Эпидемические самоубийства

II.

Это не трудно проследить даже на таком, казалось бы, чисто психопатическом явлении, как не раз обнаруживавшиеся среди русских раскольников эпидемии самоистребления.

Остановимся хотя бы на потрясающей истории эпидемической вспышки, имевшей место не далее как в конце 1896 и в начале 1897 года на юге России (близ Тирасполя) и описанной проф. Сикорским в его этюде «Эпидемические вольные смерти и смертоубийства в Терновских хуторах».

Место действия — усадьба старообрядческого семейства Ковалевых. В этой усадьбе существует скит, представляющий нечто в роде старообрядческого монастыря. Осенью 1896 года среди обитателей этого своеобразного монастыря начинается брожение: поговаривают о готовящихся будто бы преследованиях старообрядцев. Все ждут то ссылки в отдаленные места, то заключения в тюрьму, и даже запасаются теплым платьем в ожидании ссылки на далекий север. В это время готовится народная перепись и слухи об этой переписи отражаются самым пагубным образом на настроении обитателей скита. Они говорят, что народная перепись — это печать антихриста и что внесение человека в перепись равносильно наложению этой печати и вечной погибели человека. Под влиянием этих разговоров большинство обитателей скита находится в состоянии почти непрерывного страха и самых тяжелых мрачных ожиданий.

Проф. Сикорский не отрицает, что «в это время выступили на сцену и ярко сказались исторические переживанья. В терновских событиях нашего времени мы видим много общаге с самосожиганиями, самоутоплениями и самоистреблениями, которые с особенной силой проявились в конце XVII и в XVIII веке в нашем отечестве, которые нескоро исчезли вполне и даже проявились в 1862 году. Терновские события составляют лишь одно из последних звеньев в этом своеобразном явлении»...

Это замечание совершенно верно. События, о которых идет речь, представляют в высшей степени характерные исторические переживанья. Замечательно между прочим, что, когда счетчики народной переписи 1897 года постучались в дверь к раскольникам, то высунувшаяся рука передала им записку архаического характера, напоминающую почти такого же содержания грамоту, точно так же поданную в оконце раскольниками, которые сожглись в 1736 году!

Проф. Сикорский, следовательно, вполне прав, когда он подчеркивает это сходство обстановки самоистреблений в русском расколе, говоря: «несмотря на разницу времени более чем в два столетия, Терновская драма в такой мере сходна до подробностей с самоистреблениями, бывшими при царях Алексее Михайловиче, Иоанне и Петре Алексеевичах, что не может быть и речи о чем-нибудь новом и небывалом; напротив, на все случившееся необходимо смотреть, как на печальное, но обычное историческое явление в русской жизни» (стр. 82).

Итак, по мнению киевского психиатра, на подобные эпидемии надо смотреть, как на обычное историческое явление в русской жизни. Несколькими строками дальше оказывается однако, что такой взгляд не вполне удовлетворяет г. Сикорского, который говорит буквально следующее: «Обстановка, при которой происходили самоистребления в два последние столетия, до такой степени напоминает обстановку терновских событий даже до подробностей, что нам невольно приходит на мысль, что в самоистреблениях мы встречаемся не просто с историческими или бытовыми явлениями, но в известной степени с явлениями патологическими, относящимися к разряду так называемых психических эпидемий. В самом деле, явления бытовые или исторические, хотя и повторяются, но всегда с некоторыми переменами, обусловленными протекшим временем и историей; между тем явления патологические гораздо более неподвижны, гораздо менее изменчивы. Бред помешанных, галлюцинации алкоголиков гораздо менее подлежат изменяющему действию времени и обстоятельств и остаются в течение веков шаблонными и стереотипными. Этой именно особенностью отличается самоистребление в русском народе» (стр. 83).

Но не странно ли, что эпидемии самоистребления представляют особенность, свойственную исключительно русскому народу? Если верно, как то утверждает проф. Сикорский, что эти самовольные смерти относятся к разряду чисто патологических явлений, то почему эта патологическая аномалия встречается только в нашем отечестве.

Орловский психиатр, д-р Якобий, в своем этюде о религиозно-психических эпидемиях6 настаивает на значении расового фактора в вопросе об умопомешательстве. Но, не говоря уже о том, что значение этого фактора далеко нельзя считать стоящим вне всякого сомнения, не трудно видеть, что и рассматриваемый с такой точки зрения вопрос об этих эпидемиях вообще и об эпидемиях самоистребления в частности все-таки остается невыясненным. Если бы в данном случае антропологический фактор расы имел действительно решающее значение, то такие эпидемии должны были бы быть свойственны всем славянским народностям, а между тем мы видим, что в действительности сфера распространения этих явлений ограничивается не этническими рамками, а географическими пределами нашего отечества.

Интересно, в самом деле, отметить, что вне России такие эпидемии представляют совершенно исключительное явление. Д-р Якобий подчеркивает тот факт, что вся психиатрическая эпидемиология земного шара — за исключением России — за последние сорок лет исчерпывается двумя религиозно-психическими эпидемиями: одна в Бразилии и другая в Тоскане, а между тем в России, за 8 лет, т.-е. за пятую часть того же периода, можно насчитать для одной только средней полосы более десятка таких религиозных вспышек, подавших повод к уголовному преследованию.

Уже из одного этого сопоставления всякий беспристрастный исследователь должен заключить, что причина этого резкого различия кроется в самих условиях русской действительности. И это, очевидно, хорошо понимает тот же д-р Якобий, если судить не по сейчас цитированной его статье, а по очерку, напечатанному им в Archives d’anthropologie criminelle7. Эта французская статья начинается с указания на те затруднения, которые встречает русский эксперт-психиатр и которых не знает его европейский товарищ: «Русский психиатр-эксперт находится в несравненно менее выгодном положении, нежели его европейские коллеги. Психология парижского бакалавра и психология крестьянина из департамента Ланд или Нижних Альп, конечно, резко отличаются в своих оттенках, но только в оттенках. История, социальная жизнь, одинаковое законодательство, равные политические и гражданские права сгладили в конце-концов многие различия и наложили на всех граждан страны свой, повсюду одинаковый, отпечаток. Мало того, аналогичные, если не одинаковые, условия социальные и экономические, пользование приблизительно одинаковыми общественными и политическими правами в большой степени отождествили психологию французов, немцев, итальянцев и шведов. Совсем не то в России: там между привилегированными и рабочими классами лежит пропасть — пропасть юридическая, политическая, общественная. Дворянин, чиновник, купец, крестьянин, каждый из них имеет особые политические, общественные и гражданские права, подлежит особому суду и законодательству».

Вы видите, что тут дело не столько в особенностях русского народа, сколько в особенностях или, вернее будет сказать, в аномалиях русской действительности, не столько в антропологическом атавизме, на значении которого настаивает д-р Якобий, сколько в своего рода социальном атавизме, в отсталости и исключительности русских юридических норм и общественных отношений, в резком несоответствии этих отношений со здравыми идеалами общежития.

Все это выступит перед вами особенно наглядно, если вы сравните отношение к этим эпидемиям у нас и на Западе. Больше сорока лет тому назад в савойской деревне Морзин вспыхнула религиозно-психическая эпидемия кликушества, объяснявшаяся между прочим, совершенной изолированностью этой горной деревни, куда можно было попасть не иначе как пешком или верхом, по горным тропинкам. Правительство послало туда врача, который потребовал удаления священника — субъекта, как оказалось, душевно-больного, затем он потребовал провести шоссе и устроить еженедельный рынок, настоял на необходимости скупки местных продуктов, чтобы увеличить денежные средства населения и т. п. — и под влиянием этих разумных мер эпидемия прекратилась и больше не возобновлялась. Это — на Западе. Хотите теперь знать, как дело происходит в России? Обратитесь к истории подобной же эпидемии, вспыхнувшей — заметьте, тридцать пять лет позже — в деревне Ащенкове (Смоленской губ.). Сюда тоже был послан правительством врач, но... во-первых, он, как водится, приехал в деревню не один, а с исправником, остановился в избе старосты и туда для него собрали всех больных; затем, «молва о приезде начальства, — повествует сам врач8, — мгновенно разнеслась по всей деревне... Вдруг послышался громкий женский плач: одна из баб, плача, громко кричала: «Опять приехали тревожить нас! Ничем вы нам не поможете, только хуже растревожите!..» Гипноз оказался бессильным прекратить эпидемию... Полагая, что чисто-медицинскими мерами прекратить ее не удастся, я считал правильным и необходимым применить к прекращению данной эпидемии кликушества административные медико-полицейские меры... Согласно с ст. 2906 т. V и ст. 7450 т. X, II св. з., я полагал бы правильным не допускать во время богослужения в церквах и монастырях кликушества... и в случае притворства и обвинения кого-либо в порче привлекать их к законной ответственности по 937 ст., а также за нарушение тишины и спокойствия во время богослужения... Я полагал правильным... установить в Ащенкове медико-полицейский надзор, принимая соответственные административные меры по отношению к зачинщикам при первых проявлениях народного волнения. 29-го и 30-го в Ащенкове был отслужен молебен перед весьма чтимой местным населением чудотворной иконой Божией Матери из Колоцкого монастыря... После этого молебна обе упомянутые кликуши были отправлены, по распоряжению г. губернатора, для лечения в специальную больницу».

Как ни странным кажется это откровенное «медико-полицейское» повествование, было бы глубоким заблуждением думать, что изложенные в нем меры представляют нечто исключительное. Нисколько! Обратитесь, например, к истории психопатической эпидемии, вспыхнувшей в 1892 году в Киевской губернии и известной под названием малеванщины, по имени стоявшего во главе движения Малеваного. Здесь, по показаниям проф. Сикорского9, были приняты такие меры: «Прежде всего, на основании закона об усиленной охране, были воспрещены собрания малеванцев, а впоследствии его сиятельством графом Игнатьевым были одобрены следующие меры: 1) помещение в лечебницы для душевнобольных тех из числа малеванцев, которые страдают помешательством и своими болезненными идеями и действиями поддерживают религиозное брожение массы; 2) помещение в лечебницы и монастыри тех сектантов, которые страдают нервными и особенно судорожными болезнями и которые своими припадками и своим патологическим характером вредно действуют на окружающих; 3) арест и административная высылка (с разрешения мин. вн. дел) тех сектантов, которые в своей деятельности обнаружили преступный фанатизм».

Не говоря уже о том, что эти меры составляли прямое и явное нарушение закона, не допускающего административных помещений в психиатрические больницы, следует заметить относительно помещения в монастыри, что эта мера идет в разрез с основными требованиями психиатрии, настаивающей на необходимости в таких случаях устранения всего, что касается религии.

После этого можно только удивляться той одобрительной аттестации, которую г. Сикорский выдает мерам, принятым графом Игнатьевым. Г. Сикорский говорит о благотворном влиянии этих мер, о их целесообразности, но в действительности эти меры только придали сектантам ореол мученичества и движение из Киевской губ. распространилось на соседние губернии, дав в селе Павловках (Харьковской губ.) вспышку, выразившуюся между прочим в разгроме церкви.

Во всяком случае, раз проф. Сикорский вполне одобряет полицейские меры усмирения сектантов, то для нас становится отчасти понятным, почему этот психиатр так резко расходится с историками в роде Пыпина или специальными исследователями самосожжения в русском расколе, как, например, г. Сапожников10. Тогда как эти последние усматривают причину самоистребления в преследованиях, которым подвергался раскол со стороны правительства, г. Сикорский видит в этом самоистреблении, главным образом, психопатическое явление и не придает никакого значения преследованиям, так что по отношению к причинам этого странного явления он готов повторить буквально то, что было сказано в 1684 году, в одном официальном донесении, заканчивавшемся словами: крестьяне сожгли сами себя, а для чего то учинили, про то никто не ведает.

Отрицая всякое значение за политическими и общественными условиями, проф. Сикорский выдвигает на первый план пессимистическое настроение масс, отсутствие веры в лучшее будущее и упадок духа. Но ведь такого рода настроение масс не может быть беспричинным. Нельзя же закрывать глаза хотя бы на такой исторический документ, как Письменные известия Чаусских раскольников, в жалобах которых г. Сикорский склонен видеть общий и субъективный отпечаток мало мотивированной мировой скорби, когда на самом деле в этих печалованиях раскольников слышатся стоны, вызванные как нельзя более конкретной и как нельзя более мрачной действительностью: Ныне как духовные и земские власти не по избранию Святого Духа поставляются, а злата ради, того ради они порицаются от бесов, а не от Бога; того ради нынешние власти во всем жестоки, гневливы, наглы, люты, яры, нестройные, страшны, ненавистны, мерзки, не кратки, лукавы... ныне во все страны посылают указы и взаконения с посланники жестокими.

Я не думаю, чтобы в этом документе и в особенности в жалобах на посылаемые «указы и взаконения с посланники жестокими» можно было видеть, как того хочет проф. Сикорский, отражение чисто субъективного настроения, отпечаток мало мотивированной мировой скорби.

К тому же историко-сравнительный метод позволяет как нельзя лучше разобраться в фактах и дать им правильную оценку. Тому, кто смотрит на дело исключительно с психиатрической точки зрения, может казаться, что своеобразное явление, о котором у нас идет речь, свойственно только русскому народу. Но если современная Западная Европа не знает таких эпидемий, то далеко нельзя сказать того же о Западной Европе средних веков, когда, несмотря на упорную борьбу отцов церкви с самоубийством11, в лоне самой церкви, в уединении монастырских келий, долгое время свирепствовала эпидемия самоубийств, послужившая предметом для особого трактата монаха Кассиана под названием De spiritu tristitiae.

Вот какими мрачными красками рисует проф. Лакассан12 эти психические эпидемии средневековой Европы: «Мы пришли теперь к мрачному средневековому периоду от XIII до XV века, — периоду, в течение которого католико-феодальный мир прошел через ужасный кризис... Помешательство становится эндемичным на всем Западе. Оно проявляется в процессиях бичевальщиков, в конвульсивных болезнях, как хореомания, пляска св. Витта, тарантелла, danse macabre. В первые годы XV века нищета народа ужасающая, голодные годы следуют один за другим, народ голодает, мозг людей возбужден... При этом общем возбуждении общественная опасность растет. Дьявол выступает на сцену и будет мучить человечество в течение трех веков. Он сначала овладевает низшими слоями общества, самыми бедными и наиболее поддающимися... Психическая болезнь царит во всей Европе».

Когда читаешь это описание, невольно напрашивается сопоставление с Россией конца XIX и — увы! начала XX века, где невежественные и обездоленные народные массы становятся жертвами эндемически свирепствующего кликушества и хлыстовства, где еще до сих пор возможны такие потрясающие драмы, как терновские самопогребения...

Но это сопоставление в то же время указывает нам, что, вопреки общераспространенному мнению, эти явления, несмотря на всю своеобразность, вовсе не представляют специфической черты, свойственной русскому народу.

Расовый фактор здесь, следовательно, вовсе не имеет того значения, какое ему можно было бы придать при поверхностном взгляде на дело. С другой стороны, как бы резко ни был выражен психопатический характер таких самоубийств, мы видим, что этот психопатический элемент в свою очередь является только отражением глубоко ненормальных общественных и политических условий — гнетущей экономической нищеты и невежества народа, разнузданного произвола.