Эпидемические самоубийства

III.

Итак, даже по отношению к коллективным самоубийствам с такой резко выраженной религиозно-психической окраской, какую носит самоистребление в русском расколе, приходится признать, что объяснение, сводящее все дело к подражательности или к «психической заразе», является далеко не полным: здесь, быть может, более чем где-либо психическая зараза требует для себя уже подготовленной почвы, и в этом предварительном процессе созидания благоприятной почвы первенствующая, если не исключительная, роль принадлежит социальным причинам.

Раз это верно там, где речь идет о чисто психопатических эпидемиях, то что сказать о таком явлении, как наблюдаемая в последние годы эпидемия самоубийств в России?

При желании можно, разумеется, и здесь свести все дело к невропатии. Ведь вот умудрились же гг. Кабанес и Насс свести чуть ли не всю великую французскую революцию к «революционному неврозу», так что даже Жюль Клареси, написавший дифирамбическое предисловие к их книжке, счел нужным сделать на этот счет кое-какие оговорки и вежливо упрекнуть авторов в чересчур легкомысленном доверии к «подозрительным анекдотам и к тенденциозным сведениям». Заметьте однако, что даже гг. Кабанес и Насс, книга которых, право, напоминает изображенную Октавом Мирбо карикатурную фигуру д-ра Triceps, открывшего, что «бедность есть невроз», — даже гг. Кабанес и Насс, говорю я, вынуждены признать, что заразительный характер самоубийства проявляется с особенной силой в эпохи тяжелых общественных кризисов: «всякий раз, — заявляют эти авторы, — как общество потрясено до основания каким-нибудь страшным ураганом, в роде революции или войны, нужно ожидать увеличения числа самоубийств.»

Уже цитированный нами французский психиатр Моро де Тур, приписывающий главное значение в этиологии самоубийства причинам субъективного характера и прежде всего психической организации индивида, тем не менее замечает: «В генезисе эпидемий самоубийства сыграли важную роль великие бедствия, политические или религиозные бури, которые, разражаясь время от времени — в особенности в течение средних веков — в различных странах, влекли за собою разорение, голод, чуму, всевозможные страдания, волновали, мутили народы, возбуждали их нервную систему и доводили их до состояния крайнего напряжения и раздражения...»

Было бы однако ошибочно думать, что все государственные перевороты и общественные потрясения обязательно должны сопровождаться увеличением числа самоубийств. Переворот перевороту рознь. Тогда как одни из них свидетельствуют о разложении общества, другие, напротив, отличаются замечательным подъемом коллективных чувств и в силу этого ведут не к повышению процента самоубийств, а к его понижению. Революция 1848 года, которая обошла почти всю Западную Европу, оказала именно такое влияние на самоубийство, как в этом легко убедиться из следующей таблицы, дающей годовое число самоубийц в 1847, 1848 и 1849 годах.

Точно такое же действие оказывают национальные войны, вызывающие у народа подъем духа. Франко-прусская война, наприм., отразилась на самоубийстве в заинтересованных странах следующим образом:

Но в совершенно обратном смысле действуют, конечно, такие войны, каковой была для России война с Японией: как совершенно верно замечает д-р Жбанков, эта война «с ее беспримерными поражениями, с ее невольным обнаружением язв России, с полною безучастностью русских к этой войне и к страдающим в ней жертвам создала особенно благоприятную почву для психических заболеваний и насильственных расчетов с своей жизнью. Во время самой войны сообщалось не мало об эпидемии самоубийств на полях битвы; стрелялись врачи, офицеры, сестры милосердия, кончали с собою и более выносливые солдаты». Среди войск оставшихся в Манчжурии, эта зараза продолжалась и после войны, когда один из ординаторов хирургического госпиталя в Харбине писал, что ему почти ежедневно проходится подавать помощь офицерам, покушавшимся на самоубийство.

Бывают политические и социальные кризисы, которые не хуже позорных войн способствуют возникновению самоубийств. Так, в Риме, где самоубийство долгое время представляло почти исключительное явление, к концу республики, когда междоусобные войны стали быстро разрушать этот, некогда тесно сплоченный, общественный союз, вспыхнула эпидемия самоубийств, продолжавшаяся затем при цезарях и уносившая ежегодно тысячи жертв: самоубийство, и в особенности политическое самоубийство, становится в этот жестокий период истории Рима как бы естественным исходом из всех затруднений...

Некоторые историки самоубийства объясняют эту эпидемию влиянием учения стоиков. В действительности однако проповедуемая стоиками апология самоубийства — которая и в Греции нашла приверженцев, в жизни, только тогда, когда истощенные рядом войн греческие республики стали терять свое общественное значение — в Риме, где философские доктрины пользовались вообще таким ограниченным влиянием, не могла играть существенной роли. Тут действовали причины иного рода, на которые мы указывали в другом месте13. Дело в том, что в разбираемую нами эпоху Рим уже не представляет из себя того тесно сплоченного политического целого, той мощной республики, каждый член которой мог с гордостью сказать: civis romanus sum, я — римский гражданин, гражданин, сознающий, что благо отечества есть наивысший закон. С падением республики вместо этого наивысшего закона перед вами дикий, необузданный произвол цезарей, раболепствующие куртизаны, полнейший политический индифферентизм, полнейшее отсутствие каких бы то ни было общественных идеалов: устои древнего Рима рушатся, и вот где кроются причины небывалой в истории вековой эпидемии самоубийств.

Одинаковые причины везде производят одинаковые следствия: период общественной усталости и разочарования, сменивший широкие надежды освободительного движения, произвол и насилия, которые несет с собою возвратная волна этого движения, — все это повлекло за собою эпидемию самоубийств, о размерах которой газетные сведения, далеко не полные, дают только слабое представление. Д-р Жбанков показал недавно в наглядной диаграмме («Практич. Врач», 22 сент. 1907 г., стр. 682), что каждое усиление «травматической эпидемии» (погромы, расправы снизу, смертная казнь, самоубийства) и отдельных проявлений ее в частности, до самоубийства включительно, совпадает с усилением репрессий и попытками возврата к прошлому.

Особенно часты стали в последнее время самоубийства и покушения на самоубийство среди политических заключенных. По данным, заимствованным из ежегодных отчетов по главному тюремному управлению14, в местах заключения гражданского ведомства Европейской и Азиатской России самоубийств и покушений на самоубийство было: от 1882 до 1889 года в среднем 7 случаев в год, от 1890 до 1900 г. — 11 случ., в 1901 г, — 24, в 1902 — 20, в 1903 — 42, в 1904 — 42, в 1905 — 40. В следующие 1906—1907 гг. число самоубийств увеличилось благодаря повышению процента заключенных политических преступников. За эти два года д-ру Прозорову удалось зарегистрировать 85 случаев тюремных самоубийств и попыток на самоубийство, по число это несомненно далеко не соответствует действительности, так как автору приходилось оперировать над «очень неполным» материалом.

Но и помимо этого, так сказать, прямого действия, выражающегося в самоубийствах чисто политического характера, те же причины создают тяжелую, гнетущую атмосферу, которая чрезвычайно благоприятствует развитию самоубийств вообще и притом среди людей здоровых. Ибо в эпохи общественных кризисов, более чем когда-либо, «жизнь часто создает человеку такую обстановку, из которой, при известном нравственном и душевном развитии данного лица, самоубийство является своего рода логическим выходом, не имеющим ничего общего с безумным бредом и идеями преследования» (Кони). И в постоянно учащающихся самоубийствах среди молодежи сказываются опять-таки те же ужасы чреватой грозными последствиями русской действительности.