают из Берлина? — спросила она. — Ведь здесь плохо, такие налеты, грохот, пожары. А они не улетают. Прыгают себе, чирикают. Верно, не помнят. Прячутся где-нибудь, а потом всё забывают. Как хорошо, Вилли, забывать. Научи меня. Каждый день заново. Нет ни вчера, ни завтра. Нет беды, нет смерти. Как научиться забывать? Знать только то, что сейчас. Какой покой — знать только то, что сейчас. Если я уеду одна, то и дня не вытяну. Нет, придется тебе меня потерпеть. еще немного.

— Что ты, старушка? — пробормотал Гесслиц. — Что ты?

Уже шестой раз за год, едва не ругаясь вслух, ехал Курчатов на противоположный конец Москвы, практически за город, к невзрачному зданию без вывески, расположенному между Окружной железной дорогой и Парком имени Сталина, в котором разместилось головное предприятие по выпуску графитовых изделий «Московский электродный завод». Отсюда, как и с других заводов, производивших графитовые электроды для электрохимической промышленности, по распоряжению министра цветной металлургии Лома-ко, в Лабораторию № 2 поставлялись большие объемы графита, необходимого для запуска уранового котла. Об истинном назначении этих поставок директора не догадывались и воспринимали их как обузу на и без того перегретом производстве. А Курчатов, по соображениям секретности, не мог им ничего объяснить. Для убедительности был даже запущен слух, будто графит нужен для изготовления алмазов.

Между тем почти неразрешимой проблемой для курчатовцев являлась степень чистоты поставляемого материала, который рассматривался в качестве замедлителя скорости быстрых нейтронов при распространении цепной реакции в делящемся изотопе. Графит должен был быть не просто чистым, а сверхчистым — примесей допускалось менее миллионных долей. Этого производственники понять уже никак не могли и за глаза считали подобные требования блажью академических умников.

Разумеется, Курчатов мог вызвать к себе директора «Графитэла», полномочий хватало, и тот бы приехал, но для него важны были неформальные отношения с людьми, от которых зависело качество нужных ему работ. Потому он сам мотался по производствам, чтобы лично просить и лично ругаться, памятуя о вечном принципе российского бытия: с разгильдяйством надо уметь жить — исправить его невозможно.

Директора на месте не оказалось, срочно вызвали в наркомат. Его зам — маленький, круглый, с седым пухом на голове — встретил Курчатова хмуро. Фамилия его была Сегель. Он протянул для приветствия

левую руку, поскольку вместо правой из рукава торчал протез в черной перчатке.

— Изнемогаем, товагищ Ку-угчатов, изнемогаем, — предсказуемо жаловался Сегель, который заметно картавил, к тому же еще и заикался. — Военный заказ пгевышает наши возможности. А не выполнишь — т-тгибунал. Мы же вам и так от-отггу-жаем ггафит в пгомышленных, можно сказать, масштабах.

— Да нам чистый нужен, — устало настаивал Курчатов. — Совсем чистый, Яков Самуилович. То есть без при-ме-сей. Совсем без примесей, понимаете вы?

— Понимаю. Но чтоб без п-пгимесей, чистый, такой, как вы хотите, товагищ Ку-угчатов, то нам только им и заниматься. А фгонт пускай подождет, пока ученые свой экспегимент закончат. Так, что ли? Будь моя воля, я бы и этого вам не давал. Но нагком Ломако га-гаспогядился, значит, видать, надо. Что можем, то и делаем, так вот.

— Нет, не так, товарищ Сегель. Не так. — Курчатов сделал над собой усилие, чтобы не повысить голос. — Эксперименты наши, как вы выразились, мы будем продолжать, хотите вы того или не хотите. И воевать с вами я больше не стану, времени нет. Под суд ведь пойдете.

— Под суд? Это ничего, это можно. У меня два сына на фгонте, Миша и Яша. Миша летчик, а Яша в пехоте. Мишу убило под Витебском, а Яшу в госпитале уж полгода по кусочкам со-собигают. Вы меня стгашно на-напугали. Это то же, что па-покойнику уггожать виселицей.

— Да не угрожаю я вам, — сердито отмахнулся Курчатов. — Хочу, чтобы вы прониклись, осознали важность, так сказать, нашего заказа. Вы же всё понимаете и знаете сами, Яков Самуилович. Ваши же инженеры Зайцев и Банников разработали метод промышленного получения ультрачистого графита. И что?

— Газгаботали, да. На кулегах. А технически, сколько нам надо сил сюда пегебгосить? За-замешать смесь с хлогом, наггеть — да так, чтоб п-пгимеси с хлогом улетучились, да чтоб на десятки тонн пгодук-ции. Тут целый па-пгоизводственный цикл создавать надо! А фгонту чего? Ггафит, он же везде нужен: и в бгонетанковой сфеге, и в мотогостгоении, и как смазочный матегиал, и для взгывчатки. С этим-то что делать бу-будем?

— Что и делали, Яков Самуилович, что и делали. И плюс еще и сверхчистый производить станем. Это приказ. Не мой приказ. Не Наркомцветмета. И даже не Верховного. Жизнь приказывает. Такое вот тупое, свинцовое «или — или». Или — мы победим, или — нас победят. Как в сорок первом, дорогой мой.

— Хогошо, па-попгобуем, — недовольно проворчал Сегель и почесал протезом нос. — Отггузим вам ггузовик чегез неделю. Посмотрите, подойдет ли?

— Нет, три дня, — отрезал Курчатов. — Все равно нам его вручную перебирать.

— Тги дня и тги ночи, выходит. Как в сказке про Ивана-дугака. И кто здесь дугак? — кисло пошутил Сегель и, приуныв, добавил: — Военный за-заказ вы нам не отмените.

— Не отменим.

— Вот именно. Ка-абы еще от товагища Вознесенского, а еще лу-учше от Молотова указание, бумажечку с подписью, да пожестче. В дополнение к

«или — или».

Серая «эмка» Курчатова неслась на Октябрьское Поле, где располагалась Лаборатория № 2. По пути, в районе Таганки, он подхватил товарища по учебе в Крымском университете Сашу Крупова, которого переманил к себе в команду из химпрома. «Чего приуныл, Игорь?» — спросил Крупов. Курчатов усмехнулся: «В прошлой жизни я был мечтателем, это с меня Достоевский писал «Белые ночи», но в будущей — постараюсь стать волком вот с такими железными зубищами». Крупов похлопал его по плечу: «Овечья шкура тебе к лицу, но сбрось ее, она давно прохудилась». Курчатов рассмеялся: «Кто научил тебя льстить, Саша?»

Машина свернула на Пушкинскую улицу, поскольку проезд на улицу Горького был перекрыт военной техникой.

— Немцы лупят по Лондону беспилотными снарядами Фау, — хмуро сказал Курчатов, — а мы не можем наладить жесткое администрирование сверху.

— Но Молотов.

— У Молотова слишком много других забот, важных и неотложных, — со скрытым раздражением отмахнулся Курчатов. — А нам надо немедленно, сию секунду, без лишних объяснений и просьб. Вот где разрыв в цепи. Можно сколько угодно включать рубильник, толку будет, как от чечетки на капоте заглохшего автомобиля. Погоди, — вдруг воскликнул он, — глазам не верю! Это не мираж? Мороженое, что ли?

— Да уж месяц как опять торгуют.

Курчатов опустил стекло, отделявшее его от водителя и охранника.

— Ваня, притормози на минуточку.

Они с Круповым вылезли из машины и подошли к облезлой тележке с надписью на боку «Мороженое. Мосхладокомбинат имени А. И. Микояна». При тележке скучала молоденькая продавщица в косынке с круглым, мокрым от пота лицом, густо усыпанным веснушками как продолжение солнечной погоды. В двух шагах от нее кучка мальчишек играла в «пристенок», то и дело поглядывая на тележку. Из распахнутого окна за спиной доносился стон гармоники.

— Почем товар, девушка? — спросил Курчатов.

— Цена коммерческая — тридцать пять рубликов пломбирчик.

— Ого! Дороговато. Но что делать, приготовь нам парочку.

Девушка подняла крышку. В тележке, среди колотого льда, стоял бидон с мороженым. Открыв его, продавщица ложкой выскребла порцию и вмазала ее в жестяную форму, на дне которой был уложен вафельный кружок. Затем она покрыла мороженое таким же кружком, выдавила готовый цилиндрик и протянула Курчатову. Аромат пломбира окутал окрестности. Мальчишки бросили игру, и все, как один, повернули свои по-летнему, наголо, но с коротким чубчиком стриженные головы в направлении тележки. Ноздри их трепетали.

— А чего ты халат наизнанку вывернула? — поинтересовался Курчатов.

— Так грязный, — ласково улыбнулась продавщица. — Стирать — мыла не напасешься. А так вроде опять беленький.

— Остроумно, — оценил Курчатов и посмотрел на мальчишек. — Вот что, душенька, давай устроим кутеж вон с той бандой. — И позвал: — Эй, шантрапа, айда сюда! (Второго приглашения не понадобилось.) Каждой голове — по одному пломбиру. Вот деньги. Сдачу себе оставь.

Мальчишки, толкаясь, кинулись разбирать мороженое, даже забыв поблагодарить. Курчатов с Круповым отошли в сторону.

Курчатов посмотрел на свой вафельный кружок, на котором было выдавлено имя. Спросил:

— У тебя кто?

— У меня Женя, — показал свой пломбир Крупов. — А у тебя?

— А я Таня. Таня с бородой.

Держа большим и указательным пальцами за круглые вафельки, они принялись торопливо слизывать быстро тающее мороженое.

Неожиданно за спиной продавщицы Курчатов разглядел человека, неподвижно сидящего на асфальте возле стены. На нем была засаленная гимнастерка с криво приколотой медалью «За отвагу», и брюки, подвернутые под два неравных обрубка вместо ног. Левой руки тоже не было: грязный рукав свисал на землю. Уцелевшая рука, похожая на вырванный из земли корень, упиралась в асфальт. Таких, передвигающихся на доске с колесиками, в народе бессердечно звали «танкистами» или, еще хуже, «самоварами». На заросшем, черном лице отсутствовало осмысленное выражение. Курчатов уперся в его белые глаза и понял, что человек смотрит не на него, — он смотрит в себя, как в черный зев бездонного колодца, и именно от этого становилось не по себе.

Крупов тоже мазнул взглядом по сидящему в тени человеку, болезненно нахмурился, потом вдруг замер и, глядя в глаза Курчатову, сказал:

— Давно хочу спросить тебя, Игорь, да вот как-то не решался.

— А что такое?

Крупов покраснел, замялся, но продолжил:

— Я всё понимаю, война, разруха, трудности. но иногда… задумываешься. Скажи, все наши усилия, вся эта огромная наша работа… она для чего? Мы же физики, ученые, а готовим не энергетический прорыв, не какую-то там установку, способную осчастливить человечество, — бомбу строим. Бомбу! Которая, если ее сбросить, в одно мгновение сметет город. города. вместе с домами. с людьми. матерями, отцами. женщинами, мужчинами. с такими вот мальчишками. Что ты думаешь об этом?

Мороженое выскользнуло из вафельных половинок и шмякнулось под ноги Курчатову, забрызгав ботинки. Он достал носовой платок и стал вытирать испачканный пиджак, бороду, пальцы. Потом ответил:

— Если бы мы лидировали, Саша, если бы мы были первыми, я разделил бы твои чувства. Но мы отстаем, и, значит, наш народ, включая этих мальцов, в прицеле врага. Мы непременно подумаем об этом, вместе подумаем. Но потом, позже. А сейчас надо спешить, спешить. Это единственное, о чем сейчас нам с тобой надо думать.

Приехав на место, Курчатов первым делом побывал в лаборатории, где группа физиков, опекаемых его братом Борисом, исследовала возможность извлечения плутония из растворов солей урана. Предполагалось, что именно он, химическим путем выделяемый из облученного нейтронами урана, загадочный экаосмий-239, наряду с ураном-235, может послужить зарядом для ядерной бомбы. Работа велась круглосуточно, хвост удачи маячил где-то уже близко, по крайней мере, в воспаленных надеждах энтузиастов, но поиск критерия выбора, не допускающего ошибки, лишал покоя, путал мозги и гасил самые смелые амбиции. «Два месяца, Игорь Васильевич, два месяца — и пойдет накопление, я точно говорю, — возбужденно заверил двадцатисемилетний Сергей Сошин, которого забрали из Института химической физики. — По средней пробе скорость накопления девяносто третьего, а значит, и девяносто четвертого, — чуть меньше трех месяцев, я думаю». «И сколько желаете получить, юноша?» — поинтересовался Курчатов. Сошин неопределенно покрутил пальцами в воздухе: «Ну, хотя бы несколько пиктограмм». «Ого! Это обнадеживает. Но давай, Сережа, все-таки будем искать свое. Обгонять, как говорится, не догоняя».

93-й и 94-й — так Мак Миллан и Абельсон в 1940 году идентифицировали соответственно нептуний и плутоний, и курчатовцы невольно возвращались к старым обозначениям, хотя, по соображениям секретности, их названия даже в бытовой речи должны были быть зашифрованы. Не успел Сошин насладиться одобрением Бороды, как отовсюду посыпались возражения. Потухший было спор разгорелся с новой энергией. Заглянувшая в дверь секретарша вызвала Курчатова в коридор:

— Игорь Васильевич, звонили с площади Дзержинского. Просят вас приехать. Лучше прямо сейчас.

Шло оперативное совещание по поводу донесений советской агентуры из Англии о подготовке группой Штауффенберга покушения на Гитлера, когда Ванину сообщили, что Курчатов уже здесь, знакомится с документами. Докладывал майор из 2-го отдела, недавно эвакуированный из Лондона: «В Берх-тесгадене у них ничего не вышло: Гитлер на совещание не прибыл. Со слов полковника Коллингвуда, Крез сообщает, что операция «Валькирия» будет продолжена: уже двадцатого июля, то есть через семь дней, Штауффенберг попытается взорвать бомбу в «Волчьем логове». Повлиять на это решение через английскую резидентуру не представляется возможным». Выдержав паузу, Ванин сказал: «Надо срочно подключить всех, особенно в рейхе. Хочу вновь обратить внимание на директиву Верховного: сегодня нам крайне невыгодна смена режима в Германии. Устранение Гитлера может привести к расколу в коалиции: наши союзники выйдут из войны и установят полный контроль над новым германским руководством. Мы столкнемся с обновленным вермахтом, у которого будет только один фронт — наш. Задача: силами разведки, насколько это возможно, помешать заговору и пресечь его реализацию».

Затем Ванин извинился, попросил продолжить без него, кивнул Овакимяну и вместе с ним вышел из кабинета. Они не торопились, чтобы дать Курчатову время спокойно просмотреть документы, добытые Гесслицем в доме Блюма и доставленные в Москву с дипломатической почтой из Стокгольма.

— Слушай, Гайк Бадалович, а чего ты всегда в штатском? — спросил Ванин. — Ты тут как белая ворона. Гляди — кругом одни погоны.

— Мне не идет, — ответил Овакимян. — К тому же, когда в погонах я возвращаюсь домой, жена хватается сперва за сердце, потом за чемодан.

— Почему?

— За сердце — от близорукости: кто там пришел? А чемодан — сам понимаешь: с вещами — на выход.

Кабинет «И» располагался этажом выше. Подойдя к нему, Ванин постучал в дверь, прислушался: никто не ответил, тогда они вошли.

Курчатов сидел за столом, перед горящей настольной лампой. На звук открывшейся двери он повернулся. Даже в полутьме было заметно, как покраснели его глаза.

— Ну, что, Игорь, дорогой, что? Посмотрел? — тихо, как-то даже слегка заискивающе спросил Ванин. — Что скажешь?

Курчатов грузно откинулся в кресле. Помолчал.

— Судя по этим бумагам, — он снял очки и устало помассировал переносицу, — газовая центрифуга в лаборатории фон Арденне заработала и уже идет обогащение урана.

Овакимян приложил руку ко лбу, сокрушенно покачал головой, беззвучно чертыхнулся и спросил:

— Вы уверены, Игорь Васильевич?

Тот неопределенно пожал плечами и ткнул очками в документы.

Ванин медленно присел за стол, взял со стола бумаги и, держа их перед собой, заглянул в потемневшее лицо Курчатова.

— Что это означает, Игорь?

В лице Курчатова проступила угрюмая собранность, какая появлялась у него в минуты серьезных, небезопасных решений. Вздохнув, он ответил:

— Это означает, Паша, что немцы приступили к изготовлению бомбы.

Лео Дальвиг опаздывал, как обычно, что давало Гесс-лицу повод иронично вопрошать: «С твоей пунктуальностью, как это тебя до сих пор не раскрыли при нашем-то “порядок должен быть”?» В ответ Дальвиг разводил руками: «Инвалидам прощается». В будке механика кинотеатра «Макс Вальтер» стояла невыносимая духота, окна наружу в ней отсутствовали. Тучный Гесслиц ощущал себя выброшенной на берег медузой. Мод предложила ему кофе, он отмахнулся: «В такую жару?»

— Ну, хочешь тогда яйцо? Я выменяла пяток яиц на рынке.

— На что?

— На шерстяные носки.

Гесслиц встрепенулся:

— О, я же принес тебе молока и кусок буженины. Совсем память отбило.

— Да ладно, зачем? Ты все время меня подкармливаешь.

— Как ни крути, а СС снабжают получше грудных младенцев. Нам с Норой столько не надо. Там на столике два пакета. Забери. Если молоко скисло, получится отличная простокваша. — Он вздохнул. Потом опять вздохнул. — Возьми там еще таблетки.

— Какие таблетки?

— От одышки. Один доктор в гестапо посоветовал. Хорошо помогают.

Мод ничего не сказала. В зале послышался смех.

— Что крутишь? — без интереса спросил Гесслиц.

— Старье, — ответила Мод. — «Двое в одном городе». Ты такое не любишь. Легкая, безмозглая комедия.

— А мне, видимо, надо заумную, угрюмую трагедию?

Мод рассмеялась:

— Давай помассирую тебе шею. Только сиди прямо.

И пока Гесслиц рассказывал ей о допросах спекулянтов, которые казались ему забавными, Мод думала о том, что неплохо бы вступить в Службу народного благополучия, чтобы не угодить под эвакуацию из Берлина. В широких спортивных штанах на резинках, с зачесанными под гребенку волосами она была похожа больше на парнишку из массовки на спортивном параде, чем на молодую женщину.

Наконец явился Дальвиг. Вид у него был озабоченный. Он молча прошел в комнату, сел на табурет, быстро съел яйцо, сваренное Мод для Гесслица, и только тогда заговорил:

— Вот что, ребята, из Центра пришло кое-какое пожелание.

— Пожелание? — удивился Гесслиц.

— Хорошо, приказ. Но я рассматриваю его как пожелание. Приказ от пожелания отличается хотя бы теоретической перспективой выполнимости. Одним словом, там стало известно, что твои приятели из вермахта — те самые, Ольбрихт, Штауффенберг из армии резерва — через пять дней намереваются ни много ни мало взорвать нашего драгоценного фюрера в «Вольфшанце». Центр хочет помешать этой справедливой затее, резонно считая, что Гитлера мы прихлопнем сами, наверняка и очень скоро, а вот с теми, кто может прийти ему на замену, придется повозиться, потому что англосаксы скорее всего будут с ними договариваться, и тогда про всю эту кутерьму в Нормандии придется забыть. Предлагают подумать, что можем сделать мы?

— Пять дней?

— Пять дней.

— А что мы можем сделать за пять дней?

— Вот и я о том же. — Дальвиг вытер пот со лба. — Мод, милая, заваришь кофейку?

— Конечно. — Мод отошла к плитке.

Гесслиц сунул в губы сигарету, но зажигать не стал, понимая, что в дыму они попросту задохнутся. Однако сигарета во рту помогала ему сосредоточиться.

— Ладно, с пожеланиями пока обождем, — продолжил Дальвиг. — Теперь о приказе. Центр крайне заинтересован в дальнейшей разработке Блюма с последующим выходом на фон Арденне. Благодарят за присланные материалы. Это тебе, Вилли. Документы исключительной ценности. Но хотят еще, еще и еще. Надо подумать, как это сделать поаккуратнее? Что вообще можно сказать об этом Блюме?

— Ну, что. — Гесслиц закатил глаза и принялся докладывать с лаконичной обстоятельностью полицейского: — Сравнительно молод. Сибарит. Из юнкеров. Из прусских юнкеров, разумеется. Сирота, с приличным состоянием. То есть может содержать себя сам, но без роскоши. Видимо, хороший ученый. У него есть охрана из гестаповцев, без сопровождения. Легкомысленный: бумаги с грифом «Секретно» таскает домой, что, очевидно, запрещено. Принимает гостей, что тоже весьма странно. Живет один. Прислуга приходящая. Любит женщин. Просто помешан на женщинах. Последняя связь была месяц назад, с соседкой старше его лет на десять. Можно предположить, что в настоящий момент он на стену лезет от вожделения. Но проституток избегает.

— Бабу бы ему подсунуть, — задумчиво произнес Дальвиг.

— Бабу! — хмыкнул Гесслиц. — Да где ж ее взять?

Мод поставила на стол чашку с дымящимся кофе.

— А во мне бабу вы совсем не видите? — спросила она. Дальвиг с Гесслицем заговорили одновременно:

— Но, Мод, старушка, Мод, он же избалованный малый. Ему, знаешь, какая нужна?

— Какая?

— Ну, такая, понимаешь, чтобы. с блеском. Расфуфыренная. Кошка такая, понимаешь? Сногсшибательная. Дешевка, одним словом. Чтоб сразу рухнул!

— Да ладно, — пожала плечами Мод, смахнула на ладонь скорлупу от яйца и понесла ее в соседнее помещение.

— Не очень деликатно получилось, — пробормотал Дальвиг.

— Да уж. — согласился Гесслиц.

Дальвиг смущенно кашлянул и добавил:

— Спрашивают еще, кто, кроме тебя, знал пароль в Цюрихе?

— Пароль? — Гесслиц нахмурился. — Хартман. Он знал. Больше никто. Но Франс погиб…

— Надо будет передать.

— Ладно.

— Значит, так, — Дальвиг повысил голос, чтобы слышала Мод, — в общих чертах я вам все рассказал. Есть детали, но о них после. Через час я должен быть в Цессене. Думаю, с Блюмом придется поговорить. Припугнуть его — мол, бумаги его у нас, а ему за такую халатность — трибунал, по нынешним временам. Но если сорвется, пиши пропало. Топорная работа. Мы об этом уже говорили. Завтра еще покатаем, но ничего другого я пока не вижу.

Дальвиг собрался уходить. Его удержал Гесслиц.

— Насчет покушения, — поглаживая подбородок, сказал он. — Можно просто донести. Не называя фимилий.

— Куда?

— Например, в гестапо.

— Знаешь, сколько таких доносов в гестапо? Пока примут, пока рассортируют, пока проведут по инстанциям — время уйдет. Пять дней, Вилли, пять. Анонимки там не быстро рассматривают.

— А если прямо из РСХА? На бланке, со служебным штемпелем? И сразу — Мюллеру. Такое мимо не проскочит. Поднимут тревогу. Совещание перенесут.

— А что? Хорошая мысль! Я сейчас должен бежать, а ты напиши текст. Завтра сеанс, Мод скинет в Центр и запросит разрешение. Хорошая идея, Вилли! Отличная! Мод, дорогуша, — крикнул он, — я ухожу.

Из соседней комнаты донесся медленный стук

каблуков, и в проеме двери, как на обложке модного

журнала, возникла Мод. Это была совершенно другая Мод — стройная, элегантная, в черно-желтом платье из парашютного шелка с буфами на плечах, в туфлях из черного кожзаменителя. Тонкую талию стягивал широкий пояс. Темные, с пепельным оттенком волосы были слегка взбиты и стянуты с обеих сторон перламутровыми заколками. Чуть подведенные глаза и подрумяненные светлой помадой губы придавали ей лоск, следов которого прежде в ней не замечалось.

Мод остановилась, припала плечом к дверному косяку, уронив руки, скрестив загорелые ноги, уткнув мысок туфли в пол, и загадочно уставилась в пространство.

Гесслиц и Дальвиг, как по команде, поднялись на ноги. Незажженная сигарета беспомощно повисла на губе Вилли.

— Матерь Божья, вот так номер. Арийская красотка.

— Сногсшибательно.

Казино, как, впрочем, и вся территория отеля «Ритц Палас» с роскошными по меркам военного времени ресторанами, уютным лобби-баром, сигарами, эстрадой и бильярдом, давно стало местом притяжения высокопоставленных чиновников, дипломатов, журналистов, творческой богемы, а также, само собой разумеется, любопытствующих всех мастей и званий — благо, швейцарский нейтралитет давал простор для бурной торговли информацией; к тому же все знали, что отель не прослушивается: в этом чуть ли не вслух заверяла Федеральная военная секретная служба. Всю войну Швейцария занималась тем, что лавировала между военнополитическими блоками. Давая простор службам безопасности Германии, местная тайная полиция закрывала глаза на активность их противников, зарабатывая очки и тут, и там и снимая сливки, где только можно.

Когда Гелариус в дорогом светло-сером костюме с галстуком из плотного сиреневого шелка вошел в

казино «Ритц», жизнь игорного заведения била

ключом: зал был полон, взгляды притягивали фланирующие меж столов красотки в вечерних платьях, небольшой оркестр тихонько наигрывал соул, мешавшийся с постукиванием шариков о колеса рулеток и приглушенными репликами крупье: «Делайте ваши ставки», «Ставки сделаны, господа. Ставок

больше нет».

На входе Гелариус столкнулся с советником из германского посольства, молодым парнем, пьяным

вдрызг, который, завидев его, помахал рукой и с мятой улыбкой на пляшущих губах игриво промурлыкал: «Хайль Гитлер».

Сделав вид, что не заметил идиотской выходки, Гелариус прошел в казино, поигрывая фишками в руке и озираясь. Задержался возле барной стойки, взял бокал красного вина и продолжил прохаживаться по залам, пока за дальним столом не разглядел того, кого искал. Постояв понемногу там и тут, Гелариус замер в ряду зевак, наблюдающих за игрой, прямо за спиной Хартмана.

Крупье раздал всем по одной карте. «Баккара, господа», — произнес дежурным тоном и раздал еще по одной. Пошел прикуп. Дилер предложил вскрыть карты. Все выдохнули. Выиграла девушка, впервые оказавшаяся за карточным столом. Она взвизгнула и схватилась за щеки.

Хартману осточертело сидеть в казино, он не испытывал трепета перед азартными играми. Здесь была назначена встреча со вторым секретарем дипмиссии Великобритании, являвшимся одновременно представителем «Интеллидженс Сервис» в Швейцарии, но тот не пришел — по всей видимости, застрял в Берне, и Хартман, взглянув на часы, посчитал себя свободным отправиться домой.

Он загасил сигарету, поблагодарил соседей, поднялся с места и, повернувшись, зацепил бокал с вином, которое выплеснулось на костюм Гелариуса.

— О, простите великодушно мою неловкость! — воскликнул Хартман.

— Это я виноват, это я виноват, — возразил Гела-риус, пытаясь промокнуть пятно носовым платком. — Стою как истукан. Засмотрелся.

— Идемте, я помогу вам. И не трите так. Нужно присыпать солью как можно скорее. Соль вытянет вино. У меня есть отличный специалист по выведению пятен на одежде. Со мной такое случалось. Он справится, уверяю вас.

Гелариус придерживался того мнения, что чувство вины помогает закрепить первое знакомство. Впрочем, лишь тогда, когда не навязывается насильно, как это произошло при очередной истерике Кушакова-Листовского, возникшей накануне. У капризного ребенка вспышки гнева случаются внезапно и совершенно непредсказуемо. Так и здесь: Гелариус всего-то и заметил, что сильно утомился за последнее время, но флейтист вдруг обиженно надулся.

— Ну, почему, почему все говорят только о себе и никто не думает о других? — ломая пальцы, вскричал он. — Вы знаете, как рискую я? В каком ужасном напряжении мои нервы? Какая опасность угрожает мне каждую минуту? Каждую минуту, Гелариус! Каждую минуту!

— Не преувеличивайте, Листовский, — поморщился Гелариус. Он расслабленно сидел в кресле, полуприкрыв веки, выставив ноги. Могло показаться, что у него в глазах рябит от переполненной вещами и вещицами обстановки вместительной квартиры флейтиста, но дело, конечно, было не в этом: Ге-лариус напряженно ждал развязки с покушением на Гитлера в рейхе.

— Ах, вот как? — Кушаков-Листовский вскочил как ошпаренный. Щеки его дрожали от возмущения. — Вот как? Вы отлично знаете, на что они способны! Слава богу, что я пока не раскрыт, что они мне верят! Но как долго это продлится? А вы!.. А я?.. А?.. Очень удобно прятаться за мою спину!

— Что вы несете? — примирительно уговаривал Гелариус. — Вам решительно ничего не угрожает. Вы находитесь под полной нашей защитой. Один сигнал — и мы здесь. Никто не станет рисковать вашей жизнью. Вы очень, очень ценны для нас.

— Ценны! Ценны! Вы говорите как о каком-то предмете… о собаке или об этом рояле! — Кушаков-Листовский не мог устоять на месте и принялся метаться по комнате. — Конечно, я передал вам практически всю цюрихскую сеть Советов. Даже резидента! Валтари, Фабрициус. Где они? Они у вас! Вы даже перевезли Валтари в Германию. И что же? Что получил я? Жалкие подачки! — Глаза его заблестели горьким отчаянием. — Большевики лишили меня поместья, квартиры на Невском. А что дали мне вы?! Моя ненависть к Советам жаждет отмщения. И я утоляю эту жажду, как умею… Но у меня траты. Траты! Понимаете вы? Я живу уже себе в убыток. Я даже питаюсь по карточкам. Разве так выражается уважение к человеку, столько сделавшему для разгрома сталинского шпионского гнезда — в вашу пользу?

— Чего же вы хотите?

— Для начала погасите остаток моего займа на яхту хотя бы. Только остаток.

— Это большие деньги.

— А как вы хотели? Как вы хотели? Я дважды вызывал этого шведа. Дважды! Меня могли убить! Это не шутки! Мне пришлось ходить на телеграф, два раза отправлять телеграмму, а он не реагировал. Но наверняка следил за мной! И потом, неужели вы думаете, что я ничего не понимаю? «Переговоры по «Локи». Баварец в Цюрихе». Это важный человек, и он вам нужен. Нужен!

— Не отрицаю. Нужен.

— Ну, вот. Я встречался с ним, чтобы вы его опознали, увидели. А если бы что-то пошло не так? Он мог меня убить!

— Исключено, Дмитрий. Мы контролировали каждое его движение.

— Всё бывает. Всё. И потом, надо все-таки понимать, вы имеете дело не с каким-то там уличным филёром без роду и племени, а с представителем старой дворянской фамилии. Мои предки — вы можете их видеть. — Кушаков-Листовский трепетным жестом обвел стену, увешанную старыми портретами родственников. Отметив равнодушие на лице Ге-лариуса, он презрительно бросил: — Вам не понять русской души, русского аристократизма! Да с такой фамилией, как у меня, мне более пристало возглавлять какое-нибудь старинное родовое имение. Такое, чтоб крестьянских душ тыщ на десять, чтоб десятины пахотной земли и охотничьи угодья, чтоб выезд богатый на тройке с бубенцами к ресторану «Яр», да с цыганками, с дрессированными медведями. Вот вы всё жалеете на яхту, на мой дом. А того не понимаете, что, как истинно русский человек, всё это я отдам не какому-нибудь племяннику или тетке в пятом поколении. Всё, всё, что накопил за свою жизнь, я завещаю — Церкви. — Он широко перекрестился на угол, сверху донизу увешанный иконами. — Да-да, Русской православной церкви! Вот так! Мои предки.

— Да хватит уже про своих предков, идиот несчастный! — взорвался Гелариус. — Я ими сыт по горло! И сядьте, сядьте, хватит бегать!

— Конечно, конечно. — Кушаков-Листовский мгновенно очутился в кресле напротив и торопливо пробормотал: — Да ведь и яхта, право слово, одно название — простая лодка с парусом. — В глазах у него пылала внемлющая озабоченность. — Я слушаю, Максимилиан, внимательно вас слушаю.

— Вот и ладно, — успокоенно сказал Гелариус и, нахмурившись, добавил: — Мы поладим с вашим шведом. А вы перестаньте трусить. Когда он появится у вас — а он очень скоро появится, — скажете ему, что ответ из Центра пришел к вам. Приказ — информировать о происходящем и ждать. Скажете: они проверяют.

Разговор шел о Хартмане, который, так и не получив отклика из Центра, в преддверии переговоров с людьми Шелленберга решился вновь встретиться с Листовским, чтобы повторить свою просьбу. Гелари-ус не упустил шанса: за Хартманом установили наблюдение.

И вот теперь, как добрые приятели, они сидели в баре отеля «Ритц», где Хартман (в Цюрихе — шведский юрист Георг Лофгрен) в знак возмещения за нанесенный ущерб угощал Гелариуса коньяком. Оба испытывали друг к другу возрастающую симпатию. Обменялись анекдотами («Голландцы приветствуют друг друга: “Хайль Рембрандт!”, “Хайль Рубенс!” Спрашивают: “Почему не «Хайль Гитлер!»”?» «А у нас, — говорят, — свои великие художники»), посмеялись. («Тогда в Англии следует кричать «Хайль Черчилль!»), выпили («Прозит»), обсудили скачки, особенности управления яхтой в бурю. Гелариус признался, что устал от войны, но не видит выхода из сложившегося положения в Европе.

— Когда-то мы начинали свой путь словами хорошего писателя на устах: «Настоящий немецкий мужчина убивает разбойника прежде, чем тот успевает размахнуться», — грустно говорил Гелариус. — А сегодня, признаться, я затрудняюсь сказать, кто из нас разбойник, а кто жертва. Знаете, в посольстве так думают многие. Но дипломатия, как вы понимаете, — это всего лишь лайковая перчатка на волосатой руке политической власти. Герман Лёнс писал также: «Жизнь означает смерть. Быть — равно погибать». Истины-перевертыши, не находите? С ними можно — как в бой, так и в кабак.

— О, да, вы правы. «Вервольф». Волк-оборотень. Вы помните книгу Лёнса! Я не думал об этом в таком ключе. Нам предстоит многое переосмыслить. Очень многие истины будут сброшены с весов истории. Сегодня это необходимо, как никогда раньше. Знаете, Георг, есть такое финское слово — мюётяхяпея. Оно означает «чувство стыда, испытываемое человеком за дурные поступки других людей». Хоть сам ты ничего плохого и не сделал, но тебе мучительно стыдно, когда смотришь на то, что вытворяют другие. В нашем языке такого слова нет. — Гелариус тяжко вздохнул. — Знаете, Георг, всё чаще это финское слово жжет мое немецкое сердце.

— Конечно, война — это коллективная ответственность. Но солдат все-таки не может нести ответственность за решения генерала, — попытался утешить его Хартман. — Был у меня друг, он любил повторять: что бы ни делалось вокруг, моя задача — сохранить в себе лучшее. Он был отличный парень.

— Был? И где он теперь?

— Он утонул. Подвела навигация. И капитан был ни к черту — смелый дурак.

Расставаясь, они обнялись, пообещав друг другу в ближайшее воскресенье поехать на пикник. По дороге в свой отель Хартман размышлял, насколько случайным было появление рядом с ним этого совестливого немецкого дипломата. А Гелариус до глубокой ночи ворочался в постели: он никак не мог решить, кому будет лучше продать этого русского шведа — американцам или Ватикану?

Мод шла на встречу с радистом. По договоренности ему полагалось быть на привокзальной площади и ждать, когда она появится на противоположной улице. Увидев ее, он должен был одновременно с нею идти вперед по своей стороне до второго поворота налево. Там они встречались, и Мод вела его к только ей известному месту, где находилась рация.

День был белый. Небо затянуло тонким облачным кружевом, в воздухе попахивало озоном, будто перед грозой. Мод задрала голову: погода не предвещала дождя, по крайней мере, в ближайшее время.

Вырвавшись из вагона электрички «С-бан», битком набитого военными, на станции «Рейхсспорт-фельд» (со вчерашнего дня особым декретом на пригородных поездах запрещалось ездить штатским лицам, и Мод опасалась проверок), она направилась к вокзалу Шпандау пешком. Оделась она как серая мышь — в старенькое, свободное в талии платье и перештопанную кофточку; сделанный неделю назад у знакомой парикмахерши перманент убрала под косынку.

В самом начале Зегефельдерштрассе ночная бомбардировка вдребезги разнесла целый квартал жилых зданий. От некоторых остались лишь фасады, которые в любую минуту могли обрушиться. В дымящихся развалинах копошились пожарные, сотрудники Технической аварийной службы с принтом эмблемы Те№ на нарукавных повязках и военнопленные. Посреди улицы зияло несколько обширных воронок, затопленных из лопнувших водопроводных труб. Сильно пахло газом. Из заваленных битым кирпичом подвалов выводили белых от пыли, ошалевших от ужаса людей. Многие были окровавлены. «Вы не видели кошечку, беленькую с рыжими подпалинами?» — взволнованно спрашивала у каждого встречного старуха в обгоревшем зимнем пальто, прихваченном ею, вероятно, когда она собиралась в бомбоубежище. Какая-то женщина с растрепанными волосами сидела на груде обломков, беспомощно озираясь, рот ее был раскрыт в беззвучном крике. Повсюду спасатели накачивали воздух в дыры и щели, полагая, что под обломками еще есть живые. Пожилой, приземистый вахмистр из оцепления, размахивая руками, сорванным голосом кричал охранникам, гнавшим пленных к завалам на другой стороне улицы:

— Куда? Обратно давай! Нету там никого! Здесь, здесь ищите! — и пояснил собравшейся вокруг толпе: — Бомба сквозь пять этажей — прямо в подвал! Душ триста там… Чего искать?

Судя по бессмысленным, хаотичным разрушениям, это был так называемый нецеленаправленный авианалет, когда бомбы сбрасываются наобум — куда попало.

— Что с этой женщиной? — спросил кто-то.

— Ребенок. у нее пропал ребенок.

Глядя на ставшую такой обыденной человеческую трагедию, Мод испытывала одновременно чувство и мучительного сострадания, и глубинного, мстительного торжества.

Коренной ленинградке, выросшей на почве двух культур — русской и германской (дед происходил из обрусевших немцев; отец его был часовщиком, сам он стал архитектором; в доме, наряду с русской речью, всегда звучал немецкий язык), одинаково обожающей стихи Пушкина и фуги Баха, ей в 41-м довелось пережить внезапный налёт «хейнкелей» люфтваффе на Гродно, где она, беременная, гостила у матери мужа, жившей возле дворца Радзивиллов. Бомбы накрыли дворец, превратив его в груду камней, вместе с примыкавшими к нему жилыми кварталами. В поезде, вывозившем людей из пылающего города, у нее случился выкидыш. Тогда она еще не знала, что в тот же день в Польше был убит ее муж, дипкурьер, с которым она прожила всего полгода. Отец ее, служивший хирургом в больнице имени Чуднов-ского, отправил дочь с супругой в Москву, а сам остался в заблокированном Ленинграде. Он сорвался с крыши, когда тушил зажигательные бомбы, сброшенные на больницу.

Мод (Маша Маркова) была шокирована варварством потомков Гёте и Шиллера. Сталинград, Минск, Севастополь, Мурманск — она не простила им ничего. Ее сердце оделось в каменную броню. Всякий раз, когда она видела последствия бомбардировки в Берлине, перед глазами вставала запечатленная в памяти картина: разорванные в клочья тела детей на разбомбленной площади в Гродно.

— Проходите! Не стойте тут! — хрипел вахмистр. — Проходите, не задерживайтесь!

Чтобы выйти к вокзалу в условленное время, пришлось почти что бежать. Мод не успела бы: путь в обход разрушенного квартала был внушительным. Но ей повезло: на параллельной улице она успела запрыгнуть в отходящий автобус и остановку проехала. Вернулась на уцелевший отрезок Зегефельдер-штрассе за семь минут до встречи с радистом, что позволило ей не спешить.

Вот и Шпандау. Спокойной, ровной походкой Мод приближалась к суетливой толпе, рассыпанной по привокзальной площади. Простая, немного усталая женщина, идущая по своим делам, погруженная в свои мысли, не замечающая никого вокруг. Краем глаза Мод посматривала влево, стараясь не только увидеть радиста, но также угадать, почувствовать, насколько органично выглядит поведение окружающих.

Наконец она заметила в толпе знакомую белобрысую голову. Лемке стоял на месте, неподвижно, даже, показалось Мод, как-то остолбенело. Это ей не понравилось, и пока он не увидел ее, она на ходу присматривалась к тем, кто находился вокруг. Секунда-другая, и взгляды их встретились. Лемке нелепо дернулся, губы его зашевелились, он зачем-то попытался улыбнуться, схватился за подбородок.

В ту же минуту Мод уловила какое-то «нелогично» поспешное движение сбоку от него, несколько «выпадающее» из естественного колебания привокзальной толпы. Походка ее, выражение лица нисколько не изменились даже тогда, когда она увидела выступивших из переулка и идущих ей навстречу двоих мужчин в одинаковых шляпах. Мод быстро обернулась — позади на приличном удалении за ней шагала еще одна пара не сильно отличавшихся друг от друга спутников. Она ощутила пульсирующий ток крови в висках, сердце билось ровно, но ей показалось, будто удары его слышны отовсюду. С площади кто-то направился в ее сторону, требовательным жестом останавливая машины.

Впереди был модный магазин, торгующий женским платьем. Дверь с тихим звоном открылась, в ней возникла дама с бумажным свертком, замешкавшаяся на пороге. Недолго думая, Мод грубо отпихнула ее и бросилась внутрь.

— Где запасной выход? — крикнула она оцепеневшей продавщице.

Девушка указала на боковую штору. Мод откинула ее, вбежала в примерочную и с грохотом распахнула дверь, ведущую в лабиринт внутренних дворов.

Через несколько секунд в магазин ворвались гестаповцы. Один из них схватил продавщицу за локоть:

— Где она?!

— Выбежала туда!

Двое кинулись во двор. Двое других принялись обыскивать магазин.

Снаружи завыли сирены воздушной тревоги. Это был дневной налет американской авиации, частенько дополнявший ночные вылазки англичан. Гестаповец оглядел крохотную примерочную, уставленную зеркалами с таким расчетом, чтобы визуально расширить пространство: отражение множилось во все стороны до бесконечности. Сунулся в кладовку, на склад, в туалет… Искать было негде.

Продавщица замерла в стороне, вжавшись в прилавок, и растерянно наблюдала за действиями сыщиков, как вдруг взгляд ее упал на узкую щель, образованную между зеркалами. Она открыла рот, но не издала ни звука. Из темноты на нее смотрели ледяные глаза Мод и черное дуло пистолета.

— Поди ж ты к дьяволу! Сбежала, сука! — выругался гестаповец, утирая шляпой пот с лица. — Теперь Шольц башку нам в задницу запихнет.

«Либерейторы» появились в небе настолько внезапно, что никто не успел даже помыслить о бомбоубежище; первые удары орудий ПВО совпали с разрывами тяжелых фугасных бомб. Снаружи началась паника.

— Сэр, фельдмаршал Смэтс и генерал-майор Мензис уже восемнадцать минут ожидают вас в приемной, — сухо доложил похожий на дога камердинер, затем достал из кармана жилета часы, взглянул на них и добавил: — Прошу простить: девятнадцать минут.

Черчилль опустил свежий выпуск «Дейли мир-рор» и вопросительно посмотрел на него. Он лежал в постели, усыпанный пеплом от торчащей в углу рта догорающей сигары, в съехавших на кончик носа, маленьких, круглых очках для чтения, не вполне пришедший в себя ото сна.

— Ах, да, я же просил их зайти поутру, — вспомнил он. — Ну, хорошо…

Он, кряхтя, сел, сунул ногу в шлепанец, второй ногой принялся искать другой, не нашел, да так и остался в одном.

— Ваш перфекционизм, Джозеф, проистекает от несварения желудка. Попробуйте перед сном пить соду, — пробурчал он недовольно.

Камердинер подошел к окну и откинул портьеру. В окно заглянуло серое, дождливое утро. Черчилль поморщился:

— Дайте халат. И налейте шерри. Пора уже размять мысли в голове.

Получив стакан, он взял из хьюмидора на прикроватной тумбочке сигару, увлажнил ее кончик в вине, специальной палочкой проткнул и продул с противоположного конца. Затем поднялся. Камердинер помог ему надеть вишневого цвета халат поверх пижамы. Черчилль вынул изо рта окурок и раскурил новую сигару от предусмотрительно зажженной Джозефом спички.

— Отдайте садовнику, — сказал он, протягивая камердинеру жеваный окурок. — Это настоящая «La Aroma de Cuba». Пригодится для удобрения чайных роз.

Садовник и в самом деле брал остатки сигар Черчилля. Табаком из них он набивал свою трубку.

Как был, в одном шлепанце и домашнем халате, Черчилль проследовал в комнату приемов, где мирно беседовали его старый друг Ян Смэтс и шеф «Ин-теллидженс Сервис» (Ми-6) Стюарт Мензис. При его появлении оба встали, но поздоровались просто, без воинского приветствия. Черчилль уселся в кресло, закинул ногу на ногу. На столе, отделявшем его от посетителей, появились тосты, масло, кофе, серебряная пепельница в виде пагоды, графин с виски.

— Я ознакомился с вашим докладом, Мензис, — после продолжительного молчания сказал Черчилль. — Вы правы. Я уже говорил об этом с Рузвельтом и буду говорить еще. В наших интересах думать на несколько шагов вперед. Скажу больше: нам нужно думать на несколько десятилетий вперед. Только тогда мы избежим ошибок в настоящем. Свою задачу премьер-министра и министра обороны я вижу в том, чтобы разобраться в приоритетах. Поэтому я рассчитываю на вас. Дипломатия — слишком тонкая ткань для наших американских друзей. Они в ней путаются или делают вид, что не понимают, о чем мы с ними говорим. Именно по этой причине я не стал отрывать от дел мистера Идена. Будете виски?

— О, нет, нет, что вы? — замотал головой Мензис. Его уважение к премьер-министру было огромным, но в настоящий момент он никак не мог отвлечься от подрагивающей на весу голой ступни. Виски в такую рань были подвластны только великому человеку, каковым Мензис себя не считал.

— А ты, Ян? — обратился Черчилль к Смэтсу.

— Прости, но нет, — твердо ответил тот. — Лучше кофе. Слишком много работы.

— Ну, хорошо. В таком случае я тоже ограничусь шерри. Так вот, о чем то бишь я? Ах, да, приоритеты. — Черчилль глубоко затянулся сигарой, чтобы собраться с мыслями. — Давайте посмотрим на происходящее в ракурсе перспективы. Мы бьемся во Франции, мы бьемся в Италии. Когда я говорю «мы», то имею в виду британских солдат, поскольку их судьба должна волновать меня в первую очередь, хотя и с американцами, и с канадцами у нас одно дело. Во Франции мне все более-менее понятно. А вот в Италии. мы недооцениваем этот маршрут и оттого преступно топчемся на месте. То, в чем наши союзники почему-то не видят приоритета, для нас, для Англии, как, впрочем, и для всей Европы, является жизненно важным вопросом. Я имею в виду более широкое наступление со средиземноморского театра на оккупированные немцами земли. Почему генерал Александер до сих пор не осуществил прорыв в долину По — через Триест и Люблянский проход, чтобы, опередив красных, как можно скорее войти в Югославию? Так мы дождемся, что и Вену освободят русские. А между тем Советы не сегодня-завтра возьмут Прибалтику. — Его нога описала в воздухе полукруг и ткнулась в пол; Черчилль уперся локтями в колени; палец, удерживающий сигару, слегка дрожал. — К чему это я вам говорю? А к тому, что быстрое продвижение советских войск на запад будет иметь политические последствия, в первую очередь в Польше и на Балканах. Я был противником высадки в Нормандии. Я не желал сухопутной операции. Как бы цинично это ни звучало, но каждая сотня жизней красноармейцев сохраняла жизнь одного британского солдата. И меня это устраивало, потому что самая главная цель — сберечь свой народ, оградив его от большевизма непреодолимой стеной. У Франклина с дядей Джо, судя по всему, медовый месяц. Военная бухгалтерия превалирует над здравым смыслом. Почему, кроме меня, никто не думает о том, что сделает Сталин с трофейными странами, в которые мы позволим ему войти, черт побери?! — громогласно рявкнул он, обрушив груду пепла на ковер.

Повисло тяжелое молчание. Смэтс, как никто другой, понимал чувства своего друга. Давняя Галлиполийская катастрофа, в которой, безусловно, повинен был первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль и которая стоила Великобритании ста двадцати тысяч душ, породила в нем болезненное отношение к любым, даже самым небольшим, потерям англичан. Если бы ему было предложено сжечь немецкие города вместе с жителями в обмен на сохранность пары британских деревень, он, вероятно, подумав, взял бы такой грех на душу.

— Несомненно, Уинстон, — прервал молчание Смэтс, — твои прогнозы внушают тревогу. Если мы не встряхнемся, Сталин насадит коммунизм по всему континенту. Но Александер, как ты понимаешь, несмотря на свое высокое положение, вынужден считаться с мнением Эйзенхауэра, американских советников, даже Кларка. А оно уже не во всем совпадает с нашим, причем чем дальше, тем меньше. Посмотрим правде в глаза: наши друзья начали вести свою игру. В каком-то смысле доклад мистера Мензиса отражает это положение.

— Да что доклад, об этом пишет уже «Дейли мир-рор», — фыркнул Черчилль. — Выигрывая у Гитлера, мы проигрываем американцам. Повторяю: все заняты войной, и никто не думает о политике. Поэтому я прошу вас, Мензис, взбодрить вашу резидентуру в США. Отныне нас интересует не только политическая разведка. Больше не следует рассчитывать на благосклонность янки. Всё, что творится в Лос-Аламосе, должно тщательно анализироваться в режиме полной секретности, в том числе и, увы, в первую очередь по отношению к нашим союзникам. Есть такая возможность?

Как только прозвучал вопрос премьер-министра, в лице Мензиса, обычно безэмоционально-отре-шенном, похожем больше на лицо клерка из статистического управления, чем руководителя мощнейшей разведслужбы мира, проступило выражение жесткой, холодной сосредоточенности. Он поставил чашку с кофе на стол, сплел пальцы и, закатив глаза, уверенно заговорил:

— Безусловно. В манхэттенских лабораториях работает много наших ученых, кто-то закрепился среди технического персонала. Периодически кое-что удается получать. Как правило, это разрозненные данные, мы передаем их в Институт физики. Выводы отражаются в сводках, с которыми у вас есть возможность ознакомиться.

— Звучит не слишком оптимистично.

— Американцы засекретили каждый шаг, ввели жесткую ответственность, вплоть до электрического стула. Это касается всех, в том числе и британцев.

— В том числе и британцев, — с мрачной задумчивостью повторил Черчилль. — Всё, что связано с урановой бомбой: люди, мощности, наработки — всё переехало в Лос-Аламос. А ведь исследования начинались на британской земле. И теперь нам пытаются ограничить доступ к информации, на которую мы имеем право. Иной раз складывается впечатление, что Рузвельт если и поделится урановыми тайнами, то скорее с русскими, чем с нами. У вас там парой строк что-то по Швейцарии.

— Да, сэр, судя по всему, кое-кто из высокопоставленных чинов СС, причастных к реализации урановой программы, ищет возможность выйти на контакт с западными союзниками. На кону урановая бомба рейха и судьба немецких физиков после капитуляции. По некоторым данным, представители Даллеса в Швейцарии проявляют к этому интерес. Переговоры уже ведутся, судя по поступающим донесениям, со шведами, которые, вероятно, готовы выступить посредниками.

— А заодно получить доступ к информации.

— Очевидно.

— Этого следовало ожидать. Насколько надежен источник?

— Источников несколько, — слегка запнувшись, ответил Мензис. — В Швейцарии, в Цюрихе, — вам, несомненно, я могу сказать — это Франс Хартман, наш старый, проверенный агент, бывший управляющий берлинского отеля «Адлерхоф». Если помните, в прошлом году у него был уже диалог с Шелленбер-гом на эту тему. Я вам докладывал. Также переговорный процесс пытается наладить личный врач Гиммлера Феликс Керстен. И тоже через шведов.

— Мое мнение, Уинстон, если тебе интересно, — вмешался Смэтс. — Нам не следует игнорировать контакты, связанные с урановым оружием, дабы однажды не очутиться на обочине. После покушения на Гитлера единственная реальная сила в Германии — СС, как ни противно это признать. Больше там говорить не с кем. Вермахт деморализован, оппозиция, абвер разгромлены, внутренний террор становится только крепче. Если мы будем с гордым видом стоять в стороне, американцы тихо снимут пенки, и тогда голос Британии заметно осипнет. Бомба, Уильям, бомба. Как видишь, в этом направлении работают все, даже шведы. Надо снять белые перчатки и засучить рукава. Надо идти на переговоры, если они принесут нам ключ к урановому оружию.

— Перестань! Ты предлагаешь мне вырядиться чертом, чтобы понравиться дьяволу. Нет, ни при каких обстоятельствах я не желаю договариваться с Гиммлером. Никаких переговоров не будет! Запомните это, Мензис.

Широкой пятерней Черчилль пригладил свои редкие, желтовато-седые волосы, загасил сигару, нажал кнопку в подлокотнике кресла и поднялся. Вошел камердинер.

— Пожалуй, настало время переодеться, — хмуро произнес Черчилль, запахнув халат.

— Какой костюм выберете, сэр? — спросил Джозеф.

— Морской, — подумав, решил Черчилль. — Подождите меня, — бросил он и удалился, чуть ли не с вызовом шлепая голой ступней по паркету.

Оставшись один на один, Смэтс ободряюще потряс за плечо Мензиса, который искренне не понимал щепетильности премьер-министра в таком исключительно важном вопросе, тем более что методы работы СИС не составляли для него тайны: вплоть до начала войны «Интеллидженс Сервис» вовсю сотрудничала с гестапо в рамках обмена информацией о коммунистах — и ничего.

— Надеюсь, он услышал, — вполголоса сказал Смэтс. — Но и его можно понять. Все меньше желающих считаться с его мнением. Даже наши военные смотрят в рот американцам, а Уилли всего лишь вежливо выслушивают. Он хотел Средиземноморье считать приоритетным — Средиземноморье, Грецию, Италию, но Рузвельт встал на сторону Сталина. Он до последнего противился «Оверлорду» — его отодвинули, как назойливого мальчишку. Монтгомери попросту проигнорировал его, и высадка состоялась. Если так пойдет дальше, Уильяма ждет хорошая охота в Чарт-велле, водопад почестей и — воспоминания.

Тем временем, стоя перед зеркалом, Черчилль расправлял бабочку под своим морским кителем. Внезапно он замер — на него смотрел в общем-то старый, одутловатый человек с нездорового цвета лицом в паутине выступивших кровеносных сосудов. В какой-то миг зеркало точно пропало, он вдруг не узнал себя. Черчилль неуверенно провел пальцами по щеке. В голове всплыло: «Humana non sunt turpia» — да-да, не так-то просто сбить его с ног.

— Ветер и волны всегда на стороне более умелого мореплавателя. Знаешь, кто это сказал, Джозеф? — спросил он.

— Вероятно, Шекспир, сэр? — предположил камердинер, привыкший к постоянному цитированию великого драматурга.

— Нет. — Черчилль надел на голову фуражку. — Но мог бы.

От резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, где он, несмотря на опасность вражеских бомбардировок, предпочитал оставаться на ночь, до построенного глубоко под землей, разветвленного бункера Ситуационного центра, в котором круглосуточно трудились Кабинет министров и начальники армейских штабов, рукой подать, но Черчилль любил совершать переход от Даунинг-стрит до Грейт-Джордж прогулочным шагом, растягивая удовольствие побыть на свежем воздухе. Опираясь на трость, он с важным видом шествовал впереди, тогда как Смэтс и Мензис держались чуть сзади, что смотрелось немного комично, ибо тот и другой были на голову выше премьера и в два раза уже в талии. Всю дорогу Черчилль сквозь зубы ругал ненастную погоду: «Стоит посмотреть на небо — сразу насморк. В мундире бобби заметен оттенок лондонского дождя. Обычный зонт делает из британца философа».

Уже приближаясь ко входу в Центр, он вернулся к прерванному разговору:

— Хочу еще раз подчеркнуть, друзья мои: я категорически против любых переговоров с СС. Я никогда не видел Гиммлера, и если и хотел бы его увидеть, то только болтающимся на виселице, желательно в Тауэре. Но я хочу знать, о чем договариваются с этим сукиным сыном наши друзья. Только здесь я вижу железное основание к тому, чтобы мистер Мензис не сворачивал паруса. Вы меня слышите, Мензис?

— Конечно, сэр, — отозвался тот. — Я весь внимание.

— Если для достижения поставленной цели вам понадобится встретиться с кем-то из людей того же Шелленберга, то я возражать не буду. Разумеется, при условии сохранения полной конфиденциальности. Помните: задача «Интеллид-женс Сервис» — контролировать активность и информированность УСС в вопросе уранового вооружения — в том числе и в Швейцарии. Вот в этом направлении и ройте.

Смэтс с трудом сдержал торжествующую улыбку, а Мензис машинально приложил раскрытую ладонь к котелку. Когда они спустились в бункер, Черчиллю на входе передали последнюю сводку.

— Ну вот, чего, собственно, и следовало ожидать: русские взяли Бухарест! — заглянув в бумагу, воскликнул он и решительным шагом двинулся к замаскированной под личную уборную комнате, в которой размещался пункт прямой связи с президентом Рузвельтом.

Расхожая мысль, что случайность — лишь разновидность закономерности, как всякий парадокс, тонизирует живость ума, но не всегда применима к практической стороне бытия, ибо можно продумать каждый шаг, просчитать и согласовать все вероятные и даже невероятные обстоятельства, способные повлиять на ожидаемый результат, — и в какое-то мгновение всё смешает непредсказуемый случай. Разумеется, бывает он и счастливым, но на войне — во всех ее проявлениях — чаще всего добра от него не ждут.

Даже зная о предстоящем покушении на Гитлера, Гесслиц не мог представить размаха обрушившихся на Германию репрессий и уж тем более его последствий для себя.

Однако все пошло как раз так, как быть не должно, казалось, ни при каких обстоятельствах. К началу сентября Молох отмщения только вошел во вкус — уже подорвал себя ручной гранатой, избегая ареста, генерал-майор фон Тресков, отравился цианистым калием генерал-фельдмаршал фон Клюге, повешены в Плетцензее командующий оккупационными войсками во Франции Штюльпнагель, начальник полиции Берлина фон Хелльдорф, генерал-полковник Гепнер, приговорены к смертной казни генерал-фельдмаршал Вицлебен, генерал Фельгибель, военный комендант Берлина фон Хазе, арестованы десятки, сотни виновных и невиновных, в том числе их близкие родственники; детей, даже грудных, отдали либо в приют, либо в приемные семьи.

Гитлер запретил казнить мятежников как гражданских лиц на гильотине и расстреливать как военных: им предназначалась исключительно виселица. Чтобы казнь выглядела более устрашающе, специалисты тюрьмы Плетцензее предложили вешать осужденных на струнах от рояля, которые прикреплялись на потолке к крюку для подвешивания мясных туш. Так мучения могли тянуться до получаса, в то время как обычная петля или ломала шею, или удушала за несколько секунд. На всякий случай, чтобы агония не прервалась раньше времени, осужденным кололи сердечные стимуляторы. Конвульсии в металлической петле снимались на кинопленку при освещении софитов, как будто на подмостках уличного балагана разворачивалось жуткое представление. Пострадавший от взрыва в «Вольфшанце» группенфюрер Фегеляйн, муж младшей сестры Евы Браун, показал Гитлеру фотографии казни. Тот поморщился и вернул их ему со словами: «Мне неприятно на это смотреть. Но что делать? Возмездие должно быть суровым».

Когда дым от провального покушения Штауф-фенберга рассеялся, настало горячее время демонстрации бескомпромиссной верности фюреру. Вместо того чтобы затаиться, Небе ринулся в атаку, полагая, что, будучи на виду, он меньше рискует оказаться в прицеле внимания следователей гестапо. В первый же день он выдал ордер на арест нескольких малозначимых сотрудников своего ведомства, о которых ходили слухи в сочувствии заговорщикам. Кроме того, ему пришлось принять участие в задержании начальника полиции Берлина графа фон Хелльдорфа. Для Небе этот человек представлял серьезную опасность. Ветеран национал-социалистического движения, организатор еврейских погромов еще во времена Веймарской республики, балагур, повеса, карточный игрок, промотавший отцовское поместье Вольмир-штедт и вернувший себе состояние через вымогательство денег за спасение у богатых евреев, которых сам же и преследовал, не брезговавший присваивать предметы роскоши после того, как носители желтой звезды отправлялись в лагерь, обергруппенфюрер Хелльдорф связался с заговорщиками скуки ради — его привлекали таинственность, авантюризм и звонкие титулы участников. Фон Хелльдорф мог знать об обещании Небе распустить криминальную полицию, дабы она не воспрепятствовала перевороту, которое тот дал и не выполнил.

На четвертые сутки после покушения, ближе к ночи, в дверь секретной квартиры Небе на Эреп-штрассе, куда он втайне ото всех и в первую очередь от своей изнывавшей от ревности многолетней любовницы, инспектора крипо Найди Гоббин, таскал женщин всякого сословия и званий, раздался тихий, но настойчивый стук. Как раз в эту минуту шеф кри-по, чтобы хоть немного расслабиться, лихорадочно раздевал жену своего соседа по дому — молодую, дородную, как лимузинская корова, волоокую учетчицу со склада военной амуниции, которая томно сопротивлялась, задыхалась и призывно твердила: «Зачем это? ну, зачем это? ну, зачем это?»

Вцепившись в неподдающиеся застежки бюст-галтера, Небе пригнулся, как от подзатыльника, и замер в скрюченной позе. Кровь отхлынула с лица.

— Что такое? Кто это? — с изумленным испугом прошептал он.

На цыпочках, стараясь ничего не задеть, чтобы не произвести шума, в трусах и кителе, он подлетел к двери и встал перед ней, прислушиваясь. Стук повторился. На дверную ручку с кончика носа Небе шлепнулась жирная капля пота. Ему показалось, что звук ее падения был слышен даже снаружи. Раскрытой рукой он смахнул струящийся пот с лица. Приложил ладонь к груди, ощутив, как бешено колотится под ней сердце. Осторожно вынул из висевшей на вешалке кобуры вальтер. После небольшой паузы за дверью послышался отдающий гулким эхом голос Мюллера:

— Артур, не валяй дурака. Открывай. Я один.

Лицо Небе вытянулось. Никто, кроме пары доверенных лиц, не знал этого адреса. Мюллера здесь никогда не бывало. Неуверенным движением Небе повернул в замке ключ. Одетый в неброский костюм, в фетровой шляпе с шелковым кантом, похожий на страхового агента, перед ним стоял шеф гестапо — действительно один.

— Боже мой, Генрих, как ты меня нашел? — выдавил из себя Небе.

— Это было несложно. — Мюллер удивленно посмотрел на него и прошел внутрь. — У тебя бравый вид, — заметил он. — С таким, пожалуй, не повоюешь. Убери оружие, а то наделаешь шума.

Пока Небе натягивал брюки, Мюллер сунулся в спальню, где на кровати, прижав одеяло к подбородку, сидела насмерть перепуганная учетчица.

— Пошла отсюда. Быстро, — приказал он, задев ее леденящим взглядом своих тяжелых, немигающих глаз, затем прошел в кабинет и уселся в кресло, заложив ногу на ногу. Девица выскочила вон, не успев до конца одеться. Небе очумело посмотрел ей вслед и нерешительно направился в кабинет.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался он.

— А покушения на Гитлера тебе уже мало? — язвительно отреагировал Мюллер. Ему претила театральщина (поэтому он всегда тяготился партийными сборищами): дабы избежать лишнего пафоса, он, перегнувшись через подлокотник, дотянулся до бутылки с водкой, плеснул в стакан изрядную порцию и проглотил ее одним глотком. Закурил.

Все это время Небе, поеживаясь, сидел на краю стола и ждал развязки: внезапный визит такого гостя не обещал ничего хорошего. Наконец Мюллер снял шляпу и повесил ее на свое колено.

— Мы с тобой сыщики, Артур. Грубо говоря, полицейские ищейки. Наше дело — вынюхивать, хватать, рвать. Иного от нас не требуется, — начал он, помолчал, словно вникая в содержание сказанного, затем продолжил: — Не все ли равно, какая фуражка на голове у тех, кто отдает команды? Мы ловили коммунистов, социалистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Сменится кокарда, и мы станем ловить нацистов, фашистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Велика ли разница? Если тебе платят деньги и дают полномочия, нет смысла забивать голову вопросами морали. Для этого существуют лидеры нации, светлые люди, у них договор с дьяволом покрывает все издержки. Единственное, о чем стоит подумать, — это личная безопасность. Потому что, когда в политике что-то не клеится, нет лучшего выхода, чем спустить собак на полицейских.

— Я тебя не понимаю, Генрих. — Небе, стараясь скрыть волнение, тоже налил себе водки и выпил. Неуверенно поинтересовался: — Что-то сказал Хелльдорф?

— Пока нет. Но обязательно скажет. Ты чего-то опасаешься?

— Нет, конечно. Чего мне опасаться?

— Действительно, чего? Хелльдорф дурак. Своими долгами загнал себя в угол. Думал списать их, примазавшись к заговору. Пока надувает щеки, пижон. К нему не применяли методов устрашения. Но не сегодня-завтра... Хочешь допросить?

— Н-нет... Твои ребята справятся лучше.

Мюллер глубоко затянулся. Выдержал длинную паузу, с любопытством рассматривая старого приятеля, который никак не мог принять непринужденную позу под его угнетающе-пристальным взглядом. Потом он сказал:

— Всё, Артур, всё, эта затянувшаяся эпопея окончилась практически фарсом. Такая долгая мышиная возня, и — voila! — Гитлер контужен! Триумфальный марш! — Он хмыкнул, склонил свою крупную, тяжелую голову и мрачно произнес: — Война просрана. Теперь уж наверняка. Вопрос один: как больно нас будут резать. Вот что выходит, когда ефрейторы начинают таскать за бороды генералов. И что самое досадное: они-то уцелеют, вывернутся, а резать будут нас, простых исполнителей безумных приказов, от которых нам и самим тошно. Тухлыми помидорами всегда забрасывают артистов, а импресарио подсчитывают барыши.

Заметив, как Небе настороженно огляделся, Мюллер успокоил:

— Не волнуйся. У стен, конечно, есть уши. Но эти уши — мои. Где у тебя пепельница?

Небе торопливо передал пепельницу Мюллеру и нерешительно возразил:

— Вообще-то криминальная полиция везде занимается уголовщиной.

Мюллер саркастически улыбнулся:

— Это ты Сталину объясни. А заодно сохрани копию приказа рейхсфюрера о твоем назначении руководителем айнзатцгруппы «В», чтобы не подумали, будто ты добровольно отправился в Белоруссию убивать евреев и комиссаров. Не хочется вспоминать? Я тебя понимаю. Но не это сейчас важно.

— А что? Что сейчас важно? — вскинулся Небе.

— Не угодить под гусеницы танка, в котором сидят психопаты.

— Конечно. да. Но нам с тобой нечего опасаться.

— М-да, не ценят у нас умных людей. Да их и нигде не ценят. Оно же как: есть у тебя von или zu перед фамилией — и довольно. А что под фуражкой? Что? Гитлер? Идея? Верность? Тупость?.. Дрянная у тебя водка. Пей русскую. На худой конец, польскую. Хотя от нее изжога. Русская лучше. — Мюллер поставил стакан на стол и еле слышно спросил: — Скажи мне, Артур, зачем?

— Что?

— Зачем тебе это? Захотелось новых впечатлений? Бабы, власть, президент Интерпола. Чего тебе не хватало? — спросил он почти ласково. И внезапно заорал: — Что, черт возьми, ты устроил, Артур?!

Небе съежился в своем углу. Он всё понял.

— Я рассчитывал на тебя, а ты снюхался с идиотами Остера! Что они тебе обещали — место Гиммлера? Или мое? Бутерброд с английским джемом? Кругосветное путешествие? Ночь с Ритой Хейворт?! Ведь мы друзья, но ты ничего не сказал мне. Ни слова!

— Прости, Генрих, прости. Я запутался. Я просто хотел обезопасить себя. нас.

Мюллер снял шляпу с колена, выправил тулью и поднялся, намереваясь уходить.

— Многие считают, — спокойным голосом произнес он, — что тот, кто не способен на жестокость, гораздо благороднее того, кто способен. Но это не так. Если ты не способен на жестокость, то рано или поздно станешь жертвой того, кто способен. Я придерживаюсь такой точки зрения. — Он прикусил свою исчезающе тонкую губу и похлопал широкой, как лопата, ладонью Небе по щеке. — Хансен, — сказал он, — тебя помянул Георг Хансен из абвера, когда ему сломали челюсть. Так что — всё. День. Может быть, два. У тебя немного времени. Беги, Артур. Спрячься где-нибудь. Или придумай что-нибудь позабористей, чтобы убедительно исчезнуть.

После этих слов Мюллер надел шляпу и направился к выходу, в дверях обернулся:

— Я тут много наговорил лишнего, так что постарайся не угодить мне в лапы.

На другой день в квартире на Эрепштрассе прогремел взрыв. Как впоследствии показала экспертиза, взорвалась ручная граната М-39, в просторечии именуемая «яйцо». В квартире был обнаружен труп сухопарого мужчины в форме группенфюрера СС с кровавым месивом вместо лица. В нагрудном кармане лежали документы на имя Артура Небе. Одновременно в кабинете шефа крипо была найдена невнятная записка: «Ухожу из жизни добровольно. Устал. Нет сил переносить напряжение последних лет. Хайль Гитлер. Небе». Криминалистам понадобились сутки, чтобы установить: взрыв гранаты в той точке, где он был зафиксирован, не мог нанести столь значительных увечий лицу погибшего; более того, ранения лицевой части скорее всего произошли дня на три ранее. Небе был объявлен в розыск, исключен из НСДАП и СС, разжалован в рядовые, за его поимку было объявлено вознаграждение 50 тысяч рейхсмарок. Гитлер потребовал у Мюллера лично найти изменника и содрать с него кожу.

Все это время Гесслиц старался не высовываться, погрузившись в рутинную работу. То, что людей Небе еще не просеяли сквозь сито подозрений, говорило скорее о нехватке ресурсов, чем о равнодушии со стороны гестапо. Однако, казнив Хелльдорфа и изобличив Небе, в гестапо и впрямь поостыли к коллегам из криминальной полиции. На всякий случай Гесслиц предупредил Дальвига о сложившейся в РСХА ситуации, и в какой-то момент они даже слегка успокоились.

Гром грянул внезапно и как-то вызывающе глупо. То ли совсем уже потеряв голову и чувство реальности, то ли будучи беспробудно пьяным, на служебный номер Гесслица позвонил неизвестно где скрывающийся Небе и, когда тот снял трубку, попросил позвать к телефону Найди Гоббин. Гесслиц, узнавший голос своего шефа, коротко ответил, что фрау Гоббин работает в другом здании, и повесил трубку. Спустя сорок пять минут к нему в кабинет в сопровождении двух конвоиров явился гауптштурмфюрер — прямо с Принц-Альбрехтштрассе. Пока автозак вез его в Плетцензее, Гесслиц тщательно обдумывал свое положение. Несомненно, арест был спровоцирован идиотским звонком Небе. Вряд ли у них есть на него что-то еще, иначе он бы давно сидел в камере. Однако теперь, когда в связи с Небе он попал в поле зрения гестапо, следователи могут им крепко заняться: Гесслиц хорошо знал, как работает их нюх.

Долговязый следователь в звании криминалько-миссара, страдающий одновременно от простуды и жары в непроветриваемом кабинете без окон, засыпающим голосом более часа выспрашивал Гесслица: почему Небе позвонил именно ему? где он может прятаться? кто входит в круг его друзей? почему он позвонил именно ему? что связывает его с Небе? какие задания Небе он выполнял? зачем Небе квартира на Эрепштрассе? почему он позвонил именно ему?.. На столе криминалькомиссара Гесслиц заметил пухлое досье, в которое тот то и дело заглядывал. Это было его досье, Гесслиц удивился, как быстро его доставили в Плетцензее.

Для стимулирования искренности у допрашиваемого к стене примыкал столик на колесиках, едва прикрытый полотенцем, из-под которого высовывались хромированные части щипцов, плоскогубцев, скальпелей, молоточков, шприцев, как в ординаторской медицинского учреждения.

Следователь чихнул, высморкался и с тихим, изнуренным стоном втянул воздух.

— Рекомендую вам, коллега, прекратить запираться, — продолжил он, вытирая слезы на глазах. — Мне доложили, что вы были очень близки с изменником Небе. Он вас выделял. Вы входили в близкий, как говорится, круг и не могли не замечать его настроений. Может быть, он и вас втянул в свои делишки с заговорщиками?

— Послушайте, я такой же, как вы, следователь, у которого есть начальник. Начальнику, как вы понимаете, следует подчиняться, выполнять все его поручения.

— А вас не настораживали какие-либо из его поручений? Вы слышали имена Гизевиус, Бек, Остер?

— Имена я, конечно, слышал, как, думаю, и вы. Но поручений, связанных с ними, от Небе мне никогда не поступало. Я занимался делами исключительно криминального свойства: убийства, кражи, разбой, спекуляция. Вероятнее всего, Небе позвонил мне по ошибке. Он наизусть помнит все телефонные номера нашего ведомства, мог и перепутать. Допросите фрау Гоббин.

— Уже допросили. — Криминалькомиссар поднял на него осоловевшие от простуды глаза. — Небе соблазнил ее. Так сказать, воспользовался своим служебным положением. А вы не знали?

— Знал, — признался Гесслиц. — Но кто там разберет: соблазнил — не соблазнил?

— Это правда, — вздохнув, согласился следователь. — Но у фрау Гоббин кристально чистая биография. Национал-социализм у нее в крови. Ее отец, доктор Гоббин, был рядом с фюрером во время Национальной революции в Мюнхене. Дочь унаследовала его лучшие качества.

— Возможно. Я мало ее знаю.

Следователь сделал какую-то пометку в своих бумагах, затем, лизнув палец, перевернул несколько страниц в досье Гесслица, положил закладку в нужном месте и, крепко высморкавшись, в своей унылой, задыхающейся манере произнес:

— Да, про вас она говорит то же самое. Но оставим фрау Гоббин в покое. Тем более что она уже приступила к своим обязанностям, вопросов к ней больше нет пока. Давайте вернемся к вам. Вот что смущает, коллега, вот что мешает подписать ваш пропуск на выход. — Он нацепил очки и погрузился в чтение. — Вот смотрите, — произнес он, ткнув пальцем в бумаги, — «Адлерхоф». — Последовала напряженная пауза. — Внимание мое привлек странный эпизод годичной давности. Помните? Вы невольно, как сказано в отчете, вмешались в операцию по задержанию особо опасного преступника возле отеля «Ад-лерхоф», в результате чего он сумел скрыться, а вы с пулевыми ранениями оказались в «Шарите». Я ничего не перепутал?

«Всё. Похоже, провал, — подумал Гесслиц. — Теперь не слезут. Если останусь здесь, они выпотрошат меня, как кабана на охоте».

— Ничего. Но вы не упомянули одну деталь, — ответил он. — Я не вмешивался в операцию по задержанию вашего преступника. У нас была своя операция — как раз в это время и именно в этом месте готовилось ограбление ювелирного магазина, расположенного в «Адлерхофе». Я заранее известил об этом начальство и разместил своих людей в конце улицы. Они всё видели и подтвердили. Кто бы мог подумать, что гестапо приедет на автомобилях без опознавательных знаков и даже без полицейской сирены?

— Всё так, коллега, всё так. — Измученное болезнью лицо следователя стало еще более кислым. — Но из «Шарите» вас вызволил Небе. Лично. Используя свой генеральский статус и не считаясь с доводами следствия. И вот это, именно это наводит на очень нехорошие подозрения. — Он опять схватился за платок и с треском высморкался. — Предлагаю начать наш разговор с этого места, если не возражаете.

Сидевший на металлическом табурете Гесслиц выпрямился, сочувственно покачал головой:

— Плохая простуда. Слушайте, криминалько-миссар, могу дать вам совет, как за одну ночь справиться с напастью.

— Да? — оживился следователь. — Какой же?

— Мекленбургский народный рецепт. Возьмите таз, разведите в нем соль, побольше. Замочите в нем носки, кальсоны, майку. Потом наденьте все это, плотно укутайтесь в перину и дайте одежде высохнуть, прямо на себе. За ночь соль вытянет все патогены. Утром встанете как новенький.

— Любопытно. — Улыбка впервые тронула сухие губы следователя. — Не знаю, решусь ли я на такой эксперимент, но в любом случае спасибо. — Он устало осел на локти. Было видно, что ему неприятно топить человека из своего профессионального цеха. — Скажу честно, мне не хотелось бы передавать вас инстанциям, где допрос предполагает методы устрашения. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Поэтому давайте уж как-то договариваться, коллега. А то мы тут засиделись.

— Давайте, — поддержал его Гесслиц, растирая кисти рук под наручниками. — И для начала свяжитесь с группенфюрером Мюллером. Скажите, что с ним хочет встретиться и поговорить Пилигрим.

— Пилигрим? — фыркнул криминалькомис-сар. — Вы смеетесь? Так и сказать — Пилигрим? А может быть, сразу к фюреру? Чего мелочиться?

— Нет, — покачал головой Гесслиц, — с Мюллером. Вот увидите, он непременно захочет со мной поговорить. Просто позвоните в приемную группен-фюрера и скажите, что здесь Пилигрим.

Следователь задумался. Если бы Гесслиц упомянул любое имя из аппарата РСХА, это не вызвало бы никаких эмоций, ибо каждый, кто попадал в комнату допросов тюрьмы Плетцензее, старался припомнить покровителя повыше, но Мюллер... к нему никто никогда не апеллировал. Одна только мысль о гневе шефа гестапо вызывала оторопь. Лучше подстраховаться, чтобы избежать лишних вопросов. После бесцельного пролистывания досье крими-налькомиссар захлопнул его:

— Ну, хорошо. Сейчас вас отведут в камеру, а я, так и быть, попробую выполнить ваши, гм. указания. — Он усмехнулся, второй раз за вечер.

— Поедем в Берн?

— В Берн? Зачем?

— Какой прозаичный вопрос. В Берн! Просто так, прошвырнуться!

— Гм. А знаешь, я никогда не была в Берне. Говорят, красивый город.

— Я тоже, — солгал он. — Сейчас там лучший сезон. Тепло, не жарко. Солнце желтое, тени долгие. Придумаем какой-нибудь повод. Есть у меня приятель, коннозаводчик, у него имение в пригороде. Там и остановимся. Можно покататься на лошадях. Ты умеешь?

— Ни разу не пробовала. Но готова рискнуть.

— Замечательно.

— Я скажу Виклунду, что у нас встреча со страховщиком. Он, конечно, не поверит, но согласится. Главное, чтобы не догадался о наших отношениях.

— Да, для профессионального разведчика это большая шарада.

— Виклунд умеет создавать проблемы.

— А с чего ему создавать нам проблемы?

— Ты это серьезно? Мог бы заметить как профессиональный разведчик, что он глаз с меня не сводит. Еще со Стокгольма, когда лез ко мне с поцелуями.

— О, вы целовались?

— Целовался он. А я ему чуть язык не вырвала.

— Звучит грозно. Но я почему-то верю. С такими-то клыками.

— Вот ты шутишь, а меня, между прочим, боятся даже собаки. Могу одним взглядом остановить немецкую овчарку. Веришь?

— Взглядом — нет, не верю. Но загрызть ее — в

это очень даже...

— Болтун. Мой милый болтун.

— Отойди от окна. Тебя видят с улицы. Там сейчас будет авария.

— Ну и пусть. Голых женщин они не видели?

— Говорят, самые стройные ножки в мире — у шведок.

— Что, у всех?

— Нет, не у всех. Но у одной — без сомнения.

— А это всё потому, что она любит одного испанца и его щеголеватые усики.

— Так, значит, едем в Берн?

— С тобой — хоть на край света, дорогой.

— Ну, пока ограничимся Берном, а там посмотрим.

Хартман был в смятении. Вот уже два месяца он не мог связаться с Москвой. Между тем контроль за

ним со стороны и шведов, и «Интеллидженс Сервис» заметно усилился, он это почувствовал: теперь приходилось согласовывать чуть ли не каждый шаг, особенно это относилось к переговорам с Шеллен-бергом, которые после покушения на Гитлера постепенно возобновились. Вряд ли это было признаком недоверия, скорее бюрократическим решением, свойственным всем разведслужбам мира. Однако еженедельные посещения музея Кунстхаус, где Хартман все-таки надеялся увидеть советского связного, могли вызвать подозрения. Но что оставалось делать? Кушаков-Листовский заверял, что все запросы от его имени ушли в Москву, однако ответа почему-то так и не последовало. Хартман еще раз отправил открытку с закодированным текстом в Стокгольм — тишина. Вместе с тем растущая ценность накапливающейся информации и уникальная позиция в переговорном процессе срочно требовали прямого контакта с Центром.

Ко всему прочему куда-то пропал Кушаков-Листовский — единственное звено связи со своими. Хартман несколько раз пытался с ним встретиться — безрезультатно. Тогда он решился пойти в дом флейтиста, чтобы поговорить с консьержем. Вспомнив Хартмана как страхового агента, тот поведал, что Ку-шаков-Листовский уже две недели как не появлялся дома, а это весьма странно, поскольку всегда, когда он куда-либо надолго уезжал, консьерж получал у него ключи от квартиры, чтобы поливать растения.

— А собака? — спросил Хартман. — У него, кажется, есть собака.

— Собака куда-то делась, — развел руками консьерж. — Дома ее точно нет. Она шумная, мы бы услышали.

Теперь оставалось одно — вновь побывать в Берне. Возможно, явочная квартира советской разведки на Марктштрассе ожила?

В последнее время Хартман часто бывал в старой церкви Святого Петра. Приходил днем, когда службы уже не было и своды оглашались лишь неуверенными пробами органа, усаживался в дальнем углу и сидел на скамье долго, мысленно разыгрывая незнакомую шахматную партию. Так он приучил себя размышлять.

Одиночество разведчика сродни одиночеству альпиниста, без надежного контакта с могущественным Центром оно ведет к растерянности, и, чтобы не впасть в отчаяние, нужно держаться, пусть без надежды, без срока, но — держаться изо всех сил...

Тем временем новая встреча с людьми Шеллен-берга наконец обрела предметность. Там же, в заросшем саду особняка в Винтертуре, арендованном Майером, после долгого и по большей части бессмысленного обсуждения политической ситуации в связи с покушением на Гитлера, когда, казалось, ничего конкретного уже не будет, Анри Бум, стоматолог из Ризбаха, представившийся «сотрудником сочувствующей финансовой компании», задумчиво протирая очки, произнес:

— Мне поручено проинформировать вас, господа, о предстоящем в ближайшее время испытании уранового взрывного устройства. — Он обвел собравшихся каким-то торжественным взглядом. — Иными словами, будет осуществлен подрыв установки.

Виклунд с Хартманом переглянулись.

— Где? — спросил Виклунд.

— На территории рейха, насколько мне известно. Конкретно о месте мы узнаем тогда, когда всё будет готово. Скажу одно: оружие испытывают в разных природных средах.

— Этот подрыв, он будет отличаться от того, что был в Белоруссии?

— По некоторым параметрам — несомненно. Не стоит напоминать, что Германия лидирует в этом вопросе. Лучшие физики мира — немцы, и они — в рейхе.

— Нам недостаточно этой информации, — сказал Хартман. — Нужна конкретика.

— Да, конечно, — согласился Бум. Он обернулся к Майеру, державшему на коленях бумажную папку. — Мы подготовили некоторые данные по предстоящим испытаниям, которые дадут вам представление о прогрессе в разработке бомбы. Господин Майер?

Майер поднялся, и, хоть и был в штатском, по выправке, одергиванию пиджака, по задержке, прежде чем сделать шаг, создавалось впечатление, будто военную форму он не снимал. Сидевший к нему ближе других, Хартман протянул руку, чтобы принять документы, но Майер с заметным вызовом обошел его и передал их Виклунду. Смахнув с губ чуть заметную улыбку, Хартман сказал, обращаясь к Буму:

— Кстати, о физиках. Хотелось бы вновь акцентировать внимание на нашей заинтересованности в их послевоенной судьбе. Мы настаиваем на том, что плеяда ваших ученых не должна пострадать. И конечно, они не должны попасть в руки большевиков. Вы можете это гарантировать?

— Безусловно. Их охраной занимаются войска СС.

— И гестапо, — вставил Виклунд.

— Гестапо входит в состав СС и подчиняется непосредственно рейхсфюреру Гиммлеру.

— Вы все время пытаетесь завести Гиммлера в орбиту наших переговоров, заранее зная, что нам сложно говорить об этой фигуре.

— И тем не менее. Объективность такова, что только Гиммлер способен удерживать в повиновении весь аппарат СС. После покушения он подмял под себя даже абвер. К тому же работы по созданию бомбы ведутся под контролем СС. В этом вы, надеюсь, не сомневаетесь?

— Хочу отметить, — вмешался Майер, — что благодаря усилиям рейхсфюрера из лагерей освобождены большие группы евреев. Это серьезный риск. Их тайно переправляют в третьи страны, в том числе в Швецию. Можно обсудить и этот вопрос.

— Похвально, — кивнул Виклунд. — Правда,

группы совсем небольшие. Но все равно... Однако евреи не являются предметом нашего разговора. И персону Гиммлера давайте оставим пока за рамками, так сказать. Гейзенберг, Вайцзеккер, Ган, Баг-ге — нас интересует безопасность ваших физиков.

— Они в безопасности, — заверил Бум. — Большинство эвакуированы из крупных городов, которые подвергаются бомбардировкам, и продолжают работать. В случае наступления союзников мы сможем контролировать их местонахождение в южных и западных землях рейха. Главное, заранее согласовать наши усилия... И наши условия, — добавил он, коротко подумав.

Это была та информация, которую можно было продать «Интеллидженс Сервис».

В остальном дни Хартмана протекали в потоке встреч, улыбок, визитных карточек и рукопожатий, что для него, закаленного подобной суетой в берлинском «Адлерхофе», не являлось особенным обременением. Много людей, много знакомств — именно то, что было нужно его хозяевам. Пару раз его узнали, но общение было мимолетным, и он выкрутился.

Среди новых знакомых внимание Хартмана привлек некто Феликс Цауэр, полноватый, смешливый, обремененный всеми видами неуверенности повеса, робкий любитель скрытного разврата и застольного балагурства. Во время кутежа в ресторане «Ритца» Цауэр на ухо поведал, что служит в базельском Банке международных расчетов. Хартман знал, что БМР был создан усилиями крупнейших мировых банков в 1930 году, в том числе нью-йоркским Федеральным резервным банком и германским «Рейхсбанком». На недавней конференции в Бреттон-Вудсе было выражено прямое нежелание сотрудничать со странами «оси», что привело к решению о ликвидации БМР. Однако банк продолжал функционировать как ни в чем не бывало и обслуживать самые разные компании, невзирая на их государственную принадлежность.

Цауэру нравился Хартман, спокойный, уверенный, доброжелательно ироничный, в нем он видел опору в преодолении своих мнимых недостатков.

— Странные дела творятся у нас в БМР, — доверительным шепотом поведал он, стараясь удержать на тупеющем от алкоголя лице загадочное выражение. — Знаете, куда уходят платежи? В космос. Они уходят в космос. Но! Гитлеру нужны доллары. А янки хотят золота. Я видел график поступлений за полгода. только, тсс! Золото едет к нам эшелонами. Прямо из рейха. А мы переводим доллары — прямо в космос. Но кто-то же там их принимает, а? Товар — деньги — товар. Так, кажется, у Маркса?

— Но откуда у немцев столько золота? — наивно поинтересовался Хартман.

— А вы догадайтесь. Если подумать, люди в массе своей прямо-таки увешаны золотом.

— М-да-а. значит, ваши подвалы полны золотом?

— Не знаю, — мотнул головой Цауэр. — У нас в Швейцарии — копи царя Соломона, это точно. Но по секрету могу сказать, что хорошая доля немецкого металла уже пересекла Ла-Манш. А куда там дальше — бог весть.

— Слушайте, Феликс, тут имеется роскошный «Джонни Уокер». В меню его нет. Но нам принесут. Будете?

— Конечно!

Хартман решил приблизить его и для начала предложил обучить игре в бридж.

— Из Цюриха, штурмбаннфюрер.

Референт положил на стол Шольца папку и удалился. Шольц был погружен в изучение допросов арестованного накануне радиста Лемке, поэтому к донесениям из Цюриха приступил далеко не сразу.

Работе мешала головная боль, она сжимала виски, мешала сосредоточиться. Дело в том, что почти всю ночь Шольц просидел возле маленькой собачонки, которую подобрал на дымящихся развалинах соседнего дома. Белый шпиц — у него был сильно обожжен бок, а также сломана лапа — жалобно повизгивал и смотрел на него блестящими бусинами глаз, словно спрашивал: «Видишь, как мне плохо?» Лишь ближе к утру, когда уже светало, собака уснула вместе с сидящим рядом с ней на полу Шольцем.

Будильник не понадобился: сколько бы ни спал, он всегда вставал ровно в семь.

Несмотря на усталость, Шольц был взволнован и обескуражен, ибо никогда раньше ему не приходилось иметь дело с созданием, всецело зависящим от его заботы и усердия. У него никогда не было жены, соответственно — и детей. Родители умерли. И даже с любовницей Шольцу не везло: чаще всего его ухаживания оканчивались пугливым бегством. По правде говоря, одиночество не тяготило его; вся энергия, все силы этого человека концентрировались вокруг работы в полиции. Шольц был отличным специалистом, его высоко ценили, у него была репутация крепкого профессионала. И все-таки он не мог не завидовать людям, имеющим счастливую возможность погреться возле семейного очага. Когда, усталый, он возвращался домой, то светящиеся окна манили заглянуть в них, чтобы разглядеть, как уютно живут благополучные пары, у которых есть общие заботы.

Шольц позвонил криминалисту Ульриху Рупрех-ту в канцелярию.

— Слушай, Ули, у тебя ведь, кажется, есть собака?

— Да, ризеншнауцер. А что?

— Чем ты его кормишь?

— Ох, Кристиан, это больной вопрос. А что?

— Ну, собака, она чем питается?

— Да чем придется. Отрываю от себя понемногу. А так, мясом, конечно.

— Вареным?

— Да любым. Сейчас такая голодуха. И кость сойдет. А в чем дело-то?

— Ни в чем. Потом скажу.

Он повесил трубку и подумал: «В спецпайке есть

фарш. Если его подогреть...» Повздыхав, вернулся к чтению допроса Лемке.

Позвонили от Мюллера, попросили зайти. Шольц поправил галстук, провел щеткой по мундиру. Коридоры управления были, как всегда, пустынны. Стук каблуков гулко отдавался в сводах. Навстречу попалась девушка, которая давно и как-то безнадежно нравилась Шольцу. Он слегка покраснел, поздоровался, а пройдя мимо, оглянулся.

— Не хотел говорить по телефону, — сказал Мюллер, не предложив ему сесть. — Завтра в восемь жду тебя здесь. Привезут Пилигрима.

— Того самого? — удивился Шольц.

— Того, которого ты не смог найти. — Мюллер надел очки и погрузился в чтение документов. — Иди, Кристиан. У меня дел невпроворот.

Спустя час Шольц сбил документы в аккуратную стопку, положил их на угол стола и собрался уже идти домой, как вдруг взгляд его упал на папку с донесением из Цюриха. Он знал — в ней стандартный отчет гауптштурмфюрера Клауса, приставленного следить за посланцем Шелленберга Майером. Можно было бы отложить на завтра. Шольц неуверенно помялся, потом махнул рукой: «Завтра много дел» — и вернулся за стол.

Он открыл папку, пробежал сухой текст Клауса и стал быстро просматривать фотографии. Камера зафиксировала Майера входящим в особняк Остенза-кена, вылезающим из автомобиля, прогуливающимся по бульвару, сидящим в летнем кафе. Помимо портретов Майера, здесь были фото людей, которые, хоть и не пересекались с ним, но оказались поблизости. Механически переворачивая снимки, Шольц, зевая, думал о собачке — как она там?

Внезапно он замер.

— Что?.. — ошеломленно вырвалось у него. — Минуточку. — Он схватил со стола лупу и навел ее на фото. — Матерь Божья, да ведь это. Не может быть. никак невозможно. Это же.

На террасе летнего кафе, в нескольких метрах от Майера, с сигаретой в зубах, развернув перед собой газету, сидел Франс Хартман.

Оскар Блюм являл собой редкий экземпляр германца — он напрочь был лишен такого краеугольного национального качества, как пунктуальность. Время в его мироощущении представляло из себя некое подобие мысли, иногда важной, иногда пустой, способной возникать и размываться, возбуждать и погружать в сонливость, запутывать и раздражать; он не придавал большого значения мотивации, больше полагаясь на интуицию, чем на математически обоснованный расчет. Оттого и в своей неприспособленности к общепринятой дисциплине он не видел ничего ненормального: время существовало как бы отдельно от него, он забывал о нем или поддавался в зависимости от важности предстоящих событий. Опоздания, забывчивость, рассеянность — не каждый готов был терпеть такое. Человек-порядок, по которому можно было сверять часы, фон Арденне терпел. Он вообще на многое смотрел сквозь пальцы, когда дело касалось группы физиков, которых он годами подбирал, как ювелир подбирает драгоценные камни в задуманное им колье. Блюм относился к категории ученых с так называемым проблеском озарения, его идеи, сами по себе парадоксальные, открывали путь к неожиданным научным решениям. Фон Арденне ценил такие мозги.

Собираясь на работу, Блюм насвистывал мелодию старого марша «Эрика»: «На лугу цветочек маленький расцвел, / То цветок вереска. / И вокруг него кружатся сотни пчел, / Сладкого вереска».

Эсэсовца из охраны он вытурил еще вечером, указав на прописанную в инструкции необязательность сторожить дом по ночам. Тот охотно ушел, оставив в прихожей ключи от служебного «Опеля». По радио все утро крутили старые шлягеры, перемежая их краткими сводками новостей. Диктор резким голосом сообщал: «Лондон шокирован непрекращающимися бомбардировками нашими крылатыми бомбами Фау-1, которые непрерывным потоком обрушиваются на Англию. Британское правительство не в состоянии обеспечить населению надлежащую защиту, поскольку такой способ бомбардировок сводит на нет существующие системы ПВО. Черчилль подвергается жесткой критике во всех английских газетах. Его упрекают в нарушении долга перед нацией. Чрезвычайно высокий прирост наблюдается в сфере производства истребительной авиации.» Далее Геббельс на протяжении двадцати минут развивал свою теорию о тотальной войне, мобилизации ресурсов, реорганизации всех ведомств рейха.

Утро стояло хмурое, воздух пропитан сыростью. Где-то вдали надрывно кричал петух. Подхватив ключи от «Опеля», бодрой походкой Блюм выскочил из дома. Забросил на заднее сиденье зонт и запустил двигатель. Мысленно он был уже в лаборатории. Предстоял экспериментальный запуск модифицированной центрифуги из сплава, созданного по специальной технологии, под названием «бондур». Беда была в том, что при центрифугировании крайне активные газообразные соединения урана — гексафторид урана — быстро разрушали материал, из которого была сделана установка. Об эту казавшуюся тупиковой проблему, в частности, расшибли лоб американцы в Ок-Ридже. Если сегодня в ходе запуска центрифуга выдержит, путь к наработке оружейного урана с ее использованием будет открыт уже в августе. А она выдержит, Блюм в этом не сомневался, поскольку ее уже запускали, и не один раз, а нынешняя демонстрация была запланирована исключительно для военных.

Дорога до поместья Арденне занимала десять— двенадцать минут. Выехав из поселка, нужно было пересечь небольшой лес и пару деревень. Шоссе было абсолютно пустым, мир словно внезапно обезлюдел. Блюму нравилось такое утро, он вел машину не спеша, с наслаждением вдыхая свежий ветер через приоткрытое окошко. Свернул на дорогу, ведущую через лес, и вдали увидел одинокую фигурку, бредущую по обочине. Это была девушка, стройная, в элегантном сиреневом платье и широкополой шляпке, на локте у нее висела маленькая йоркширская собачка. Очевидно, что-то случилось, девушка была явно растерянна. Увидев машину, она замерла на месте, но не предприняла попытки ее остановить — просто смотрела на приближающийся «Опель» Блюма.

— Фройляйн, — затормозив, Блюм пригнулся к противоположной дверце, — у вас всё в порядке?

Девушка беспомощно огляделась по сторонам, словно надеялась увидеть еще кого-нибудь. Но никого не было, и тогда она, приподняв верх шляпы, заглянула в машину.

— Представляете, заблудилась. Глупо, конечно... в лесу. Не могли бы вы подвезти меня до ближайшей автобусной остановки?

— Да, конечно. — Он поспешно распахнул дверцу. — Я бы с удовольствием доставил вас до вашего дома, но, к сожалению, уже сильно опаздываю.

— Ах, это ничего. — Она уселась рядом с ним, и машина тронулась. — Все равно сегодня воскресенье, я никуда не тороплюсь. Если не будет налета, можно даже выспаться.

— Как это вас угораздило заблудиться?

— А, — она легкомысленно махнула рукой, — со мной и не такое может случиться. В поселке, там, откуда вы появились, есть пансион. Мне посоветовали снять номер, чтобы немного развеяться. Места тут красивые. Опять же природа, тишина. Есть пруд. Как будто и не город вовсе. Вот с моим дружочком, — она погладила собачку, — мы и приехали. Оказалось, ни воды, ни электричества. Еда — просто ужас. Людей — никого. Даже патефона нет. В общем, мы сбежали. Собрали вещички, оставили ключи на столе и — улизнули. Да только сюда приехали на такси, а назад решили добираться автобусом. Вот и заплутали в этом лесу.

Заинтересованный взгляд Блюма осторожно облетел ладную фигурку девушки, ее правильный, несколько строгий, но вместе с тем одухотворенный профиль.

— В Берлине все меньше женщин, — сказал Блюм. — Что вас удерживает здесь?

— Работа.

— Где же, если не секрет?

— Как ни странно, в Службе народного благополучия. Хотя всегда хотела танцевать в балете.

— О, вы балерина?

— Была какое-то время. Теперь даже уже не верится.

— Знаете, я всегда любил балет. Но в основном слушал его по радио.

— Чтобы любить балет по радио, надо обладать очень богатой фантазией, — улыбнулась девушка. — Я участвовала в постановках выразительного танца, но не была примой.

— Выразительный танец. Не знаю, что это такое.

— Увы, кажется, я уже тоже. Сейчас не до развлечений.

— Наверное, можно танцевать в кино.

— Что я и делаю, когда смотрю фильмы с Марикой Рёкк, — усмехнулась она.

— Не сочтите за лесть, но Марика Рёкк вам в подметки не годится. Не знаю, как вы танцуете, но выглядите куда стройней и привлекательнее. Против вас Марика Рёкк просто манерная кукла.

— Вы вгоняете меня в краску. Вон, смотрите, у Томми даже нос покраснел.

— Что вы, что вы, это мне впору краснеть. Мы тут одичали в нашей деревне, отвыкли от красивых фройляйн. Остались одни старухи. Как вас зовут, простите?

— Эрна.

— Эрна, — повторил он, словно пробуя имя на вкус.

— Да, Эрна. А вас?

— А я Оскар.

— Вы служите, Оскар?

— Да, работаю... в одном институте, связанном. с электричеством.

— Которого я была лишена?

— Уж простите. Бомбежки. Если бы я знал, зубами соединил бы контакты.

На виллу фон Арденне в Целендорфе съехались очень разные люди. Прибыл Шпеер, рейхсминистр вооружения и боеприпасов. Он скептически относился к работе физиков по созданию чудо-оружия, уверенный в том, что, в условиях прекратившихся поставок вольфрама из Португалии, урановое сырье следует направить на оснащение определенных видов боеприпасов. Шпеер заранее был настроен на противоречие, независимо от результата. Приехал фон Браун: именно его люди занимались разработкой сплава для центрифуги «бондур». На роскошном лимузине доставил себя в Целендорф генерал Крей-пе, представлявший верховное командование люфтваффе. В отличие от Шпеера, Крейпе готов был поддержать любой исход — оно и понятно: две недели назад Гитлер со скандалом отстранил от дел и едва не отдал под суд фельдмаршала Мильха, заместителя Геринга, за срыв производства реактивных бомбардировщиков. Разумеется, присутствовал и рейхсминистр почты Онезорге — все финансирование уранового проекта Арденне шло через его ведомство, в то время как по дипломатическим каналам была пропущена информация, что Гитлер посадил своих ядерных физиков на голодный паек. От Гейзенберга прислали Багге. Он скромно стоял в сторонке, не решаясь открыть рот и вообще как-либо обнаружить себя в присутствии столь высокопоставленных господ. С Гейзенбергом Арденне пребывал в состоянии тщательно завуалированного соперничества: оба относились друг к другу с холодным, вынужденным уважением, как два боксера, бьющие партнеров на разных рингах и не решающиеся на матч-реванш. Был среди наблюдателей и Шелленберг, который вел себя так, словно оказался на светском рауте, он непрерывно шутил, ругал англосаксов, перемещался от группы к группе, курил дорогие сигары.

Одетый по такому случаю в парадную черную форму штандартенфюрера, высокий, широкоплечий, движения плавные, изящные, чем-то неуловимо напоминающий холеного ольденбургского скакуна, фон Арденне пригласил собравшихся в свою лабораторию.

По завершении экспериментального запуска, показавшего, как происходит расщепление атомного ядра и при этом сама центрифуга осталась в целости — материал устоял перед агрессивным воздействием гексафторида урана, все собрались в зале приемов. Пожав руку Арденне, Шпеер быстро удалился.

Оставшиеся говорили обо всем, кроме увиденного, ибо эксперимент был лишен зрелищности. Когда ассистент Арденне включил верхний свет и произнес: «Всё», — многие испытали легкое недоумение. Впрочем, за ужином, при свете свечей и зашторенных окнах, было разъяснено главное — работа по сборке урановой бомбы входит в решающую стадию; если чудо-оружие появится к Новому году, можно рассчитывать на перелом в войне, что стало поводом к первому тосту. Все взбодрились, зашумели. Фон Браун о чем-то тихо, не обращая внимания на окружающих, переговаривался с фон Арденне.

— Вам не кажется, что Гейзенберг топчется на месте? — спросил Онезорге у Шелленберга.

Шелленберг знал, что Институт физики и лично Гейзенберг отказали в сотрудничестве Онезорге, посчитав, что в науку лезут профаны, поэтому ответил уклончиво:

— Мне трудно судить. Но я думаю, что пусть. Как там у древних китайцев: муравей в движении делает больше, чем дремлющий вол.

— Муравей, — рассмеялся Онезорге. — Это точно сказано. Надо бы записать.

— А я слышал, что русские ловят атомы сачками и расщепляют их, как орехи, с помощью кирпича, — пошутил подвыпивший полковник из ОКВ, на что Шелленберг вполголоса, без тени иронии, заметил:

— Возможно. Но если это так, полковник, то нам крышка.

Что касается Блюма, то для него день прошел как в тумане. Он дежурно реагировал на вопросы и делал все, что от него требовалось, но все мысли его, все желания летели в завтрашний день, туда, на Алек-сандерплатц, где в пока еще работающем кафе «Роза» он назначил свидание Эрне.

Эрна было вторым именем Мод.

В своей просторной и вместе с тем уютной, богато и плотно обставленной сотнями вещей и вещичек квартире на Миттенквай, в халате, надетом на пижаму, всклокоченный после сна, Кушаков-Листов-ский самозабвенно занимался любимым хобби — клеил модель очередного самолета для заботливо выставленной в отдельном шкафу коллекции, которая насчитывала уже два десятка блестяще выполненных, аутентичных экземпляров крылатых машин, когда в дверь позвонили. Светлые брови Ку-шакова-Листовского удивленно взметнулись кверху. Кто бы это мог быть? В такую рань он никого не ждал в гости.

Сунув босые ноги в шлепанцы, с кисточкой и клеем в руках, он подошел к входной двери. Помялся немного, прислушиваясь, накинул цепочку и отпер замок.

На пороге стоял Чуешев. Широкая улыбка буквально заливала его круглое, простовато-добродушное лицо.

— Утро доброе, Дмитрий Вадимович, — на чистом русском языке произнес он. — Не ждали?

Потребовалось усилие воли, чтобы справиться с замешательством, однако детская растерянность в выражении лица Кушакова-Листовского сразу выдала его чувства.

— По правде сказать, не надеялся вас увидеть, — смущенно пробормотал он, снимая цепочку с петли. — Вы же сами сказали, что уезжаете. Проходите, пожалуйста.

— Благодарю. — Чуешев прошел внутрь, озираясь по сторонам. — Ого, да у вас, как в музее: картины, бронза. А это что на стене висит, лапти?

Пухлые губы Кушакова-Листовского дрогнули в горделивом изгибе.

— Да так, милые пустяки из семейного прошлого, — бросил он, приподняв подбородок. — Не помню, говорил ли я вам, что я дворянин в шестом поколении? Вот этот штабс-офицер Преображенского полка в каске из желтой меди с серебряной Андреевской звездой, — он торжественным жестом указал кисточкой на акварельный портрет, — мой прадед, храбрый участник войны с турками. А это, — он перешел к рыжему фото, на котором разместилась семейная группа, — наша фамилия в полном, так сказать, составе: дед, отец, бабушка — старый купеческий род. Кожевенная фабрика в Ораниенбауме — не слышали? — верфи, текстиль — все это мы, Кушако-вы-Листовские. У нас и в Москве было, да. Фамильный дом. Дача в Мацесте, имение под Вязьмой. Так и слышу: скрипят ступеньки, пахнет корицей — ах! У нас все это отобрали после восстания... Нет, я не жалею, — спохватился он, бросив быстрый взгляд в затылок Чуешева. — Ход истории неумолим. Меня радует, что дела моих предков служат новой России, что они востребованы, так сказать, в новом мире... А я думал, что вы уехали, господин. м-м... Хоппе.

— Обстоятельства изменились, — вздохнул Чуе-шев. — Пришлось вернуться.

— Так вам удалось встретиться с этим. с Кохом?

— Ну, Дмитрий Вадимович, — укоризненно покачал головой Чуешев.

— Молчу, молчу.

— А это что же вы, самолётики клеите? — Чуе-шев заинтересованно нагнулся к столу, на котором были разложены деревянные части фюзеляжа, металлические детали, наждачная бумага. — «Дуглас С-47», если не ошибаюсь?

Губы Кушакова-Листовского невольно растянулись в застенчивой улыбке.

— Да, знаете ли, балуюсь помаленьку. Видите, сколько уже собрал? Англичане придумали. «Скай-бирдс», не слышали? Хорошая фирма. Выпускает такие бумажные пакеты с деталями и инструкцией, как собирать. Занимательная история, я вам доложу, кучу времени забирает. Но я пошел дальше. Вот посмотрите.

Он снял с полки и осторожно выставил на стол модель советского истребителя И-16. Чуешев просиял:

— О, «ишачок».

— «Ишачок»? — удивился Кушаков-Листовский.

— Так мы его называем. Любовно.

— Забавно. Так вот, я сделал его сам, вот этими руками. И «Скайбирдс» здесь ни при чем. Они не выпускают советские модели. Представьте себе, сам выпилил части фюзеляжа, крылья. А сколько возни было с пропеллером, Боже мой!

— Замечательно, — похвалил Чуешев.

Кушаков-Листовский отступил на шаг и с посерьезневшим лицом тихо молвил:

— Мой скромный вклад в нашу победу.

Чуешев вежливо помолчал, глядя на модель истребителя, затем продолжил прогулку по квартире. Спросил между прочим:

— А где же ваша собачка?

В голове мелькнул и сразу улетучился вопрос: «Откуда он знает про собаку?»

— У соседа, — потупив взгляд, ответил Кушаков-Листовский. — Я, видите ли, сегодня вечером уезжаю на Женевское озеро. Хочу недельку побездельничать. Устал. Чувствую, пора, пора проветриться, расфасовать, так сказать, мысли по полочкам. Оно очень холодное, озеро, но если в нем искупаться, зиму проживешь без насморка. Я пробовал, действует. К тому же хочу отстоять вечерю в Крестовоздвижен-ском соборе. Это такая в общем-то небольшая церковь в самом центре города, возле озера. Я всегда, когда бываю в Женеве, непременно захожу в Кре-стовоздвиженский собор. Что-то вроде паломничества, да-а. Монастырей нет. Там у меня и батюшка знакомый.

Говоря это, Кушаков-Листовский размашисто перекрестился с поклоном на стену, сплошь увешанную православными иконами.

Чуешев понимающе покивал.

— Собственно, я к вам зачем. да вы садитесь, в ногах правды нет, — предложил он, удовлетворившись осмотром квартиры. — И я тоже сяду.

— Ах, да! Спасибо. — Кушаков-Листовский с преувеличенной поспешностью занял место в кресле и выжидающе уставился на Чуешева, губы которого не покидала любезная улыбка.

— Скажите, Дмитрий Вадимович, тот человек, который приходил к вам пару месяцев назад. как то бишь его?..

— Какой человек? — Пухлые щеки флейтиста покрылись слабым румянцем.

— Наш. — Во взгляде Чуешева проступил холодок, который на своей спине ощутил флейтист. — Наш человек.

— Я не знаю никакого человека. Ко мне никто не приходил.

— Полноте, Дмитрий Вадимович, не появился бы я у вас, если бы не срочная необходимость встретиться с ним. Постарайтесь вспомнить: он просил вас передать шифровку... да, точно, он просил вас передать шифровку, связанную с переговорами по проекту «Локи». Кстати, почему вы ее не передали?

— Я?.. — встрепенулся Кушаков-Листовский; под прямым взглядом ясных глаз Чуешева он смешался окончательно и раскис. — А как бы я ее передал? Радиста же нет. Исчез радист, арестован. Представляете, как я тут рискую?

— Вот в том-то и дело. Потому-то я и у вас. — Чу-ешев доверительно придвинулся ближе. — Нам небезразлична судьба наших друзей. Безопасность и еще раз безопасность. Ваш гость, он назвал пароль?

— Да, конечно.

— Как он вам представился?

— Лофгрен. Он представился Георг Лофгрен. Швед. Но в шифровке речь шла о ком-то по имени Баварец. Кличка, наверное. Он говорит по-русски, но с заметным акцентом.

Чуешев нахмурился, улыбка сошла с его губ. Немного помешкав, он спросил:

— Сможете воспроизвести текст шифровки?

— Смогу... Значит, так: «Переговоры по «Локи» будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний». И всё.

— А еще, вы встречались с ним еще?

— Дважды. Он спрашивал насчет шифровки. Но что я мог ему ответить?

— Каким образом вы встречались?

— Один раз он сам пришел в парк, где я гуляю с собакой. Здесь, напротив дома. Там мы с ним и познакомились. По правде сказать, я просто был ошарашен — ведь давно никого не было. Я же тут, так сказать, совершенно один, наедине, так сказать, с гестапо. А второй.

— Да-да?..

— Еще при первой встрече он предложил на Центральном телеграфе оставить телеграмму «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора» — до востребования. Он сам решит, как встретиться. Вот я и воспользовался.

— Зачем?

— Ну-у. как русский интеллигент, я волновался за него. Он очень подавлен. Хотелось его взбодрить — понимаете? — обнадежить как-нибудь.

— И это хорошо, Дмитрий Вадимович. Очень хорошо. Вам, конечно, известно, где он живет?

— Нет-нет, что вы, не знаю.

— А я по глазам вижу, что знаете.

— Ей-богу, где живет, не знаю. Вот вам крест. А вот где служит.

Чуешев энергично вскочил на ноги, взглянул на

часы.

— Вот что, — сказал он, — внизу у меня машина. Поедемте, покажете его место работы. А заодно по дороге расскажете, как он выглядит. Для вас, художника, это не составит большого труда. А я запомню.

— Что вы, что вы, — всполошился Кушаков-Листовский и тоже вскочил с места. — Я не могу. Никак не могу. Мне уезжать завтра, собираться надо. Вы уж как-нибудь без меня, товарищ. Хоппе.

— Господин, — поправил его Чуешев, подмигнув. — Господин Хоппе. Тут товарищей нет. Не правда ли?

— Поймите меня правильно, — не унимался Ку-шаков-Листовский, тоскливо заглядывая Чуешеву в лицо, — мне надо завершить кое-какие дела. Вечером ко мне зайдет дама, у нас репетиция.

— Поедемте, Дмитрий Вадимович, — твердо, так, что сопротивляться более не имело смысла, отрезал Чуешев, — это не надолго. К тому же собачку вы сдали, а вещички соберете вечером, вместе с дамой вашей. Переодевайтесь.

С видом провинившегося школьника Кушаков-Листовский обреченно поплелся в другую комнату, где стоял платяной шкаф.

В каком-то испуганном возбуждении он без умолку трещал всю дорогу: то вспоминал свое детство, проведенное в Москве, на Никитском бульваре, и какими вкусными были бублики в Филиппов-ской булочной, и как снег скрипел под ботинками, и как пел бас Шаляпина из окон музыкального училища Зограф-Плаксиной в Мерзляковском, и как славно было сушить грибы на даче в Немчиново напротив дома архитектора Шехтеля и имения шоколадного магната Форштрема; то пускался в рассуждения о седой древности своего рода, о предках и их заслугах и о том, как всё это важно для историков будущей России; то заливался смехом насчет творческих промахов главного дирижера Цюрихской оперы, о которых судачили все, вплоть до рабочих сцены, и только сам он считал себя едва ли не гением, то рассказывал об улицах и зданиях, встречавшихся им по пути.

Вполуха слушая беспорядочную болтовню Куша-кова-Листовского, Чуешев напряженно размышлял о том, что тот ему сказал. Баварец, Баварец. Что за чертовщина? Баварец — это оперативный псевдоним Франса Хартмана, который, как следовало из донесений, в прошлом году погиб в перестрелке возле отеля «Адлерхоф». Позже это подтвердил Вилли Гесслиц, которого в Центре знали как Рихтера. Правда, ему до сих пор доверяли с оговорками: агенту, побывавшему в гестапо и вышедшему оттуда, трудно верить — однако Чуешев помнил, как упорно за доброе имя и Баварца, и Рихтера боролся Ванин. Описание, которое дал флейтист, в принципе, могло соответствовать внешности Хартмана, которого Чуешев видел только на фото, да и то — больше года назад. Представить себе, что Баварец ожил, было довольно сложно, хотя ведь именно Хартман вел переговоры с Шелленбергом по поводу урановой бомбы. Чуешев склонялся к версии, что, прикрываясь Баварцем, кто-то (вероятнее всего, гестапо) пытается затеять игру с советской разведкой, выставив в качестве наживки то, что гарантированно не может не заинтересовать.

Когда они прибыли на Баденерштрассе, деловая суета в квартале «белых воротничков» была в самом разгаре: улицы переполнены рокотом моторов и автомобильными гудками, мельтешащий поток черносерых котелков и шляп, хлопание дверей и стук пишущих машинок из распахнутых окон. Остановились поодаль от входа в неброское здание, в котором размещались многочисленные конторы.

— Вон там, дверь сбоку, — показал Кушаков-Листовский. — Вывески нет, но это его бюро. Юридическое. Лофгрен работает там вторым директором. Бывает он здесь часто, но не каждый день и не по часам. Во всяком случае, встретить его здесь можно.

— Ну, что ж, — Чуешев повернул ключ в замке зажигания, — ждать его мы не станем. Теперь с вашей помощью я его точно найду.

Он сунул в рот сигарету, но флейтист замахал на него руками:

— Прошу вас, не надо! Я не курю и дыма не переношу. У меня от них головокружение и — сердце. Не надо.

— О, прошу простить. — Чуешев убрал сигарету в пачку. — Тогда — поехали.

— Куда? — насторожился Кушаков-Листовский.

— Да так, одно маленькое дельце. Здесь недалеко. А потом я отвезу вас обратно.

— Да я и сам могу добраться, господин Хоппе! Отсюда трамвай ходит прямо до моего дома. Вы помните, что завтра мне уезжать?

— Помню, помню. Но не откажите в удовольствии оказать вам услугу. Мы всё с вами успеем.

«Ситроен» Чуешева проехал Бернштрассе, выскочил за черту города и свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу. Какое-то темное, глубоко спрятанное чувство тревожно зашевелилось в груди флейтиста. Он хотел сказать ему «Цыц!» — и не мог. Несмотря на возраст, при нынешних обстоятельствах легко причисляемый к преклонному, на богатую событиями жизнь и шесть поколений дворян за плечами, Кушаков-Листовский сумел сохранить в себе удивительную, прямо-таки невероятную инфантильность, которую трудно было предположить при взгляде на его тяжеловатую фигуру, пухлое лицо и всклокоченные седые волосы. Подобно ребенку, он не заглядывал вперед; поступки и решения были импульсивными, здесь и сейчас; его легко было убедить, обвести вокруг пальца, запугать; он прятался в свой мирок, как ребенок прячется под одеяло, и тени тех, кто стал жервой его легковесности, не беспокоили его по ночам — он не думал о них как о живых людях, в каком-то удивительном вывихе сознания он видел в них лишь персонажи своих летучих фантазий. А главное — он всегда и во всем был абсолютно искренен.

— Ой, смотрите, косуля! — не удержался он, тыча пальцем в стекло.

— А откуда вам известно место работы Лофгре-на, да к тому же с такими подробностями? — неожиданно резко спросил Чуешев. — Может быть, от того господина — высокого, худощавого, в маленьких темных очках, — с которым вы встречаетесь в кафе «Маргарита» рядом с оперой?

Будто солнце брызнуло в глаза флейтисту. Неожиданно он предельно ясно осознал, в какую угодил передрягу, смешался и испуганно пролепетал:

— О каком господине вы говорите? Я не знаю никакого господина.

«Ситроен» круто свернул с дороги в глубь леса и остановился. Чуешев откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Кушакова-Листовского.

— Вы не в первый раз пытаетесь утаить от меня информацию, которой располагаете и которая мне нужна, — сказал он. — У меня очень мало времени, поскольку благодаря вам Лофгрен может пострадать в любую минуту, а мне бы этого не хотелось допустить. Да-да, благодаря вам, господин хороший. — Заметив, что пот буквально заливает раскрасневшееся лицо флейтиста, Чуешев достал из нагрудного кармана платок и протянул, чтобы тот вытерся. — Ну, давайте, давайте начистоту.

Обессилевшей рукой Кушаков-Листовский принял платок и медленно, точно во сне, промокнул им лицо. Чуешев зажал зубами сигарету и закурил, энергично выпустив через ноздри дым. Флейтист не возражал.

Он выложил всё, до последнего эпизода: рассказал, как, пойманный на банковских махинациях, был перевербован абвером; как была выявлена советская агентурная сеть в Цюрихе, резидента при этом вывезли в Германию; как вывел Гелариуса, сотрудника абвера под дипломатическим прикрытием, на Лофгрена, с которым тот познакомился и затеял какую-то свою игру.

— Этот Гелариус, он больше не появляется в посольстве? — спросил Чуешев.

— Да, после покушения на Гитлера он уволился и теперь скрывается. Я не знаю подробностей. Мы встречаемся в «Маргарите» или в зоопарке возле вольера с зебрами. Сигнал для встречи — черта мелом на правом углу здания номер восемь на Театр-платц. — Кушаков-Листовский говорил тихим, плачущим голосом, теребя уголок шарфа, намотанного вокруг шеи. — Это когда нужно мне. А так он сам меня находит. Вы. вы отвезете меня домой?

Вопрос повис в воздухе. Чуешев молчал, медленно докуривая вторую сигарету.

Кушаков-Листовский тоже умолк. Плечи его непроизвольно встряхивались от судорожной дрожи. Он облизал пересохшие губы, вновь протер платком лоб, усыпанный каплями пота, бросил робкий, умоляющий взгляд на Чуешева — вдруг резко распахнул дверцу автомобиля и вывалился наружу. Вскочил на ноги и бросился в глубь леса, по-женски откидывая ноги в стороны, продираясь через густые ветки и рвущимся, тонким тенором выкрикивая: «Спасите! Спасите! Ма-ма!»

Несколько секунд Чуешев сидел на месте, опустив голову. Затем вышел из машины, отбросил окурок, прижался бедром к капоту, вынул из-за пояса браунинг, спокойно, заложив руку за спину, будто на стрельбище, прицелился и мягко нажал на спусковой крючок.

С верхушек деревьев взметнулась стайка испуганных птиц.

Берлин насквозь пропах сырой гарью тлеющих пожарищ, машинным маслом, затхлым дыханием разбитых коммуникаций, потом тысяч военнопленных, разбирающих завалы, кирпичной пылью, газом, картофельным паром из полевых кухонь. Мрачный, кислый запах проникал сквозь все щели, разносился сухими ветрами по улицам. Он стал до того привычным, что люди не замечали его, и только выбравшись за город, вдруг осознавали, каким тяжелым воздухом они дышат. Постоянным звуком, заполнившим собой пространство, — то близким, то далеким, то отсутствующим, но ожидаемым в любую минуту — сделался нестройный марш солдатских колонн, передвигающихся по городу во всех направлениях.

Удивительно, насколько быстро на этот блистательный, живой, многоцветный город был наброшен серый драп разрухи и запустения. Казалось бы, еще недавно сиявшие свежей краской стены уцелевших домов облезли и потрескались. Заклеенные бумажными полосками стекла сохранились не везде, там и тут выбитые окна были закрыты одеялами и подушками. Всё говорило о войне, о приближающемся Судном дне, о битве, которая так или иначе затронет всех и каждого. Из уличных громкоговорителей лились мелодии Вагнера, Штрауса, Шумана, перемежавшиеся со сводками новостей, передаваемых неизменно бодрыми, жизнерадостными голосами известных дикторов. Надежда — вот что хотели сказать они берлинцам: надежда на люфтваффе, на доблесть вермахта, на слабость вражеской коалиции, на несгибаемость немецких женщин, на секретное супероружие, которое, того и гляди, появится из недр научных лабораторий рейха.

Как ни странно, но это действовало. То ли по привычке безоглядно доверять авторитету власти, то ли от усталости, то ли из-за возрастающего гнева против англосаксов с их разрушительными налетами, но отчаяния, пораженчества у берлинцев в массе своей не наблюдалось. Напротив, люди изо всех сил старались надеяться на благополучный исход, тем более что мощные бомбардировки редко достигали своей главной цели — уничтожения производственных объектов — и все чаще воспринимались как обычная месть за атаки люфтваффе на английские города. Громоздкая немецкая бюрократическая машина, притча во языцех, тут оказалась на высоте, все службы, сопряженные друг с другом, работали со слаженностью часового механизма: расчистка завалов, тушение пожаров, медицинская помощь, транспорт, страховка, учет. Несколько часов напряженного труда — и по нарисованным стариками художниками прямо на тротуарах крышам домов, мимо огороженных руин и дымящихся развалин, мимо покачивающихся на волнах Шпрее муляжей зданий и очередей за бесплатным супом для потерявших жилье, уже шагали люди.

Привыкший к тому, что шеф всегда требует гнать машину (он и пешком не ходил, всё — бегом), водитель восьмицилиндрового «Хорьха» Шелленберга ехал настолько быстро, насколько позволяли разбитые улицы города, пока не выбрался наконец на северный автобан. Здесь уже можно было разогнаться. «Нет ли во мне русской крови? — шутил иногда Шелленберг. — Говорят, что все русские любят быструю езду». Он ехал в санаторий СС Хоэнлихен, что в девяноста километрах от Берлина, где ему была назначена встреча с Гиммлером.

Моральное состояние Шелленберга оставляло желать лучшего. Довольно того, что он не спал всю ночь. Ему не хотелось, но пришлось отправиться на ужин к Кальтенбруннеру, а ведь накануне он работал до пяти утра. Ужин был ожидаемо дрянным, с большим количеством спиртного. Когда собрались откланяться, завыли сирены воздушной тревоги. Начался налет, и все гости вынуждены были спуститься в бомбоубежище, где просидели до трех ночи. Только к четырем утра Шелленберг с женой добрались до дома. Ирэн уже была на взводе, вместо того чтобы лечь спать, она закатила ему истерику, как будто это он был повинен в том, что война никак не заканчивалась. «Я больше так не могу! — кричала она, разбрасывая вещи. — Этому нет предела! Где платья? Танцы? Я хочу, чтобы всё было как раньше! Мне надоело! Я устала, устала! Эти бомбежки! Что с нами будет, когда придут русские?!»

Двадцатитрехлетняя девушка могла позволить себе не соглашаться с происходящим. Только на рассвете она затихла, свернувшись на диване, словно кошка, подтянув ноги к груди. Шелленберг сидел рядом и ждал, когда она уснет.

Но не только участившиеся проблемы с женой тяготили его.

После 20 июля жизнь военно-политической верхушки рейха стала другой. На некоторое время самыми важными сделались две вещи: объяснить всем и каждому, что общение с заговорщиками являлось делом несущественным, служебным, что недоверие к ним присутствовало всегда, а также выразить крайнюю преданность фюреру в столь трудную для него и для всей нации минуту.

Спустя два дня после покушения в перерыве экстренного совещания у Кальтенбруннера на Вильгельм-штрассе, где размещалась штаб-квартира РСХА, Шелленберг вышел в сад дворца принца Альбрехта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Классический венский сад с его опрятной пышностью вполне соответствовал вкусам шефа СД. Возле розария к нему подошел Мюллер.

— У вас усталый вид, Генрих, — заметил Шел-ленберг.

— Да, — мрачно кивнул Мюллер, — забот прибавилось.

— Если так пойдет дальше, можно сломаться. Здоровье не железное. Скажите обергруппенфюре-ру — он даст вам пару часов на отдых.

— Отдохнем в могиле. Да и вообще, знаете, если хочешь порадовать людей, расскажи им, как тебе плохо. Так что лучше помолчу.

— А вот я с удовольствием потратил бы денек-другой, чтобы позагорать где-нибудь в Альпах.

— Да? Это возможно, — оживился Мюллер. — Если ответите на один вопрос. Уж не обессудьте, Вальтер, но мне поручено вести расследование по событиям двадцатого июля, и поэтому я вынужден закрывать все бреши.

— Конечно. Спрашивайте.

— Скажите, письмо от некоего доброжелателя по прозвищу Пилигрим — я знаю, что вы его получили накануне событий... В нем содержалось предупреждение о предстоящем покушении на фюрера. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю. Какова судьба этого послания? Вы не предприняли никаких действий, чтобы воспрепятствовать катастрофе?

Темные глаза Мюллера впились в лицо Шеллен-берга.

— Курить хочется, — сказал тот.

— Вы же не курите.

— Почти не курю. Поэтому предпочитаю французские. В них нет крепости, как будто балуешься пустяком.

Шелленберг замолчал и молчал долго, прямо глядя в глаза Мюллеру. Потом тихо, с расстановкой, выдерживая паузы, заговорил:

— Когда бы я получил такое письмо, то немедленно передал бы его рейхсфюреру. Когда бы я его получил... Коль скоро вы считаете, что я его получил, вам следует поинтересоваться у рейхсфюрера, передавал ли я ему это письмо? Но если вы думаете, что я утаил его с какими-то коварными намерениями, вам все равно необходимо доложить об этом рейхсфюреру, поскольку именно он отвечает за ход расследования перед фюрером. Второй вопрос. Когда вам стало известно, что я якобы получил это письмо? Если после трагических событий, то необходимо указать источник этой информации. А вот если до произошедшего, то важно ответить: почему сами вы не предприняли нужных действий, чтобы предотвратить преступление? — Шелленберг с подчеркнутой озабоченностью огляделся и добавил: — Группенфюрер, ваше рвение мне абсолютно понятно. Как соратник по партии, как коллега, как друг, в конце концов, могу обещать, что о ваших вопросах никто не узнает. Потому что я отношусь к вам с большим уважением. Ну и, конечно, еще потому, что это повредит нашему общему делу.

— Вы оказываете мне услугу?

— А как бы вам хотелось?

Мюллер понял, что полуфранцуз уложил его на обе лопатки. Идти с этим к Гиммлеру было равносильно самоубийству. С трудом скрывая досаду, он произнес:

— Хорошо, Вальтер, будем считать, что все ответы приняты, тема закрыта. — Он повернулся, чтобы уйти, но задержался, словно вспомнил о чем-то. — Да, и вот еще. Чтобы закрепить это решение, я попрошу вас не позже завтрашнего утра произвести арест адмирала Канариса. Во имя нашего общего дела. Надеюсь, как патриота фюрера, вас не затруднит такая миссия?

Это не был апперкот, но грубый джеб — быстрый, прямой удар в голову. Шелленберг даже не сразу нашелся, что ответить. С Канарисом они были в хороших, можно сказать, приятельских отношениях, много встречались, совершали конные прогулки, но ведь и Мюллеру доводилось музицировать в доме адмирала. Подумав, Шелленберг решил не задавать лишних вопросов.

Всё, на что он решился, — это приехать в особняк Канариса на Бетацайле не утром, как того хотел Мюллер, а во второй половине дня. Оставив сопровождавшего его гауптштурмфюрера возле машины, он поднялся по лестнице и позвонил в дверь, из-за которой доносились звуки рояля.

У Канариса были гости. При виде Шелленберга он попросил их покинуть комнату.

— Не думал, Вальтер, что это будете вы, — тихо и смиренно произнес он.

С их последней встречи Канарис сильно изменился, высох, сгорбился, сделался мелочно суетлив. Всегда аккуратно уложенная седая шевелюра распушилась на затылке, как у глубокого старика. И взгляд — смирный, затравленный.

— Что-то сболтнул полковник Хансен? Всегда держал его за клинического идиота.

Шелленберг снял фуражку, пригладил волосы. Медленно обошел комнату и приоткрыл дверь в соседнее помещение.

— Вы можете переодеться, адмирал, — сказал он. — Никто вам не помешает.

— Не надейтесь. Я не стану стрелять себе в висок. Мне нечего опасаться, я чист перед фюрером и рейхом.

«Хитрый лис, — подумал Шелленберг. — Всех перехитрил, и самого себя тоже». Ему трудно было в эту минуту не думать о наследии адмирала, военной разведке, которая отныне переходила в ведение его Управления. Случись такое год, даже полгода назад, и он бы ликовал. Но теперь, когда, после сокрушительного разгрома Жуковым и Василевским группы армий «Центр», потерявшей треть своего состава, Красная армия, по сути, вышла на границу Восточной Пруссии, а миллионная армия Эйзенхауэра захватывала все новые земли Франции, когда сокрушительные удары сыпались непрерывно, а ресурсы убывали, как шагреневая кожа, теперь говорить о будущем могуществе немецкой внешней разведки было по меньшей мере наивно (что, впрочем, не помешало ожесточенной грызне с Мюллером за контроль над подотделом абвера IIIF — контрразведка).

Когда, одетый в темно-синий адмиральский китель, Канарис вышел к Шелленбергу, тот вполголоса заметил:

— Если хотите что-то сказать, говорите сейчас. В машине мы будем не одни.

Немного подумав, Канарис проговорил:

— Дорогой мой Вальтер, я всегда ценил ваш ум. При иных обстоятельствах вы могли бы стать светилом юриспруденции. Или крупным дипломатом. Но, увы, не мы выбираем Судьбу, а Судьба выбирает нас. Вы верите в Бога? Нет? Жаль. Знаете, о чем я думал сейчас, пока собирался? Уже несколько дней в моем доме звучит Бах. Только Бах. Что за чудо! Возьмите хотя бы эту его Сюиту ре мажор, третью. Ну, вы, конечно, знаете. Проигрыватель — это, конечно, не то, но если закрыть глаза... Меня всегда поражало свойственное Баху совмещение интеллектуальной работы и интуиции, какой-то нервической взрывчатости. Я много размышлял над этим феноменом и вдруг осознал, что хотел донести нам великий музыкант. Мысль его проста, как истина. Дело в том, дорогой мой, что все думают о собственном бессмертии, а надо думать о бессмертии Бога. Печально, что понимание чаще всего приходит поздно.

По дороге он говорил об Испании, об оливковых садах, о терпком, позднем вине, о сиесте в знойный полдень. Шелленберг отметил про себя, что адмирал стал слезливо-сентиментальным, как чувствительная барышня.

Прощаясь, Канарис притянул Шелленберга за руку и прошептал ему на ухо:

— Жизнь должна быть разной, мой дорогой. Каждый день — разный. А она какая-то одинаковая. Страх, страх, страх.

Этот день лёг грязным пятном на и без того неспокойную совесть шефа СД.

Похожую на церковный шпиль, башню лечебницы санатория Хоэнлихен видно было за несколько километров, с высоты летящего по холмам автобана. Здесь, в окружении озер и сосновых лесов, восстанавливали силы служащие СС, причем любого звания — от рядового до генерала. Гиммлер и сам часто приезжал сюда, чтобы отдохнуть и по возможности подлечиться. Мало кто знал, что неподалеку, возле деревни Равенсбрюк, размещался женский концентрационный лагерь, где те же врачи, что пользовали пациентов лечебницы, проводили медицинские эксперименты над заключенными. Под руководством румяного, как пекарь, смешливого, добродушного профессора Гебхардта, который одновременно являлся главврачом Хоэнлихена, решалось несколько научных задач, условно сгруппированных вокруг следующих тем: эффективность сульфамиламидных препаратов при обработке огнестрельных ранений, когда узницам вводили стафилококки, возбудители газовой гангрены и столбняка, а также — изучение трансплантации костной ткани, восстановления костей, мышц и нервов: здесь приходилось калечить здоровых людей, ампутировать конечности, удалять куски мяса, обнажать кости, даже замораживать, чтобы затем пытаться реанимировать функции в той степени, в какой это было возможно. Впрочем, подробности этой деятельности в стенах Хоэнлихена не обсуждались.

В холле главного здания лечебницы о чем-то тихо разговаривали недавно прибывший из Швеции доктор Керстен и юного вида, худой, длинношеий личный референт Гиммлера Руди Брандт, с которым у Керстена сложились неформально дружеские отношения.

Легкой походкой к ним подлетел только что приехавший Шелленберг.

— Слышали новость? — весело спросил он. — Геббельс объявил мобилизацию иллюзионистов.

— Всё шутите? — скривился в вынужденной улыбке Брандт. — А между тем настроение у рейхсфюрера чуть яснее грозовой тучи. Сейчас у него профессор Гебхардт. Когда он закончит, за дело возьмется господин Керстен, но в перерыве рейхсфюрер примет вас.

— Отлично. Как вы считаете, Феликс, — обратился Шелленберг к Керстену, — первитин, которым пичкают наших солдат, говорят, он воздействует не только на бесстрашие?

— Если вы имеете в виду половую функцию, могу разочаровать — никакого особенного смысла от первитина не будет, — отрезал Керстен. — Лучшее средство для постели — ваш возраст.

— Я, собственно, имел в виду психику, — лукаво усмехнулся Шелленберг. — Но спасибо за бесплатную консультацию.

— Вы гениальный провокатор, Вальтер, — рассмеялся Керстен. — Ваше место не будет вакантным, уж поверьте.

— Надеюсь. — Шелленберг понизил голос: — Вы уже говорили с ним о переговорах с Мюзи?

— Я у него еще не был. — Керстен кивнул на Брандта. — Рудольф говорил.

— И что он?

— Сделал вид, что не услышал, — пожал плечами Брандт. — Хорошо уже то, что не приказал заткнуться. Вчера сказал, что устал от еврейской темы. Сейчас всё зависит от вас, Феликс. Вам он доверяет больше всех.

Из кабинета Гиммлера, в белом халате поверх мундира, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, энергичным шагом вышел профессор Гебхардт. Завидев Шелленберга, он поспешил к нему, чтобы пожать руку.

— Рейхсфюрер ждет вас, бригадефюрер, — сказал он; маленькие глаза под круглыми очками светились искренней радостью встречи. — Загляните потом ко мне, проверим вашу печень. Я ждал вас еще месяц назад. Нехорошо, друг мой, нехорошо так наплевательски относиться к своему здоровью. Ай-яй-яй.

Гиммлер был бледен. Он сидел в кресле, обессиленно свесив кисти рук с подлокотников, в полутьме из-за приспущенных на окнах плотных гардин. Несмотря на теплую погоду, в камине, потрескивая, горел огонь; его всполохи плясали в стеклах очков рейхсфюрера.

— Хайль Гитлер, — вытянулся на пороге Шел-ленберг.

— Проходите, бригадефюрер, садитесь рядом.

Шелленберг с деликатным видом устроился в соседнем кресле и, чтобы не терять времени, сразу заговорил о главном:

— Рейхсфюрер, в первую очередь хочу доложить: мне удалось установить контакт с доктором Мюзи в Берне, чтобы подготовить, как мы это уже обсуждали, его негласную встречу с вами.

— Я всё знаю заранее. Опять станут просить вытащить из лагерей побольше евреев. Их больше ничего не интересует. Они торгуются, как на рынке. Этот Мюзи, он что же, на самом деле влиятельный человек?

— У него исключительно тесные связи с раввинатом США.

— Ну, что тут сказать? Кому, как не политической разведке, совать нос куда не следует? — в своей обычной манере, туманно, но, по сути, не противореча, отреагировал Гиммлер. Он поморщился, смазал испарину со лба и спросил: — Керстен уже там?

Памятуя о том, что Гиммлер страдает желудочными коликами и что только мануальщик Керстен способен облегчить его страдания, Шелленберг вскочил со словами:

— Да. Ждет, когда вы его примете.

— Впрочем, я пригласил вас по другому поводу, — как ни в чем не бывало продолжил Гиммлер. — На письменном столе лежит папка. Ознакомьтесь с ее содержимым.

Это было медицинское заключение о состоянии здоровья Гитлера после покушения под грифом «Совершенно секретно», сделанное доктором Гизингом, вероятно, по личному распоряжению рейхсфюрера.

Шелленберг бегло пробежал текст. Данные кардиограммы показали склероз коронарных сосудов сердца. Нарушение равновесия, Гитлер падает на бок во время прогулок. Постоянные головные боли. Тремор всей левой стороны тела. Головокружения, которые доктор Морелль лечит кокаином. Зафиксирован обморок. Сильные спазмы желудка. Жажда. Очевидны симптомы развития болезни Паркинсона.

— Все мы люди не совсем здоровые, — произнес Гиммлер. — Как вы думаете, можно верить выводам Гизинга?

Старательно подбирая слова, Шелленберг ответил:

— Конечно, я не врач. И все то, что здесь написано, удручает. Но, рейхсфюрер, вы и сами можете видеть: процесс нарастает, и нарастает стремительно... Фюрер болен, серьезно болен. Вряд ли он сам отдает себе отчет в своем положении. Возможно, следует как-то открыть ему глаза, чтобы он хотя бы на время отпустил бразды правления.

— Вы предлагаете осуществить это мне? Первое, что он сделает, — влепит мне пулю между глаз. Или, может быть, вы возьмете данную миссию на себя?

Гиммлер умолк. Молчал и Шелленберг.

— Скажите, бригадефюрер, — сказал Гиммлер, — вы сами-то верите, что мы получим это оружие возмездия?

— Получим. Несомненно, — заверил Шеллен-берг и добавил со вздохом: — Но может так статься, что к моменту, когда мы его получим, у нас уже не будет Германии.

Гиммлер вновь погрузился в задумчивость.

— Вот что, — сказал он наконец, — ваш контакт с людьми из «Интеллидженс Сервис» еще сохранился?

— Вы имеете в виду переговоры по урановому проекту?

— Да. Со шведами, кажется?

— Так точно. Его еще можно оживить.

— Будем считать, что я одобрил эту работу. Подробности обсудим вечером. А сейчас зовите сюда Керстена.