Часть II Эпоха бронзы Северного Кавказа
Глава 1 Майкопская культура (Р.М. Мунчаев)
Майкопская культура — это культура раннебронзового века значительной части Северного Кавказа. Ее возникновение, формирование и развитие — результат сложных и разносторонних (прежде всего, кавказско-ближневосточных) культурных взаимодействий. Активность последних была вызвана, как представляется многим исследователям, не просто и не столько межплеменными взаимосвязями с близкими и далекими соседями, а проникновением на Северный Кавказ в эпоху раннего металла инородных этнических и культурных элементов. В результате здесь сложилась весьма оригинальная культура, представляющая собой один из ярчайших феноменов бронзового века Европы и всего евразийского пограничья.
Изучение памятников майкопской культуры началось более 100 лет назад[29]. В 1869 г. в Прикубанье, у ст-цы Царская (ныне ст-ца Новосвободная), был раскопан первый памятник этой культуры — подкурганная гробница оригинальной конструкции (Каменев Н., 1870). В 70-е и 80-е годы на Северо-Западном Кавказе исследованы еще два кургана раннебронзового века — близ ст. Варениковской (ОАК за 1878/1879 г., с. VI, VII; Сизов В.И., 1889, с. 94–97).
Особенно важными открытиями в области изучения памятников раннебронзового века Северного Кавказа ознаменовались последние годы XIX в. Они связаны с именем Н.И. Веселовского. Начиная с 1894 г. в течение 20 лет Н.И. Веселовский провел в Прикубанье обширные раскопки разновременных курганов. В частности, в 1897 г. он раскопал в г. Майкопе огромный курган (Ошад) с богатейшим погребением родо-племенного вождя. Именно этот памятник дал наименование культуре Северного Кавказа эпохи ранней бронзы. Но майкопской эта культура стала называться значительно позже, когда были осмыслены и интерпретированы в культурно-хронологическом отношении характеризующие ее памятники.
Особо следует отметить также раскопанные Н.И. Веселовским в 1898 г. курганы с дольменами у ст-цы Новосвободной (ОАК за 1898 г., с. 33–35). В эти и последующие годы Н.И. Веселовский раскопал в Прикубанье ряд погребальных памятников эпохи ранней бронзы. Это курганы у станиц Псебайской (ОАК за 1895 г., с. 134), Андрюковской (ОАК за 1896 г., с. 54), Костромской (ОАК за 1897 г., с. 15, 16), в Ульском ауле (ОАК за 1899 г., с. 41, 42) и у станиц Воздвиженской и Новолабинской (ОАК за 1899 г., с. 43–47), на «участке Зиссермана» (ОАК за 1900 г., с. 42), близ ст. Казанской (ОАК за 1901 г., с. 67), в Армавире и станицах Тифлисской (ОАК за 1902 г., с. 88, 89), Келермесской (ОАК за 1904 г., с. 95), Белореченской (ОАК за 1907 г., с. 86).
В конце XIX — начале XX в. в Прикубанье были открыты и другие памятники, связанные с отмеченными курганами. К ним относится, прежде всего, обнаруженный в 1897 г. у ст. Старомышастовской клад с золотыми предметами и различными украшениями (ОАК за 1897 г., с. 64, 65). Интересны также комплекс металлических вещей, найденный в 1910 г. в ст. Апшеронской (Иессен А.А., 1950, с. 163), и курганные погребения в с. Летницком (ОАК за 1898 г., с. 53, 54), станицах Махошевской (Иессен А.А., 1935, с. 83, 84) и Ярославской (ИАК. Прибавление к вып. 37, с. 154, 155).
Исследования отмеченных памятников были проведены методически слабо и не сопровождались по существу какой-либо документацией. Н.И. Веселовский ограничился лишь публикацией кратких отчетов о раскопках этих курганов, не дав научной публикации ни одного комплекса, включая Майкопский курган и дольмены у ст-цы Новосвободной. Несмотря на эти и другие недостатки в деятельности Н.И. Веселовского (Формозов А.А., 1965, с. 4), значение проведенных им раскопок в Прикубанье следует признать огромным. В результате его активной работы оказалось исследованным значительное число погребальных памятников, представляющих культуру раннебронзового века Северного Кавказа.
Еще до Октябрьской революции раскопанные Н.И. Веселовским курганы, прежде всего, Майкопский и Новосвободненские, стали привлекать к себе внимание как в России, так и за рубежом. В ряде крупных трудов публикуются весь комплекс золотых и серебряных сосудов Майкопского кургана (Смирнов Я.И., 1909, табл. 1, 2, 130) и Старомышастовской клад (Ростовцев М.И., 1910, табл. IV, 1–4). Но важно не столько это, как то, что ученые делают попытку культурно-хронологического осмысления кубанских курганов и определения их места в ряду древностей юга России (Самоквасов Д.Я., 1908, с. 66, 67; Городцов В.А., 1910, с. 259, 260; Фармаковский Б.В., 1914, с. 50–76; и др.).
Впервые в 1911 г. памятники Северо-Западного Кавказа, включающие курганы в Майкопе, Новосвободной и Костромской, были объединены А.М. Тальгреном в группу «больших кубанских курганов» (Tallgren А.М., 1911, p. 88–90, 200–204). С тех пор это название, а затем и понятие «культура больших кубанских курганов» вошли в специальную литературу и сохранялись вплоть до 50-х годов. Тогда стало окончательно ясно, что эти курганы отражают не локальную культуру раннебронзового века Северо-Западного Кавказа, а почти всего Предкавказья, и сама культура стала именоваться майкопской.
Исследования памятников эпохи ранней бронзы на Северном Кавказе в дореволюционный период ограничились по существу территорией Прикубанья. Раскопкам были подвергнуты только погребальные памятники, ни одно поселение данной эпохи не было изучено. Несмотря на предпринятые попытки, авторам не удалось дать правильную культурно-хронологическую и историческую интерпретацию исследованным памятникам.
После Октябрьской революции научные и музейные учреждения приступили постепенно к археологическому изучению многих областей нашей страны, в том числе Северного Кавказа. В 1922 г. был раскопан первый памятник майкопской культуры в Кабардино-Балкарии — один из курганов в Садках на территории г. Нальчика (Иессен А.А., 1941, с. 12–18). В 20-е годы здесь, в центральной части Северного Кавказа, исследуются и другие памятники эпохи ранней бронзы: Долинское поселение, Соломенский курган (Иессен А.А., 1941, с. 17–18) и еще одно курганное погребение в Садках (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 193–196). Широким раскопкам, в частности, было подвергнуто Долинское поселение в 1930, 1932–1933 гг. (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941).
Накопление новых материалов сопровождалось попытками их периодизации и исторического осмысления. Уже в 1926 г. А.М. Тальгрен отнес курганы майкопской культуры к ранней группе памятников медно-бронзового века Северного Кавказа (Tallgren А.М., 1926, p. 80–85). В периодизации северокавказских памятников предскифского времени, разработанной А.В. Шмидтом, Майкопский, Новосвободненские и другие известные тогда курганы раннебронзового века края были вслед за А.М. Тальгреном выделены в начальный период эпохи металла, точнее, «в первую раннекубанскую группу памятников» (Schmidt A.V., 1929, s. 9-21).
Особо отметим также созданную А.А. Миллером схему о трех стадиях в культурно-историческом развитии древнего населения Северного Кавказа (Миллер А.А., 1933, с. 49–51). Несмотря на схематизм, периодизация А.А. Миллера имела для того времени положительное значение. Неудивительно поэтому, что она легла в основу ряда работ по археологии и древней истории Северного Кавказа, опубликованных в последующие годы.
Одной из важных страниц в истории изучения древнего Кавказа является, несомненно, получивший широкую известность и признание труд А.А. Иессена о древнейшей металлургии Кавказа (Иессен А.А., 1935). Первый из выделенных им трех этапов древнейшей металлургии меди на Кавказе охватывал и период развития майкопской культуры. Он был тогда датирован А.А. Иессеном концом III — началом II тысячелетия до н. э.
Трудно переоценить значение трудов А.А. Иессена в изучении раннебронзового века Северного Кавказа. Его привлекали, прежде всего, такие существенные проблемы, как хронологизация и периодизация «больших кубанских курганов» и других связанных с ними памятников Северного Кавказа.
В истории изучения рассматриваемой культуры особое место всегда занимал вопрос датировки Майкопского кургана. Этот памятник, как известно, датировался в широком хронологическом диапазоне, от IV до I тысячелетия до н. э.[30] Едва ли целесообразно здесь рассматривать историографию этого вопроса. Остановлюсь лишь на отдельных моментах. Они отражают в известной степени переломный период в истории изучения раннебронзового века Северного Кавказа, завершившийся, можно сказать, утверждением выводов А.А. Иессена о датировке и периодизации памятников майкопской культуры.
Казалось бы, после выхода в свет труда А.А. Иессена вопрос об относительном хронологическом положении памятников майкопской культуры в общем ряду древностей Северного Кавказа бронзового века окончательно стал ясен. Однако буквально через несколько лет Б.Е. Деген-Ковалевский предпринял попытку пересмотреть хронологию Майкопского кургана и связанных с ним других памятников Прикубанья. Он написал специальную работу «Майкоп и скифы», в которой отнес «большие кубанские курганы» к скифскому или предскифскому времени. Эта работа не была издана[31]. Но Б.Е. Деген-Ковалевский опубликовал тезисы своего доклада «Проблема датировки „больших кубанских курганов“», в котором памятники Прикубанья эпохи ранней бронзы датировал рубежом II–I тысячелетий до н. э. (Деген-Ковалевский Б.Е., 1939, с. 14–17). Это его заключение, вызвавшее уже тогда справедливую критику (Киселев С.В., 1940, с. 136), получило поддержку и дополнительную аргументацию со стороны М.И. Артамонова. Исследовав древнейшее погребение Третьего Разменного кургана, относящееся к майкопской культуре, он датировал его VIII–VII вв. до н. э. Поскольку же Разменный курган связан в культурном отношении с Майкопским курганом, то его общий вывод сводился к тому, что оба они так же, как и остальные «большие кубанские курганы», относятся к предскифской эпохе на Северном Кавказе, которую, по его мнению, уместно было бы назвать «киммерийской» (Артамонов М.И., 1948, с. 176, 177).
Заключения Б.Е. Деген-Ковалевского и М.И. Артамонова были направлены на пересмотр всей периодизации культурно-исторического развития Кавказа в бронзовом веке. Против этого выступил А.А. Иессен в своем известном труде, посвященном хронологии «больших кубанских курганов» (Иессен А.А., 1950). Показав смешанный характер комплекса Третьего Разменного кургана, он, в частности, доказал ошибочность и полную несостоятельность выводов Б.Е. Деген-Ковалевского и М.И. Артамонова. Значение работы А.А. Иессена, однако, заключается не только и даже не столько в этом.
А.А. Иессен дал первую сводку памятников майкопской культуры, расчленив их на две подгруппы: раннюю — майкопскую, и позднюю — новосвободненскую. Он показал, что «большие кубанские курганы» и другие рассмотренные им памятники характеризуют ранний этап эпохи металла на Северном Кавказе и относятся ко второй половине III — началу II тысячелетия до н. э. Тем самым был положен конец продолжавшимся около 50 лет спорам о культурно-хронологическом месте «больших кубанских курганов». Бесспорно поэтому, что работа А.А. Иессена знаменует собой важный рубеж в истории изучения раннебронзового века Северного Кавказа.
В данном труде, кстати, А.А. Иессен отметил, что культуру, представленную «большими кубанскими курганами» и другими связанными с ними памятниками, можно было бы назвать раннекубанской культурой (Иессен А.А., 1950, с. 197). Однако это название, также как и понятие «культура „больших кубанских курганов“», не утвердилось за культурой раннебронзового века Северного Кавказа.
Развернувшиеся в послевоенные годы археологические работы привели к исследованию в различных областях Северного Кавказа многочисленных погребальных и, что принципиально важно, бытовых памятников эпохи ранней бронзы. В начале 50-х годов Е.И. Крупновым был поставлен вопрос о том, что эту культуру следует именовать майкопской (Крупнов Е.И., 1954, с. 45–70) и с тех пор она действительно стала так называться.
Говоря о полевых исследованиях послевоенных лет, следует, прежде всего, отметить работы Е.И. Крупнова. В 1947–1948 гг. им были раскопаны в Кабардино-Балкарии погребения майкопской культуры, позволившие сделать важные стратиграфические наблюдения и содержавшие ценные материалы (Крупнов Е.И., 1948б, с. 281–321; 1949в, с. 85–100; 1950а, с. 195).
Совершенно неожиданные результаты были получены в юго-восточных районах Северного Кавказа, в частности при раскопках Лугового поселения в Ингушетии, проведенных в 1952–1957 гг. (Крупнов Е.И., 1954; 1957). Они показали, что майкопская культура была распространена и в данной области Кавказа. Более того, это поселение оказалось уникальным памятником в том смысле, что органически сочетало в себе элементы как куро-аракской культуры, так и майкопской (Мунчаев Р.М., 1961). Стало очевидным, что на данной территории эти культуры раннебронзового века Кавказа пришли в активное взаимодействие и привели в результате к сложению такого синкретического комплекса, как Луговое поселение. Это и позволило поставить в широком аспекте проблему связей и взаимовлияний культур эпохи ранней бронзы Закавказья и Северного Кавказа (Крупнов Е.И., 1964б; Мунчаев Р.М., 1961; 1975).
В последующие годы экспедиция под руководством Е.И. Крупнова исследовала в Чечне и Ингушетии большую группу памятников эпохи ранней бронзы. Среди них погребения на Тереке (Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963) и у сел. Бачи-Юрт (Марковин В.И., 1963), поселения I и II (нижние слои) у сел. Сержень-Юрт (Мунчаев Р.М., 1962; Мерперт Н.Я., 1962; Иерусалимская А.А., Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1963; Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1964; 1966; Мунчаев Р.М., 1975), Бамутский курганный могильник эпохи бронзы (Мунчаев Р.М., 1961а, б; 1962; 1968; 1986: и др.). Материалы отмеченных памятников вошли в научный оборот. Укажем, что уже изданы полностью материалы Лугового поселения (Мунчаев Р.М., 1961) и ранних слоев серженьюртовских поселений (Мунчаев Р.М., 1975) и все комплексы майкопской культуры Бамутского могильника (Мунчаев Р.М., 1975, с. 286–307). Кстати, в последующем близ с. Бамут и других пунктах Чечни и Ингушетии раскопан еще ряд майкопских погребений (Виноградов В.Б. и др., 1988, с. 114–116; Бурков С.Б., 1991, с. 61–63).
Исключительно важные данные для изучения майкопской культуры были получены начиная с 50-х годов и в других областях Северного Кавказа вплоть до Таманского полуострова. В результате была значительно обогащена и расширена источниковая база по исследованию раннебронзового века Предкавказья.
В различных районах Северо-Западного Кавказа открыта и исследована большая группа памятников эпохи ранней бронзы. Это, в частности, погребения на п-ове Фонтан (Кубланов М.М., 1959, с. 219, 220), у пос. Сенная на Тамани (Сокольский Н.И., 1965, с. 115), в Анапском районе (Крушкол Ю.С., 1963, с. 83–85), гробница Псыбе на Черноморском побережье (Тешев М.К., 1986, с. 52–56; Марковин В.И., 1991, с. 51, 52), курганы в зоне Закубанской оросительной системы (Мельник В.И. и др., 1987, с. 145, 146), подкурганные захоронения у ст-цы Михайловской Курганинского района (Каминский В.Н., 1987, с. 139) и южнее ст-цы Отрадной на Урупе (Каминская И.В., 1984, с. 39, 40). Отметим работы экспедиции ГМИНВ в 1981–1984 гг. близ с. Уляп (Ульский аул) Красногвардейского района Адыгеи, где раскопано более десяти погребений майкопской культуры, в том числе раннего этапа (Лесков А.М., 1984, с. 11, 12; 1985, с. 49; Днепровский К.А., 1984, с. 36, 37; Бианки А.М., Днепровский К.А., 1988, с. 71–85). Не менее результативными оказались исследования памятников раннебронзового века в соседнем Шовгеновском районе (Нехаев А.А., 1985, с. 59, 60; 1988, с. 23, 24; Днепровский К.А., 1991, с. 69–71; и др.), в частности в с. Красногвардейское, где раскопан курган с раннемайкопскими погребениями (Нехаев А.А., 1986, с. 244–248). Отметим и два бескурганных погребения, раскопанных в 1981–1988 гг. в устье р. Псекупса на южном берегу Краснодарского водохранилища (Ловпаче Н.Г., 1985, с. 17).
Особо выделим исследования известного курганного могильника в урочище Клады у ст-цы Новосвободная в Прикубанье. В 1950 г. А.А. Иессен провел его обследование и снял план курганной группы (Иессен А.А., 1955; Попова Т.В., 1963, рис. 2; табл. 43, 5). Раскопки могильника были возобновлены в 1979 г. Кубанской экспедицией ЛОИА АН СССР и продолжаются поныне[32]. В результате изучена значительная серия комплексов, включая дольменообразные гробницы (в курганах 31 и 35), стены одной из которых были расписаны красной и черной красками (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980; Бочкарев В.С. и др., 1983а, б; 1987; Резепкин А.Д., 1981; 1983; 1986; 1987а, б; 1989; 1990; 1991б; Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988). Добытые здесь новые материалы, включающие в себя оригинальные изделия из камня, бронзы, серебра и золота, заметно превосходят по количеству и разнообразию находки из курганов, раскопанных Н.И. Веселовским. Они уже обобщены в специальном, диссертационном исследовании (Резепкин А.Д., 1989).
Исключительно важное значение имели раскопки в Прикубанье группы поселений майкопской культуры. Ведь до этого знания о бытовых памятниках этой культуры ограничивалось Долинским поселением в г. Нальчике и исследованными в 50-е годы в районе Адлера стоянками Воронцовской пещеры (Соловьев Л.Н., 1958). В 1957–1964 гг. экспедиция под руководством А.Д. Столяра и А.А. Формозова обследовала в бассейнах притоков Кубани, особенно р. Белой, более десяти поселений майкопской культуры (Формозов А.А., Столяр А.Д., 1960; Столяр А.Д., 1961; Формозов А.А., 1962; 1965; 1972; Формозов А.А., Черных Е.Н., 1964; и др.). Это Скала, Хаджох, Даховская пещера, Мешоко и другие, включая поселение Ясенова Поляна в бассейне Фарса, раскопанное в 1962–1966 гг. П.А. Дитлером (Нехаев А.А., 1990, с. 14). Изучение их позволило поставить вопросы о хозяйстве населения Прикубанья в эпоху раннего металла (Формозов А.А., 1962а), о периодизации майкопских поселений (Формозов А.А., 1962б) и т. д.
Обобщив материалы из указанных поселений Прикубанья, А.А. Формозов показал «двуприродность» майкопской культуры и выделил последовательные этапы в ее развитии (Формозов А.А., 1965). Он охарактеризовал ее как единую культуру эпохи раннего металла Северного Кавказа. Мы специально подчеркиваем данное обстоятельство, ибо в 60-е годы были предприняты попытки установить наличие в Прикубанье и Предкавказье в целом вместо единой майкопской культуры двух самостоятельных культур раннебронзового века Северного Кавказа (Столяр А.Д., 1964, с. 31, 32; Артамонов М.И., 1967, с. 3; Латынин Б.А., 1967, с. 95; и др.). Но эти попытки не были достаточно аргументированы (Мунчаев Р.М., 1975, с. 50).
Следует отметить, что ряд поселений эпохи раннего металла раскопан в Краснодарском крае и в последующие годы. К ним, в частности, относятся поселения Свободное в Красногвардейском р-не, исследовавшееся с 1981 г. (Нехаев А.А., 1981–1983; 1987; 1990; 1993)[33], Большетегинское южнее ст-цы Отрадная, открытое в 1983 г. (Динков А.Б., 1987), Гуамский грот в Апшеронском р-не (Трифонов В.А., 1987; 1988; 1990), у пос. Каменномостский (Ловпаче Н.Г., 1981), Унакозовская пещера в Майкопском р-не (Ловпаче Н.Г., 1987; 1992), поселение на Серегинском поле в Шовгеновском р-не (Днепровский К.А., 1991; Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988) и др. Отдельно выделим пос. Мысхако в Новороссийске — первое майкопское поселение на Черноморском побережье. Оно было открыто в 1969 г. (Онайко Н.А., 1974). В 1979 г. здесь А.В. Дмитриевым были проведены новые раскопки, а с 1990 г. экспедицией ИА АН СССР начаты широкие исследования поселения Мысхако (Гей А.Н., 1991, с. 66–68). Укажем, кстати, что в районе Новороссийска зафиксировано уже не менее семи пунктов с находками предметов майкопской культуры (Дмитриев А.В., 1984, с. 33).
Весьма плодотворными оказались и результаты раскопок майкопских памятников в Центральном Предкавказье. Отметим, прежде всего, проведенные в 1964–1965 гг. А.Л. Нечитайло раскопки большой группы курганов у ст. Усть-Джегутинская (ныне г. Усть-Джегута), ряд которых содержал погребения с характерной раннемайкопской керамикой (Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, с. 133–151; Мунчаев Р.М., 1975, с. 228–241). Там же обследовано и майкопское поселение (Нечитайло А.Л., 1988; 1989а). Богатый бронзовый инвентарь, включая котел и псалии, обнаружен в 1976 г. Х.Х. Биджиевым в кургане 4, близ аула Кубина, недалеко от Усть-Джегуты (Биджиев Х.Х., 1980, с. 33–43). Им же раскопаны курганы у ст-цы Кардоникская Зеленчукского р-на (Биджиев Х.Х., 1988, с. 113).
Благодаря работам экспедиции ИА АН СССР исследована целая серия майкопских комплексов в центральной и восточной части Ставропольского края; курганы у хут. Жуковского Новоселицкого р-на (Державин В.Л., Тихонов Б.Г., 1980, с. 76–79; Державин В.Л., 1991, с. 9), близ селений Грушевское и Калиновское Александровского р-на (Мишина Т.Н., 1989, с. 233–256) и у с. Ореховка в Петровском р-не, а также поселения в Моздокской степи — у ст. Галюгаевской Курского р-на (Андреева М.В., Кореневский С.Н., 1987, с. 123; Кореневский С.Н., 1988б; 1989а; 1990б; 1991; 1993). Отметим и раскопки поселения близ р. Ташла в г. Ставрополе, проведенные в 1981 и 1986–1988 гг. (Кореневский С.Н. и др., 1991, с. 63, 64), и кургана 9 с раннемайкопским погребением у ст-цы Воровсколесской Андроповского р-на, на границе Прикубанья и Ставропольского плато, исследованного в 1982 г. (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 195–232).
Одним из центров концентрации памятников эпохи ранней бронзы оказался район Кавказских Минеральных Вод. Здесь, в частности, у пос. Иноземцово Железноводского р-на в 1976 г. был раскопан большой курган с богатым и разнообразным комплексом майкопской культуры (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, с. 96–112). Но более всего исследовано памятников в г. Кисловодске и близ него (Рунич А.П., 1967; Рунич А.П., Формозов А.А., 1972; Березин Я.Б., 1982; Кореневский С.Н., 1985; 1986; 1988а; 1990а, б).
Довольно широкие исследования памятников раннебронзового века осуществлены в Кабардино-Балкарии. В 1968–1969 гг. в г. Нальчике была раскопана крупная насыпь с большой гробницей, сложенной из каменных плит и содержавшей богатый комплекс находок, в том числе бронзовый котел, золотые украшения и т. д. (Мунчаев Р.М., Чеченов И.М., 1969; Чеченов И.М., 1970; 1973; Формозов А.А., 1973). Рядом с этим курганом, кстати, зафиксировано тогда и поселение майкопской культуры (Чеченов И.М., 1970, с. 90; Бетрозов Р.Ж., 1970). Другое поселение ранней бронзы открыто на р. Урух (Нечаева Л.Г., Мизиев И.М., 1969). Но наиболее обширные исследования были проведены в бассейнах Чегема и Баксана. Начиная с 1972 г. экспедиции Кабардино-Балкарского НИИ раскопали здесь огромные курганные могильники бронзового века, содержавшие значительное число майкопских погребений с разнообразным и интересным инвентарем (Мизиев И.М. и др., 1973; Мизиев И.М., 1974; Чеченов И.М., Батчаев В.М., 1975а, б; 1976; Батчаев В.М., Чеченов И.М., 1976а, б; Батчаев В.М., Кореневский С.Н., 1980; Кореневский С.Н., 1980а; Чеченов И.М., 1980; 1992; Чеченов И.М., Керефов Б.М., 1984; и др.).
Территория же Северной Осетии, как и соседней Чечни и Ингушетии, — это область стыка майкопской и куро-аракской культур. Здесь исследованы отдельные бытовые (пещера Шау-Легет) и погребальные комплексы, связываемые с куро-аракской культурой (Любин В.П., 1966; Ростунов В.Л., 1988; 1991). Обследованы также и другие памятники III тысячелетия до н. э. (Тменов В.Х., 1975; 1980; Гиджрати Н.И., 1986; Сосранов Р.С., Черджиев Э.Л., 1990; и др.). Среди них выделим могильник у с. Сунжа Пригородного р-на, в котором в 1989–1990 гг. раскопано пять курганов майкопской культуры (Козаев П.К., 1991; 1992; Кореневский С.Н., 1993, с. 10, рис. 27–33). Следует указать и на курганы у сел. Дзуарикау, содержавшие интересные постмайкопские комплексы с сосудами на ножках, необоснованно отнесенные к куро-аракской культуре (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980).
Особо следует сказать о Дагестане. Эта область Кавказа входит в ареал куро-аракской культуры. Но в последнее время сделана попытка интерпретировать некоторые памятники эпохи ранней бронзы, исследованные здесь в разные годы, как относящиеся к майкопской культуре (Магомедов Р.Г., 1991б). Поскольку ни один из них не представляет типично майкопский комплекс как по важнейшим атрибутам погребального обряда, так и с точки зрения присутствия в них характерных образцов керамики и металла, мы не можем согласиться с подобной их интерпретацией. Перед нами, скорее всего, факты, указывающие на взаимодействие и взаимовлияния культур раннебронзового века Кавказа.
Укажем на то, что отдельные находки, характерные для майкопской культуры, сделаны и на территории Северо-Западного Прикаспия (Крупнов Е.И., 1954; 1957б; Марковин В.И., 1980а; Шилов В.П., 1982; 1984).
Наконец, отметим тот факт, что в 60-80-е годы характерные образцы керамики и других категорий инвентаря, а также особенности погребального обряда, близкого майкопской культуре, выявлены в смежных регионах, в частности на нижнем Дону (Кияшко В.Я., 1968; 1969; 1979а), в Крыму (Щепинский А.А., 1965) и отдельных районах степной Украины (Збенович В.Г., 1974; Нечитайло А.Л., 1984; 1991).
Полевые работы, развернувшиеся в послевоенные годы, привели к открытию и исследованию на территории Северного Кавказа разнообразных погребальных и бытовых памятников раннебронзового века, а также ряда комплексов домайкопской культуры (Нехаев А.А., 1991; 1992; Джанхот И., 1992; и др.). Изучение их, сопровождавшееся введением в научный оборот новых материалов, позволило установить существенные факты, более глубоко освещающие культурно-исторический процесс в рассматриваемую эпоху и, в частности, более убедительно документирующие особенности и общий высокий уровень развития майкопской культуры. Отметим, например, что новейшие исследования показали наличие у племен майкопской культуры гончарного круга (Бобринский А.А., Мунчаев Р.М., 1966) и дали серьезные основания поставить вопрос о времени возникновения коневодства на Кавказе (Мунчаев Р.М., 1973).
Особо укажем на широкое изучение металла майкопской культуры. В результате проведенных спектральных исследований бронзовых предметов из майкопских комплексов было установлено, что они являются не медными, как предполагалось раньше, а изготовлены из сплава меди с мышьяком и что в их составе присутствует группа изделий с высоким содержанием никеля (Черных Е.Н., 1966). На основании же геохимических характеристик представилась возможность говорить о том, на каком сырье базировалась металлообработка майкопской культуры.
Работы по изучению металла из памятников эпохи бронзы Северного Кавказа, в частности майкопской культуры, начатые И.Р. Селимхановым и особенно Е.Н. Черных, были продолжены и в дальнейшем (Кореневский С.Н., 1974; 1975; 1978а; 1979; 1980а; Галибин В.А., 1990; 1991; и др.). В данном аспекте несомненный интерес вызывает сделанное на основании определенных данных предположение о местном производстве металлических предметов из самого Майкопского кургана (Кореневский С.Н., 1988, с. 93–95).
Полученные новые материалы дали возможность, кроме того, обратиться к рассмотрению вопросов древнейшей этнокультурной истории края (Крупнов Е.И., 1964; Дьяконов И.М., 1968; Федоров Я.А., 1975; Мунчаев Р.М., 1975; Марковин В.И., 1978; и др.), заняться дальнейшей разработкой проблем периодизации и хронологизации, связей майкопской культуры и др. (Дьяконов И.М., 1966; Массон В.М., 1973; Чеченов И.М., 1974; Кавтарадзе Г.Л., 1975; 1983; Андреева М.В., 1977; 1978; Бетрозов Р.Ж., 1978; 1991; Яковенко Э.В., 1980; Нехаев А.А., 1981; 1989; 1990; Ростунов В.Л., 1984; 1991; Трифонов В.А., 1985; 1987а; 1991а, б; Нечитайло А.Л., 1986; 1988б; 1989а, б; 1991а, б; Кореневский С.Н., 1988в; 1991; 1993; Пиотровский Ю.Ю., 1990; 1991; Ващук П.М., Шилов Ю.А., 1991; Кияшко А.В., 1991; Меллинк М.Д., 1991; Рассамакин Ю.Я., 1991; Мунчаев Р.М., 1991; Munchaev R.M., 1991а, б; и др.), а также создать обобщающие труды по раннебронзовому веку Северного Кавказа (Формозов А.А., 1967; Мунчаев Р.М., 1975; Бетрозов Р.Ж., 1982; Трифонов В.А., 1983; 1991б; Николаева Н.А., 1987; Резепкин А.Д., 1989; Munchaev R.M., 1991а, б; и др.).
В данной связи необходимо, прежде всего, обратить внимание на четко обозначившуюся в последнее время точку зрения о том, что на Северном Кавказе в эпоху ранней бронзы существовала не одна единая (майкопская) культура, а были две отдельные культуры: майкопская и новосвободненская. Впервые это попытался доказать еще в 60-е годы А.Д. Столяр (Столяр А.Д., 1964, с. 31, 32), которого затем поддержал М.И. Артамонов (Латынин Б.А., 1967, Предисловие, с. 3). В опубликованной в 1974 г. работе Н.А. Николаева и В.А. Сафронов не только выделили памятники новосвободненского типа в самостоятельный комплекс, но и связали его происхождение с миграцией культур шаровидных амфор из Европы (Сафронов В.А., 1974, Приложение 1, с. 174–198). Последние и в дальнейшем развивали данную точку зрения, не дав при этом развернутой научной аргументации, за что их выводы подверглись серьезной критике (Марковин В.И., 1988а; 1990а; Дергачев В.А., Манзура И.В., 1991). Можно сказать, что законченную форму их концепция нашла в одной из последних работ В.А. Сафронова, в которой с целью связать ареал культур шаровидных амфор и Северный Кавказ выделена новая, в общем надуманная, так называемая кубано-днепровская культура, вместе с которой Новосвободная объединяется в одну культурно-историческую общность (Сафронов В.А., 1989, с. 205–241). В данном контексте следует отметить и точку зрения А.Д. Резепкина. Хотя новосвободненская группа памятников, по его мнению, входит в майкопскую культуру, она неместного происхождения и связана с кругом памятников ранних этапов культур воронковидных кубков Центральной и Северной Европы (Резепкин А.Д., 1989, с. 18; 1991б, с. 189). Но это заключение, лишенное должной аргументации, также вызывает возражение и поэтому не может быть принято (Марковин В.И., 1990а, с. 108, 109). Приведенные А.Д. Резепкиным аргументы в пользу неместного происхождения новосвободненской группы памятников могут указывать лишь на связи населения Северного Кавказа с племенами Центральной и Северной Европы. Основным аргументом для него при этом служит чернолощеная керамика. Но ведь хорошо известно, что чернолощеные сосуды нехарактерны для майкопской культуры, хотя и представлены в ее отдельных комплексах. Что же касается мегалитических гробниц, то данный тип погребального сооружения также нельзя признать характерным для майкопской культуры. Как показал сам А.Д. Резепкин, их известно сейчас менее десяти (Резепкин А.Д., 1989, с. 4). Наконец, в могильнике Клады (курган 28) открыта гробница с росписью на стенах. Имеющиеся там изображения лука и колчана аналогичны, как считает А.Д. Резепкин, подобным, но гравированным рисункам, затертым краской, на стене гробницы близ г. Галле в Германии (Резепкин А.Д., 1987б, с. 26–29; 1991б, с. 189–191). Разве этот единичный случай, как и остальные, может свидетельствовать о чем-нибудь ином, кроме указания на наличие связей между Кавказом и Западной Европой в III тысячелетии до н. э.? И это при том, что прямых аналогий всему сюжету росписи стен гробницы в Кладах обнаружить нигде не удается (Резепкин А.Д., 1987б, с. 29) и сами эти гробницы хронологически между собой не соотносятся.
В последнее время, исходя из возможной генетической неоднородности майкопской культуры, стали говорить о ее многокомпонентности и выделять предмайкопскую стадию ее развития, появились понятия «майкопская культурно-историческая общность» (Нечитайло А.Л., 1989а) и «майкопско-новосвободненская общность» (Кореневский С.Н., 1989; 1991; Пиотровский Ю.Ю., 1990; Резепкин А.Д., 1991а; Козаев П.К., 1992). Коснусь в данной связи доклада А.Д. Резепкина на прошедшем весной 1991 г. симпозиуме «Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы». Говоря о майкопской культуре как многокомпонентном образовании, он выделил южную и северную группы компонентов этой культуры. В северную он объединил ранненовосвободненские комплексы и памятники среднестоговско-хвалынской общности (Резепкин А.Д., 1991а, с. 20). Целиком разделяя точку зрения на майкопскую культуру как культуру, сложившуюся под непосредственным влиянием части переднеазиатского населения, проникшего на Северный Кавказ, А.Д. Резепкин считает вместе с тем, что вклад степных энеолитических племен в ее формирование был не менее значительным. Майкопская культура, по его мнению, является продуктом всестороннего взаимодействия степных и передневосточных элементов (Резепкин А.Д., 1991б, с. 189).
Население Северного Кавказа, безусловно, поддерживало связи со степными племенами. Но значение этих связей на формирование майкопской культуры едва ли было столь существенным, как это представляется А.Д. Резепкину. Он, на наш взгляд, преувеличивает значение степного компонента и тем самым недооценивает в должной мере переднеазиатский вклад в развитие Майкопа. В данном вопросе, мне думается, более прав А.А. Нехаев, считающий, что формирование майкопской культуры «происходило на основе местных позднеэнеолитических племен с участием мощного восточного компонента, особенно северомесопотамского» (Нехаев А.А., 1990, с. 20). С этими позднеэнеолитическими племенами Северного Кавказа А.А. Нехаев связывает такие памятники, как поселения Свободное, Мешоко (нижний слой) и др.
Другой круг вопросов касается проблемы хронологизации майкопской культуры. Здесь следует подчеркнуть, что предложенное М.В. Андреевой на основании сравнительного анализа северокавказских и ряда ближневосточных древностей удревнение раннего Майкопа (конец IV тысячелетия до н. э.) оказалось правомерным (Андреева М.В., 1977). Так, в одной из последних обобщающих работ по ранней бронзе Северного Кавказа майкопская культура датирована временем от последней трети IV тысячелетия до н. э. до XXV в. до н. э. (Резепкин А.Д., 1989, с. 17). Правда, с этой датировкой резко контрастирует хронология, предложенная для Майкопа и Новосвободной В.А. Сафроновым — от XXV до XXIII в. до н. э. (Сафронов В.А., 1989, с. 235). Поразительна по своей неубедительности система обоснования отмеченных дат. Использовав археологические данные (материалы поселения Телль Хуэйра в Сирии), с одной стороны, и библейские сюжеты и персонажи — с другой, В.А. Сафронов пришел к «оригинальному» выводу: после разгрома Телль Хуйэры часть обитавших там арамейских племен мигрировала на Северный Кавказ и создала майкопскую культуру, и происходило это как раз в указанное время. Полная несостоятельность всех этих построений была убедительно показана В.И. Марковиным в его докладе на XV Крупновских чтениях (Марковин В.И., 1988), и особенно в недавней дискуссии по этнической принадлежности и другим вопросам майкопской культуры, развернувшейся на страницах журнала «Советская археология» (Марковин В.И., 1990а, с. 106–120), в которой принял участие также ряд авторов (Андреева М.В., 1990, с. 122–125; Кореневский С.Н., 1990в, с. 125–131; Сафронов В.А., 1990, с. 137–144; Чеченов И.М., 1990, с. 144–153; Марковин В.И., 1990б, с. 153–157)[34].
Наконец, последнюю группу вопросов составляет как раз проблема этнической интерпретации майкопской культуры. Около 20 лет назад, касаясь последней, мы констатировали, что вопрос о том, на каких языках говорили народы, жившие на Кавказе в III тысячелетии до н. э. и более раннее время, крайне сложен и остается нерешенным (Мунчаев Р.М., 1975, с. 412). Говоря об этнической принадлежности племен майкопской культуры, мы подчеркнули тогда же, что не располагаем сколько-нибудь надежными данными для ответа на вопрос, можно ли их связывать с хеттскими племенами, в частности с кашками, обитавшими в конце III или начале II тысячелетия до н. э. на северо-востоке Понта (Мунчаев Р.М., 1975, с. 413).
Правда, в то же самое время была опубликована работа Я.А. Федорова, посвященная определению места «майкопцев» в этнической истории Северного Кавказа (Федоров Я.А., 1975). По его мнению, не подкрепленному какими-либо убедительными данными, носители майкопской культуры являются предками адыгов[35].
С тех пор, к сожалению, никаких новых данных для решения этого вопроса не получено. Факт налицо — мы не имеем до сих пор на Кавказе ни одного памятника, в котором зафиксирован язык (или языки), на котором, возможно, говорило население Предкавказья в эпоху ранней бронзы. И тем не менее, по этому именно вопросу возникла целая дискуссия. Она была вызвана опубликованными заключениями по этнической атрибуции майкопской культуры, главным образом В.А. Сафронова и И.М. Мизиева.
И.М. Мизиев, основываясь на шумеро-балкаро-карачаевских языковых параллелях, полагает, что они могли зародиться в эпоху майкопской культуры, когда на Северном Кавказе жили мигрировавшие сюда переднеазиатские племена (Мизиев И.М., 1986, с. 16–34; 1990, с. 131–137). Получается, следовательно, что в III тысячелетии до н. э. на Северном Кавказе обитали тюркоязычные племена (предки балкарцев и карачаевцев) и носители шумерского языка — выходцы с Ближнего Востока. На самом деле, если шумеро-тюркские языковые соответствия действительно представляют реальный факт, то время, место и обстоятельства или процесс их возникновения требуют объяснения. И.М. Мизиев, будучи уверен в бесспорности шумеро-тюркских языковых параллелей, пытается таким образом объяснить их происхождение и приходит в конечном итоге к выводу о глубокой древности тюркского этноса на Северном Кавказе. Для подлинного доказательства того и другого, по моему убеждению, требуются новые дополнительные данные и более строгая и развернутая аргументация, чего у И.М. Мизиева пока нет.
Иную картину этнокультурного развития Северного Кавказа в эпоху ранней бронзы демонстрирует В.А. Сафронов, нередко в соавторстве с Н.А. Николаевой. Как указывалось выше, они считают Майкоп и Новосвободную разнокультурными комплексами, связанными своим происхождением с разными областями Старого Света. Если Майкоп, как им представляется, создан племенами, мигрировавшими на Северный Кавказ в XXIV–XXIII вв. до н. э. из района Телль Хуэйры в Сирии, то этническая принадлежность их как носителей майкопской культуры совершенно очевидна — это семиты, причем не вообще семиты, а западные семиты. Но в свете новой хронологии майкопской культуры, которой придерживаются сейчас многие исследователи, начало Майкопа определяется концом IV тысячелетия до н. э. В таком случае о семитах говорить не приходится. Речь может идти, прежде всего, о племенах урукской культуры, т. е., скорее всего, о шумерах. Но это никак не согласуется со схемой Николаевой-Сафронова. Определив без какого-либо серьезного обоснования дату Майкопа XXIV–XXIII вв. до н. э., указанные авторы сделали другое, ничем не аргументированное и потому ошибочное в своей основе заключение об этнической принадлежности майкопской культуры.
Культура же Новосвободной связана, по мнению Н.А. Николаевой и В.А. Сафронова, с культурами северо-западных областей, ее носители — индо-арийцы. Более того, сходство новосвободной и кубано-днепровской культур позволяет им сделать вывод о хеттско-палайской атрибуции Новосвободной (Сафронов В.А., 1989, с. 214). И далее мы узнаем, что в Прикубанье праиндийцы столкнулись с западносемитскими племенами майкопской культуры, от которых переняли «некоторые технические усовершенствования колесного транспорта» (Сафронов В.А., 1986, с. 216). Все, казалось бы, просто и ясно, если, конечно, не учитывать того, что вывод этот не подкреплен какими-либо археологическими материалами и прочими данными. При этом не стоит даже подчеркивать, что до сих пор в памятниках Майкопа (за одним исключением) свидетельств использования колесного транспорта не зафиксировано.
Следует отметить, что близкое к выводу В.А. Сафронова и Н.А. Николаевой предположение было высказано в 1989 г. и А.Д. Резепкиным. По его гипотезе, «новосвободненцы» являются крайне юго-восточной группой индоевропейцев, которые встретились на Северном Кавказе с носителями ближневосточной цивилизации (Резепкин А.Д., 1989, с. 22).
Таким образом, если резюмировать отмеченное, получается, что в эпоху ранней бронзы на Северном Кавказе обитали и тюрки, и семиты, и индоевропейцы, т. е. представители всех крупных языковых семей, кроме кавказской (Мунчаев Р.М., 1991в). Действительно, где же жили в это время коренные народы Северного Кавказа, в частности абхазо-адыгские племена? Или они тогда вообще не существовали? В таком случае, когда они появились на Кавказе и откуда? Если даже не принимать во внимание остальное, только постановка данных вопросов заставляет скептически относиться к выводам и гипотезам отмеченных выше авторов.
Майкопская культура, безусловно, феноменальное явление в древнейшей истории Кавказа. И феномен этот требует еще своей глубокой источниковедческой разработки и разностороннего анализа. В настоящее время совершенно очевидно, что это оригинальная, высокоразвитая культура характеризует раннебронзовый век не только Прикубанья, но и значительной части Северного Кавказа. Ее формирование и развитие являются результатом сложного взаимодействия местных культурных традиций и определенных, иногда инородных, прежде всего, и более всего переднеазиатских; майкопские племена имели связи с Ближним Востоком, Закавказьем, Северо-Западным Прикаспием, Северным Причерноморьем и Подоньем. Мы видим, что комплексы, группирующиеся, с одной стороны, вокруг Майкопского кургана, а с другой — вокруг дольменов Новосвободной, отличны друг от друга. Они не едины и в хронологическом отношении. При тщательном их изучении между ними обнаруживаются и определенные связи, и черты преемственности. Эти комплексы складывались и развивались на одной территории и в одну эпоху — в раннебронзовом веке. Для того чтобы «отсечь» их один от другого и рассматривать как разнокультурные комплексы, необходимо, разумеется, провести скрупулезный анализ всех их компонентов, и не только каждого погребального, но и бытового памятника. Пока же это не сделано, выводы и гипотезы обосновываются главным образом на погребальных комплексах, а поселения и материалы из них остаются слабо исследованными. Поэтому мы продолжаем рассматривать майкопскую культуру как единую культуру раннебронзового века Северного Кавказа с двумя основными этапами в его развитии: ранним (майкопским) и поздним (новосвободненским). В близком к этому аспекте, видимо, употребляется иногда в литературе последнего времени понятие «майкопско-новосвободненская общность».
Памятники майкопской культуры представлены на значительной территории Северного Кавказа (карта 3). Они тянутся как бы широкой полосой от Таманского полуострова на северо-западе и почти до самого Дагестана на юго-востоке, располагаясь на равнине и в предгорной полосе, в бассейнах притоков Кубани, Баксана и других рек. Майкопские курганы и поселения подходят иногда к отрогам Главного Кавказского хребта, но вглубь, в ущелья гор они, как правило, не заходят. До сих пор, насколько нам известно, ни один памятник рассматриваемой культуры в высокогорных районах Северного Кавказа не исследован. Были ли вообще заселены эти районы Северного Кавказа в эпоху развития майкопской культуры, не ясно (при этом не имеется в виду Дагестан, который в раннебронзовом веке входил в ареал куро-аракской культуры). В отличие от племен куро-аракской культуры майкопские племена в горных районах, видимо, не обитали. Характерно в этой связи, то, что когда мы встречаемся в горной зоне Северного Кавказа с памятниками эпохи ранней бронзы, то последние носят либо синкретический характер (куро-аракско-майкопский), как, например, Луговое поселение в Чечено-Ингушетии (Мунчаев Р.М., 1961а), либо тяготеют почти целиком к куро-аракской культуре, подобно комплексу пещеры Шаулегет в Северной Осетии (Любин В.П., 1966). Следует в данном случае указать и на следующее: буквально в 30 км от Лугового поселения находится синхронный ему Бамутский курганный могильник, но расположен он на равнине, близ склонов гор, и представляет характерный памятник майкопской культуры. Можно считать таким образом, что северные склоны Кавказского хребта служили как бы естественной границей майкопской культуры на юге.
Карта 3. Памятники майкопской культуры. Составил Р.М. Мунчаев.
1 — погребение на п-ове Фонтан; 2 — курган у пос. Сенная; 3 — курган у ст-цы Варенниковской; 4 — курган у пос. Адагум; 5 — курганы у хут. Рассвет; 6 — курган у ст-цы Раевской; 7 — поселение Мысхако; 8 — могильники Общественно I, II и Мингрельский II; 9 — гробница Псыбе; 10 — Воронцовская пещера; 11 — Ахштырская пещера; 12 — курган у ст. Тимашевская; 13 — клад у ст-цы Старомышастовской; 14 — поселение Свободное; 15 — курганы у сел. Красногвардейское, Уляп и др. в Красногвардейском р-не; 16 — курганы на «участке Зиссермана» и близ ст-цы Тифлисской; 17 — курган у ст-цы Казанской; 18 — курган у ст-цы Новолабинской; 19 — курган у ст-цы Воздвиженской; 20 — курган близ Ульского аула; 21 — Серегинское поселение и курганы в Шовгеновском р-не; 22 — курган у ст-цы Келермесской; 23 — курган у ст-цы Белореческой; 24 — курган у ст-цы Саратовской; 25 — Псекупские поселение и могильник; 26 — курганы в Майкопе и в 3 км к северу от него; 27 — курган 12 между ст-цей Михайловской и хут. «Красное Знамя»; 28 — курган в районе Армавира; 29 — курган у ст-цы Ярославской; 30 — Унакозовская пещера; 31 — поселение Ясенова Поляна; 32 — курган у ст-цы Махошевской; 33 — курган у ст-цы Тульской; 34 — курганы у ст-цы Новосвободной; 35 — курган у ст-цы Костромской; 36 — поселение Скала; 37 — грот Матузка; 38 — Гуамский грот; 39 — поселение Хаджох; 40 — поселение Мешоко; 41 — Даховская пещера; 42 — Каменномостская пещера; 43 — поселение и курган у хут. Веселый; 44 — курган у ст-цы Андрюковской; 45 — курган у ст-цы Псебайской; 46 — Большетегинское поселение; 47 — Ташлянское поселение; 48 — курганы у хут. Жуковского; 49 — курганы у сел Грушевское и Калиновское; 50 — поселение и курганы у г. Усть-Джегута и хут. Валуйского; 51 — курган у аула Кубина; 52 — курган у ст-цы Кардоникской; 53 — поселения и курганы в районе г. Кисловодска; 54 — курган у пос. Иноземцево; 55 — курган у г. Пятигорска; 56 — курган у ст-цы Воровсколесской; 57 — курган у сел. Кишпек; 58 — курганы у сел. Чегем II; 59 — курганы у сел. Лечинкай; 60 — курганы у сел. Чегем I; 61 — Долинское поселение; 62 — Нальчикское поселение; 63 — курганы в Садках; 64 — Нальчикская гробница; 65 — курган у сел. Соломенна; 66 — курган у ст-цы Старокорсунской; 67 — курган у сел. Лескен; 68 — поселение у сел. Старый Урух; 69 — курган у сел. Старый Урух; 70 — курган у сел. Верхний Акбаш; 71 — поселения Галюгай I–III; 72 — курганы у ст-цы Мекенской; 73 — Луговое поселение; 74 — Бамутский могильник; 75 — курганы между селами Ахчой Мартан и Бамут; 76 — курган у сел. Бачиюрт; 77 — курганы у сел. Дзуарикау; 78 — курганы у сел. Сунжа.
В ареал майкопской культуры входили многие районы нынешнего Краснодарского края. Памятники этой культуры открыты здесь в его северо-западной части. Это погребение на п-ове Фонтан (Кубланов М.М., 1959, с. 203–226) и курган у пос. Сенная (Сокольский Н.И., 1965, с. 115). Они раскопаны в Анапском районе, в частности у ст. Раевской (Сизов В.И., 1899, с. 94, 95) и у хут. Рассвет (Крушкол Ю.С., 1963, с. 83–85), а у г. Новороссийска на берегу моря находится поселение Мысхако (Онайко Н.А., 1970; 1974; Гей А.Н., 1991б). Отметим здесь же и стоянки Воронцовской пещеры, расположенной к северу от г. Адлера (Соловьев Л.Н., 1958).
Прикубанье — один из крупных очагов развития майкопской культуры. Наибольшая концентрация памятников наблюдается в бассейнах притоков Кубани, особенно Белой и Фарса (Формозов А.А., 1965, с. 67, рис. 29). Здесь, в частности, исследованы знаменитые Майкопский и Новосвободненские курганы и остальные памятники, составившие группу «больших кубанских курганов», а также ряд поселений данной культуры.
В степном Прикубанье также обследованы майкопские памятники (Трифонов В.А., 1991б, рис. 7, 8). К востоку от Прикубанской низменности — в Тимашевском и Кропоткинском районах — представлены, насколько нам известно, единичные комплексы. К северу же от Кубани майкопская культура не была распространена. Эти и другие районы предкавказских степей были заняты в III тысячелетии до н. э. племенами новотитаровской и ямной культур. Таким образом, границы майкопской культуры на севере можно проводить условно по правобережью Кубани (Трифонов В.А., 1991б, рис. 7, 8).
От Прикубанья цепь майкопских памятников тянется в юго-восточном направлении, охватывая отдельные восточные и главным образом южные районы Ставропольского края (Карачаево-Черкесия; зона Кавказских Минеральных Вод), Кабардино-Балкарию, равнинную часть Северной Осетии и предгорную полосу Чечено-Ингушетии, точнее, собственно Ингушетии. На территории последней имеются как типично майкопские памятники (Бамутский могильник), так и отличающиеся синкретизмом культуры (Луговое поселение). Что же касается территории собственно Чечни, то до сих пор мы по существу не знаем здесь «чистого» майкопского комплекса, подобного, например, Бамутскому могильнику. Правда, в Чечне, близ с. Бачи-Юрт Курчалоевского района, недалеко от границы с Дагестаном раскопан один курган, по ряду признаков связываемый с майкопской культурой и потому рассматриваемый как крайний юго-восточный пункт распространения ее памятников (Марковин В.И., 1963, с. 63–65; Мунчаев Р.М., 1975, с. 286). Расположенные же несколько к западу от этого кургана поселения у с. Серженьюрт Шалинского района, несмотря на очевидную близость их керамики к майкопской, тяготеют в целом к куро-аракской культуре. Майкопского типа керамика обнаружена и на других памятниках Чечни, а также Ингушетии (Мунчаев Р.М., 1975, с. 336). Но какова подлинная культурная принадлежность этих памятников, сказать с уверенностью мы не можем. Они могут относиться к майкопской культуре или быть аналогичными Луговому поселению или же поселениям у с. Серженьюрт.
Таким образом, территория Чечено-Ингушетии представляет юго-восточную часть ареала майкопской культуры[36] и, вместе с тем, является областью стыка и взаимодействия майкопской и куро-аракской культур. В эту «стыковую» область входили, полагаем, и отдельные районы Северной Осетии. Видимо, некоторые ее равнинные и предгорные районы входили в зону майкопской культуры, а горные относились к ареалу куро-аракской культуры или составляли область активного влияния последней.
Необходимо отметить, что в ряде районов Северной Осетии, и особенно Чечено-Ингушетии, входящих в степную зону Восточного Предкавказья, встречены также и памятники ямной культуры. Например, у ст. Мекенская на Тереке раскопаны курганы с погребениями как ямного, так и майкопского типа (Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963).
В данной связи особый интерес вызывает сделанное в последние годы открытие группы из шести майкопских поселений близ ст-цы Галюгаевской в районе Моздока, одно из которых (Галюгаевское I) подверглось широким раскопкам (Кореневский С.Н., 1989а; и др.). Эти памятники заставляют по-новому взглянуть на проблему генезиса майкопской культуры и расширяют границы последней к востоку от Кабардино-Балкарии, захватывая бассейн среднего Терека (Кореневский С.Н., 1991; 1993).
В 1982 г. близ сел Грушевское и Калиновское Александровского р-на Ставропольского края раскопаны три кургана (6–8) с позднемайкопскими погребениями (Мишина Т.Н., 1989, с. 233–239). Они отмечают как бы северо-восточную границу распространения майкопской культуры.
Вопрос о культурной атрибуции древнейших памятников восточно-предкавказских (ногайско-калмыцких) степей стал проясняться в последнее время. В отдельных районах этого обширного края, охватывающего Северный Дагестан, восточную часть Ставропольского края и в основном Калмыкию, собраны археологические данные, указывающие на наличие в них памятников раннебронзового века. Начиная с 50-х годов здесь были обнаружены отдельные характерные для майкопской культуры материалы, включая керамику и другие предметы (Крупнов Е.И., 1954, рис. 42, 3, 4; Марковин В.И., 1980а, с. 117).
Особо отметим исследованные в данном регионе комплексы с инвентарем майкопской культуры. Это, прежде всего, раскопанные в 1982 г. в курганном могильнике Цаган-нур в Калмыкии три погребения, совершенные по степному обряду, но содержавшие типичные для комплексов Новосвободной предметы, такие, как глиняный сосуд, медный котел, украшенный жемчужным орнаментом, бронзовые вилообразное орудие и тесло (Шилов В.П., 1984, с. 186).
Близкая картина прослежена и в курганах у хут. Жуковского Новоселицкого р-на Ставропольского края. В захоронениях, совершенных по степному обряду погребения, обнаружены характерные для позднего этапа майкопской культуры предметы инвентаря. Последние и послужили основанием для исследователей отнести данные погребения к майкопской культуре (Державин В.Л., Тихонов Б.Г., 1980, с. 76–79).
Наличие подобных комплексов на таких пограничных территориях вполне объяснимо[37]. Обширная степная и полупустынная область Восточного Предкавказья и Северо-Западного Прикаспия в целом входила в раннебронзовом веке в иной культурный ареал. Как известно, в южной части Калмыкии исследовано свыше 550 погребений ямной культуры (Эрдниев У.Э., 1979). Племена данной культуры, скорее всего, и обитали на этой территории, поддерживая связи со своими соседями на западе — племенами майкопской культуры. Наличие же отдельных погребений с инвентарем майкопской культуры не может служить основанием расширять ареал рассматриваемой культуры столь далеко на восток (Шишлина Н.И., 1992, с. 30).
В очерченном ареале майкопской культуры выделяются, пожалуй, два наиболее крупных очага развития этой культуры. Один из них — прикубанский. Второй находится в центральной части Северного Кавказа, в частности в Кабардино-Пятигорье, где также исследовано значительное количество майкопских памятников, как ранних, так и сравнительно поздних. Можно говорить еще об одном очаге развития изучаемой культуры, локализуемой на территории Ингушетии и смежных районов Северной Осетии. Единственным памятником, широко исследованным здесь, является Бамутский курганный могильник, относящийся к позднему этапу майкопской культуры. Более ранние комплексы данной культуры здесь пока неизвестны. По всей вероятности, майкопская культура не была распространена на этой территории в начальный период своего развития.
Ареал майкопской культуры в тех границах, которые очерчены выше, сложился, разумеется, не сразу. Учитывая значительную концентрацию майкопских памятников в Прикубанье, можно было бы считать, что эта культура сложилась именно в данном регионе и отсюда начала распространяться в центральные и юго-восточные районы Северного Кавказа. Но в настоящее время раннемайкопские памятники известны не только в Кабардино-Пятигорье, но и восточнее — на Тереке (I поселение Галюгаевское). Как считает исследователь последнего, этот памятник не уступает по древности Майкопскому кургану (Кореневский С.Н., 1988б, с. 14). Поэтому вопрос, где сформировалась и откуда начала распространяться по Северному Кавказу майкопская культура, остается пока открытым. По всей вероятности, определенный свет на решение данного вопроса может пролить установление хронологии и четкой периодизации майкопской культуры в целом и отдельных групп ее памятников, в частности.
Известно, как остро стояли и как по-разному решались вопросы хронологизации Майкопского кургана и связанных с ним других памятников Северного Кавказа. Амплитуда колебания дат Майкопского кургана была весьма значительной — от IV до начала I тысячелетия до н. э. Собственно, все споры сводились в основном к тому, к какому времени — началу эпохи металла или предскифскому периоду — относятся этот и близкие ему в культурно-историческом отношении другие памятники Северного Кавказа. Убедительно доказав, что «большие кубанские курганы» во главе с Майкопским курганом характеризуют ранний этап эпохи металла, А.А. Иессен расчленил их на две хронологические группы, отражающие два последовательных этапа развития представленной ими культуры. Последняя, названная А.А. Иессеном раннекубанской культурой, была датирована им в пределах 2300–1700 лет до н. э. (Иессен А.А., 1950, с. 198). В дальнейшем А.А. Иессен несколько удревнил хронологию изучаемой культуры, установив ее в рамках 2500–2000 лет до н. э. Этой датировки майкопской культуры придерживались до недавнего времени многие исследователи бронзового века Северного Кавказа (Пиотровский Ю.Ю., 1991, с. 17).
Хронология майкопской культуры, к сожалению, остается до сих пор неразработанной. Для решения этой важной проблемы нам явно не хватает широко раскопанных и тщательно изученных погребальных, и особенно поселенческих комплексов, представленных со всего ареала майкопской культуры. До сих пор монографически не изданы ни сам Майкопский курган, ни такой широко обследованный бытовой памятник, как Мешоко. Среди исследованных в последнее время памятников большой интерес вызывает, несомненно, поселение Галюгаевское I на среднем Тереке, но небольшая часть его материалов введена в научный оборот лишь в самое последнее время (Кореневский С.Н., 1993).
Одной из существенных причин, затрудняющих решение проблемы хронологии раннебронзового века Северного Кавказа и отдельных групп его памятников, является отсутствие до сих пор сколько-нибудь значительной серии радиокарбонных дат для майкопской культуры. Поэтому в ряде случаев исследователи для хронологизации этой культуры были вынуждены привлекать С14 даты, полученные, например, для раннего подкурганного погребения в Мильской степи в Закавказье (2530±120 лет до н. э.) или для погребений Устьджегутинского могильника (2090±60 лет до н. э.; 2160±60 лет до н. э.; 1950±60 лет до н. э.), которым непосредственно предшествуют там майкопские захоронения (Мунчаев Р.М., 1975, с. 335).
Считаю в данной связи необходимым отметить также следующее. При сопоставлении северокавказских материалов с ближневосточными, особенно когда это касается определения датировки памятников, следует помнить, что до сих пор не существует прочно установленной абсолютной хронологии для таких известных комплексов конца IV–III тысячелетия до н. э. Месопотамии, как поздний Урук, Джемджет Наср, Ниневия 5 и др. Оживленные споры между специалистами идут как по вопросам хронологизации, так и о том, представляют ли эти комплексы определенные культурно-исторические периоды или они отражают региональные особенности, выражающиеся, прежде всего, в керамике и ее орнаментации.
Несмотря на отмеченное, поиски надежных данных, позволяющих приблизить решение проблемы хронологии раннебронзового века Северного Кавказа в целом и отдельных его комплексов, в частности, постоянно велись и продолжаются. Об этом свидетельствует и прошедшая в 1990 г. дискуссия в журнале «Советская археология», и состоявшийся в 1991 г. в Новороссийске симпозиум по майкопской культуре. Хотя в известной степени прав и Ю.Ю. Пиотровский, считающий, что в настоящее время представляется невозможным определенно говорить о хронологических рамках майкопской культуры (Пиотровский Ю.Ю., 1991, с. 20), тем не менее, некоторые результаты в разработке этой важной проблемы имеются сейчас. Они касаются, прежде всего, датировки раннемайкопских комплексов.
Сравнительный анализ металла (с точки зрения состава), и особенно керамики раннемайкопских памятников, с одной стороны, и комплексов фазы Амук F в Сирии и соответствующих им в Анатолии и Ираке (Тепе Гавра XII–IX) — с другой, позволил наметить несомненную связь их между собой и тем самым значительно углубить нижние хронологические рамки майкопской культуры, по меньшей мере до конца IV тысячелетия до н. э. (Андреева М.В., 1977, с. 50–55).
Керамика, точнее глиняные сосуды из ранних погребений майкопской культуры, в сравнительном плане изучена слабо. Было ясно, что она не связана с местной керамикой предшествующей эпохи (Иессен А.А., 1950, с. 175, 177). Учитывая близость ее форм к соответствующим образцам из памятников Северной Месопотамии, высказывалось мнение о месопотамском происхождении раннемайкопской керамики (Мунчаев Р.М., 1975, с. 329). Выясняется, что раннемайкопскую форму глиняной посуды содержат и памятники, расположенные к западу — в Сирии — и объединяемые в фазу Амук F (Braidwood R.I., Braidwood L.S., 1960, p. 513–516). Причем совершенно идентичны не только форма и размеры горшков раннемайкопских и сирийских памятников, но и цвет и характер обработки их поверхности. Совпадают и такие детали, как почти полное отсутствие у тех и других ручек и орнамента. А в случаях, когда на сосудах имеются ручки или орнамент, близость между ними просто поразительна (Андреева М.В., 1977, с. 52).
Для исследователей остается неясным, правда, происхождение данного керамического комплекса в Сирии, они склонны выводить его из Гавры в Месопотамии (Braidwood R.I., Braidwood L.S., 1960). В данной связи, кстати, следует обратить внимание и на довольно типичные залощенные горшки раннемайкопского типа, представленные в коллекции урукской керамики из Дарашина в Докане в Иракском Курдистане (Behnam Abu Al Soof, 1979, pl. II). Но независимо от этого в свете отмеченных данных становится совершенно очевидным, откуда и в какое приблизительно время началось проникновение на Северный Кавказ отдельных культурных и, вероятно, этнических элементов, которое положило начало развитию здесь новой, оригинальной, в основе своей двуприродной (северокавказско-переднеазиатской) культуры эпохи ранней бронзы[38]. Это время — не позднее рубежа IV–III тысячелетий до н. э.
В пользу отмеченного свидетельствуют и другие факты. В 1984 г. в раннемайкопском погребении близ с. Красногвардейское (Адыгея) была обнаружена гагатовая цилиндрическая бусина с гравированными изображениями оленя и, видимо, древа жизни (Нехаев А.А., 1986, с. 246, 247, рис. 3, 1). Она имеет близкие аналогии среди подобных предметов из переднеазиатских комплексов, прежде всего, Тепе Гавры, датируемых IV — началом III тысячелетия до н. э. Недавно каменная печать прямоугольной формы с аналогичными же гравированными изображениями найдена в халколитическом слое Дегирментепе в Восточной Анатолии (Ufuk Esin, 1984, fig. 37). Именно с учетом ближневосточных находок А.А. Нехаев датировал исследованное им погребение началом III тысячелетия до н. э.
Значительно больший интерес в данной связи вызывают материалы из другого восточноанатолийского поселения — Арслантепе. В соответствующем комплексе его, относящемся к позднему Уруку — Джемджет Насру (конец IV — начало III тысячелетия до н. э.) представлена керамика, близкая к майкопской по формам и другим признакам (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 52, 55). Обращает внимание и находка здесь костяной булавки с треугольной головкой (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 63,1). Подобная булавка в единственном числе известна на Северном Кавказе из раннемайкопского погребения в Устьджегутинском могильнике (Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, рис. 8, 2).
Укажем особо на керамический комплекс поселения Галюгай I. В 1993 г. опубликована сравнительно небольшая его часть. Но я имел возможность непосредственно ознакомиться со значительно большей частью керамики Галюгая. Первое же знакомство с ней заставляет искать параллели отдельным ее формам в керамике позднего Урука и раннединастических периодов Месопотамии. Отмечу в данной связи, что в материалах из слоев конца IV — первой половины III тысячелетия до н. э. на поселении Телль Хазна I в Северо-Восточной Сирии, исследуемой экспедицией Института археологии РАН, представлены сосуды, близкие по формам галюгаевским и украшенные аналогичными резными знаками (Кореневский С.Н., 1993, рис. 13, 4). Обращает на себя внимание также присутствие в керамических комплексах Телль Хазны I и Галюгая одинаковых очажных подставок.
Наконец, обратим внимание и на такой факт: в Майкопском кургане и под полами урукского храма найдены микролитические орудия одинаковых форм[39]. Мы уверены, что такое совпадение не является случайным. Как известно, в Месопотамии рано (не позднее VI тысячелетия до н. э.) сложился обычай (ставший в дальнейшем традицией) закладывать под полы и стены культовых, прежде всего, сооружений различные, точнее, особые предметы. Укажем для примера, что под полами культовой постройки на халафском поселении Ярымтепе II в Ираке (V тысячелетие до н. э.) обнаружены уникальные медная печать и другие предметы, в том числе три обсидиановых микролитических орудия в виде трапеций (Мунчаев Р.М., Мерперт Н.Я., 1981, рис. 51, 1, 2). Известно ведь, что использование подобных орудий на Ближнем Востоке прекратилось еще в эпоху раннего неолита и микролиты практически не встречаются в раннеземледельческих памятниках. В поселениях же Северного Кавказа IV–III тысячелетий до н. э. их продолжали использовать. Но ни в одном погребальном комплексе раннебронзового века, кроме Майкопского кургана, они не встречены здесь до сих пор. Поэтому, учитывая и высокий социальный статус погребенного в кургане Ошад (жрец — родо-племенной вождь), мы рассматриваем присутствие в составе инвентаря этой могилы давно вышедших из употребления орудий как одно из проявлений месопотамской традиции.
Приведенные данные убедительно указывают на связь представленного раннемайкопскими памятниками культурного комплекса с Ближним Востоком и определяют время и ту возможную область, откуда шли влияния и произошла вероятная миграция определенных этнокультурных групп на Северный Кавказ. Это время, конечно, не XXIV–XXIII вв. до н. э., как считает В.А. Сафронов, а значительно раньше. Что же касается исходной территории миграции, то речь может идти не об одном узколокальном регионе, как, например, район Телль Хуэйры в Сирии, по мнению того же В.А. Сафронова, а о целой области, протянувшейся от Тигра (Тепе Гавра) на востоке до Северной Сирии и смежной части Восточной Анатолии на западе[40].
Учитывая отмеченные выше и некоторые новые данные, касающиеся как южных, так и северных связей носителей майкопской культуры, А.Д. Резепкин подкрепил наметившееся новое хронологическое положение этой культуры. Он пришел, в частности, к выводу о возможности отнести начало майкопской культуры ко времени последней трети IV тысячелетия до н. э. (Резепкин А.Д., 1991а, с. 16, 17). Датировка раннего Майкопа концом IV тысячелетия до н. э., можно сказать, установившееся в настоящее время мнение большинства специалистов.
Сложнее обстоит дело с определением датировки памятников новосвободненской группы, которых несравненно больше количественно, чем комплексов, группирующихся вокруг майкопского кургана, и которые территориально охватывают значительно большую территорию. Очевидно, что они относятся к одному большому хронологическому периоду и среди них имеются как относительно ранние, так и сравнительно поздние комплексы. Их периодизация совершенно не разработана. И в этом одна из главных причин отсутствия сегодня у нас тщательно обоснованной хронологии раннебронзового века Северного Кавказа, и новосвободненской группы его памятников в особенности. Предстоит тщательная работа по изучению соответствующих комплексов по каждому региону майкопского ареала и их глубокому сравнительному анализу. Такая работа ведется. Укажу для примера на последние из исследований в этом плане. Это, в частности, труд А. Резепкина, в котором погребения курганного могильника Клады у ст-цы Новосвободной расчленены, исходя из классификации обряда захоронения и инвентаря, на ряд стратиграфических горизонтов (Резепкин А.Д., 1989). К интересным результатам пришел и В.А. Трифонов, изучивший комплексы энеолита и бронзового века степного Прикубанья. Им устанавливается, что майкопские памятники исследованного региона имеют в целом поздний характер (Трифонов В.А., 1991б, с. 109). Но в то же время, однако, несмотря на достаточное разнообразие этих памятников, разделить их на хронологические группы на основании данных стратиграфии и типологии не представляется возможным (Трифонов В.А., 1991б, с. 107). То же самое в общем можно констатировать и в отношении многих других групп позднемайкопских памятников, отражающих так называемый новосвободненский этап раннебронзового века Северного Кавказа. Поэтому мы, как и другие исследователи, датируем этот этап обобщенно в пределах III тысячелетия до н. э. Но в отличие, допустим, от А.Д. Резепкина, датировавшего конец бытования майкопской культуры XXV в. до н. э. (Резепкин А.Д., 1989, с. 17), нам представляется возможным говорить и о третьей четверти III тысячелетия до н. э.
В данной связи не будет, возможно, излишним обратить внимание на тот факт, что происходящий из позднемайкопских погребений большой и значительный металлический инвентарь, включающий бронзовые орудия труда, оружие, посуду и другие изделия, несмотря на специфичность отдельных категорий предметов, обнаруживает определенную близость к продукции переднеазиатской металлообработки, особенно раннединастических периодов (Кореневский С.Н., 1979, с. 14, 15).
Таким образом, майкопская культура может быть датирована в настоящее время от конца IV до третьей четверти III тысячелетия до н. э. Говоря о хронологии Майкопа для терской зоны Предкавказья, С.Н. Кореневский определяет ее в абсолютных цифрах, как 31/29 — 24/23 вв. до н. э. (Кореневский С.Н., 1991, с. 39)[41]. Расцвет изучаемой культуры падает, видимо, на самую середину III тысячелетия до н. э., когда она занимала обширную территорию от Таманского полуострова до Дагестана (карта 3).
Остановимся отдельно и на вопросе относительной периодизации майкопской культуры. Последняя устанавливается с большей определенностью, несмотря на то, что пока не исследован памятник, в котором стратиграфически четко были бы зафиксированы слои или погребальные комплексы, отражающие последовательно, все возможные этапы рассматриваемой культуры. Правда, как отмечалось уже выше, важные стратиграфические и иные наблюдения с точки зрения изучения периодизации отдельных комплексов сделаны на ряде майкопских памятников, в частности в курганах у ст-цы Новосвободной. Они позволяют установить относительное хронологическое положение отдельных групп погребений внутри самого этого крупного могильника, но не культуры в целом.
Как известно, детально рассмотрев все известные до 50-х годов комплексы майкопской культуры, в основном погребальные, А.А. Иессен расчленил их на две хронологические группы. Первая группа, представленная сравнительно ограниченным числом памятников во главе с Майкопским курганом, характеризует, по его периодизации, ранний, или майкопский этап, а вторая — соответственно поздний, или новосвободненский этап рассматриваемой культуры (Иессен А.А., 1950, с. 198). В раннюю группу им были включены 11 памятников, в том числе Майкопский курган, курганы у станиц Тифлисской (№ 3 и 4), Казанской (№ 1) и Белореченской, в Армавире (№ 4) и Нальчике (курганы в «садках»), а также клад из ст-цы Старомышастовской (Иессен А.А., 1950, с. 162, 163). К позднему этапу А.А. Иессен отнес более 20 комплексов, выразив, правда, сомнение в принадлежности отдельных из них к данной группе. В частности, в нее были включены такие памятники, как новосвободненские дольмены, курганы у станиц Махошевская, Ярославская, Андрюковская, Псебайская, Воздвиженская, Тимашевская и другие комплексы (Иессен А.А., 1950, с. 163, 164).
За период, истекший со времени публикации труда А.А. Иессена, исследовано большое число новых памятников раннебронзового века Северного Кавказа, относящихся как к раннему, так и позднему этапу майкопской культуры. Весьма существенно то, что среди них немало бытовых памятников. Целая группа майкопских поселений обследована, в частности, в Прикубанье. Их изучение подтвердило периодизацию А.А. Иессена[42]. Более того, стратиграфические наблюдения и сравнительный анализ основных категорий представленного в поселениях материала позволил А.А. Формозову выделить несколько памятников, занимающих промежуточное положение между отмеченными двумя группами памятников и характеризующих еще один — средний этап майкопской культуры. К ранней группе поселений относится лишь один памятник — Мешоко (нижние горизонты); к средней — верхние горизонты Мешоко, поселения у хут. Веселого, Скала и Ясенова Поляна, а в других районах — Очажный грот Воронцовской пещеры; к поздней — Хаджох и Каменномостская пещера, а также (вне Прикубанья) ряд стоянок Воронцовской пещеры и Долинское поселение (Формозов А.А., 1965, с. 83, табл. 2).
Подтвердят ли исследуемые ныне новые майкопские поселения выводы А.А. Формозова или внесут в них существенные коррективы, трудно сказать.
Ясно, однако, что полученные в результате раскопок новых поселений данные помогут более полно изучить генезис майкопской культуры.
Но возвратимся к вопросу о периодизации майкопской культуры. По нашему мнению, в настоящее время выделяется и ряд погребальных комплексов, занимающих промежуточное положение между ранними и поздними памятниками по периодизации А.А. Иессена (Мунчаев Р.М., 1975, с. 313–315). Таким образом, представляется возможным сейчас говорить о двух основных этапах и промежуточном между ними периоде в развитии майкопской культуры. При этом мы ясно сознаем условность данной периодизации. Она объясняется, прежде всего, тем, что между отмеченными группами майкопских памятников не прослеживаются пока достаточно четкие по всем «звеньям» (компонентам) связи. Различия же между ранними и поздними комплексами по некоторым признакам прослеживаются довольно отчетливо. Казалось бы, это естественно: между начальной и заключительной фазами развития культуры в их важнейших атрибутах должны быть определенные и даже порой значительные различия. Это тем более закономерно в данном случае, поскольку между ранними и поздними памятниками майкопской культуры имеются и несомненные связи, выражающиеся в единстве отдельных черт погребального обряда, технологических особенностей керамики и химического состава металла. О тесной, вероятнее всего, генетической связи между ранним и поздним этапами развития майкопской культуры достаточно убедительно свидетельствует сравнительный анализ погребальных памятников и обряда захоронения майкопских племен. Это четко, на мой взгляд, прослеживается на основании изучения данных новосвободненских курганов, проведенного с использованием соответствующих данных по другим погребальным памятникам майкопской культуры. Выделяемые там пять типов погребений, несмотря на некоторые различия между ними, могут быть уверенно связаны между собой (Резепкин А.Д., 1989, с. 3–5). А специальное изучение одной группы погребальных сооружений майкопской культуры привело к выводу о зарождении новосвободненского обряда захоронения на раннем этапе Майкопа, что, по мнению исследователя, подтверждают точку зрения о генетической связи майкопских и новосвободненских памятников (Днепровский К.А., 1986, с. 33).
Однако, несмотря на это, исходя именно из тех различий, которые прослеживаются между майкопскими и новосвободненскими комплексами, отдельные исследователи рассматривают их как самостоятельные культуры, связанные своим происхождением с совершенно различными культурными областями. Отметим, что пока нет каких-либо данных, которые позволяли бы хронологически сомкнуть ранние и поздние майкопские комплексы. Нам не известно ни одного случая, когда погребение новосвободненского типа оказалось бы перекрыто погребением майкопского типа. Неизвестны и свидетельства синхронности погребений того и другого типа. Во всех случаях погребения новосвободненского типа моложе захоронений, открытых в Майкопском и других, связанных с ним, курганах.
Различия между ранней и поздней группами памятников майкопской культуры действительно имеют место. Необходимо установить, вызваны ли они внутренними причинами, обусловившими общий прогресс развития культуры, или являются результатом каких-то внешних воздействий, или, наконец, порождены совсем иными причинами. Объявлять же эти относительно разновременные группы памятников, характеризующие раннебронзовый век Северного Кавказа на разных этапах его развития, как самостоятельные, не связанные между собой культуры, — это самый легкий и мало убедительный путь решения проблемы. Полагаю, что между ними имеется определенный хронологический разрыв, который заполняется, возможно, той небольшой и не во всех случаях достаточно выразительной группой комплексов, относимых к промежуточному периоду развития майкопской культуры.
Памятников первой (ранней) группы в количественном отношении известно пока немного. Это поселение Мешоко (ранний слой) и Галюгаевское I, Майкопский курган. Устьджегутинский могильник и др.[43] Памятники данной группы представлены в основном в центральной (Ставропольский край, Кабардино-Балкария) и преимущественно в западной части Северного Кавказа. На этой же территории представлены и памятники второй — промежуточной группы. Наиболее полно и широко изучены памятники третьей — поздней группы. В количественном отношении они заметно преобладают над памятниками первых двух групп, вместе взятых. И распространены они на значительно большей территории, охватывая весь ареал майкопской культуры. Бесспорно, что именно эта (так называемая новосвободненская) группа характеризует период наибольшего расцвета культуры Северного Кавказа эпохи ранней бронзы, когда границы ее расширяются на юг и юго-восток, захватывая отдельные районы Северной Осетии и Чечено-Ингушетии. Там, в юго-восточной части Северного Кавказа майкопская культура «сталкивается» и приходит в активное взаимодействие с куро-аракской культурой. Этот период следует, как выше отмечено, датировать серединой — третьей четвертью III тысячелетия до н. э.
Как в настоящее время может или должен решаться вопрос о том, в какой части Северного Кавказа начала формироваться (или сложилась) майкопская культура и откуда она распространилась на другие ее области? Первоначально представлялось, что областью сложения данной культуры является Прикубанье, где сосредоточено огромное число ее памятников (как ранних, так и поздних), среди которых такие уникальные, как Майкопский курган и дольмены у ст-цы Новосвободной. Открытие в районе Нальчика в Кабардино-Пятигорье единичных раннемайкопских комплексов не поколебало данной точки зрения, но заставило усомниться в ее абсолютной правоте. Сейчас, когда исследованы раннемайкопские курганы у г. Усть-Джегута и в районе Кавказских Минеральных Вод, а также Галюгаевское I поселение на Тереке, необходимо пересмотреть установившееся мнение. Совершенно очевидно, что мы не можем в настоящее время считать безоговорочно исконной территорией формирования майкопской культуры Прикубанья. Очаг (или очаги) ее начального развития и сложения следует искать на более широкой территории Северного Кавказа, охватывающей и Прикубанье, и центральную часть Предкавказья. Еще недавно трудно было предположить, что в районе ст-цы Галюгаевской, столь далеко на юго-восток от Прикубанья, может оказаться раннемайкопский памятник. А там, на среднем Тереке, как устанавливается сейчас, находится не одно Галюгаевское поселение, а целая группа майкопских памятников (Кореневский С.Н., 1993). Не будем предрешать, как результаты их исследования отразятся на разработке данного вопроса, да и всей проблемы Майкопа в целом. Во всяком случае, мне представляется несомненным, что изучение этих и других раннемайкопских памятников будет способствовать в значительной степени решению и рассматриваемого вопроса, и некоторых других ключевых вопросов раннебронзового века Северного Кавказа[44].
В настоящее время известно более 30 поселений майкопской культуры. Они открыты главным образом на Северо-Западном Кавказе, в том числе в Закубанье и приморских районах (стоянки Воронцовской пещеры к северу от Адлера, поселение Мысхако и др.), а также в Кабардино-Пятигорье (Долинское и Нальчикское поселения, стоянки в районе Кисловодска и др.). На территории Северной Осетии и Чечено-Ингушетии майкопские поселения до сих пор не обследованы. Крайним юго-восточным пунктом, где они открыты, является ст-ца Галюгаевская Курского р-на Ставропольского края, на левобережье Терека. По сравнению с погребальными памятниками поселения майкопской культуры изучены слабо.
Наибольшее количество поселений обследовано в бассейне притока Кубани — Белой (карта 3; Формозов А.А., 1965, рис. 31). Среди них — Мешоко, Скала, Хаджох, Каменномостская пещера, стоянка у хут. Веселого и др. (в бассейне Фарса расположено поселение Ясенова Поляна). Из них более всего изучено поселение Мешоко. Широким исследованиям подверглись также поселения Свободное у с. Красногвардейское на левом берегу Кубани и особенно Галюгаевское I, где уже вскрыта площадь более 2000 кв. м (Кореневский С.Н., 1993, с. 15). Важные результаты получены и при раскопках стоянок Воронцовской пещеры (Соловьев Л.Н., 1958), Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941) и др.
Учитывая слабую в целом изученность поселений майкопской культуры, мы вынуждены ограничиться их обобщенной характеристикой. Начнем с топографии поселений (табл. 43, 1–4). Большинство их расположено не в долинах рек, а на труднодоступных возвышенностях, мысах и скальных уступах плато или высоких речных террасах. Площадь поселений невелика — в основном в пределах 1–2 га. Наиболее крупным являлось поселение Ясенова Поляна, достигавшее 10 га. Майкопские племена селились в предгорных районах на плато, а в степных — на возвышенностях, позднее использованных под городища (Формозов А.А., 1965, с. 94). К пойменным поселениям относятся Галюгаевское и Ташлянское (Кореневский С.Н. и др., 1991, с. 64). Поселения на естественных холмах, за исключением Мысхако, Мешоко и Ясеневой Поляны, или зольные тепе, подобные южнокавказским, здесь неизвестны. Отметим отдельно поселение Галюгай I, располагавшееся на холмообразной возвышенности высотой до 1,5 м, длиной более 1 км и шириной до 300 м. Культурный слой здесь прослежен вдоль вершины гребня на протяжении 600 м (Кореневский С.Н., 1993, с. 16).
Таблица 43. Майкопская культура. Планы поселений (1–4) и курганной группы у ст-цы Новосвободной, (урочище Клады), по А.А. Иессену (5).
а — раскопы; б — выходы скал; в — ямы; г — обрывы; д — край площадки; е — границы Псекупского поселения; ж — кладбище; з — деревья; и — кустарник.
1 — Долинское поселение; 2 — Скала; 3 — Мешоко; 4 — Псекупское поселение.
Укажем и на то, что открыты также пещерные стоянки майкопской культуры: Хаджох, Каменномостская пещера, навес Мешоко, гроты Воронцовской пещеры и др.
Наиболее полно исследовано поселение Мешоко. Оно расположено на невысоком естественном холме на мысу плато при слиянии ручья Мешоко и р. Белой (Столяр А.Д., 1961, с. 73–98; Формозов А.А., 1965, с. 70). Площадь Мешоко составляет 1,5 га. С напольной стороны поселение было укреплено мощной каменной оборонительной стеной длиной 150 м и шириной местами до 4 м (Формозов А.А., 1965, рис. 46). Максимальная высота кладок 2 м. Размеры некоторых крупных блоков камня, входивших в конструкцию стен, достигали 1,5×0,8×0,25 м (Столяр А.Д., 1961, с. 82–87).
Мощность культурного слоя на Мешоко неравномерна: от 2 м у каменной оборонительной стены до 50–20 см в центре. Это объясняется, по мнению исследователей памятника, тем, что жилища на поселении располагались главным образом у оборонительной стены.
Мешоко был долговременным укрепленным поселком. Укреплены были и некоторые другие майкопские поселения. Так, остатки каменной оборонительной стены значительной протяженности выявлены по одному, наиболее пологому склону холма, на котором находится поселение Ясенова Поляна. Другие же участки склона ввиду своей крутизны, как полагают, не нуждались, видимо, в специальных укреплениях (Формозов А.А., 1965, с. 96). А на поселении у хут. Веселого прослежена канава шириной до 2 м и глубиной 50 см, отделяющая поселение от напольной части мыса. Предполагается, что и это остатки укрепления, хотя оно совершенно иной конструкции и не отличается такой массивностью, как каменная стена Мешоко (Формозов А.А., 1965, с. 96). Укреплено было, вероятно, и поселение у пос. Каменномостский в междуречье Большого и Малого Руфабго. С западной, напольной стороны его сохранились каменные стены высотой до 1,5 м (Ловпаче Н.Г., 1981, с. 108). Отдельно выделим поселение Свободное, расположенное на левой надпойменной террасе р. Кубань. Там, с напольной стороны, прослежен ров глубиной до 5 м и шириной до 6 м (Нехаев А.А., 1990, с. 7; 1992, рис. 2).
Укрепленные поселения, как устанавливается в настоящее время, были довольно широко распространены в эпоху ранней бронзы. Оборонительные сооружения, например, открыты в ряде поселений куро-аракской культуры в Закавказье и Дагестане, в памятниках III тысячелетия до н. э. Северного Причерноморья, Балканского полуострова и Малой Азии (Мерперт Н.Я., 1972, с. 46–55; Формозов А.А., 1965, с. 98; и др.).
Об оседлом характере майкопских поселений свидетельствует, в частности, мощность культурного слоя на них. Толщина слоя Мешоко отмечена выше. Примерно такой же мощности слой достигает и на поселениях Ясенова Поляна (от 0,4–0,8 до 1,6 м). Причем на этих поселениях, как в Мешоко, культурный слой толще всего по краям и тоньше в центре поселения (Формозов А.А., Черных Е.Н., 1964, с. 107, 108). Укажем толщину культурного слоя и на некоторых других поселениях: у хут. Веселого — 0,55 м (Формозов А.А., Черных Е.Н., 1964, с. 104), на Скале — максимальная 0,7 м, в навесе Мешоко — 0,2 м, в навесах Хаджох I и III — местами 1,2 м (Формозов А.А., 1965, с. 70–72), в поселении на Серегинском поле — 0,5–0,6 м (Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988, с. 89), в Нальчикском поселении — 0,5 м (Чеченов И.М., 1973, с. 7, 8), в Галюгаевском — 0,4–0,6 м (Кореневский С.Н., 1989а, с. 31). Незначителен по мощности слой (до 1 м) и на поселении Мысхако, располагавшемся на берегу моря, в устье р. Мысхако, на высоком холме площадью 200×500 м (Гей А.Н., 1991б, с. 66). Что же касается Долинского поселения, то там культурный слой не был сплошным. Здесь открыты скопления древних культурных остатков. Последние находились также в раскопанных на поселениях ямах. И дерновый слой (слой I) и нижележащие слои II и III, содержавшие культурные остатки, довольно тонкие, в среднем толщина их 10–15 см (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 164–166). Можно сделать вывод, таким образом, что мощность культурного слоя на поселениях майкопской культуры невелика. Только на двух поселениях, да и то на отдельных их участках она превышает 1,5 м и ни в одном случае не превышает 2 м. Майкопские поселения, как видим, не идут ни в какое сравнение по мощности культурных отложений с поселениями куро-аракской культуры. В Закавказье нет по существу поселений III тысячелетия до н. э., в которых культурный слой не достигал бы толщины 2 м. Там поселения, подобно переднеазиатским теллям, отличаются мощными напластованиями, достигающими иногда толщины до 10 м и более. Если даже принять во внимание то, что какие-то определенные причины способствовали более быстрому накоплению слоя в куро-аракских поселениях, то все равно они представляются значительно более долговременными, чем поселения майкопской культуры[45].
К сожалению, данных для суждения о планировке майкопских поселений, характере и формах домостроительства, особенностях хозяйственных сооружений и, наконец, строительном деле крайне недостаточно. Судя по раскопкам Мешоко и Ясеновой Поляны, планировка этих поселений восстанавливается «как круг или овал из жилищ, пристроенных к оборонительной стене, с площадью-загоном для скота в центре» (Формозов А.А., Черных Е.Н., 1973, с. 108). На Долинском же поселении, видимо, никакой системы в расположении жилых и хозяйственных построек не было. Как полагают исследователи, жилища были не скучены на ограниченном участке, а отделены одно от другого широкими площадями, использовавшимися для посевов или посадок культурных растений (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 170).
Жилища на поселениях Мешоко и Ясеновая Поляна представляли собой легкие каркасные постройки, обмазанные глиной. Они опирались на деревянные столбы, укрепленные в специально вырытых или выдолбленных в скальном основании плато ямах. Дома были прямоугольные, площадью примерно 12×4 м, как в Ясеновой Поляне (Формозов А.А., Черных Е.Н., 1973, с. 108). Любопытно, что в Мешоко прослежен ряд столбовых ям от одной лишь стены. Предполагают, что второй стеной дома служила каменная оборонительная стена, к которой и были пристроены жилища. В таком случае ширина этого дома в Мешоко достигала 6 м (Формозов А.А., Черных Е.Н., 1973, с. 108).
Форма жилища на Долинском поселении не установлена. Здесь в одном случае прослежено направление стены (с востока на запад). Пол этой постройки представлял хорошо утрамбованную поверхность (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 170). На поселении обнаружены в большом количестве куски глиняной обожженной обмазки, часто со следами жердей и прутьев. Выяснено, что глиной обмазывали как плетеное сооружение, так и постройки, основу стен которых составляли параллельно расположенные прутья. Иногда прутья были расположены в несколько рядов (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 171).
Остатки жилища в виде прямоугольной глинобитной обожженной площадки пола и прямоугольной же столбовой конструкции открыты в Мысхако. Жилище размером 5×10 м было ориентировано вдоль обрыва (З-В). Три группы столбов поддерживали центральную часть перекрытия дома. На площади жилища найдены развалы сосудов, различные орудия и глиняная статуэтка (Гей А.Н., 1991б, с. 66, 67).
Остатки пола жилища в виде обожженной глиняной площадки прямоугольной формы (4,7×3,6 м) с лунками от столбовых конструкций по краю открыты и в поселении Свободное (Нехаев А.А., 1990, с. 7).
Остатки глинобитных жилых построек раскопаны также на поселениях Галюгаевское I (Кореневский С.Н., 1988б, с. 13) и Серегинское (Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988, с. 89–91)[46]. Но они в обоих случаях имели в плане форму, близкую к округлой. Так, постройка I на Серегинском поселении представляла собой округлое в плане сооружение, слегка вытянутое с востока на запад, диаметром 6–7 м (Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988, рис. 1, 2). Местами на высоту до 15 см сохранились основания стен постройки, толщина их до 30 см. В них прослежены отпечатки вертикально стоявших жердей в два ряда, в 10–15 см друг от друга. С восточной стороны в стене отмечен проход шириной 1,2 м. Поверхность стены с восточной стороны была хорошо заглажена. Зафиксированы остатки глинобитного пола толщиной 5 см.
В постройке открыты развалы двух печей и две глиняные обожженные площадки округлой формы (1,25×0,8 и 1,20×1,30 м) с небольшими очагами. Завал одной из печей находился на глинобитном основании полукруглой формы (55×70 см). Стены печи толщиной 3–4 см. Предполагается, что она имела свод полусферической формы и полукруглое устье (Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988, рис. 3).
Раскопанные на Галюгаевском поселении сооружения представляли собой остатки таких же примерно по форме и размерам жилых глинобитных построек на каркасной основе. Вскрыты остатки четырех жилищ. Они находились в 20–30 м друг от друга и имели подквадратно-овальную или округлую форму. Размеры их 42, 72 и 25 кв. м (Кореневский С.Н., 1993, с. 16). И в них у стен и в центре открыты остатки очажных сооружений.
Таким образом, на поселениях майкопской культуры зафиксированы остатки жилых построек как прямоугольной, так и округлой формы. Известно, что круглоплановая архитектура характерна для куро-аракской культуры на значительной чисти ее ареала. Она же была широко распространена в Закавказье, а также в Дагестане и в предшествующую эпоху. Вполне вероятно, что обычай сооружения однокомнатных жилых построек округлой формы возник на Северном Кавказе под влиянием многовековых архитектурных традиций Закавказья и Северо-Восточного Кавказа.
Представляют интерес остатки сооружений типа землянок, открытые на поселении у с. Урух в Кабардино-Балкарии. Здесь в нижнем — майкопском слое прослежено около десяти больших (длиной 8–9 м, глубиной до 1,4 м) ям, в заполнении которых отмечены кусочки глиняной обмазки, угольки и обломки керамики. Ни одно из них не исследовано, и потому их подлинное назначение неясно. Предполагается, однако, что это остатки землянок (Нечаева Л.Г., Мизиев И.М., 1969, с. 104, 105). Укажем в данной связи, что жилые постройки в виде землянок и полуземлянок выявлены и на отдельных поселениях эпохи ранней бронзы в Закавказье и Дагестане.
В майкопских поселениях открыто значительное количество различных по форме, размерам и назначению ям. В частности, на Долинском поселении часть ям имела округлые в плане очертания и суживалась книзу, а остальные, отличавшиеся крупными размерами имели форму усеченного конуса. Отличительным признаком последних является наличие в их основании плоских валунов или большого числа мелких камней со следами сильного действия огня. Безусловно, это ямы представляют собой остатки очажных сооружений — печей. Другие же могли служить местом хранения каких-либо запасов.
Значительное количество ям расчищено в Галюгае I. Они были вырыты близ стен жилищ и представляли собой обычные мусорные ямы, заполненные костями животных, обломками керамики и каменных орудий и другими отходами. Размеры их: диаметр 0,5 м, глубина 0,4–0,5 м (Кореневский С.Н., 1993, с. 17).
Приведенные данные, которыми в общем исчерпываются в настоящее время наши знания о топографии, планировке и формах жилищ поселений эпохи ранней бронзы Северного Кавказа, настолько ограниченны, что по ним трудно составить сколько-нибудь полное представление о майкопском поселении, особенностях его архитектуры и т. п. По ним невозможно установить с должной убедительностью и то, претерпевали какие-либо заметные изменения планировка поселений, формы хозяйственно-бытовых сооружений и техника домостроительства на протяжении развития майкопской культуры. Поэтому имеющиеся на сегодня данные крайне недостаточны для решения таких важных вопросов, как происхождение, генезис и хронология культуры Северного Кавказа раннебронзового века.
Погребальные памятники майкопской культуры изучены в значительном количестве и на всей территории ее распространения. Они представляют собой почти исключительно курганы.
Опубликована почти полная сводка погребальных комплексов майкопской культуры, известных по литературе до 1974 г. (Мунчаев Р.М., 1975, с. 212–304). Большое число погребений данной культуры исследовано и в 70-80-е годы. К ним относятся ряд комплексов, раскопанных в Кабардино-Балкарии (Чеченов И.М., Батчаев В.М., 1976; Батчаев В.М., Чеченов И.М., 1976а, б; Чеченов И.М., 1980; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1980; 1984; Кореневский С.Н., 1980а; Батчаев В.М., 1984; Мизиев И.М., 1984; Чеченов И.М., 1984; Чеченов И.М., Керефов Б.М., 1984; и др.), курганы у аула Кубина в Карачаево-Черкесии (Биджиев Х.Х., 1980), Новоселицком р-не Ставрополья (Державин В.Л., Тихонов Б.Г., 1980), у ст-цы Воровсколесской на границе Прикубанья и Ставропольского края (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989), в Кисловодске, близ пос. Иноземцево и в других пунктах Кавминвод (Петренко В.Г. и др., 1977; Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982; Березин Я.Б., 1982; Кореневский С.Н., 1986; 1988а; 1990а; и др.) и, наконец, в различных районах Краснодарского края, особенно в Адыгее (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980; Резепкин А.Д., 1981; 1983; 1986; 1989; 1991б; Бестужев Г.Н., Резепкин А.Д., 1983; Трифонов В.А., 1983; 1991б; Лесков А.М., 1984; 1985; Ловпаче Н.Г., 1985; Каминская И.В., 1984; Днепровский К.А., 1984; 1991; Нехаев А.А., 1986; 1988; Каминский В.Н., 1987; Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988; и др.).
Полагаю, что здесь нет необходимости давать описание какого-либо отдельного погребального комплекса, включая даже такие, как Майкопский курган, Новосвободненские дольмены, Нальчикская гробница и др. Они неоднократно и подробно рассмотрены в различных изданиях и хорошо известны. Самыми исследованными памятниками являются могильник Клады близ ст. Новосвободной, курганные группы у г. Усть-Джегута и хут. Валуйского Прикубанского р-на Ставропольского края и в бассейнах Чегема и Баксана в Кабардино-Балкарии, а также у с. Бамут Ачхой-Мартановского р-на Чечено-Ингушетии, где обследовано более 20 комплексов майкопской культуры (Мунчаев Р.М., 1975, с. 286–307). Наибольшее же количество изученных погребальных памятников рассматриваемой культуры происходит с территории Северо-Западного Кавказа и Центрального Предкавказья. Только в бассейне Чегема, у селений Чегем I, Чегем II и Кишпек Чегемского и Баксанского р-нов Кабардино-Балкарии раскопано, видимо, не менее 50 майкопских погребений (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 3, 5; Бетрозов Р.Ж., 1975, с. 98; и др.). До 20 примерно майкопских погребений раскопано на Кавминводах и пять — в Северной Осетии (Кореневский С.Н., 1988в, с. 8; 1993, рис. 27).
Общее же количество известных погребений майкопской культуры, включая условно относимые к ней, приближается в настоящее время к 150 (в последней сводке по погребальному обряду майкопской культуры учтено 116 комплексов; Резепкин А.Д., 1989, с. 3–5). При этом следует отметить, что многие из исследованных майкопских погребений, особенно раннего этапа, оказались ограбленными, т. е. представляют собой разрушенные комплексы. Так, например, около 20 из более чем 50 раскопанных в Кабардино-Балкарии погребений майкопской культуры были разграблены еще в древности, а на Кавминводах — восемь из десяти (Кореневский С.Н., 1988в, с. 8). Оказалась ограбленной и значительная часть погребений в Усть-Джегутинском могильнике. Но несмотря на это, погребальные комплексы Центрального Предкавказья по сравнению с прикубанскими отличаются большей документированностью (Кореневский С.Н., 1988в, с. 8).
Значительное большинство выявленных погребений относится к позднему этапу майкопской культуры. Прежде чем перейти к характеристике отдельных групп погребальных памятников, отметим следующее. Для майкопской культуры повсеместно и для всех этапов характерен курганный обряд захоронения. Известно всего несколько майкопских погребений, над которыми не были насыпаны курганы. Это погребение в каменном ящике на стоянке Скала (Формозов А.А., 1965, с. 65, 66) и ряд захоронений в районе Кисловодска, которые были совершены в естественных холмах (Кореневский С.Н., 1986, с. 37; 1988а, с. 90). Не прослежены насыпи и на Псекупском могильнике (Ловпаче Н.Г., 1985, с. 17), но они, возможно, там размыты (Кореневский С.Н., 1988а, с. 90). Наконец, не была сооружена насыпь, как считают исследователи, над майкопским погребением в кургане 3 у ст-цы Воровсколесской до появления там захоронений эпохи средней бронзы (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 211).
Еще относительно недавно на Северном Кавказе не были известны курганы домайкопского времени (Мунчаев Р.М., 1975, с. 309). К настоящему же времени только в Центральном Предкавказье выявлено не менее восьми подкурганных захоронений энеолитической эпохи (Кореневский С.Н., 1988в, с. 6). В тех случаях, когда четко документирована курганная стратиграфия, установлено, что эти погребения старше майкопских, что они является, по сравнению с последними, древнейшими погребениями в курганах. Энеолитические погребения были совершены на спине, в скорченном положении, головой на восток и густо засыпаны охрой (Кореневский С.Н., 1988в, с. 6, 7). Курганные погребения домайкопского времени (мариупольского облика) открыты также на Кубани, в частности у ст-цы Старо-Нижнестеблиевской (Нехаев А.А., 1990, с. 20).
Следовательно, курганный обряд захоронения практиковался на Северном Кавказе еще в предшествующую, энеолитическую эпоху. В эту же эпоху, а возможно, и раньше, хоронили своих сородичей под курганной насыпью в Закавказье и в степях Северного Причерноморья. Возник ли данный обычай самостоятельно или был привнесен сюда с Южного Кавказа или Северного Причерноморья, сказать сейчас затруднительно.
Курганы майкопской культуры имели почти всегда округлую форму и достигали иногда больших размеров. Четкой планировки в их расположении не прослеживается. Они часто расположены в ряд по направлению северо-запад — юго-восток или юго-запад — северо-восток (Мунчаев Р.М., 1975, с. 228, 287).
Изучение некоторых конструктивных особенностей курганных сооружений и деталей обряда захоронения позволяет, как отмечалось, выделить среди погребальных памятников две основные группы курганов — раннюю и позднюю. Еще одну — промежуточную между ними группу составляет ряд курганов.
Раннюю группу составляют курганы в Майкопе, на «участке Зиссермана» у ст-цы Тифлисской (3 и 4), у ст-цы Казанской, в г. Армавире, у с. Красногвардейское, у г. Усть-Джегута (7-13) и хут. Валуйского (43–46), у селений Старый Урух и Нартан, у г. Кисловодска и др. Особенностью этих курганов является то, что все они земляные, и погребения в них совершены в больших глубоких прямоугольных ямах, иногда с округленными углами. Наиболее полное представление о курганах этой группы дают насыпи Устьджегутинского могильника, в частности курганы 7-13.
Последние были расположены в один ряд по направлению северо-запад — юго-восток. Они почти аналогичны по устройству, хотя и не отличаются одинаковыми размерами. Самый большой из них (курган 7) достигал в диаметре 42 м при высоте 3,3 м, а наименьший (курган 9) — соответственно 23,5 и 0,8 м. В основании большинства из этих курганов находились кромлехи в виде кольца из речных булыжников, а иногда и из известняковых плит, в диаметре от 21 до 31,6 м. Кроме того, все эти курганы имели ближе к краям наброски из известняка в виде широкого замкнутого круга. Эти известняковые пояса лежали в большинстве случаев наклонно по склону насыпи, поэтому предполагается, что ими специально укреплены края первоначальной насыпи курганов.
В центре всех курганов открыты могилы в виде больших прямоугольных ям, ориентированных по линии северо-восток — юго-запад (курганы 7, 10,13) или восток-запад (курганы 8, 9). В кургане 7 могила имела округленные углы. Размеры самой крупной могилы — длина 5 м, ширина 3,5 м, глубина 1,2 м (курган 13), а наименьшей — 3×2×0,6 м (курган 10). В курганах 12 и 13 стены могилы были укреплены сложенной насухо каменной кладкой шириной 0,5–0,6 м. Почти все могилы были перекрыты дубовыми плахами и засыпаны сверху известняком.
К сожалению, затруднительно судить о способе захоронения, ориентировке погребенных и т. д., так как все погребения оказались разрушены. Судя по положению костей в погребении кургана 11, захоронение было совершено в скорченном состоянии и головой на запад. В другом же случае (курган 10) установлено, что в могиле было погребено до пяти умерших. По два покойника было погребено, по-видимому, в курганах 43 и 45 у хут. Валуйского. В большинстве погребений ранней группы Устьджегутинских курганов на дне могилы или на костях отмечена красная охра. Густая же засыпка погребений ярко-красной охрой прослежена также в курганах 43, 45, 46 у хут. Валуйского. В некоторых курганах на дне могилы отмечена камышовая подстилка.
Майкопский курган, как и ряд других, отличался теми же особенностями. Под насыпью этого большого земляного кургана находился кромлех в виде каменного кольца. В центре его была устроена огромная могила (5,33×3,73×1,42 м) с закругленными углами и несколько вогнутыми стенками, ориентированная по оси северо-восток — юго-запад. Она разделена деревянными перегородками на три части и покрыта сверху деревянным настилом. На дне могилы, выложенной речным булыжником, лежали три скорченных костяка, густо посыпанные красной охрой.
Опубликовано одно из семи майкопских погребений, раскопанных в кургане у с. Красногвардейское в Адыгее. Оно интересно, прежде всего, находкой в нем каменной цилиндрической печати месопотамского типа. Курган был высотой около 3,5 м. Погребение 4 находилось в юго-западной части кургана. Могильная яма прямоугольной формы (СВ-ЮЗ) с округленными углами (табл. 44, 7). Размеры ее 2,44×1,60 м при глубине 0,45 м. Захоронение было совершено в скорченном положении, на правом боку, головой на юго-запад, кисти рук находились, видимо, перед лицом (Нехаев А.А., 1986, с. 244, 245). В могиле обнаружены отмеченная выше печать и шесть глиняных сосудов, положенные перед погребенным.
Таблица 44. Майкопская культура. Планы погребений.
1, 8 — Бамутский могильник; 2 — гробница в Нальчике; 3 — курган 2 у ст-цы Старокорсунской, погребение 18; 4 — Скала; 5 — курган 8 у сел Грушевское и Калиновское; 6 — погребение 4 в кургане 1 у хут. Чернышев; 7 — курган у с. Красногвардейское.
К сожалению, не изданы все курганы, поэтому мы не знаем, какое из семи погребений было древнейшим, что оно из себя представляло и как стратиграфически соотносятся между собой остальные майкопские погребения этого кургана.
Отметим также курган у с. Нартан в Кабардино-Балкарии, достигавший в диаметре 100 м при высоте 13 м. Под его насыпью открыта огромная могильная яма прямоугольной формы (7×4 м) глубиной 1,8 м, оказавшаяся полностью ограбленной. Стены могилы были тщательно обложены булыжником. Деревянные конструкции ее были преднамеренно сожжены (Чеченов И.М., Керефов Б.М., 1984, с. 16).
Разграбленным оказалось и основное погребение (13) в кургане 3 у ст-цы Воровсколесской Андроповского р-на Ставропольского края. На дне подпрямоугольной ямы (2,7–2,8×2 м) находились останки женского костяка в скорченном положении на левом боку головой на запад, а также небольшой залощенный горшок раннемайкопского типа и обломок бронзового ножа без черенка (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 208–211, 232, рис. 17, 1, 2).
Следует выделить, по нашему мнению, древнейшее погребение (2) Уляпского кургана 10. Оно было совершено в неглубокой (35 см) яме, дно которой было покрыто мелкой галькой, а стены выложены деревом (Днепровский К.А., 1986, с. 33). В нем найдены бесчеренковый бронзовый нож и аналогичный серебряному кубку из Майкопского кургана глиняный круглодонный сосуд с высокой шейкой (Бианки А.М, Днепровский К.А., 1988, рис. 2, 2; 3, 5). В данном случае обращает внимание не столько наличие деревянной обкладки стен могилы (как отмечалось, в курганах Усть-Джегуты и Нартана зафиксированы выкладки стен могил камнем), а сколько галечная вымостка дна могилы. Наличие последней характерно для погребальных сооружений новосвободненского этапа майкопской культуры во всем ее ареале. Эта особенность сооружения могил возникает на Северном Кавказе в эпоху ранней бронзы на майкопском этапе и получает широкое распространение на позднем этапе развития Майкопа. В Новосвободненских курганах, например, выкладка дна могил галькой характерна для второго типа выделяемых здесь погребальных сооружений. Последние же представлены в могильнике Клады во всех хронологических горизонтах, кроме нижнего (Резепкин А.Д., 1989, с. 4).
Можно констатировать таким образом, что по характеру насыпи и наличия под ней, как правило, каменного кромлеха, по форме и ориентировке могилы и некоторым другим признакам курганы рассмотренной группы объединяются между собой, отличаясь в то же время по ряду особенностей от остальных курганов майкопской культуры. Хотя погребения в этих курганах оказались во многих случаях разрушенными, способ захоронения в них едва ли может вызвать серьезные сомнения. Они были совершены в скорченном положении, на боку и ориентированы головой преимущественно в южный сектор. В отдельных могилах зафиксированы останки нескольких захоронений.
По классификации А.Д. Резепкина рассмотренная группа памятников составляет первый и второй типы погребальных сооружений майкопской культуры (Резепкин А.Д., 1989, с. 3, 4)[47]. Для первого типа им учтено 36 погребений. Могила в виде прямоугольной с закругленными углами ямы, длиной в среднем 1,7 м. Погребенные лежали скорчено, на правом или левом боку, кисти рук перед лицом, головой в южный сектор. Отмечены следы охры и угля. Погребений же второго типа учтено 49. Могильная яма длиной от 2 до 5 м. Дно могил выложено галькой, а стены — камнями или деревом в 1–3 венца. Положение и ориентировка погребенных, как и в первом случае. Во всех могилах отмечена охра, иногда в больших количествах; уголь редок (Резепкин А.Д., 1989, с. 4).
К глубокому сожалению, диссертация А.Д. Резепкина в целом или даже часть ее, посвященная классификации погребального обряда и инвентаря майкопской культуры, пока не издана. Поэтому мы не можем с уверенностью сказать, насколько правомерны все заключения А.Д. Резепкина. Стратиграфические наблюдения, сделанные на могильнике Клады, безусловно, заслуживают большого внимания. Однако, по нашему мнению, они недостаточны для общих заключений о периодизации и соотношения погребальных памятников майкопской культуры в целом. Для нас в данном случае важно, что первый тип погребений в Кладах встречен только в пределах нижнего горизонта могильника, тогда как второй распространен в остальных горизонтах, кроме нижнего (Резепкин А.Д., 1989, с. 4).
Следовательно, отнесение рассмотренных погребальных комплексов к относительно ранней группе памятников майкопской культуры является вполне обоснованным. В пределах ее должны быть и действительно имеются разновременные комплексы. Так, например, Майкопский курган и Устьджегутинские курганы относятся к одному — раннему — этапу майкопской культуры, но это не абсолютно синхронные памятники: мне представляется, что первый относительно моложе последних.
Следует подчеркнуть, что раннемайкопские погребения объединяются и единством представленного в них инвентаря, главным образом керамики. Это в основном небольшие горшки с шаровидным корпусом и невысоким венчиком. В центральном погребении Майкопского кургана, например, находилось девять глиняных сосудов (стояли у западной стенки могилы). В погребениях Устьджегутинских курганов обнаружено около 25 целых сосудов аналогичной формы, а также обломки еще 12–15 подобных горшков. Количество их в погребениях примерно от трех до шести. Лишь в кургане 13 их было 12. Они найдены в разных частях могилы. Такие же горшки представлены и в других комплексах. Интересный комплекс из шести сосудов содержало погребение 4 у с. Красногвардейское.
Что же касается других предметов инвентаря, то их совсем немного и найдены они лишь в отдельных погребениях. Так, в кургане 13 Устьджегутинского могильника обнаружены каменные брусок, оселок и тесловидное орудие, а также костяная игла (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 44, 7, 8; 46, 9). В отдельных погребениях (курганы на уч. Зиссерманов, в Усть-Джегуте, у ст-цы Воровсколесской и др.) представлены бронзовые бесчеренковые ножи-кинжалы (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 41). Мы здесь не рассматриваем, конечно, сам Майкопский курган, отличавшийся, как известно, исключительным богатством и разнообразием погребального инвентаря. Это связано с особым положением данного кургана, в котором был погребен, вероятно, родо-племенной вождь или жрец.
Курганов, занимающих промежуточное положение между ранними и поздними погребальными памятниками майкопской культуры, известно немного. Они не составляют четко выраженную группу, подобно курганам ранней и поздней групп, поэтому их выделение и детальная характеристика — дело будущего. В данную группу могут быть включены курганы в Кепах, у хут. Рассвет, у ст-цы Раевской и, возможно, еще несколько комплексов (в том числе из могильника Клады) на Северо-Западном Кавказе, а также, по всей видимости, ряд погребений в Кабардино-Балкарии — у с. Старый Урух, и особенно в бассейне Чегема (Мунчаев Р.М., 1975, с. 313–315; Попова Т.Б., 1963, с. 44).
Чем своеобразны эти курганы? Возьмем для примера курган в Кепах. Он содержал характерную для курганов первой группы форму глиняной посуды в виде небольшого округленного горшка (Сокольский Н.И., 1965, рис. 41, 2). Кроме того, здесь, под насыпью находилась могила глубиной 0,6 м, в которой лежал костяк скорчено, на боку и головой на юго-восток. В погребении отмечена и красная охра. В отличие от раннемайкопских курганов в этом кургане могила была засыпана камнями. Эта же конструктивная особенность, как будет показано ниже, характерна для следующей — поздней — группы курганов майкопской культуры. То же самое наблюдается в курганах у хут. Рассвет (Крушкол Ю.С., 1963). По инвентарю, включающему в себя керамику, бронзовый нож-кинжал и каменный сосудик, они стоят, несомненно, ближе к курганам первой группы, но по наличию в курганах каменных надмогильных сооружений, а также другим чертам, сближаются с курганами поздней группы. И в насыпях у ст-цы Раевской (Сизов В.И., 1899, с. 94, 95) и с. Старый Урух (Крупнов Е.И., 1950, с. 223, 224) прослеживается сочетание типичных признаков ранних и поздних курганов майкопской культуры[48]. Общие для обеих групп курганов признаки содержат и некоторые комплексы в бассейне Чегема, хотя в них, правда, преобладают материалы, имеющие аналогии в позднемайкопских памятниках (Мунчаев Р.М., 1975, с. 315).
Ко второму этапу майкопской культуры по А.А. Формозову (т. е. к промежуточной группе майкопских памятников) отнесены два погребения эпохи ранней бронзы в курганах 1 и 2 у хут. Жуковского Ставропольского края. Они находились в больших ямах подпрямоугольной и овальной формы. Костяки лежали на спине, головой на восток и северо-восток. Обращает на себя внимание и то, что в кургане 1 (погребение 9) покойник был положен на черноземную подсыпку, имевшую прямоугольную форму (1,45×0,65 м) и покрытую слоем охры толщиной 1 см. Весь костяк был покрыт корой. В могиле найдены баранья лопатка и другие кости животного (Державин В.Л., Тихонов Б.Г., 1980, с. 76, 77). Керамика в этих курганах раннемайкопского типа, а металлический инвентарь аналогичен соответствующим предметам из позднейших комплексов рассматриваемой культуры.
Вполне возможно, что ряд курганных комплексов, раскопанных в Красногвардейском и Шовгеновском районах Адыгеи, могут относиться к промежуточной группе майкопских погребальных памятников. Неслучайно, что здесь выделяется вариант погребального обряда, практиковавшийся как на майкопском, так и на новосвободненском этапах развития майкопской культуры (Бианки А.М., Днепровский К.А., 1988, с. 72).
Таким образом, отмеченные данные могут свидетельствовать о существовании среди погребальных комплексов майкопской культуры промежуточной между ранней и поздней группы курганов. Правомерность ее выделения становится еще более убедительной после анализа следующей — поздней — группы майкопских курганов.
Последняя довольно значительна и объединяется вокруг новосвободненских курганов с дольменами и нальчикского кургана с гробницей. Любопытно, что в ранней и поздней группах курганов «головные» памятники отличаются от остальных своеобразными погребальными сооружениями и исключительным богатством содержащегося в них инвентаря. Это своеобразие объясняется, конечно, тем, что в них погребены видные представители родо-племенной знати.
По форме и размерам позднемайкопские курганы не отличаются от ранних курганов. Однако существенное различие наблюдается в конструкции самой насыпи. Оно выражается в том, что насыпи подавляющего большинства курганов данной группы содержат каменные конструкции (табл. 45, 1–4). Так, в Бамутском могильнике из 18 курганов 14 имели каменные конструкции в виде надмогильных сооружений в центре курганов, сложенных из речных булыжников (табл. 45, 4). Каменные сооружения обычно округлой формы достигали в диаметре от 5–6 (курган 2) до 21 (курган 15) и 24 м (курган 14). В указанных курганах центральная часть насыпи от основания до верхушки была сооружена из камня (табл. 45, 4). Часто эти каменные курганы внутри насыпи оказываются окруженными одним или двумя рядами массивных колец-кромлехов. В Устьджегутинском могильнике, например, открыто по три кромлеха в одном кургане, причем весьма аккуратно сложенных: один ряд из круглых булыжников, второй — из песчаниковых плит и т. д. (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 43).
Таблица 45. Майкопская культура. Планы и разрезы курганов.
а — гумус; б — суглинок; в — керамика; г — краска на камнях; д — глина; е — камни; ж — кости животных; з — материк.
1 — курган у аула Кубина; 2 — курган 7 близ сел Грушевское и Калиновское; 3 — курган 8, там же; 4 — курган 15 у с. Бамут.
Каменные конструкции открыты в насыпи курганов у станиц Новосвободной, Андрюковской, Псебайской, Келермесской, у сел Лескен, Докшукино, у селений Лечинкай, Чегем I и II, и Кишпек: близ аула Кубина (табл. 45, 1), у сел Грушевское и Калиновское (табл. 45, 2, 3), у г. Пятигорска и в районе г. Кисловодска, в Бачиюрте и других пунктах. Во многих из этих курганов имелись кромлехи. Таким образом, присутствие каменных конструкций является характерной чертой рассматриваемой группы курганов, хотя не все насыпи их содержат. Укажем для примера, что из раскопанных в 1974 г. 18 курганов эпохи бронзы у сел. Лечинкай в Кабардино-Балкарии пять (2, 7, 13, 16 и 17) содержали десять позднемайкопских погребений. Эти курганы (высотой от 2 до 4 м) были перекрыты каменным панцирем в виде одного-двух слоев булыжника. Во всех пяти насыпях открыты кромлехи, в том числе в курганах 2 и 17 в виде двойных концентрических кругов, сложенных из камня (Батчаев В.М., 1984, с. 132–134). Кромлехи выявлены также почти во всех (не менее 30) курганах, исследованных у селений Чегем I и II.
Другой особенностью этих курганов является то, что погребения в них совершены не в крупных могильных ямах, как в раннемайкопских курганах, а в большинстве случаев непосредственно под каменным сооружением — на уровне древнего горизонта[49]. Так, почти во всех бамутских курганах могилы устроены на древней поверхности. Они отличаются, как правило, прямоугольной формой и крупными размерами. К примеру, такие могилы, выложенные слоем мелкой гальки и укрепленные по краям речными булыжниками (табл. 44, 1) или деревом (табл. 44, 8), открыты здесь в курганах 4, 14 и 15 (Мунчаев Р.М., 1975, с. 300–305). В кургане 3 могила с галечной вымосткой была обложена по краям бревнами (Мунчаев Р.М., 1975, с. 288).
Обратимся в данной связи и к Устьджегутинскому могильнику. Курганы 7-13 (а также 43–46 у хут. Валуйского), относящиеся к раннемайкопской группе, были исключительно земляные, а погребения в них совершены в больших глубоких материковых ямах. В остальных же майкопских курганах могилы были устроены на уровне древнего горизонта, за одним исключением — кургана 3, где прослежена могила неправильной овальной формы, углубленная в материк. Во всех этих курганах имелись надмогильные сооружения в виде каменных курганчиков (Мунчаев Р.М., 1975, с. 316).
Устройство могилы на поверхности земли и засыпка ее булыжниками или сооружение над ней каменного курганчика можно считать типичными для курганов поздней группы. Об этом свидетельствуют убедительно и курганы в г. Нальчике, у станиц Новосвободной, Андрюковской, Псебайской, Келермесской, Воздвиженской и т. д. Во всех указанных курганах могилы имели галечную вымостку. Следовательно, и данный признак следует признать особенностью позднемайкопских курганов. В некоторых курганах этой группы (в Бамуте, у ст-цы Воздвиженской) погребения были совершены как бы на платформах, аккуратно выложенных галькой (Мунчаев Р.М., 1975, с. 317).
Что же касается могил, то в большинстве курганов поздней группы они представляли собой прямоугольную площадку обычно больших размеров (например, в бамутских курганах: 2,2×1,6; 4,1×3 м и т. д.), ориентированную чаще по оси северо-запад-юго-восток. В тех случаях, когда нет галечной вымостки, как, например, в Устьджегутинских курганах, установить форму могилы и определить ее ориентировку не удается.
В курганах у с. Лечинкай, где выявлена целая серия позднемайкопских погребений, могильные ямы были слегка углублены в материковый слой. Они отличались, как правило, значительными размерами (3,4×2; 3,5×2,8; 1,8×1,1 м; и т. д.). Раскопаны и две небольшие по размерам могильные ямы (0,98×1,2; 0,8×0,5 м). Одна могила (курган 13) была прямоугольной, с закругленными углами. Стенки ее, обложенные одним слоем камней, плавно сужались книзу (размеры вверху 3,4×2 м, внизу 2,2×1,2 м). А могильная яма в кургане 17 имела в плане округлую форму, диаметр ее 2,7 м (Батчаев В.М., 1984, с. 134). Это, пожалуй, единственное погребальное сооружение такой формы в майкопской культуре. В то же время, как известно, в могильниках Закавказья и Дагестана раннебронзового века открыты гробницы округлого плана.
Еще одной отличительной особенностью курганов поздней группы является то, что могилы в отдельных из них представляли собой разнообразные каменные гробницы. В могильнике Клады они занимают третий и четвертый горизонты. Гробницы составляют четвертый тип погребальных сооружений майкопской культуры. Их немного, учтено всего семь (Резепкин А.Д., 1989, с. 5). Наиболее известными среди них являются дольмены в новосвободненских курганах, а также нальчикская подкурганная гробница. Эти погребальные сооружения находились под насыпью кургана, как правило, на уровне древнего горизонта, некоторые из них были завалены булыжниками. В курганах у ст-цы Новосвободной открыто несколько дольменов и одна оригинальная гробница цилиндрической формы с конической крышей, сложенная из одиннадцати вертикально поставленных плит. Дольмены по существу не отличаются друг от друга. Они двухкамерные, только один имел двухскатную крышу, а остальные — горизонтальное перекрытие. Кроме того, в поперечной плите, разделявшей гробницу на две камеры, имелось отверстие округлой и реже — четырехугольной формы.
Обратим внимание на гробницу в кургане 28 в могильнике Клады, стены одной из двух камер которой (три с внутренней, одна с внешней стороны) были покрыты росписью охристо-красного и черного цветов по белому фону. Изданы две плиты с изображениями (Резепкин А.Д., 1987б, с. 26–33, рис. 1). На одной расположены в цепочку изображения бегущих «лошадей», центр плиты занимает фигура сидящего человека с раскинутыми ногами. На второй поперечной плите имеется крупное, на высоту до 82 см, схематическое изображение человека без головы, с вытянутой рукой над колчаном и луком. Сюжет росписи достаточно сложен. Сделана попытка интерпретации его в свете мировоззренческих представлений индоевропейцев (Резепкин А.Д., 1987б, с. 31).
Для майкопской культуры известны пока эти несколько мегалитических гробниц в виде дольменов. Они открыты к тому же в одном районе Прикубанья — у ст. Новосвободной. Монументальное погребальное сооружение из массивных плит раскопано в кургане 1 (во второй курганной группе) у сел. Кишпек Баксанского р-на Кабардино-Балкарии. Она рассматривается как дольменообразная гробница. Длина ее камеры 2,55 м, ширина 2 м, глубина 0,9 м. Пол гробницы выложен массивными плитами туфа (Чеченов И.М., 1984, рис. 6–8). Это обычная гробница, отличная от новосвободненских дольменов, как и от аналогичных сооружений эпохи бронзы Северо-Западного Кавказа и Абхазии. Как устанавливается, дольмены появляются в западной части Северного Кавказа на позднем этапе майкопской культуры (Мунчаев Р.М., 1975, с. 318), но обычай погребения в таких гробницах широко распространился здесь во II — начале I тысячелетия до н. э. (Марковин В.И., 1978).
Что же касается каменной одиннадцатигранной гробницы в Новосвободной и гробницы в Нальчике, сложенной из 24 вертикально поставленных плит, то они представляют собой уникальные могильные сооружения. Отметим, кстати, что на окраине г. Кисловодска был разрушен курган с могильным сооружением из крупных каменных блоков, близкий по конструкции нальчикской гробнице (Кореневский С.Н., 1988а, с. 88–90). Из этого погребения происходит, в частности, бронзовый котел, аналогичный обнаруженным в ряде позднемайкопских памятников.
Во всех случаях, когда мы встречается с необычной формой могильных сооружений, то обнаруживаем в последних богатый погребальный инвентарь. Так было в Майкопском кургане, такую же картину мы наблюдаем в курганах поздней группы. Поскольку инвентарь дольменов у ст-цы Новосвободной, раскопанных в 1898 г., и Нальчикской гробницы (табл. 44, 2), исследованной в 60-е годы (Чеченов И.М., 1970; 1973), достаточно известен, обратим здесь внимание на сравнительно недавно (в 1979–1980 гг.) вскрытую в могильнике Клады гробницу, уступающую по богатству инвентаря лишь Майкопскому кургану. Она открыта в кургане 31, занимавшем крайнее северное положение в ряду из восьми наиболее крупных насыпей могильника (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980; Резепкин А.Д., 1991б).
Курган имел земляную насыпь и достигал в диаметре 61 м при высоте 4,1 м. В основании кургана расчищены три кромлеха. Пять из шести вскрытых погребений относятся к новосвободненской группе майкопской культуры. Погребение 4 находилось в центре под насыпью, на уровне древней дневной поверхности. Могила — в виде прямоугольной (1,25×1,6 м) подстилки из желтой глины, перемешанной с речной галькой и покрытой слоем органической массы со следами охры. Погребенный лежал в ее западной половине в скорченном положении, на правом боку, с руками перед лицом и головой на юго-восток. В могиле найдены два кремневых отщепа, два золотых кольца и чернолощеный сосуд (Резепкин А.Д., 1991б, с. 167, рис. 3, 1). Над ним находилось погребение 3. Прямоугольная (2,1×1,7 м) могила была обложена со всех сторон камнями на высоту до 0,6 м. На дне ее прослежены следы охры. Погребение разрушено. У восточной стены найден красноглиняный сосуд в обломках, а в центре — кремневый отщеп.
В насыпи кургана открыты также погребения 1 и 2. Первое из них представляло собой каменный ящик с галечной вымосткой дна, погребение 2 — галечную вымостку ромбовидной формы (1,65×1,5 м). Останки костяков в них не прослежены (Резепкин А.Д., 1991б, с. 174).
Наибольший интерес представляет погребение 5, располагавшееся под насыпью, в 11 м к ЮЮВ от центрального репера. Могила в виде двухкамерной гробницы, перекрытой двумя каменными плитами и ориентированной по линии север-юг. Длина первой камеры (северной) 136/137 см, ширина 122/127 см, высота 76 см, а второй — соответственно 106, 127 и 81 см. Полы камер покрыты плитами, лежащими на древней дневной поверхности. Гробница была окружена каменной наброской. В центре ее передней плиты было выбито круглое отверстие диаметром 42–43 см. В могиле открыты останки ребенка до 7 лет и взрослого, погребенного скорчено, на правом боку, головой на юго-юго-восток. Как отмечает автор раскопок, камеры заполняли десятки вещей, лежавших в два-три слоя (Резепкин А.Д., 1991б, с. 172). Там, в частности, найдены четыре бронзовые разнотипные и один каменный топоры, 14 бронзовых ножей-кинжалов, включая вотивные, и один кремневый, бронзовый меч длиной 63,5 см, кремневые асимметричные наконечники стрел, два бронзовых долота, серебряная и бронзовая стамески, бронзовые шилья (3) и игла, два бронзовых крюка, бронзовое колесо (штандарт), точильный и гладильный камни, бронзовый слиток (7×3×0,7 см), три деревянные палочки длиной от 8 до 11,8 см, бронзовая бляшка, игральные кости (6 экз.), бронзовые (блюдо, котел, две глубокие чаши и др.) и шесть глиняных орнаментированных сосудов, бронзовая и серебряная фигурки собак, две серебряные посоховидные булавки, золотые и серебряные бляшки и бусины, подвески из горного хрусталя, сердоликовые бусины (104 экз.), серебряная пронизка, золотые кольца, подвеска из зуба человека в золотой обойме, две золотые подвески с кинжальчиком, а также кремневая ноже видная пластина (Резепкин А.Д., 1991б, с. 172–188, рис. 4-12).
Ясно, что подобные богатые погребения принадлежали не рядовым членам общества, а представителям родо-племенной знати, включая вождей племен (Массон В.М., 1973, с. 103, 104)[50]. Ведь необычны только форма могильного сооружения и богатство самих этих могил, в остальном же эти курганы не отличаются от других. Укажем при этом на то, что и в богатых курганах, и в рядовых наблюдается единый способ погребения.
И последний (пятый по А.Д. Резепкину) тип погребальных сооружений майкопской культуры — это каменные ящики. Их исследовано около десяти. Захоронения в них совершены так же, как в гробницах (Резепкин А.Д., 1989, с. 5). Они открыты не только на Северо-Западном Кавказе — в Прикубанье (стоянка Скала (табл. 44, 4), могильник Клады) и, возможно, на Тамани (Трифонов В.А., 1991б, с. 106), но и в Центральном Предкавказье, в частности — в курганах 6 и 8 (табл. 44, 5) близ сел Грушевское и Калиновское (Мишина Т.Н., 1989, с. 235–239) и в окрестностях Кисловодска, где каменный ящик (1,6×1,4×0,9 м) был перекрыт плитой и завален слоем камней диаметром 3,4 м, толщиной 0,95 м. Погребение было совершено скорчено, на боку, головой в западный сектор. В нем найдены два глиняных сосуда, один из которых изготовлен с помощью гончарного круга (Кореневский С.Н., 1988а, с. 88). (Известно, что каменные ящики, как тип погребального сооружения, получают в последующую эпоху широкое распространение на Северном Кавказе, особенно в его горных районах.)
В подавляющем большинстве позднемайкопских курганов захоронения совершены в скорченном положении и главным образом на правом боку. Так, в 11 из тех 14 случаев, когда удалось определить положение погребенного в бамутских курганах, покойники лежали на правом боку. На правом же боку находились костяки во многих других курганах Северного Кавказа, в частности в многочисленных погребениях у сел. Чегем I, Чегем II и Кишпек (Мунчаев Р.М., 1975, с. 319; Чеченов И.М., 1976, с. 149; и др.). По сути дела, известно лишь одно позднемайкопское погребение (в кургане 2 в Бамуте), в котором костяк лежал на левом боку (Мунчаев Р.М., 1975, с. 288). Таково же, правда, было положение погребенного в курганах 4 и 6 у ст-цы Мекенской (Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963, с. 21, 23), но твердой уверенности в принадлежности данных комплексов к майкопской культуре не имеется (Мунчаев Р.М., 1975, с. 285, 319).
Кроме того, в том же Бамуте открыто погребение на спине, с подогнутыми ногами и головой на юго-запад-запад (курган 3)[51], раскопана (курган 12) могила с захоронением отдельных частей тела от двух умерших и, наконец, выявлена (курган 6) могила-кенотаф (Мунчаев Р.М., 1975, с. 319, 320).
Что касается ориентировки погребенных в позднемайкопских курганах, то костяки в них лежат преимущественно головой в южном секторе. Например, в бамутских курганах преобладает южная ориентировка погребенных с отклонением как на запад, так и на восток.
Могилы в курганах, как отмечено, имеют значительные размеры. Покойники были положены в них, в частности в некоторых курганах Бамута (3, 10, 15) и Нальчикской гробнице, в юго-западной части могилы, а в двух курганах у ст-цы Новосвободной они лежали вдоль западной стенки большого отделения дольменов. В некоторых курганах поздней группы отмечено по два и более погребенных. Так, в курганах у ст-цы Келермесской и сел. Чегем II было по два костяка, останки взрослого и ребенка находились также в гробнице кургана 31 у ст-цы Новосвободной, а у ст-цы Воздвиженской — четыре костяка; все они лежали в скорченном положении, на боку, головой на юг.
Следует отметить еще, что в ряде курганов Устьджегутинского могильника под каменной насыпью или вокруг нее на уровне древнего горизонта прослежены зольные пятна, обломки битой посуды и кости животных. Вероятно, это остатки тризны. Остатки костей животных (а также угольки) зафиксированы и в ряде майкопских погребений в Кабардино-Балкарии.
Наконец, укажем, что большинство погребений в курганах поздней группы сопровождается инвентарем — глиняными сосудами, бронзовыми орудиями труда, оружием, иногда котлами, другими металлическими предметами, в том числе золотыми височными кольцами и т. д. Металл, по сравнению с раннемайкопским, разнообразен и отличается более развитыми формами. По содержанию инвентаря, прежде всего, металлического, С.Н. Кореневский разделяет майкопские погребения на два класса. Класс 1 — могилы с металлическими вещами и каменными орудиями, класс 2 — погребения без тех и других предметов. При этом он подразделяет погребения класса 1 на условные ранговые труппы в зависимости от видовых наборов изделий Кореневский С.Н., 1988в, с. 10, 11).
Говоря об особенностях погребального ритуала позднемайкопских племен, обратим внимание на одно из захоронений у ст-цы Новосвободной (курган 24, погребение 6), в котором найдены три крупных наконечника стрелы флажковидного типа с обломанными основаниями (последние также находились в погребении). Исследователи, на наш взгляд, справедливо предполагают, что наконечники стрел были сознательно обломаны при совершении захоронения (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, с. 95). Подобный ритуал, при котором разламывали предметы погребального инвентаря при захоронениях, неоднократно отмечен в Северной Месопотамии, начиная, по крайней мере, с V тысячелетия до н. э. (Мунчаев Р.М., Мерперт Н.Я., 1981, с. 198–210). Зафиксированный в погребении у ст-цы Новосвободной отмеченный факт является, по нашему мнению, отражением месопотамской традиции.
Завершая характеристику обряда погребения позднемайкопских племен, следует особо остановиться на погребении с повозкой, открытом в 1985 г. в кургане 2 у ст-цы Старокорсунской Динского р-на Краснодарского края (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, с. 91–97). Курган высотой около 5 м (диаметр и характер насыпи —?) содержал 28 погребений, из которых несколько относится к майкопской культуре. Среди последних наибольший интерес вызывает погребение 18, представлявшее собой прямоугольную (1,5×1 м) яму глубиной 0,7 м, ориентированную по оси восток-запад (табл. 44, 3). На дне ямы (4,16 м от вершины кургана) был погребен подросток в скорченном положении, на правом боку, с кистями рук перед лицом, головой на запад. Череп был окрашен охрой, у затылочных костей отмечены кусочки угля. В ногах погребенного были положены два чернолощеных кубка и обломок еще одного сосуда. В северо-восточном и юго-восточном углах ямы находились остатки двух деревянных колес плохой сохранности, диаметр одной из которых достигал 60 см (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, рис. I, II). Над ямой, поперек ее длинной оси прослежены куски дерева, являвшиеся, возможно, частями повозки. В заполнении погребения найдено бронзовое четырехгранное шило.
Трудно с уверенностью утверждать, действительно ли в могилу была положена целая повозка или только часть ее. Но в любом случае перед нами не ординарный факт — единственное пока в майкопской культуре погребение с повозкой или частью ее[52]. Данный комплекс относится, как считают исследователи, к раннему горизонту новосвободненской группы погребений. Следовательно, это древнейшее в Европе погребение с повозкой (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, с. 94–97)[53]. Многочисленные погребения с повозками ямной культуры в степях Предкавказья и Волго-Донья и посткуро-аракской культуры Закавказья сравнительно моложе по возрасту погребения у ст-цы Старокорсунской.
Возвратимся к позднемайкопским курганам. Они характеризуются в целом единством многих признаков, касающихся как конструкции насыпи, формы и размеров могилы и самого способа захоронения, так и представленного в них погребального инвентаря. При этом, что весьма существенно, наблюдается немало общего между ними и курганами первых двух групп. Это, безусловно, указывает на генетическую связь между рассматриваемыми группами погребальных памятников майкопской культуры, отражающих последовательные этапы ее развития (Мунчаев Р.М., 1975, с. 321), что не согласуется с представлениями о том, что Майкоп и Новосвободная — это отдельные, не связанные между собой, культуры.
Можно ли на основании рассмотренных курганов Северного Кавказа выделить четко определенные локальные варианты майкопской культуры? По нашему мнению, нет. Безусловно, некоторые различия можно наблюдать в погребальных памятниках, расположенных в приморских районах Северо-Западного Кавказа, Прикубанье, Кабардино-Пятигорье и Чечено-Ингушетии. Но они не столь значительны. Вопрос о выделении локальных вариантов майкопской культуры может серьезно решаться только после того, как будут исследованы во всех областях Северного Кавказа в должной мере погребальные и бытовые памятники раннебронзового века и установлено между ними подлинное культурное и хронологическое соотношение[54].
Характеристика основных категорий инвентаря памятников майкопской культуры
Вещевой материал, представленный в бытовых и погребальных памятниках майкопской культуры, весьма значителен и довольно разнообразен. Он включает большую серию орудий из кремня и других пород камня, костяные предметы, керамику и выразительную коллекцию металла, главным образом различных изделий из бронзы. Отметим отдельно находки немалого числа украшений из золота, серебра и камня, а также ряда образцов высокого ювелирного искусства (серебряные сосуды из Майкопского кургана и др.), получивших мировую известность и рассматривавшихся часто как переднеазиатские импорты. Почти весь металлический инвентарь, за исключением отдельных предметов (Формозов А.А., 1965, с. 108; Мунчаев Р.М., 1975, с. 208), происходит из курганов в основном позднего этапа майкопской культуры. Каменный же инвентарь в погребениях встречается крайне редко.
Орудия труда. Начнем обзор с каменных орудий, связанных с земледелием. Четко установленных землеобрабатывающих орудий в майкопских поселениях до сих пор не обнаружено. Найдено, правда, несколько каменных орудий (в Долинском поселении, Очажном гроте Воронцовской пещеры), которые рассматриваются как мотыги (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 25, 5; Соловьев Л.Н., 1958, с. 140, табл. 1, 9), но лишь одно из них, найденное в Мешоко, можно предположительно считать таковой (Формозов А.А., 1965, с. 86). А назначение мотыгообразного орудия из Псекупского поселения 1 остается неясным (Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, табл. XIX, 6).
Почти в каждом поселении майкопской культуры, включая Мысхако, расположенном на берегу моря (Дмитриев А.В., 1984, с. 32, 33), обнаружены зернотерки. В прикубанских поселениях их найдено, например, около 120, в том числе в поселении Скала примерно 70 зернотерок (Формозов А.А., 1965, с. 86). Серия их происходит и из Псекупского поселения 1 в равнинной части Закубанья (Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, табл. XIX). Они изготовлены из гранита и песчаника и разделяются на два типа. К первому из них относятся массивные ладьевидные зернотерки (Формозов А.А., 1965, с. 87, рис. 42, 1). Размеры их в среднем: длина 20–30 см, ширина 12–15 см, толщина 7-10 см. Имеются и весьма крупные экземпляры (58×36×21 см). Зернотерки второго типа представляют собой каменные плитки. Укажем для примера размеры одной из них, найденной в Хаджохе, — 40×30×5 см. Они шире и длиннее первых, но тоньше (Формозов А.А., 1965, с. 87, рис. 42, 2).
Вместе с зернотерками представлены терочники и реже — песты. В Долинском поселении найдены большие и малые терочники, сделанные из гранита или вулканического туфа. Большие были продолговатыми, с уплощенной рабочей поверхностью в форме вытянутого овала. Размеры их: высота 5,5–8 см, ширина 8-15 см (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 183, табл. V, 2, 3, 5). Малые терочники имели округлую форму (диаметр 7 см, высота 3 см).
Любопытно отметить, что терочник в одном случае обнаружен и в погребении — в кургане у пос. Иноземцево. Он лежал в ногах погребенного вместе с каменным оселком, плиточкой для растирания, несколькими кусками камня и другими предметами (Петренко В.Г. и др., 1977, с. 115).
Каменные же ступки почти не встречены. Известна, в частности, находка ступки в одном из бамутских курганов (Мунчаев Р.М., 1975, с. 292, 293, рис. 67, 6).
Во всех бытовых памятниках обнаружены также остатки жатвенных орудий в виде вкладышей серпов, изготовленных из различных местных пород кремня (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 23; Формозов А.А., 1965, рис. 43). Большая коллекция таких орудий (80 экз.) обнаружена в поселении Свободное (Нехаев А.А., 1990, с. 8). Представлены как срединные, так и концевые вкладыши, вставлявшиеся в костяную или деревянную оправу серпа. Первые имеют прямоугольные очертания, а вкладыши концевого типа — треугольные (табл. 46, 10, 17–25). Обращает на себя внимание оформление рабочего края серповых вкладышей. Орудия из таких поселений, как Мешоко, Скала, Очажный грот и Ясенова Поляна, имеют прямой рабочий край, а из других памятников (Долинское поселение и др.) — зубчатый. Полагают, что на раннем этапе майкопской культуры использовались вкладыши с прямым, а на позднем с зазубренным рабочим краем (Формозов А.А., 1965, с. 87).
Таблица 46. Майкопская культура. Каменный инвентарь.
1, 2, 31 — Майкопский курган; 3–8, 17, 23, 25, 30 — Мешоко; 9, 26 — курган 31 у ст-цы Новосвободной; 12–14 — курган у ст-цы Костромской; 15, 16, 27–29 — курган 1 у ст-цы Новосвободной; 18 — поселение у ст-цы Севастопольской; 19 — Павловская стоянка.
В ряде позднемайкопских погребений обнаружены кремневые желваки-заготовки и отщепы (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 10, 1–3, 5; Резепкин А.Д., 1991б, рис. 3, 2, 3). Отметим находку в Новосвободненском кургане 31 (погребение 5) кремневой ножевидной пластины длиной 10 см при ширине 2 см (табл. 46, 9), обработанной по краям ретушью (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 7, 2). Характер следов износа на ней позволил установить, что это орудие использовалось, с одной стороны, в качестве скобеля и развертки при изготовлении предметов из кости и рога, с другой — ретушера при оформлении изделий из камня типа наконечников стрел (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93).
Выделим отдельно найденный также в погребении (курган 25 у ст-цы Новосвободной) серп для срезания тростника. Он сделан из крупного осколка кремня, обработанного двусторонней ретушью (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93).
В нескольких раннемайкопских памятниках обнаружены микролитические орудия. Наибольшая коллекция их (около 200) происходит из Мешоко (табл. 46, 3–8), 17 микролитов обнаружены в Майкопском кургане (табл. 46, 1–2), один в Ясеновой Поляне (Формозов А.А., 1965, с. 110), а также одна трапеция в поселении Свободное. В позднемайкопских комплексах, насколько известно, такие орудия не представлены. Но небольшая группа микролитических орудий в виде трапеций, вытянутых треугольников и удлиненных прямоугольников представлена в материалах Лугового поселения — этого синкретического памятника раннебронзового века Кавказа (Мунчаев Р.М., 1961, с. 51). К югу от этого пункта — ни в Дагестане, ни в Закавказье — микролиты в памятниках III тысячелетия до н. э. не встречаются. На этой территории они крайне редки даже в комплексах VI–IV тысячелетий до н. э. Обратная картина наблюдается, как видим, в Предкавказье, а также, отметим кстати, на смежной с севера территории, в частности в памятниках ямной культуры Нижнего Поволжья (Мунчаев Р.М., 1961, с. 52).
Находки микролитических орудий в поселениях раннебронзового века Северного Кавказа вполне объяснимы, поскольку традиция их использования имеет здесь прочные корни, уходящие в мезолит. Но присутствие их в составе инвентаря богатейшего погребения Майкопского кургана — это экстраординарный факт. В данном случае следует говорить не о местной традиции, а, как мы подчеркнули выше, о месопотамской, определившей и ряд прочих изделий, входящих в комплекс Майкопского кургана. Хотя подобные орудия вышли из употребления в Месопотамии задолго до развития там хассунской и халафской культур (VI–V тысячелетий до н. э.), их продолжали почему-то спорадически использовать там при культовых церемониях вплоть до III тысячелетия до н. э. Поэтому, еще раз подчеркнем, присутствие микролитических орудий в Майкопском кургане следует рассматривать как отражение в данном памятнике Северного Кавказа месопотамского ритуала.
Микролиты не единственные орудия архаического типа, представленные в майкопских памятниках. В них обнаружены, кроме того, такие кремневые[56] изделия, как скребки, проколки, сверла, отжимники, отбойники, наконечники стрел и др. Удивляет не только набор этих неолитических типов орудий, но и их количество в изучаемых памятниках. Они представлены здесь значительными сериями, прежде всего, в ранних комплексах. В Нальчикском и Долинском поселениях, например, кремня сравнительно меньше, и в их инвентаре нет таких ранних типов орудий, как микролитические и др. (Мунчаев Р.М., 1975, с. 208, 209). Укажем для сравнения, что многие из отмеченных орудий вообще отсутствуют в памятниках куро-аракской культуры. В Закавказье они обнаруживаются даже не во всех энеолитических комплексах, а только в относительно ранних.
В майкопских памятниках много и таких каменных предметов неолитического типа (табл. 46, 30, 31), как плоские клино- или тесловидные топоры и долотовидные орудия (Формозов А.А., 1965, с. 108–111, рис. 53; 54, 5, 6, 9). Только в один сезон, например, в Мешоко было обнаружено 236 целых и 586 обломков каменных топоров. Около 30 серпентиновых тесел и долотцев найдено в поселении Свободное (Нехаев А.А., 1990, с. 9). Топоры, как правило, отшлифованы. Большинство их отличается небольшими размерами. По-видимому, часть их вставлялась в муфты из кости и рога и служила только каменными лезвиями комбинированных орудий (Формозов А.А., 1965, с. 108). Предполагают также, что эти рубящие орудия могли использовать для расчистки от леса земледельческих участков (Формозов А.А., 1965, с. 110). Конечно, они служили и для других целей, в частности для обработки дерева и т. д. Высказано предположение даже о возможности использования части топоров-тесел, сделанных из мягких пород камня, как лощила при изготовлении глиняных сосудов (Кононенко А.П., 1987, с. 20–22). Использование же подобных орудий в качестве наконечников мотыг представляется маловероятным.
Клиновидные топоры встречены в основном в майкопских поселениях ранней и средней групп, в позднемайкопских же бытовых комплексах они единичны (Формозов А.А., 1965, с. 83, табл. 2). Но на позднем этапе майкопской культуры на Северном Кавказе распространяются тесловидные орудия из бронзы. Последние, как и каменные топоры, продолжают бытовать спорадически в Предкавказье, видимо, и в последующий период бронзового века (Марковин В.И., Мунчаев Р.М., 1961). Укажем в данной связи, что в Закавказье эти орудия не встречаются практически в памятниках III тысячелетия до н. э.; крайне редки они и в комплексах эпохи ранней бронзы Северо-Восточного Кавказа (Мунчаев Р.М., 1961, с. 55, 56).
Рассмотрим также находки каменных топоров других типов в майкопских памятниках. Они в общем единичны. Так, в Воронцовской пещере (Соловьев Л.Н., 1958, с. 180, табл. IV, 2) и в Долинском поселении (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 181, 182, рис. 25, 1, 4) обнаружены сделанные из твердых пород камня (диорит и др.) топоры в виде вытянутого клина с желобчатым перехватом в верхней или средней части. Подобные желобчатые топоры, в том числе довольно массивные, известны из ряда памятников неолита, энеолита и бронзового века Закавказья и Северо-Восточного Кавказа. В Киликдаге (Азербайджан) открыта даже мастерская по производству этих орудий. Вопрос об их функциональном назначении остается пока открытым (Мунчаев Р.М., 1961, с. 58, 59; 1975, с. 62, 63).
Другой тип представляет диоритовый сверленый топор из Бамутского могильника (Мунчаев Р.М., 1961, с. 55, 56; 1975, с. 288). Он проушной — в верхней части его имеется округлое отверстие, выполненное сверлением, а на обухе — легкое, но заметное ребро. Этот каменный топор повторяет форму бронзовых проушных топоров майкопской культуры.
К иному типу относится каменный топор, обушковая часть которого оформлена в виде молота. Он найден в описанном выше погребении 5 кургана 31 в могильнике у ст-цы Новосвободной (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 5, 5). Топор изготовлен из змеевика, длина его 15,6 см. Проушное отверстие диаметром 1,6 см просверлено, как выяснено, с двух сторон станковым цилиндрическим сверлом. По центру обушка проходит невысокий (0,2 см) валик. Топор первоначально выбит точечной техникой, а затем заточен на абразиве. Он отнесен к культовым предметам (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93). Кстати, известны и бронзовые топоры аналогичной формы. Один из них, например, обнаружен в том же погребении (табл. 47, 8), что и каменный (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 5, 1), а второй происходит из кургана ст-цы Воздвиженской (Попова Т.Б., 1963, табл. XXI). Можно считать, что этот немногочисленный тип топора характерен только для Прикубанья.
Таблица 47. Майкопская культура. Каменные (1–4) и бронзовые (5–18) изделия.
1–4 — из курганов у сел. Чегем I и II; 5 — курган 1 у ст-цы Новосвободной; 6, 8, 16 — курган 31 у ст-цы Новосвободной; 7 — Нальчикская гробница; 9 — курган 21 у сел. Чегем III; 10 — курган у ст-цы Костромской; 11 — Псекупский могильник; 12 — курган у сел. Кызбурун III; 13 — случайная находка (Краснодарский музей); 14 — Бамут; 15 — курган у ст-цы Махошевский; 17, 18 — Майкопский курган.
Следует отметить, что сверленые каменные предметы в майкопских памятниках довольно редки. Кроме бус, можно указать еще, например, на находки обломков молотка-топора и булавы из Веселого и Ясеновой Поляны (Формозов А.А., 1965, с. 110) и булавы из кургана 36 у г. Усть-Джегута (Мунчаев Р.М., 1975, с. 239).
Особый тип каменных сверленых предметов составляют несколько тщательно отшлифованных топоров клювовидной формы (табл. 47, 1–4). Они найдены в курганах у селений Чегем I и II (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 5, 15–18; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 13, 10–12). Высота их от 8 до 12 см, ширина от 3 до 4,5 см. Трудно сказать, местного ли они производства. В Закавказье таких топоров до сих пор не обнаружено. Но аналогичные орудия в единичных экземплярах найдены в памятниках ямной культуры (Мерперт Н.Я., 1974, с. 75, рис. 10, 6). Неясно не только их происхождение, но и назначение.
Отметим, наконец, совершенно уникальный кремневый топор с «ручкой», происходящий из кургана у пос. Иноземцево (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 10, 8).
Из орудий в майкопских памятниках представлены также точильные камни. Они найдены, в частности, в Майкопском кургане, погребениях могильника Клады, в курганах у ст-цы Костромской, г. Усть-Джегута, пос. Иноземцево и сел. Чегем I, в Бамутском могильнике и других комплексах. Отдельные из них имеют на одном конце оселка округлое отверстие для подвешивания. Укажем для примера, что точильные бруски из дольменов Новосвободной достигают в длину от 10 до 27 см (Попова Т.Б., 1963, с. 40, табл. XVI).
Необходимо отметить, что ряд изделий, включая три абразивных инструмента в виде точильных камней, из погребения 5 кургана 31 Новосвободненского могильника были подвергнуты трасологическому изучению. Два из них имеют брускообразную форму, длина их 22,2 и 24 см при ширине соответственно 4,5 и 3,2 см (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 89, рис. 1, 2). Один сделан из глинистого сланца, другой — из мелкозернистого песчаника. Оба орудия выполнены пикетажной (или точечной) и абразивной техникой и являются оселками, один — для направки лезвий металлических ножей или кинжалов, а другой — для заточки острий металлических шильев и игл. Третье орудие, отличающееся меньшими размерами (13×5,2 см), выполнено с помощью той же техники. Рабочими поверхностями служили не только верхняя и нижняя (для заточки острия шильев и игл), но и две боковые (для заточки и заострения лезвий бронзовых топоров-тесел).
В комплексе данного погребения представлен еще ряд каменных орудий — три «подушки», брускообразное изделие с выпуклыми торцами и четыре шарика (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, рис. 9-12, 14–17). «Подушки» подчетырехугольной формы (10,5×8,8; 7,2×8,3; 14,6×7,4 см) с округлыми углами, сделаны из плотного камня той же техникой. Судя по совокупности признаков износа, эти орудия использовались, прежде всего, в качестве наковаленок, на которых путем холодной ковки производилось изготовление золотых и серебряных украшений. Некоторые из них использовались и для других целей. Например, одна из этих «подушек» служила также выпрямителем для древков стрел и формой для изготовления округлых украшений типа бляшек. Две другие плитки служили еще подставками-наковаленками, на которых прокатывался орнамент. Боковые же грани их использовались как гладилки-выпрямители для раскатки металлической фольги и выпрямления листового металла; зауженный выпуклый торец орудия применялся в качестве молотка для ковки и выглаживания листового металла (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 91, 92).
Что касается брускообразного предмета (длиной 15,7 см и шириной 1,9 см при толщине 1,9 см), то, судя по характеру следов его износа, он служил «молоточком легкого действия для холодной ковки металлической фольги, для выглаживания и выдавливания из этой фольги на матрице тонких ювелирных изделий» (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 92).
Представляется несомненным, что в таких же целях использовались и каменные орудия из дольменов Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. XVI). В последних, как известно, встречены и небольшие каменные (из известняка, гранита, роговика и мела — табл. 48, 35–37) шарики с тщательно отполированной поверхностью, которые рассматривались как пращевые шары (Попова Т.Б., 1963, табл. 1). Но, как показало трасологическое изучение отмеченных выше четырех шариков из кургана 31 того же Новосвободненского могильника Клады, последние служили «легкими молоточками и миниатюрными давильными прессами, с помощью которых изготовлялись ювелирные украшения полусферической формы» (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 92). Безусловно, таковы же были по назначению аналогичные им по всем признакам шарики из дольменов. Укажем, кстати, что совершенно аналогичные им по форме и размерам шарики, выточенные из алебастра, обнаружены в памятниках Месопотамии III тысячелетия до н. э.
В свете приведенных данных нельзя не согласиться с выводом о том, что майкопские мастера были профессионалами в области пикетажной техники, применявшейся ими так же широко, как и абразивная, они владели уже станковым сверлением и набором каменных инструментов для изготовления разнообразных предметов, включая ювелирные изделия из золота и серебра (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 94).
Оружие. Отметим, прежде всего, что в качестве оружия могли служить и некоторые из многочисленных каменных топоров, рассмотренных выше. Наиболее распространенным и, пожалуй, единственным видом каменного оружия в майкопских памятниках являются наконечники стрел. Они встречены во многих памятниках майкопской культуры, как ранних, так и поздних. Значительную серию их дало, например, поселение Мешоко. Семь наконечников обнаружено и в самом Майкопском кургане. Они миндалевидной формы и покрыты с двух сторон тонкой ретушью. Подобные наконечники стрел встречены еще на поселении у г. Кисловодска. Такие же кремневые наконечники стрел представлены и в ряде месопотамских памятников раннединастических периодов (Мунчаев Р.М., 1975, с. 323, 324).
Иной тип наконечников стрел происходит из поселения Мешоко. Они треугольные, в том числе черешковые, с прямым и слегка выемчатым основанием (Формозов А.А., 1965, с. 110, 111, рис. 54, 2, 3).
В позднемайкопских же памятниках наконечники стрел заметно отличаются от вышеотмеченных. В дольмене кургана I у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. IV, 8-13) найдено шесть крупных, длиной 9-10 см, двусторонне обработанных струйчатой ретушью кремневых листовидных наконечников дротиков с пильчатыми краями (табл. 46, 27–29). В этом кургане (табл. 46, 15, 16), а также в курганах у ст-цы Костромской (табл. 46, 12–14), пос. Иноземцево, в бассейне Чегема и Баксана, Долинском поселении (Попова Т.Б., 1963, табл. IV, 14–17; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 6, 1-10; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 13, 2–9; Круглов A.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 25, 2, 3) и других обнаружены асимметричные флажковидные и асимметричные треугольные с выемкой в основании наконечники стрел. Такие стрелы, в особенности асимметричные с выемкой в основании, встречены и в ряде памятников раннебронзового века Закавказья и Северо-Восточного Кавказа (Мунчаев Р.М., 1961, с. 65, 66; 1975, рис. 75, 2, 16), но их следует считать характерными больше для позднего этапа майкопской культуры (Формозов А.А., 1965, с. 83, табл. 2).
Отметим, что в комплексе богатого погребения 5 кургана 31 в могильнике Клады наряду с пятью наконечниками стрел, асимметричных с выемкой в основании, представлен кремневый листовидный нож-кинжал длиной 13,8 см (Резепкин А.Д., 1991б, с. 176, рис. 7, 1). Поверхности его обработаны отжимной, а края — пильчатой ретушью (табл. 46, 26). На обушковой части его отмечены следы обкладки. Для крепления кинжала к рукоятке по обеим сторонам обушка сделаны выемки. Предполагается, что наконечники стрел служили вкладышами составного метательного оружия, а кинжал использовали как нож при разделке туш убитых животных (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93). Между прочим, и в древнейшем погребении Иноземцевского кургана вместе с девятью асимметричными наконечниками стрел со скошенным основанием найден кремневый нож, покрытый струйчатой ретушью. Один край его дугообразный, другой прямой (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 8, 4). Вполне возможно, что и этот нож был связан с охотничьей деятельностью.
Выше отмечались находки в двух памятниках майкопской культуры каменной булавы. Обломок каменной шаровидной булавы обнаружен в Мысхако (Дмитриев А.В., 1984, с. 33). Еще один каменный шарообразный предмет с отверстием, найденный в Майкопском кургане (ОАК за 1897 г., с. 6, рис. 19), рассматривается отдельными исследователями как наконечник булавы (Формозов А.А., 1965, с. 76). Для изучаемой культуры данный тип оружия нехарактерен в отличие, например, от куро-аракской культуры, в памятниках которой булавы сравнительно широко распространены.
Каменные украшения. В майкопских памятниках встречены каменные браслеты, каплевидные подвески и бусы. Все они, как известно, представляют собой весьма архаические типы украшений.
Браслеты найдены во многих поселениях, в частности в Мешоко, Ясеновой Поляне, Скале, Очажном гроте и других, а также в трех случаях в погребениях — в кургане между ст-цей Тульской и ст-цей Севастопольской, в кургане 3 у г. Усть-Джегута и в кургане 25 у ст-цы Новосвободной (Формозов А.А., 1965, с. 77, рис. 36; с. 83, табл. 2; Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, рис. 3, 6; Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, рис. 18; Нехаев А.А., 1990, с. 10, 14). Таким образом, почти все они за единичными исключениями происходят из прикубанских памятников. Особенно значительная серия, включающая несколько сот браслетов, обнаружена в Мешоко (Формозов А.А., 1965, с. 70). Они округлой формы с прямоугольным, треугольным и пластинчатым сечением. Около 300 браслетов, главным образом тонких сланцевых, происходит из Ясеновой Поляны (Нехаев А.А., 1990, с. 14). Большая коллекция браслетов обнаружена также на поселении Свободное. Они изготовлены из серпентина и реже — из сланца, а иногда даже из глины, и подразделяются на восемь типов (Нехаев А.А., 1990, с. 10).
Устанавливается четко, что больше всего браслетов в раннемайкопских комплексах. В поселениях же, относимых А.А. Формозовым к среднему этапу майкопской культуры, их уже мало, а в позднемайкопских памятниках встречен всего один экземпляр (Формозов А.А., 1965, с. 83, табл. 2).
Другой тип украшений составляют каплевидные подвески и бусы. Первые найдены как в поселениях (Мешоко и др.), так и в курганах Новосвободной. Они входили, видимо, в состав ожерелий.
Наиболее многочисленны из каменных украшений — бусы. Большинство их сделано из сердолика. Так, в Майкопском кургане обнаружено 1272 сердоликовые бусины (табл. 48, 9) и 60 бирюзовых (ОАК за 1987 г.), а в Старомышастовском кладе — более 400 сердоликовых и лазуритовых (табл. 48, 10–15, 20–23). Они есть и в позднемайкопских погребениях, но в значительно меньшем количестве. Например, в дольменах Новосвободной найдено 47 сердоликовых бусин, а в погребении 5 кургана 31 того же могильника — 104, в ст-це Андрюковской — десять, в ст-це Псебайской — четыре, в Бамуте — одна (Формозов А.А., 1965, с. 123; Мунчаев Р.М., 1975, с. 291; Резепкин А.Д., 1991б, с. 186). Находки этих бус концентрируются главным образом в памятниках Прикубанья. В Кабардино-Пятигорье их крайне мало, а в Бамутском могильнике и того меньше. Сердоликовые бусы округлой, бочонкообразной, биконической и цилиндрической формы, с двусторонним сверлением. Они представляются импортными — иранского и индийского происхождения (Иессен А.А., 1950, с. 177; Формозов А.А., 1965, с. 122). Но возможно, что на позднем этапе майкопской культуры бусы из привозного сердолика изготовляли на месте, в частности в Прикубанье (Попова Т.Б., 1963, с. 41). Об этом может свидетельствовать и установленный ныне факт высокого уровня развития у позднемайкопских племен техники обработки камня, включая сверление его специальными инструментами.
Таблица 48. Майкопская культура. Украшения.
1, 4–7 (золото), 9 (сердолик) — из Майкопского кургана; 2, 47–51 (золото) — из курганов у сел. Чегем I; 3, 16–19, 32–43, 45, 50 — украшения из дольменов в курганах у ст-цы Новосвободной; 10–15, 20–26 — украшения из Старомышастовского клада; 27, 28, 40 — золотые кольца и серебряная игла из курганов у с. Бамут; 46 — золотое колечко из кургана у ст-цы Костромской; 52 — костяная булавка из кургана у г. Усть-Джегута; 55 — золотая булавка из кургана у сел. Кишпек.
В майкопских погребениях обнаружены также бусы, сделанные из морской пеньки, гагата, медной лазури и горного хрусталя (табл. 48, 38, 39). Считается, что большинство их, включая бирюзовые и лазуритовые, импортного происхождения (из Ирана, Анатолии и Бадахшана) и найдены они, за исключением хрустальных бус, в раннемайкопских памятниках (Формозов А.А., 1965, с. 122, 123). Не исключено, что бусы из горного хрусталя местного производства. Среди них имеются бусы-подвески каплевидной формы, как, например, обнаруженные (10 экз.) в том же погребении 5 кургана 31 в могильнике Клады. Две из этих бусин имеют в нижней, утолщенной части следы огранки, а на одну надета золотая обоймочка (Резепкин А.Д., 1991б, с. 185, 186, рис. 11, 7).
О золотых, серебряных и костяных бусах речь пойдет ниже. Здесь же укажем на то, что в кургане у ст-цы Костромской было обнаружено свыше 500 пастовых бусин (ОАК за 1897 г.). Такие же бусины найдены и в погребении кургана у пос. Иноземцово (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, с. 108).
Завершая характеристику каменных изделий, особо выделим находку в кургане 31 у ст-цы Новосвободной каменной фигурки животного (табл. 49, 7) — коровы или, скорее всего, быка (Резепкин А.Д., 1981, с. 115). Глаза его углублены с помощью пикетажа, в древности они были инкрустированы, а вся фигурка окрашена черной краской, от которой сохранились отдельные пятна (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93). Эта великолепная статуэтка, относящаяся к культовым предметам, заставляет обратиться в поисках аналогий, прежде всего, к Месопотамии, где культ быка, который она, вероятно, олицетворяет, начал складываться рано, а в III тысячелетии до н. э., как, кстати, и в крито-микенской культуре, получил широкое распространение.
Таблица 49. Майкопская культура.
1–4 — каменные печати из кургана у с. Красногвардейское, из Тепе Гавры и Египта (1–3), по А.А. Нехаеву, и Восточной Анатолии (4); 5–6 — глиняные фигурки из поселений Скала (5) и Мешоко (6); 7 — каменная фигурка животного из кургана 31 у ст-цы Новосвободной.
На широкое использование кости указывают находки многочисленных изделий из нее в майкопских поселениях (Формозов А.А., 1965, с. 112, 113, рис. 55). Особенно много костяных изделий обнаружено, например, в Мешоко и Свободном. Среди них шилья и проколки, долотца, молоток с отверстием для рукояти, рыболовные крючки и иные предметы, включая ложку (Нехаев А.А., 1990, с. 10). В других памятниках встречены также костяные ножи (Хаджох), муфты (Каменномостская пещера и курган у хут. Рассвет) с гнездом для насадки каменного орудия (Формозов А.А., 1965, рис. 55, 1) и пряслице полусферической формы из кургана 33 у г. Усть-Джегута (Мунчаев Р.М., 1975, с. 239). Обломок молотка или песта из рога крупного животного происходит из кургана 21 у сел. Чегем II (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 5, 19). Обращает на себя внимание хорошо сохранившаяся костяная игла круглого сечения с ушком из кургана 52 у сел. Чегем I (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 13, 13).
В Нальчикской гробнице, курганах у селений Чегем I и II и в одном из Бамутских курганов обнаружены костяные черенковые наконечники стрел круглого сечения, а в одном случае (курган 27 у сел. Чегем II) — четырехгранной формы с косыми насечками (Чеченов И.М., 1973, рис. 28, 14; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 6, 11, 12; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 73, 2; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 13, 15). Стрелы из кургана в Нальчике имели золотую обкладку в виде конуса (Чеченов И.М., 1973, с. 18).
Отмеченный костяной инвентарь характерен, как известно, для памятников неолита и энеолита широкого ареала, в том числе Кавказа и особенно Закавказья.
К числу оригинальных орудий относятся три роговых молотка и девять роговых «палочек», обнаруженных совместно в основном погребении кургана у пос. Иноземцово (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 11). Это, вероятно, орудия, связанные с производством каких-то предметов. Из этого погребения происходит также ряд каменных орудий (оселок, плитка для растирания, терочник, а также кремневые желваки-заготовки. Поэтому предполагается, что погребенный в этой могиле был связан с производственной деятельностью (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, с. 108).
Более десятка костяных «палочек» плоско-выпуклой в сечении формы, длиной 4–5 см были найдены и в погребении 19 кургана 2 у ст-цы Старокорсунской (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, с. 93, 94, рис. 2, 10).
Среди костяных изделий представлены и различные украшения, отличающиеся также архаичностью типов. Это, прежде всего, подвески из зубов оленя и подражающие по форме зубам оленя, но вырезанные из кости (Формозов А.А., 1965, с. 121; Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988, рис. 2, 11). Они обнаружены как в бытовых памятниках (Мешоко и др.), так и в погребальных (погребения в могильнике Клады, курганы у хут. Штурбина и ст-цы Старокорсунской). Имеются также подвески из зубов лисицы, из фаланг животных и челюстей мелких грызунов (Формозов А.А., 1965, с. 122, рис. 60, 3).
В Мешоко обнаружены еще пластинки из кабаньих клыков с отверстием на углах и пронизи из трубчатых костей с орнаментом в виде спиральной нарезки (Формозов А.А., 1965, с. 122).
Несомненный интерес представляет коллекция костяных украшений из погребений раннебронзового века у станиц Новосвободной и Батуринской. Они выполнены путем пиления, сверления и шлифовки на абразиве (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 93, 94). Отметим, прежде всего, шесть игральных костей семечко- и стержневидной формы с продольными и поперечными нарезками, сделанными металлической пилкой и сохранившими следы красной краски (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 10, 1, 2). Не менее интересны костяные бляшки (45 экз.) прямоугольной (1×0,6 см) формы (толщиной 0,3 см) с поперечной, иногда окрашенной нарезкой. В одном из погребений обнаружена 51 бусина из моляров оленя с отверстием в верхней части (семь из них имеют по два отверстия, а 43 — одно). На отверстиях сохранились следы в виде концентрических линий от станкового сверла. Встречены также три окрашенные в черный цвет биконические бусины из расчлененной трубчатой кости (Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983, с. 94).
В заключение укажу еще раз на отмеченную уже выше находку в кургане 13 у г. Усть-Джегута костяной булавки с округлым стержнем и треугольным навершием, длиной 7,3 см (табл. 48, 52). Аналогии ей неизвестны в синхронных памятниках Кавказа, но подобная устьджегутинской костяная булавка найдена в близком по времени комплексе из Арслантепе близ Малатьи в Восточной Анатолии (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 63, 1).
Еще одна небольшая (длиной 4,5 см) костяная булавка найдена в кургане у аула Кубина (Биджиев Х.Х., 1980, с. 40).
Таков каменный и костяной инвентарь, представленный в памятниках майкопской культуры. Обращают на себя внимание в целом его глубокая архаичность, наличие в его составе многочисленных типов орудий, восходящих к неолиту и даже мезолиту. Этот архаический пласт составляет характерную особенность культуры раннебронзового века Северного Кавказа, один из важнейших компонентов майкопской культуры (Формозов А.А., 1965, с. 123). Он прослеживается, прежде всего, в тех бытовых памятниках, которые представляют раннюю и среднюю группу майкопских поселений, т. е. характеризует относительно ранний период развития изучаемой культуры. По мере дальнейшего генезиса культуры многие из отмеченных типов древнейших орудий исчезают. Это было вызвано усиленным развитием земледелия и особенно скотоводства, возникновением собственного металлообрабатывающего производства и значительной активизацией связей с Закавказьем, Северным Причерноморьем, Подоньем, Поволжьем и особенно Передней Азией.
Архаический пласт в майкопской культуре, четко характеризуемый бытовыми комплексами, имеет, бесспорно, местное происхождение, он генетически связан с культурой Северного Кавказа предшествующей эпохи. Уже на начальных фазах развития майкопской культуры на него начинает как бы накладываться постепенно другой, инородный слой. Этот новый компонент ярко характеризуют другие категории предметов материальной культуры, в особенности металлический инвентарь.
Но прежде чем перейти к его характеристике, отмечу одну чрезвычайно интересную находку, сделанную в двухкамерной мегалитической гробнице, раскопанной у ст-цы Новосвободной в 1981 г. Речь идет об остатках деревянного изделия в виде ящичка. От него сохранились две стенки длиной 15 и 12 см, высотой 8 см. Автор раскопок считает возможным интерпретировать последние «как остатки двух стенок от ящичка-резонатора какого-то струнного инструмента типа арфы», подобной арфам из гробниц в Уре (Южная Месопотамия) первой половины III тысячелетия до н. э. (Резепкин А.Д., 1990, с. 455). Перед нами, безусловно, уникальная находка, требующая еще своего специального изучения.
Металл майкопской культуры представляет собой значительный по количеству и разнообразию комплекс бронзовых орудий труда, посуды, оружия и других предметов, а также сосудов и различных украшений из золота и серебра. Ни в одной области нашей страны, включая Закавказье (да и во многих других регионах Старого Света), памятники раннебронзового века не дали такого обилия и многообразия металлических изделий, как на Северном Кавказе (Deshayes I., 1960; и др.).
Металл обнаружен в памятниках всех отмеченных групп майкопской культуры, но наибольшая часть его происходит из позднемайкопских погребальных комплексов. До сих пор медные или бронзовые предметы найдены лишь в нескольких поселениях: в Скале — колечко и пластинка (предполагают, что это ножик), в Мешоко (верхние горизонты) — несколько шильев, бусина, височное кольцо, долотце и маленький бесчеренковый нож (табл. 50, 5), в Ясеновой Поляне — шило, в Серегинском поселении — нож раннемайкопского типа, в Галюгаевском — мотыга и шило (Формозов А.А., 1965, с. 71, 77, 79; Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988, с. 93, рис. 5, 9; Кореневский С.Н., 1993, с. 17, рис. 6, 4; и др.).
Таблица 50. Майкопская культура. Серебряный (1) и бронзовые (2-13) ножи и кинжалы.
1 — Нальчикская гробница; 2 — курган 1 у ст-цы Новосвободной; 3 — Серегинское поселение; 4 — курган у ст-цы Воровсколесской; 5 — Хаджох; 6, 7 — курган у ст-цы Махошевской; 8 — Майкопский курган; 9, 10 — Садки; 11 — курган у хут. Рассвет; 12 — курган на «участке Зиссермана»; 13 — курган у г. Усть-Джегута.
К настоящему времени более 200 предметов из цветного металла, происходящих из северокавказских комплексов эпохи ранней бронзы, подвергнуты спектральному анализу. Эта работа выполнена Е.Н. Черных, И.Р. Селимхановым, С.Н. Кореневским и В.А. Галибиным в соответствующих лабораториях Москвы, Баку и Санкт-Петербурга (Галибин В.А., 1991, с. 59). Металл, из которого изготовлено подавляющее большинство изделий, подразделяется на две группы: медно-мышьяковую и медно-никелевую бронзу (Черных Е.Н., 1966). Устанавливается, что в Прикубанье, например, доминируют медно-мышьяковые изделия, а в Кабардино-Балкарии — медно-никелевые.
Вызывает определенный спор вопрос о происхождении никеля в майкопской бронзе. Не вдаваясь в детали, отмечу только, что Е.Н. Черных полагал, что поскольку на Кавказе нет медно-никелевых месторождений, из руд которых никель вместе с медью мог попасть в сплав, то источник данного металла надо искать на территории Передней Азии, включая Иран и Анатолию. К иному заключению пришел недавно В.А. Галибин. Ему представляется более вероятным, что никель попадал в бронзу не с медью, а с мышьяком (основным легирующим компонентом бронзы) за счет примеси никелина к мышьяковым минералам — аурипигменту и реальгару. Исходя из того, что на Северном Кавказе имеется месторождение никеля, в частности Белореченское, рудные источники раннего металла Предкавказья, по его мнению, надо искать на месте. А разделение металла на две группы по содержанию в нем никеля, как он считает, отражает не разное происхождение металла в этих группах, а лишь случайное распределение никеля в зависимости от минерального состава мышьяковистого сырья (Галибин В.А., 1991, с. 60, 61). Полагаю, что вопрос этот еще далек от своего окончательного решения, разработка его будет продолжаться.
Но вернемся к самим предметам металлопроизводства майкопской культуры. Раннемайкопские изделия из бронзы в целом немногочисленны и происходят в основном из Майкопского кургана. Там, как известно, обнаружены кинжал, два клиновидных топорика, орудие в виде кирки с втулкой (табл. 47, 18), втульчатый топор, комбинированное оружие в виде втульчатого топора-тесла (табл. 47, 17), плоский бесчеренковый нож (табл. 50, 8), два долота, шило, плоская чаша, ведерко с дужкой, раздавленный кувшин и два котла (Мунчаев Р.М., 1975, с. 213–221). Вместе с ними, кстати, в этом кургане было найдено еще и немало изделий из драгоценных металлов: два золотых и 14 серебряных сосудов (табл. 51), в том числе один с золотыми ручками-ушками, другой с золотым ободком у основания шейки (табл. 51, 9) и два украшенные великолепными чеканными рисунками (табл. 51, 1, 3); 6 серебряных стержней длиной 1,03 м, из которых на концы четырех были насажены массивные фигурки быков — двух золотых и двух серебряных; 2 серебряных и 3 золотых колпачка полушарной формы; 68 золотых штампованных пластинок в виде львов и 19 в виде быков; 38 штампованных колец; 10 двойных пятилепестковых розеток; золотые ленты и полоски серебра; массивные золотые кольца и круглые в сечении серьги, несколько золотых кнопок (?) и 5 золотых ободков неизвестного назначения (ОАК за 1897 г., с. 4); множество серебряных и различной формы золотых бус.
Таблица 51. Майкопский курган. Серебряные (1–5, 7–9) и каменный (6) сосуды.
Отметим здесь же и Старомышастовский клад (табл. 52, 1-16), относимый к ранней группе майкопских памятников и включавший также серебряный сосуд (табл. 52, 14) и различные украшения (ОАК за 1987 г., с. 64–65). Среди последних — серебряные фигурки быка (табл. 52, 9) и антилопы, золотая полая головка льва, 3 золотые розетки, до 40 золотых височных колец, в некоторые из которых вставлены сердоликовые бусы (табл. 52, 16), и свыше 2500 золотых и серебряных бус различной величины и формы.
Таблица 52. Старомышастовский клад (1-16).
Наличие столь богатого инвентаря, в том числе такого количества разнообразных бронзовых, золотых и серебряных предметов в комплексе Майкопского кургана вполне объяснимо. Ведь это было захоронение родо-племенного вождя или жреца. На фоне рассмотренного выше каменного и костяного инвентаря эти предметы представляются совершенно инородными, никак с ним не связываются.
Почти весь металлический инвентарь богатейшего погребения Майкопского кургана признается многими исследователями импортным, переднеазиатского происхождения (Кореневский С.Н., 1988г, с. 86–87). Однако проведенный недавно анализ его с учетом сравнительных данных из памятников Закавказья и Ближнего Востока позволил сделать заключение о том, что нет бесспорных аргументов в пользу привозного характера майкопских предметов из цветного металла и, напротив, имеются основания говорить об их местном производстве, и данную точку зрения «можно рассматривать и защищать как вполне вероятностную гипотезу» (Кореневский С.Н., 1988, с. 95). С этим, полагаем, можно согласиться.
Таблица 53. Майкопская культура. Бронзовые ножи и кинжалы.
1 — курган 2 у ст-цы Новосвободной; 2, 7, 10, 11 — Чегем I; 3, 16 — курган 31 у ст-цы Новосвободной; 4, 8 — Бамутские курганы; 5, 14, 15 — сел. Кишпек, 1 курганная группа; 6 — Кызбурун III; 9 — курган у с. Красногвардейское; 12 — Баксан (случайная находка); 17 — Нальчикская гробница; 18, 19 — сел. Кишпек, 3 курганная группа.
Некоторые предметы из комплекса Майкопского кургана (например, втульчатый топор) находят прямые параллели в Месопотамии и Иране. К сожалению, ввиду случайного происхождения и ограниченности известных там находок подобного типа до сих пор неясно, в каком регионе Ближнего Востока сформировалась традиция производства этих орудий (Кореневский С.Н., 1974, с. 28). В данной связи следует подчеркнуть и то обстоятельство, что пока мы не знаем в Передней Азии прямых аналогий образцам металлической посуды, втульчатой кирке и некоторым другим предметам Майкопского кургана. В то же время ряд металлических изделий из этого кургана находит близкие соответствия в комплексах раннебронзового века Северного Кавказа (Кореневский С.Н., 1988г, с. 88–90). Это касается и проушного топора (табл. 47, 5–7, 9, 10), и плоских тесловидных орудий и долот (табл. 54, 1–8), и бесчеренковых ножей. Из бронзовых орудий труда выделяются крупный нож (меч?) длиной 47 см (табл. 50, 8), втульчатая мотыга и комбинированное орудие в виде топора-кирки (табл. 47, 17, 18). Но ни в Передней Азии, ни в Эгее и Подунавье прямых аналогий им не обнаруживается (Кореневский С.Н., 1988г, с. 89). Однако, например, близкие по форме бронзовые мотыги обнаружены в майкопских памятниках — в погребении 150 Псекупского могильника (Ловпаче Н.Г., 1985, табл. II, 1; табл. 47, 11) и в Галюгаевском поселении (Кореневский С.Н., 1993, рис. 6, 4). Кстати, оба эти комплекса относятся к ранней группе майкопских памятников.
Таблица 54. Майкопская культура. Бронзовые долота и тесловидные топоры.
1 — Нальчикская гробница; 2, 3, 5, 7, 13 — дольмены у ст-цы Новосвободной; 4 — курган у хут. Штурбина; 6 — курган у ст-цы Воздвиженская; 7, 8, 11 — курган 31 у ст-цы Новосвободной; 9 — курган у с. Красногвардейское; 10, 15 — случайные находки (Краснодарский музей); 12, 14 — курган у ст-цы Махошевской; 16 — курган у с. Бамут.
Что же касается металлической посуды из Майкопского кургана, то и она в целом представляется достаточно оригинальной. Отдельные образцы ее повторяют формы соответствующих глиняных сосудов, в том числе из самого Майкопского кургана. Посуда из листовой бронзы, представленная в основном крупными сосудами в виде котлов, получает сравнительно широкое распространение на позднем этапе развития майкопской культуры. Она обнаружена не только в Прикубанье, но в Кабардино-Пятигорье и Чечено-Ингушетии, а также в Калмыкии.
Вернемся, однако, к металлу из раннемайкопских памятников. В других погребальных комплексах он крайне редок. Только в одном погребении (курган 2 у сел. Старый Урух в Кабардино-Балкарии) найден еще обломок серебряного сосуда (Крупнов Е.И., 1950, с. 227–229), а в нескольких других курганах «на участке Зиссермана», в Садках в Нальчике, у ст-цы Воровсколесской — бронзовый бесчеренковый нож-кинжал (табл. 50, 4, 9, 10, 12), подобный обнаруженному в Майкопском кургане (Иессен А.А., 1941, рис. 2, 4, 5; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 41, 2, 3, 5; Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 211). Близкие по форме к отмеченным ножи-кинжалы, но уже с намечающимся черенком встречены также в кургане 13 у г. Усть-Джегута (табл. 50, 13)[57] и в одном из курганов у хут. Рассвет (табл. 50, 11). Последние можно рассматривать типологически, как занимающие промежуточное положение между ранне- и позднемайкопскими ножами-кинжалами. К ним условно относится еще один бронзовый бесчеренковый плоский нож (табл. 50, 5) из навеса Ходжох III (Формозов А.А., 1961, рис. 23, 3).
Таков раннемайкопский металл. Если исключить богатейшие комплексы самого Майкопского кургана и Старомышастовского клада, то металлические изделия в остальных памятниках представлены единичными образцами и по существу одной и довольно архаической формой — бронзовыми бесчеренковыми ножами-кинжалами. Последние найдены и в Прикубанье, и в Центральном Предкавказье.
Рассмотрим металлический инвентарь позднемайкопских памятников. Обращает на себя внимание не только значительное количество в его составе бронзовых изделий, но и большое их разнообразие. Все основные формы орудий труда, предметов вооружения, посуды и других изделий из бронзы, а также золотых украшений представлены в памятниках всего ареала майкопской культуры — от Северо-Западного Кавказа до Дагестана.
Наиболее распространенными изделиями являются ножи-кинжалы. Их обнаружено в общем около 100 экземпляров, главным образом в Прикубанье и Кабардино-Балкарии. Они плоские, двулезвийные; среди них есть небольшие, длиной 4–7 см, и крупные, длиной свыше 20 см; все имеют четко выделенный черенок, обычно округленный конец и одно, чаще два, а иногда и три продольных ребра или желобка (табл. 53).
В зависимости от формы и размеров они подразделяются на несколько групп: ножи-кинжалы с узким лезвием и одним ребром (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 6, 2, 8, 13); такие же, но без продольного ребра и с четко выделенными плечиками (Попова Т.Б., 1963, табл. X); без ребра и со слабо выделенными плечиками (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 6, 12). Особую группу составляют ножи-кинжалы (длиной от 18 до 30 см) с широким лезвием, округленным краем, четко выделенной ручкой для крепления и одним или несколькими желобками (табл. 53, 3, 5–7, 14–16). Они обнаружены в значительном количестве в курганах у селений Чегем I и II, и особенно у сел. Кишпек в Кабардино-Балкарии (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 11) и потому называются иногда условно кинжалами кишпекского типа. Чтобы не сложилось впечатление, что они встречены только в Центральном Предкавказье, укажу, что подобные кинжалы известны также и в Прикубанье. В частности, два таких ножа-кинжала найдены в кургане 31 (погребение 5) могильника Клады (табл. 53, 3, 16). Один из них сохранился полностью. Он длиной 17,8 см. В основании его ручки с обеих сторон сохранилось по бронзовому стерженьку, закрепленному в остатках деревянной обкладки ручки (Резепкин А.Д., 1991б, с. 176, 177, рис. 6, 1). В отдельную группу объединяются ножи-кинжалы длиной до 20 см и более, с суживающимся к основанию клинком и покатыми плечиками (табл. 53, 2, 4, 8-13).
В рассматриваемой серии предметов вооружения выделяется бронзовый кинжал с цельнометаллической рукоятью (табл. 53, 1) из кургана 2 у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. XVII), а также обнаруженные в погребении 5 кургана 31 у той же станицы два кинжала (длиной 11,4 и 12 см) с полукруглым ребром по центру клинка и небольшим квадратным отверстием у конца рукояти (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 6, 9, 10). Они похожи на наконечники копья.
Выделим и массивный бронзовый черенковый кинжал с четко выраженным ребром посредине (табл. 53, 17), обнаруженный в Нальчикской подкурганной гробнице (Чеченов И.М., 1973, рис. 30, 4). Вместе с ним, кстати, найден в обломках небольшой серебряный плоский двулезвийный нож-кинжал с округлым концом клинка (табл. 50, 1). Оба кинжала черенковые, перекрестия их окольцованы золотыми пластинками (Чеченов И.М., 1973, с. 19).
Отметим здесь же и находку в кургане у ст-цы Махошевской (табл. 50, 7) однолезвийного ножа-бритвы с черенком (Иессен А.А., 1935, рис. 4, 3).
Описанные ножи-кинжалы распространены почти исключительно в ареале майкопской культуры. Соответствующие типы бронзовых изделий из синхронных памятников, в частности Закавказья и Анатолии, отличаются от майкопских (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 82; Stronach D.B., 1957, fig. 1, 2). Их местное производство не вызывает сомнений.
В связи с рассмотрением данной группы предметов следует указать на такую уникальную находку как бронзовый меч, обнаруженный в том же погребении 5 кургана 31 у ст-цы Новосвободной. Длина его 63,5 см, в том числе длина рукояти 10,4 см, максимальная ширина ромбовидного в сечении клинка 5,5 см. В верхней части рукояти имеется небольшое квадратное отверстие. Плечики клинка покатые, по центру его проходит ребро высотой до 0,8 см, а конец клинка плавно закруглен (Резепкин А.Д., 1991б, с. 178, рис. 5, 3). Перед нами древнейший вид подобного оружия, аналогии которому нам неизвестны в памятниках раннебронзового века Кавказа и сопредельных территорий.
Топоры. Значительную часть бронзовых изделий составляют втульчатые топоры и топоры-тесла. Первых найдено примерно 40 экземпляров, в основном в Прикубанье и Кабардино-Балкарии (Кореневский С.Н., 1974, рис. 4). Из бамутских курганов в Чечено-Ингушетии происходит всего один топор, да и тот вотивный (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 72, 1), с закрытой с одной стороны втулкой (табл. 47, 13).
Все втульчатые топоры имеют прямоугольное сечение клина и уплощенную или слегка округленную верхнюю и нижнюю часть. По классификации С.Н. Кореневского, данные бронзовые изделия майкопской культуры подразделяются на три группы, в первую из которых входит отмеченный выше топор из Майкопского кургана. Среди втульчатых топоров из позднемайкопских памятников одну и преобладающую группу составляют легкие, весом около 0,5 кг, топоры с коротким, неравномерно расширяющимся туловищем (табл. 47, 5–7, 9, 12, 16), характеризующуюся двумя вариациями. Первая связывается с размерами топоров, а вторая — с очертаниями нижней линии туловища топора, которая или изгибается дугой, или представляет собой ломаную линию (Кореневский С.Н., 1974, с. 18, 19). Среди топоров этой группы имеются орнаментированные — два украшены «жемчужинами» с елочным узором (табл. 47, 5, 6), один — просто с елочным орнаментом. Эти все топоры происходят из курганов у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. V; Резепкин А.Д., 1991б, рис. 5, 2).
Топоры другой группы (3 по классификации С.Н. Кореневского) отличаются большим весом (до 1 кг и более), они имеют длинное, неравномерно расширяющееся туловище (табл. 47, 15). Общее число их, включая условно отнесенные в эту группу топоры и случайные находки, — менее 15 экземпляров (Кореневский С.Н., 1974, с. 22, 23).
В коллекции втульчатых топоров выделяются своей необычной формой два топора-молота. Один из них происходит из кургана у ст-цы Воздвиженской (Попова Т.Б., 1963, табл. XXI, 1), другой (табл. 47, 8) — из кургана 31 у ст-цы Новосвободной. Длина последнего 14,4 см, диаметр проушного отверстия 1,7 см. Обушковая часть топора инкрустирована четырьмя рядами идущих по диагонали округлых ямок, заполненных серебром и золотом. В проушной части сохранились остатки рукояти с тремя бронзовыми гвоздиками (Резепкин А.Д., 1991б, с. 174, 175, рис. 5, 1). Выше отмечалось, что каменный топор подобной формы найден в этом же кургане могильника Клады.
Позднемайкопские втульчатые топоры в отличие от обнаруженного в Майкопском кургане не имеют параллелей на Ближнем Востоке (Кореневский С.Н., 1974, с. 28). Они являются изделиями местного производства (Иессен А.А., 1935, с. 87; Махмудов Ф.Р. и др., 1968, с. 23). Все они отливались в двустороннюю литейную форму с открытым для заливки металла брюшком (Кореневский С.Н., 1974, с. 29) и использовались, по всей вероятности, в деревообработке и боевых действиях.
Что же касается бронзовых топоров-тесел, то их найдено, включая случайные находки, не менее 50 экземпляров. Все они плоские и в общем однотипные, различаются в основном по размерам (табл. 54, 9-16). Рабочая часть более широкая и откована с одной стороны. Эти тесловидные орудия использовались, видимо, прежде всего, в деревообработке. Они связаны типологически с каменными плоскими клиновидными орудиями и почти ничем не отличаются от бронзовых тесел из синхронных памятников смежных областей, в частности Закавказья.
К числу распространенных бронзовых изделий относятся и шилья. Данный тип орудия присутствует почти в каждом позднемайкопском комплексе, содержащем металл. В некоторых погребениях, как в курганах у ст-цы Новосвободной, найдено по два и более (Попова Т.Б., 1963, с. 34; табл. VIII; Резепкин А.Д., 1991б, рис. 7, 6, 8, 9, 14, 15). В Нальчикской гробнице наряду с бронзовым встречено и серебряное шило, черенок которого был обложен золотыми пластинками. Последние, как полагают, были прикреплены к деревянной рукоятке шила с помощью серебряных гвоздиков и пластинок (Чеченов И.М., 1973, с. 19).
Все шилья четырехгранные. У большинства оба конца заострены. Некоторые же в средней части, на месте перехода стержня шила в черенок имеют доступ; на черенке сохранились остатки дерева (Попова Т.Б., 1963, с. 34). Обнаружено (Клады, курган 31, погребение 5) и шило с цельнолитой бронзовой рукоятью (Резепкин А.Д., 1991б, с. 179, 180, рис. 7, 14), а также пластинчатые обкладки шильев (Чеченов И.М., 1973, табл. 28, 9-11).
Эти орудия, в общем, аналогичны найденным в памятниках куро-аракской и ямной культур и более поздних комплексах.
Следующий тип орудий — долота. Они встречены не менее, чем в десяти погребальных комплексах Центрального Предкавказья и особенно Прикубанья. Это единственная форма майкопского металла, не обнаруженная до сих пор, насколько известно, в памятниках Чечено-Ингушетии. Большая часть этих орудий имеет желобчатое лезвие, округлый стержень и четырехгранный насад (табл. 54, 1–8). Длина их в среднем от 8 до 12 см. Есть и довольно крупные долота длиной 26 см. Наряду с желобчатыми долотами использовали, судя по находкам в Новосвободненских курганах, и плоские узкие долотца с шириной рабочей части 3–5 см (Попова Т.Б., 1963, табл. VIII, 5–8), такие, как из Майкопского кургана. Если первые являлись специализированными инструментами деревообработки, то плоские долотца могли использовать, видимо, и для нанесения орнамента на металлические предметы (Попова Т.Б., 1963, с. 34).
Бронзовые долотовидные орудия представлены как в переднеазиатских, так и в закавказских памятниках раннебронзового века. Но на Северном Кавказе их много больше по сравнению, например, с Закавказьем. Если их исходные формы и лежат, возможно, за пределами Кавказа, то местное производство рассмотренных орудий из позднемайкопских памятников представляется несомненным.
Наконец, еще один тип бронзовых орудий составляют оригинальные предметы с двумя крюками и круглой втулкой для деревянной рукояти (табл. 55). Все эти втульчатые двузубые вилки-крюки цельнолитые. Сами «вилы» четырехгранные в сечении, утончающиеся постепенно к концу, небольших размеров. Считается, что средняя по размерам вилка имеет общую длину 12 см, а расстояние между зубьями 12 см (Ильюков Л.С., 1979, с. 140). Среди них есть орудия как с укороченной втулкой, так и с достигающей длины 7,3 см. Втулки двух найденных вилок в кургане 31 у ст-цы Новосвободной покрыты в одном случае поперечным рифлением (табл. 55, 13), в другом — поперечным и продольным (табл. 55, 11; Резепкин А.Д., 1991б, с. 180–181, рис. 8, 1, 2). А на втулке крюка из кургана 1 у той же станицы имеется украшение в виде полосы нарезного орнамента (табл. 55, 6), нанесенного на втулку после ее отливки (Попова Т.Б., 1963, с. 26).
Таблица 55. Майкопская культура. Бронзовые крюки.
1, 6, 9 — курган 1 у ст-цы Новосвободной; 2 — курган 21 у сел. Чегем II; 3 — курган у пос. Иноземцево; 4 — курган у ст-цы Псебайской; 5, 7, 12 — случайные находки (Краснодарский музей); 8 — курган у с. Бамут; 10 — курган у ст-цы Махошевской; 11, 13 — курган 31 у ст-цы Новосвободной.
Из серии этих бронзовых позднемайкопских орудий выпадают по своей форме двузубый крюк из стержня с загнутыми концами, происходящий из кургана 21 у сел. Чегем II, и похожий на него предмет из кургана 7 у ст-цы Андрюковской (Ильюков Л.С., 1979, рис. 4).
Двузубые втульчатые вилки представлены в погребальных памятниках всех областей распространения майкопской культуры, но главным образом в Прикубанье. Зафиксировано по крайней мере десять курганов, в которых они найдены, в том числе (по 1 экз.) в Чегеме II, у пос. Иноземцево (Кабардино-Пятигорье) и в Бамуте (Чечено-Ингушетия), а также у лимана Цаган-нур в Калмыкии. Всего же их обнаружено около 15, включая несколько случайных находок, хранящихся в Краснодарском музее (Попова Т.Б., 1963, табл. XVIII, 3, 4; Ильюков Л.С., 1979, с. 138–139, рис. 1). Подчеркнем, что только из курганов у ст-цы Новосвободной происходят четыре такие вилки. Кроме того, в курганах 1 и 2 там же найдены еще два бронзовых однозубых крюка. Крайне оригинален один из них (табл. 55, 1), на втулке которого помещены две антропоморфные фигурки высотою 3–4 см каждая (Попова Т.Б., 1963, с. 26, табл. III, 3). Под ними от края втулки отходят направо и налево два рога, а сам крюк образует другой конец орудия. Поэтому его рассматривают как синкретический предмет, сочетающий в себе двурогую вилку и крюк (Ильюков Л.С., 1979, с. 142).
Что же касается однозубого крюка в виде четырехгранного прута с коротким насадом, то подобный предмет, но с гофрированной втулкой обнаружен еще в кургане около ст. Тимашевской (Ильюков Л.С., 1979, рис. 5, 2).
Описанные вилообразные предметы наряду с некоторыми другими категориями металлического инвентаря составляют специфическую форму бронзовых изделий майкопской культуры, хотя они и сопоставляются с отдельными близкими по форме и, видимо, назначению орудиями из памятников III тысячелетия до н. э. Передней Азии, в частности Ирана (Попова Т.Б., 1963, с. 26–27; Ильюков Л.С., 1979, с. 144), но прямых аналогий им нигде нет. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к изданной сводке подобных металлических предметов из памятников широкого ареала III тысячелетия до н. э. и более позднего времени. В нее включены и изделия из комплексов майкопской культуры (Makkay I., 1983). При определенной близости последних к некоторым переднеазиатским образцам они представляют достаточно самостоятельный и оригинальный комплекс. Это позволяет считать их местной формой бронзовых изделий и продукцией северокавказской металлообработки раннебронзового века.
Эти роговидные предметы, олицетворяющие, как полагают, культ быка, использовались для доставания мяса из котла во время ритуальных пиршеств (Ильюков Л.С., 1979, с. 145). Любопытно, что в ряде случаев (не менее, как в пяти сравнительно богатых погребениях) втульчатые вилки обнаружены вместе с бронзовыми котлами[58].
Бронзовая посуда. Она представлена в основном котлами, являющимися также одной из характерных категорий металлических изделий майкопской культуры (табл. 56, 3, 4, 7-12). Они обнаружены в погребениях могильника у ст-цы Новосвободной (в том числе один котел и пять других металлических сосудов в кургане 31), в курганах между станицами Тульской и Севастопольской, у станиц Ярославской (два) и Махошевской, в Нальчике, у селений Чегем и Кишпек, близ аула Кубина, у пос. Иноземцево (три), близ г. Кисловодска и в Бамуте (два), а также в могильнике у лимана Цаган-нур в Калмыкии. Все котлы кованые, изготовлены из листовой бронзы толщиной около 1 мм, имеют шаровидно-яйцевидное тулово, невысокий венчик и округлое или плоское, слегка вогнутое внутрь днище. Высота их колеблется от 21 до 57 см.
Таблица 56. Майкопская культура. Бронзовая посуда.
1, 6, 8 — курган 1 у ст-цы Новосвободной; 2 — курган 31 у ст-цы Новосвободной; 3 — Кишпекская гробница; 4 — курган у пос. Иноземцево; 5 — курган 1 у сел. Кишпек, 1-я курганная группа; 7 — курган у аула Кубина; 9, 11 — курганы у с. Бамут; 10 — Нальчикская гробница; 12 — курган в Кисловодске.
Котлы в общем повторяют соответствующую форму глиняной посуды. Более того, отдельные из них, происходящие, например, из курганов у ст-цы Новосвободной, Бамута и Цаган-нура, украшены, как и некоторые керамические сосуды, жемчужным орнаментом. При этом наблюдается полное совпадение в ряде случаев орнаментальных приемов и даже расположения самих узоров (Попова Т.Б., 1963, с. 25). В свете указанных фактов местное производство бронзовых котлов представляется очевидным. Подобные котлы неизвестны нигде за пределами Северного Кавказа — ни в Закавказье, ни в Передней и Малой Азии. Судя по находкам котла и других сосудов в Майкопском кургане, металлическая посуда появилась здесь на раннем этапе развития майкопской культуры, но распространилась по всему Северному Кавказу позже. Эта посуда употреблялась в быту так же, как, видимо, и при ритуальных церемониях, иногда она сильно закопчена. На отдельных котлах имеется несколько заклепок, свидетельствующих об их неоднократном ремонте.
Наряду с котлами найдены бронзовые черпак (табл. 56, 1) с длинной ручкой и чаши (курганы 1 и 31 у Новосвободной), ладьевидное блюдце (табл. 56, 5), украшенное пунсонным орнаментом (курган 1 у сел. Кишпек), и большое блюдо с ушками-ручками (курган 31 у Новосвободной) (табл. 56, 2).
Производство и использование металлической посуды — одна из особенностей культуры населения Северного Кавказа раннебронзового века вообще и доказательство высокого уровня развития металлообработки у позднемайкопских племен в частности. Действительно, ни в одной области Старого Света в эту эпоху бронзовые сосуды (в частности, котлы) не были столь распространены, как на Северном Кавказе.
Особого внимания заслуживает еще одна группа бронзовых изделий из ряда позднемайкопских погребений. Это скрученные из бронзового прута, круглого сечения предметы с округленными концами (табл. 57). Найдено уже около 15 таких предметов в различных курганах, в том числе в 3 км к северу от г. Майкопа (ОАК за 1906 г., с. 104), в Новосвободненском могильнике, близ Ульского аула (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 154), у сел. Чегем II (Мизиев И.М. и др., 1973, с. 13, 14), у аула Кубина (Биджиев Х.Х., 1980, с. 41), в Бамуте (Мунчаев Р.М., 1968, с. 135, 136) и в других пунктах Северного Кавказа. Таким образом, псалии обнаружены и в Прикубанье, и в Центральном Предкавказье, и в Чечено-Ингушетии. Характерно, что во многих случаях они найдены попарно. Специальный просмотр через бинокуляр псалий из Бамута, проведенный в лаборатории Института археологии РАН, показал, что на них имеются остатки кожи. Остатки кожи прослежены также в бронзовом котле, в котором находились псалии, происходящие из кургана у аула Кубина (Биджиев Х.Х., 1980, с. 41).
Таблица 57. Майкопская культура. Бронзовые псалии.
1, 2 — аул Кубина; 3, 6 — Ульский аул; 4, 5 — Майкопский курган; 7 — Чегем I; 8, 9 — с. Бамут; 10 — ст-ца Новосвободная.
Нигде за пределами Северного Кавказа в памятниках III тысячелетия до н. э. металлических псалий до сих пор не зафиксировано. Хотя мне и ряду специалистов представляется, что отмеченные бронзовые петлеобразные предметы являются именно псалиями, но есть среди коллег и сомневающиеся в этом, которые пишут о них — «так называемые псалии» или просто берут слово псалии в кавычки. В данной связи нельзя пройти мимо наблюдения, сделанного В.А. Трифоновым. Исследуя некоторые вопросы переднеазиатских связей майкопской культуры, он справедливо обратил внимание на распространенную в месопотамском искусстве группу изображений символов в виде колец (полуколец) со стержнем. Эта символика возникает в урукское время и, несколько видоизменяясь, существует еще долго. Он выделяет, в частности, терракотовый рельеф с изображением женского божества с парой «символов справедливости» в руках, весьма похожих на псалии майкопской культуры. В.А. Трифонов, соглашаясь с мнением о том, что изображенное божество связано с загробным миром, приходит к заключению, что если между майкопскими предметами и изображенными атрибутами существует содержательная связь, то использование первых в погребальном обряде получает определенное смысловое обоснование (Трифонов В.А., 1987а, с. 22, 23).
Возможно, представленные в группе позднемайкопских погребений бронзовые петлеобразные предметы типологически перекликаются и даже связаны с месопотамскими «символами справедливости». Но фактом остается то, что до сих пор в погребальных и других памятниках Месопотамии не обнаружены скрученные из бронзового прута предметы, аналогичные найденным в курганных захоронениях раннебронзового века Северного Кавказа. Следует отметить, однако, что весьма напоминающие их бронзовые предметы круглого сечения в виде больших колец с заходящими друг за друга концами найдены в отдельных гробницах Аладжи (Анатолия), причем также попарно. Как бы не решился в дальнейшем вопрос о происхождении рассмотренной группы изделий, представляется несомненным, что обнаруженные в позднемайкопских погребениях бронзовые петлевидные предметы, определяемые нами как псалии, являются продукцией местной металлообработки. Если наша интерпретация этих бронзовых предметов верна, то они представляют собой древнейшие металлические псалии (Мунчаев Р.М., 1973, с. 73; 1975, с. 390).
Прежде чем перейти к характеристике металлических украшений из позднемайкопских памятников, остановимся еще на отдельных типах изделий, представленных в этих комплексах единичными образцами. Это, прежде всего, бронзовые наконечники копья с длинным черенковым насадом. Их найдено четыре — в курганах у станиц Новосвободной и Псебайской и Псекупском могильнике, в также случайно в г. Баксан (Попова Т.Б., 1963, табл. XI, 1; Иессен А.А., 1950, с. 172; Ловпаче Н.Г., 1985, табл. IV, 4; Кореневский С.Н., 1988в, с. 11; рис. 3, 12). Они отличаются массивным стержнем круглого сечения и четырехгранным насадом для укрепления в древке. По форме и другим особенностям эти копья находят близкие аналогии в соответствующих категориях оружия из памятников III тысячелетия до н. э. Закавказья и Передней Азии (Попова Т.Б., 1963, с. 31; Махмудов Ф.Р. и др., 1968, с. 19, 20; и др.). В данном случае подчеркнем лишь то, что бронзовых наконечников копья в Закавказье обнаружено значительно больше, чем на Северном Кавказе, включая Дагестан. Их известно там в настоящее время около 10 экземпляров.
Отметим и единичную находку бронзового черенкового наконечника стрелы ромбической формы, сделанную в погребении 2 кургана 5 у сел. Кишпек (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 7, 1).
Особый интерес представляет находка в виде круга — колеса с четырьмя спицами и втулкой, обнаруженная в Новосвободненском кургане 31 (Резепкин А.Д., 1991в, рис. 8, 4). Не «штандарт» ли это, принадлежавший погребенному в богатейшем дольмене кургана представителю «майкопской» знати? Ничего подобного до этой находки в памятниках Северного Кавказа встречено не было. Аналогии данному предмету не известны также ни в Закавказье, ни на Ближнем Востоке.
Наконец, отметим уникальный бронзовый диск диаметром 15 см, происходящий из кургана 5 у сел. Чегем I (Мизиев И.М. и др., 1973, с. 12; Кореневский С.Н., 1981, с. 275). Он вырезан из листовой бронзы толщиной около 1 мм и немного вогнут. Назначение его неясно, хотя авторы раскопок рассматривают его как блюдо (Мизиев И.М. и др., 1973, с. 12). Считается, что данный предмет по своей форме вписывается в серию изделий ирано-месопотамского круга, датируемых концом IV–III тысячелетия до н. э. (Кореневский С.Н., 1981, с. 276).
Украшения. Значительную категорию находок из металла, главным образом золота и серебра, составляют в позднемайкопских комплексах украшения.
Небольшой серией представлены булавки. Отметим, прежде всего, шесть серебряных посоховидных булавок из новосвободненских дольменов 1 и 2, погребения 5 в кургане 31 (в каждом найдено по две). Один конец их заострен, а на другом — утолщенном конце имеется отверстие (табл. 48, 41–43). Аналогичные булавки за единичным исключением не встречены в других майкопских памятниках, но они (бронзовые) известны в северокавказских комплексах II тысячелетия до н. э. Эти булавки, по всей вероятности, переднеазиатского или, точнее, месопотамского происхождения; прямые аналогии им есть, в частности, в Двуречье (Попова Т.Б., 1963, с. 42). Таково, очевидно, и происхождение золотых булавок в виде иглы с ушком на конце, обнаруженных в кургане 1 у Новосвободной и в курганах у селений Чегем I (табл. 48, 51) и Кишпек (Попова Т.Б., 1973, табл. II, 5; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 9, 1; Чеченов И.М., 1980, рис. 6, 16; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 12, 1). Серебряная булавка, но слегка изогнутая (табл. 48,44) найдена также в кургане 15 Бамутского могильника (Мунчаев Р.М., 1975, с. 304, 305, рис. 72, 8), а в кургане у ст-цы Махошевской — бронзовая игла с ушком (Иессен А.А., 1935, рис. 4, 9).
Отдельную группу украшений представляют золотые пластинки и ленты. Они происходят в основном из Кабардино-Балкарии, в частности из Нальчикской гробницы. Найденные там три тонкие пластинки имеют удлиненно-листовидную форму (Чеченов И.М., 1973, рис. 27, 1–3). Интересны золотая лента, свернутая в пятивитковую спираль, две золотые ленты длиной 50 и 100 см, также свернутые в спираль, и 63 тончайшие золотые пластинки длиной от 2 до 12 см и шириной от 0,4 до 1,7 см (Чеченов И.М., 1973, рис. 29). Такие же золотые ленты и пластинки обнаружены и в некоторых курганах у селений Чегем I и Кишпек (Мизиев И.М. и др., 1973, с. 19, рис. 9, 7–9; Чеченов И.М., 1980, рис. 6, 4-12). А две золотые свернутые пластинки в виде «обоймиц» найдены в кургане 14 в Бамуте (Мунчаев Р.М., 1975, с. 301). Правильно отмечено, что почти все золотые (и реже серебряные) пластинки в виде обрывков лент за редким исключением найдены пока лишь в позднемайкопских погребениях Кабардино-Балкарии (Чеченов И.М., 1984, с. 227).
Для чего служили эти пластинки и ленты, остается неясным. И.М. Чеченов, например, полагал, что они украшали матерчатую основу какого-то шатрообразного сооружения в Нальчикской гробнице, которое поддерживалось деревянными прутьями, обмотанными золотыми лентами (Чеченов И.М., 1970, с. 118, 119). Крайне интересно то обстоятельство, что аналогичные тонкие золотые пластинки обнаружены в значительном количестве в могилах Ура (Месопотамия). Из таких пластинок там были сделаны «головные уборы». Возможно, ими украшали одежду и головные уборы.
Наиболее распространенным и характерным для майкопской культуры видом металлических украшений являются, несомненно, височные кольца округлой или округло-овальной формы (табл. 48, 27–32, 45–50). Они представлены более всего в погребальных комплексах Северо-Западного Кавказа (могильник Клады и др.) и Центрального Предкавказья (погребения в Нальчике, у селений Чегем I и II, и Кишпек), а также в Бамутских курганах в Чечено-Ингушетии (Мунчаев Р.М., 1975, с. 406). В одном случае височное кольцо обнаружено и в бытовом памятнике — в Очажном гроте Воронцовской пещеры (Соловьев Л.Н., 1958, табл. III, 12). Интересно, что все украшения подобного типа являются золотыми. В отдельных богатых комплексах, как, например, в новосвободненских дольменах, представлены три типа височных колец: кольца с подвеской из камня — лазурита, спиральные кольца и простые, часто массивные кольца различных размеров с незамкнутыми концами (Попова Т.Б., 1963, с. 41; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 9, 12–17; и др.). Первые два типа колец сравнительно малочисленны и являются, возможно, импортными. Среди них можно отметить серьгу, изготовленную из тонкой золотой проволоки с подвеской из красного камня цилиндрической формы, перехваченной золотой пластинкой (табл. 48, 49). Она найдена в кургане 5 (погребение 3) у сел. Чегем I (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, рис. 4, 8). Что же касается последних, распространенных во всем ареале майкопской культуры, то они изготовлены, вероятно, на Северном Кавказе, к тому же из золота, добытого на месте (Мунчаев Р.М., 1975, с. 407).
Среди украшений представляют интерес привески из кварцевого стекла в золотой оправе и серебряные биконические пронизи (табл. 48, 16–19), аналогичные переднеазиатским и обнаруженные в кургане 1 у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, с. 40, 41, табл. II, 6). Обращают на себя внимание украшения из погребения 5 кургана 31 в том же могильнике Клады, в частности золотые, серебряные и бронзовые бляшки диаметром 1–1,3 см, часто на деревянной основе и орнаментированные пунсоном; две золотые на кольцах подвески в виде кинжальчика вытянуто-листовидной формы (кольцо крупной подвески диаметром 3,5 см, длина кинжальчика 5 см), подвеска из коренного зуба человека в золотой оправе и др. (Резепкин А.Д., 1991б, с. 185, 186).
Наиболее многочисленны бусы. О каменных бусах говорилось выше. Все металлические бусы являются золотыми и реже — серебряными и происходят из богатых погребений Новосвободненского могильника, Нальчикской гробницы, отдельных курганов в бассейне Чегема и Баксана и др. В погребении 5 кургана 31 могильника Клады, например, обнаружено 40 золотых бусин шаровидной формы диаметром от 0,5 до 2,2 см. Там же найдены девять полых серебряных бусин уплощенно-шаровидной формы диаметром от 0,6 до 1,2 см, заполненных органической массой, а также два серебряных «столбика», квадратных в сечении, длиной 1,5 см, отдельные стороны их украшены поперечными полосками (Резепкин А.Д., 1991б, рис. 10, 2, 8-11). Из дольменов же Новосвободной происходят 55 дутых круглых бус (Попова Т.Б., 1963, с. 41). Укажем еще, что в Нальчикской гробнице были найдены 265 мелких золотых бусинок шаро- и дисковидной формы и две биконические бусины (Чеченов И.М., 1973, с. 18). В других памятниках представлены также массивная литая шестигранная бусина биконической формы (табл. 48, 2) и бочонкообразная дутая бусина (табл. 48, 4) с рифленой поверхностью (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 9, 2, 11) и др.
Таковы изделия из металла, представленные в памятниках майкопской культуры вообще и комплексах позднего этапа ее развития в особенности[59]. Удивляют их общее количество и поразительное разнообразие. Мы не знаем на территории бывшего СССР культуры раннебронзового века, которая могла бы сравниться с майкопской по количеству и столь широкому ассортименту металла. Целый ряд видов изделий отличается довольно специфическими формами, характерными только для майкопской культуры и являющимися, безусловно, продукцией местной металлообработки. Разителен контраст между каменным и металлическим инвентарем майкопской культуры. Если первый характеризуется архаизмом многих типов орудий, то металл, напротив, отличается достаточно развитыми формами.
Приведенные данные убедительно свидетельствуют о высоком уровне развития металлообработки на Северном Кавказе в эпоху ранней бронзы. При этом необходимо подчеркнуть, что до сих пор мы лишены возможности восстановить здесь документально основные стадии металлургического процесса, начиная от добычи руды и ее выплавки и кончая изготовлением отдельных изделий. В майкопских памятниках сделаны редкие находки льячек (Формозов А.А., 1965, с. 114), а литейных форм не найдено совсем в отличие от Закавказья и Дагестана. Но это не может вызвать сомнение в том, что в изучаемую эпоху Северный Кавказ наряду с Закавказьем являлся крупным центром металлопроизводства. В ареале майкопской культуры в настоящее время намечается по крайней мере два очага металлообработки, локализуемых в Прикубанье и Кабардино-Пятигорье.
Рассмотрим последнюю, не менее важную категорию материала из памятников майкопской культуры — керамику.
Керамика майкопской культуры представлена почти исключительно сосудами. Последние обнаружены как в бытовых, так и в погребальных памятниках. К сожалению, однако, до сих пор не введены в научный оборот в должной мере интересные и разнообразные керамические комплексы из поселений, исследованных в 80-е годы, в частности Галюгаевского, Серегинского, Псекупского и др. Поэтому мы вынуждены использовать для характеристики майкопской керамики, прежде всего, материалы из погребений.
Наиболее значительная коллекция раннемайкопской керамики происходит из Устьджегутинских курганов, где найдено около 50 сосудов (табл. 58, 3, 4, 7, 9, 10; 59, 3). Девять сосудов обнаружено в Майкопском кургане и около десятка горшков — в других курганах (на «участке Зиссермана», у пос. Адагум, у ст-цы Казанской, в ауле Уляп, в Садках в Нальчике, у ст-цы Воровсколесской и др.). Все сосуды изготовлены из хорошо отмученной глины, почти лишенной примесей, и неплохо обожжены. Есть среди них сосуды темно-серого и светло-коричневого цветов, но большинство имеет охристый и кирпичный цвет, покрыты тонким слоем ангоба и залощены, иногда до блеска (Мунчаев Р.М., 1975, с. 326, 327).
Таблица 58. Керамика майкопской культуры.
1 — Майкопский курган; 2–4, 7, 9, 10 — курганы у г. Усть-Джегута; 5 — курган Кепы; 6 — пос. Адагум; 8 — «участок Зиссермана».
Таблица 59. Керамика майкопской культуры.
1, 2 — Майкопский курган; 3 — курган у г. Усть-Джегута; 4 — Садки; 5, 7–9 — курган 4 у с. Красногвардейское; 6 — Псекупский могильник.
Сосуды из раннемайкопских погребений отличаются за редким исключением поразительным однообразием. Это преимущественно небольшие горшки с округло-шаровидным туловом и, как правило, невысоким, резко отогнутым наружу венчиком (табл. 58; 59, 1–3). Самый крупный из них, найденный в Майкопском кургане, имеет следующие размеры: высота 20 см, диаметр по венчику 11 см, диаметр днища 5–7 см, а наименьший (из Устьджегутинского могильника) — соответственно 8, 5,5 и 4 см. Выделяется несколько горшков с резко подчеркнутой нижней частью — она отделена как бы ребром (табл. 59, 3).
Горшки лишены ручек, лишь на одном из них имеется ручка в виде ушка (Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, рис. 5, 1). Отсутствует, как правило, и орнамент на сосудах за редкими исключениями — несколько горшков из Устьджегутинских курганов украшено орнаментом в виде «глазка», расположенного на лицевой стороне сосуда (табл. 58, 9). Кстати, «глазок» отмечен и на сосуде в виде большого толстостенного пифоса из Серегинского поселения (Днепровский К.А., 1991, с. 69).
Укажем, что в двух случаях (в Майкопском и одном из Устьджегутинских курганов) обнаружены совершенно аналогичной формы алебастровый (табл. 58, 4) и серебряный (табл. 51, 5) сосуды.
Форма раннемайкопских горшков в памятниках Северного Кавказа предшествующего времени не представлена. Такие сосуды, как отмечалось выше, известны в ряде древнейших памятников Сирии, Анатолии и Ирака, и поэтому их переднеазиатское происхождение едва ли может быть подвергнуто сомнению (Мунчаев Р.М., 1975, с. 328, 329; Андреева М.В., 1977, с. 50–55). Удивляет не только близость форм и размеров горшков, в частности из сирийских комплексов и Северного Кавказа, но цвет и характер обработки их поверхности. Более того, совпадают и такие детали, как почти полное отсутствие у тех и других ручек и орнамента. А в редких случаях, когда на сосудах имеются ручки и орнаменты, близость между ними просто поразительна (Андреева М.В., 1977, с. 52).
Рассмотренная форма горшков не сразу исчезла на Северном Кавказе. Она спорадически встречается и в относительно более поздних погребениях майкопской культуры. Такие горшки обнаружены в некоторых курганах второй группы Устьджегутинского могильника, у хут. Рассвет, в Кепах, в каменном ящике на Скале, в кургане у сел. Чегем I (Мунчаев Р.М., 1975, с. 328). Эти памятники занимают, как мне представляется, промежуточное положение между ранней и поздней группами майкопских курганов. Интересно, что многие сосуды в курганах у хут. Рассвет круглодонные, а один имеет такие же ручки-ушки, как на отмеченном горшке из Устьджегутинского кургана. Особо выделим лощеный сосудик раннемайкопского типа с рифлеными стенками из кургана 33 у г. Усть-Джегута и обломок такого же сосуда из стоянки Хаджох III (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 48; Формозов А.А., 1965, рис. 40, 2).
К этой же группе сосудов относятся и небольшие (высотой около 10 см) сероглиняные круглодонные кубки с высокой, слегка расширяющейся шейкой (табл. 59, 5). Они найдены в двух раннемайкопских погребениях кургана у с. Красногвардейское (Краснодарский край), раскопанного в 1983–1984 гг. А.А. Нехаевым. Сосуды залощены, и тулово их обработано широким вертикальным рифлением.
Глиняные сосуды с рифленой поверхностью в Майкопе пока единичны. Первый такой сосуд, но металлический был найден еще в Майкопском кургане. Сейчас мы имеем лишь несколько таких сосудов, и поэтому признать их характерным типом раннемайкопской керамики пока нельзя. Вероятно, они связаны своим происхождением с Месопотамией, где сосуды с рифленой поверхностью появляются еще в V тысячелетии до н. э., в период развития халафской культуры (Мунчаев Р.М., Мерперт Н.Я., 1981, с. 178).
Отдельный тип раннемайкопской керамики составляют круглодонные сосуды с шаровидным или уплощенно-шаровидным туловом и невысоким прямым или слегка отогнутым венчиком. Они известны, например, из Псекупского поселения и могильника (Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, табл. III, 5, 6; Ловпаче Н.Г., 1985, табл. IV, 2, 3) и выразительной серией представлены в комплексе отмеченного кургана у с. Красногвардейское. В частности, из погребения 4 данного кургана, в котором была обнаружена каменная цилиндрическая печать, происходит несколько таких сосудов (Нехаев А.А., 1986, рис. 2, 1–3, 6). Они высотой от 19,8 см до 34,5 см. Поверхности их хорошо заглажены, а иногда и залощены, преимущественно коричневого тона. Верхняя половина наиболее крупного сосуда украшена четырьмя горизонтальными пролощенными линиями (табл. 59, 8). Вертикальной зигзагообразной пролощенной линией орнаментированы и три других сосуда (табл. 59, 7, 9). Здесь же скажем, что орнамент, выполненный лощением, отмечен также на отдельных сосудах Псекупского поселения (Нехаев А.А., 1981, с. 247) и погребений в курганах у пос. Иноземцево и в Кисловодске (табл. 60, 11; Кореневский С.Н., 1988а, с. 90).
Таблица 60. Керамика майкопской культуры.
1, 2 — курган 2 у ст-цы Старокорсунской; 3 — из погребения у Лермонтовской скалы; 4 — курган 2 у ст-цы Новосвободной; 5 — курган 29 у сел. Чегем I; 6–8, 12 — курган I у ст-цы Новосвободной; 11 — курган в Кисловодске.
Псекупское поселение, судя по предварительной публикации, содержит керамику как ранних (горшки и округлодонные сосуды, подобные обнаруженным в Майкопском кургане), так и поздних форм (Ловпаче Н.Г., 1985, с. 110–116). Поэтому место этого поселения, точнее, соответствующего его слоя в общем ряду памятников майкопской культуры нельзя считать бесспорно установленным, как, впрочем, и ряда других поселений этой культуры, что же касается остальных двух комплексов (Иноземцево, Кисловодск), то их принадлежность к поздней группе майкопских памятников очевидна. Так что украшение отдельных сосудов орнаментом в виде пролощенных линий и полосок сохранялось в редких случаях и на позднем этапе развития Майкопа.
Устанавливая происхождение рассмотренного вида орнамента, следует снова обратиться к ближневосточным комплексам раннединастических, и, прежде всего, урукского, периодов. Так, сосуды, украшенные пролощенным орнаментом в виде вертикальных линий, встречены в слое VIA Арслантепе в Восточной Анатолии (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 40, 5; 48, 2, 3). Из этого же слоя происходят, кстати, и круглодонные сосуды с отогнутым невысоким венчиком, типологически сопоставимые с наиболее распространенными в раннемайкопских погребениях горшками (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 37, 2).
В еще большей степени это касается больших пифосообразных округлодонных сосудов, представленных в Арслантепе VIA (Frangipane М., Palmieri А., 1983, fig. 52, 2, 5) и обнаруженных в ряде раннемайкопских бытовых и погребальных комплексах. До недавнего времени нам был известен на Северном Кавказе один такой сосуд, происходящий из Майкопского кургана. Он вытянуто-яйцевидной формы, с почти прямым венчиком, высотой 52 см. В настоящее время подобные сосуды известны из Псекупского могильника (табл. 59, 6), Устьджегутинских курганов и почти всех поселений со слоями раннемайкопского периода, включая Галюгай. Более широко такие сосуды, но уже, как правило, плоскодонные, представлены в поздней группе памятников майкопской культуры. Следовательно, можно утверждать, что и данная форма майкопской керамики связана своим происхождением с Ближним Востоком, в частности с областью, локализуемой в пределах Северо-Западной Месопотамии и Анатолии.
Еще один тип сосудов, представленный в раннемайкопских комплексах, — это небольшие сосуды в виде кубков с шаровидным туловом, высокой цилиндрической горловиной и округлым или слегка уплощенным днищем. Ряд серебряных сосудов подобной формы происходит из самого Майкопского кургана (табл. 51, 4, 7–9), а глиняные найдены, например, в Уляпском кургане (17), Псекупском могильнике и поселении, кургане близ Армавира и других памятниках (Лесков А.М., 1985, с. 52; Ловпаче Н.Г., 1985, табл. II, 2; Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, табл. VI, 2; Мунчаев Р.М., 1975, рис. 40, 5; и др.). Сосуды подобной формы, но в основном с плоским днищем представлены и в позднемайкопских памятниках. Так, в кургане 26 у сел. Чегем I в Кабардино-Балкарии обнаружен небольшой (высотой 10 см) красноглиняный лощеный кубок с высокой шейкой в виде раструба (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 14; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 17, 18). Несколько сосудов данного типа происходят из новосвободненских дольменов, в том числе широко известный чернолощеный до металлического блеска кубок, найденный в кургане 2 (Попова Т.Б., 1963, табл. XII, 2; XIII, 1, 2). Кубки встречены и в других курганах могильника Клады, равно как и в некоторых поселениях (Большетегинское и др.). Поэтому сосуды данной формы выделяются в отдельный тип керамики постмайкопского этапа (Резепкин А.Д., 1989, с. 6).
В раннемайкопских памятниках, особенно бытовых, редко обнаруживаются и миски (Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, с. 110).
Несомненно, количество типов раннемайкопской керамики было больше. Но пока недостаточно изучены поселения, а материалы тех из них, которые уже раскопаны или находятся в процессе исследования, недостаточно введены в научный оборот и по существу не проанализированы с точки зрения сопоставления их с керамикой из погребений. Это затрудняет детальную характеристику всей раннемайкопской керамики, и в частности ее локального членения в пределах раннемайкопского ареала. Но, тем не менее, остановимся в краткой форме на керамике из отдельных поселений.
В Мешоко, например, обнаружена тонкостенная лощеная и почти всегда неорнаментированная керамика красновато-желтого и серого цветов, сопоставляемая с керамикой Майкопского кургана. Обращает на себя внимание небольшая группа фрагментов сосудов из нижних горизонтов Мешоко, украшенная криволинейным орнаментом, а также рельефным, в виде концентрических овалов и волнистой полосы (Формозов А.А., 1965, с. 75, 76, рис. 35).
Многочисленный керамический материал из Псекупского поселения, как считают исследователи, трудно систематизировать (Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, с. 110). Но часть его уверенно сопоставляется с керамикой из майкопских погребений одноименного могильника. Речь идет о некоторых горшках раннемайкопского типа, кубках, пифосах и отдельных мисках. Все они преимущественно красноглиняные и отличаются характерной для раннемайкопских сосудов круглодонностью.
Типологически разнообразна керамика Галюгаевского поселения. Здесь представлены крупные пифосы, кубки, горшки, миски и другие виды посуды, ряд которых снабжены ручками. Немалая часть сосудов, изготовленных из хорошо отмученной глины без видимых примесей, сформована на гончарном круге и отличается лощеной поверхностью. Остальную часть составляют лепные сосуды с заглаженной поверхностью и примесями дресвы и шамота в тесте (Кореневский С.Н., 1989а, с. 32)[60].
Связь Галюгая с ранним Майкопом несомненна. Она подкрепляется находками на поселении не только бронзовых мотыги и обломка бесчеренкового ножа, подобных обнаруженным в Майкопском кургане, но и отдельных типов раннемайкопской керамики. По ряду же признаков керамический комплекс Галюгаевского поселения достаточно специфичен, и это заставляет исследователя данного памятника ставить вопрос о том, что становление Майкопа на Тереке шло несколько по-иному, чем в бассейне Кубани (Кореневский С.Н., 1991, с. 41). Таким образом, очевидно, что проблема детального изучения и тщательного сравнительного анализа керамики бытовых и погребальных памятников майкопской культуры по отдельным регионам и в целом становится сейчас одной из ключевых задач в исследовании раннебронзового века Северного Кавказа. Уже на основании предварительного сравнительного изучения глиняной посуды из отдельных майкопских комплексов Прикубанья устанавливается, что «отличие памятников бассейна р. Белой, Фарса и Кубани особенно наглядно в керамике» (Нехаев А.А., 1990, с. 16).
Значительна по количеству и разнообразнее по формам керамика из позднемайкопских памятников. По характеру глины, цвету, обработке поверхности, набору примесей и некоторым другим особенностям она отличается в целом единообразием и по многим из этих признаков, что следует особо подчеркнуть, аналогична раннемайкопской керамике. Позднемайкопская посуда изготовлена из тщательно отмученной глины (с примесями мелкотолченой раковины, реже — песка, шамота и другими, а иногда и без всяких видимых примесей), хорошо обожжена и имеет охристый или красно-охристый и редко — красно-бурый цвет. Поверхность ее покрыта тонким слоем красновато-коричневого ангоба и заглажена или в отдельных случаях залощена. Отдельными образцами представлены (в основном в Прикубанье) сосуды с чернолощеной поверхностью (Попова Т.Б., 1963, с. 20; Мизиев И.М. и др., 1973, с. 20; Резепкин А.Д., 1989, с. 6; и др.). Красно-охристая керамика с пачкающей поверхностью оказывается характерной не только для майкопской культуры и таких памятников, как Луговое и Серженьюртовские поселения I и II в Чечено-Ингушетии, но и для отдельных комплексов раннебронзового века смежных областей, в частности Грузии и Подонья (Мунчаев Р.М., 1975, с. 371, 372).
Чрезвычайно важной особенностью позднемайкопской керамики является то, что значительная часть сосудов малых и средних размеров, как убедительно доказывается, изготовлена с помощью гончарного круга (Бобринский А.А., Мунчаев Р.М., 1966, с. 14–22; Мунчаев Р.М., 1975, с. 373–375)[61]. Значение данного факта трудно переоценить. Ведь до сих пор нигде в Восточной Европе, включая Закавказье, применение гончарного круга для этого времени документально не зафиксировано. Следует подчеркнуть и тот факт, что майкопский гончарный круг по своим конструктивным особенностям оказывается весьма близок подобному орудию из Месопотамии, в частности из Ура. Это дает основание установить источник, откуда гончарный круг или его идея проникли на Северный Кавказ в эпоху ранней бронзы. Это могла быть, несомненно, Передняя Азия, где круговая керамика в III тысячелетии до н. э. уже прочно вошла в быт городских цивилизаций.
Наиболее распространенную группу позднемайкопской посуды составляют сосуды с округлым и реже — уплощенно-шаровидным туловом и невысокой, как правило, шейкой (табл. 60, 3–7, 10–12; 61, 1–3, 5, 7–9). Все они за единичным исключением плоскодонные и лишены ручек; орнаментированы только отдельные из них. Эти сосуды различны по размерам — от небольших (высотой 15–20 см) до крупных (высотой до 50 см). Типологическая связь многих из этих сосудов с раннемайкопскими горшками представляется очевидной.
Таблица 61. Керамика майкопской культуры.
1, 3, 5, 6, 8 — курганы у с. Бамут; 2, 4, 9 — курган у пос. Иноземцево; 7 — курган у сел. Чегем I.
Четкая типологизация этой группы сосудов, как и всей майкопской керамики в целом, пока не разработана. В ней можно выделить по некоторым деталям формы и размерам условно несколько типов. К первому из них относятся средние и крупные сосуды с округлым или уплощенно-шаровидным корпусом. Отдельные сосуды этого типа имеют сравнительно маленькую горловину и непропорционально узкое днище (табл. 61, 8, 9). Возможно, при разработке детальной классификации майкопской керамики эти сосуды будут выделены в отдельный тип. То же следует сказать и в отношении сосудов с заметно суживающимися к основанию корпусом. Небольшая часть сосудов данного типа орнаментирована. Любопытно, что все сосуды из курганов 1 и 2 у Новосвободной украшены, причем главным образом жемчужным орнаментом — в виде рядов выпуклин, опоясывающих верхнюю часть тулова сосуда (табл. 60, 7, 12; 61, 1). Этим орнаментом украшены и сосуды (видимо, того же типа) из позднемайкопских поселений (Мешоко, Скала, Хаджох I, III и др.) Прикубанья (Формозов А.А., 1965, рис. 34, 40, 41). Жемчужный орнамент имеется, как отмечалось, и на отдельных образцах металлической посуды, а также на двух топорах из новосвободненских курганов. Этот орнамент характерен для керамики памятников Прикубанья. В памятниках Центрального Предкавказья и Чечено-Ингушетии он отмечен лишь на единичных сосудах: на обломках горшка из Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, табл. VII, 6) и на сосуде одного из бамутских курганов (табл. 61, 1), а также, кстати, на трех фрагментах керамики из Лугового поселения (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 28, табл. XIII). Причем наблюдается существенное различие как в системе расположения «жемчужин» на прикубанских сосудах и отмеченной керамике из Кабардино-Балкарии и Чечено-Ингушетии, так и в самой технике нанесения орнамента — в первом случае «жемчужины» образованы путем продавливания стенки сосуда изнутри, а в другом они представляют собой округлые налепы.
Отдельные сосуды рассматриваемой группы украшены резным орнаментом. Укажем, прежде всего, на керамику из Новосвободной, в составе которой имеется сосуд (табл. 60, 12), сочетающий елочный узор и жемчужный орнамент (Попова Т.Б., 1963, табл. XII, 2). Из того же кургана (1) происходит небольшой (высотой 12 см) красноангобированный сосуд в виде чайника, украшенный «елкой». Это единственный в майкопской культуре горшок с носиком (Попова Т.Б., 1963, рис. 10, табл. XII, 1). Третий сосуд оттуда же украшен четырьмя симметрично расположенными полосами нарезного орнамента, в том числе елочного, спускающимися от края шейки к средней части корпуса (Попова Т.Б., 1963, табл. XII, 3). Несколько иного вида резной орнамент на большом горшке из кургана 3 у сел. Чегем I (табл. 60, 10) — на его плечиках четыре полосы из вертикальных линий (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 1). Обращает внимание и реповидный красно-оранжевый сосуд с вдавленными широкими полукругами по четырем сторонам тулова, найденный там же в кургане 5 (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 9). Укажем на горшочек из Долинского поселения, на плечики которого нанесен орнамент в виде коротких, косо расположенных вдавленных черточек в два ряда (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 190, 191, рис. 30, 1, табл. X, 3).
Заметно отличается по орнаментации ряд сосудов из Центрального Предкавказья (Чегем I, Иноземцево и др.), вся, или часть поверхности корпуса которых, покрыта бессистемно перекрещивающимися линиями (табл. 61, 2), выполненными, по-видимому, каким-то гребенчатым предметом (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 2).
Наконец, некоторые сосуды данной группы имеют налепной орнамент. Так, один сосуд из Чегема I украшен валиками с защипами, расположенными на плечиках с четырех сторон (Мизиев И.М. и др., 1973, с. 20, рис. 7, 7). Оттуда же происходит сосуд, на тулове которого также с четырех сторон имеются парные налепные шашечки. Интересен сосуд из кургана в Бамуте (табл. 61, 3). Он имеет три симметрично расположенные по тулову миниатюрные ручки, над и между которыми нанесен орнамент в виде ряда продолговатых нарезных выпуклин — по четыре над ручками и по шесть между ними (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 62, 4).
Разнотипные сосуды рассматриваемой группы посуды представлены также в позднемайкопских поселениях. Некоторые из них, украшенные жемчужным орнаментом и обнаруженные в прикубанских поселениях, отмечены выше. В верхних горизонтах Мешоко встречены иногда сосуды с ленточными ручками, а также орнаментированные сосцевидными и иными налепами (Столяр А.Д., 1961, с. 88, рис. 15, 4-11). Укажем также, что серию сосудов рассмотренной группы содержит коллекция керамики из Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 20, 21, табл. VIII, 1, 2, 4).
Ко второй группе позднемайкопской посуды относятся сосуды яйцевидной формы, высотой в среднем около 40 см, обнаруженные как в погребениях, так и в поселениях. Некоторые сосуды с невысокой горловиной и отогнутым наружу венчиком из Долинского поселения, а также из Иноземцевского кургана имеют по три ручки, более или менее симметрично расположенные примерно в средней части сосуда (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, табл. VI; Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 7, 1). В этих памятниках были представлены яйцевидные сосуды и иного типа, широкогорлые, с плавно отходящим венчиком и без ручек (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 29; Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 7, 6).
В коллекции керамики из майкопских погребений заметно выделяется один красно-охристый остродонный сосуд яйцевидной формы, найденный в кургане 24 у г. Усть-Джегута. Он украшен по тулову ложноверевочным орнаментом (Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, рис. 9, 2). Там же, в кургане 33, обнаружен обломок еще одного сосуда, украшенного веревочным орнаментом (Мунчаев Р.М., 1975, с. 330). Подобный орнамент отмечен и на отдельных фрагментах пифосов из Таитянского поселения (Кореневский С.Н. и др., 1991, с. 63). Видимо, он имеется и на некоторых больших сосудах других майкопских поселений. Поэтому считают, что шнуровой орнамент характерен для пифосов Майкопа и связан с технологией производства крупногабаритных сосудов (Кореневский С.Н. и др., 1991, с. 63). Но так как шнуровым орнаментом украшена лишь очень незначительная часть майкопских сосудов, не исключено, что украшенные такой орнаментацией пифосы могли быть изготовлены в подражание соответствующим образцам керамики племен ямной культуры, обитавших к северу и востоку от майкопцев.
Еще одну группу позднемайкопской посуды составляют миски, представленные в памятниках всего ареала рассматриваемой культуры (табл. 60, 8, 9; 61, 4–6). Они найдены, в частности, в погребениях на п-ове Фонтан и у хут. Рассвет (Мунчаев Р.М., 1975, с. 330), в новосвободненских комплексах (Попова Т.Б., 1963, табл. XVI, 1; Резепкин А.Д., 1989, с. 7), чегемско-кишпекских курганах и Долинском поселении (Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 15–17; Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 27), курганах у пос. Иноземцево, Бамут (Мунчаев Р.М., 1975, рис. 65, 1–3) и др.
Большинство мисок, несмотря на различие в размерах, однотипны — они широко расходятся кверху и имеют небольшое днище, край их иногда слегка отогнут наружу, но чаще загнут внутрь. Единичны миски с округленным дном. В керамике из курганов у ст-цы Новосвободной преобладают чернолощеные миски. В данной группе сосудов выделяется одна острореберная миска с отогнутым наружу краем венчика, обнаруженная в кургане у пос. Иноземцево (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982, рис. 6, 4). Она, как и некоторые другие миски, изготовлена, вероятно, на гончарном круге. На основании соотношения высоты миски и диаметра венчика выделяются два варианта данного типа сосудов — глубокие и мелкие (Резепкин А.Д., 1989, с. 7).
Сравнительный анализ показывает заметное отличие майкопских мисок от мисок куро-аракской культуры. Однако поразительна их близость по ряду признаков с мисками из Лугового поселения (Мунчаев Р.М., 1961, с. 115).
Отметим, кстати, что в Долинском поселении обнаружены два обломка плоских блюд (или, как полагают, крышек). У одного из них с вертикально сформованной боковой поверхностью имеются следы небольшой закраины (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 188, рис. 26, 10, 11). Аналогичные блюдца представлены и в материалах Лугового поселения (Мунчаев Р.М., 1961, рис. 40, 1–3). Вообще связь между отдельными категориями инвентаря, в особенности керамики, этих двух памятников значительна (Мунчаев Р.М. 1961, с. 115–121).
В отдельную группу выделяются сосуды типа кубков, о которых уже говорилось выше. Они найдены лишь в отдельных памятниках Прикубанья и Центрального Предкавказья (Попова Т.Б., 1963, табл. XII, 2; Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, рис. 28, 3; Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966, рис. 5, 4; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 14; и др.). В отличие от раннемайкопских кубков они почти все плоскодонные, иногда орнаментированы. Они подразделяются на несколько подтипов. Например, А.Д. Резепкин выделяет три таких подтипа, один из которых с двумя вариантами (Резепкин А.Д., 1989, с. 6). Один подтип представляют орнаментированные кубки в виде кувшинов, в том числе с ручками, обнаруженные, в частности, в курганах у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. XIII, 3, 4). Другой подтип составляют, например, чернолощеные кубки (табл. 60, 1, 2) из кургана 2 под ст-цей Старокорсунской в Краснодарском крае (Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1989, рис. 2, 2, 8, 14, 15). Сюда же может быть отнесен отмеченный выше кубок, орнаментированный, с блестящей черной поверхностью из кургана 2 у ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, табл. XII, 2). Следует отметить, что по форме, размерам, цвету и характеру обработки поверхности он аналогичен кувшинам из беденских курганов в Грузии, относящихся к концу III тысячелетия до н. э. (Гобеджишвили Г.Ф., 1981, рис. 23, 24, табл. XXXIV, 3–5; XXXV). Большинство последних с ручкой. Они не имеют и того орнамента, которым украшен новосвободненский сосуд. Но зато отдельные из них украшены орнаментом, представленным на майкопской керамике, в том числе жемчужным (Гобеджишвили Г.Ф., 1981, рис. 23, 24). Такая близость между отдельными формами керамики Северного Кавказа и Закавказья представляется неслучайной. Памятники типа Бедени характеризуют новую и пока слабо изученную культуру бронзового века Кавказа. Несомненно, что всестороннее исследование этой культуры прольет свет на проблему взаимосвязей и взаимовлияний культур Закавказья и Северного Кавказа эпохи бронзы.
Можно предполагать, что рассмотренный чернополированный сосуд из Новосвободной является импортным, так же как, возможно, и некоторые другие сосуды из позднемайкопских памятников. К ним, в частности, относят обнаруженную в Хаджохе и в кургане у ст-цы Раевской небольшую группу высокохудожественных тонкостенных желто- и краснолощеных горшков, некоторые из которых имели пластинчатые ручки (Формозов А.А., 1965, с. 80, 81, рис. 40, 1).
Керамический комплекс позднемайкопских памятников включает также немало посуды сравнительно грубой выделки, происходящей главным образом из поселений. Она представлена преимущественно обломками различных горшков, в том числе с ручками и округленным дном (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 187–190; Попова Т.Б., 1963, табл. XIII, 6, 7; Формозов А.А., 1975, рис. 57–59, 1; Мизиев И.М. и др., 1973, рис. 7, 12, 13; Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988, с. 110–116; Нехаев А.А., 1990, с. 11–13; и др.). Кроме того, среди керамики представлены единичные находки пряслиц, глиняные очажные подставки и статуэтки. Пряслица обычного типа — биконической формы и плоские круглые — найдены только в поселениях (Формозов А.А., 1965, рис. 59).
Глиняные подставки обнаружены лишь в Долинском поселении — одна целая и обломки ряда других. Они в виде призматической формы высоких кирпичей с приподнятыми краями и двумя или тремя желобками на верхней плоскости. Почти в центре боковых сторон каждой подставки находится поперечное сквозное отверстие (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 171, табл. III).
Подставки подобной формы не обнаружены в других памятниках Кавказа, за исключением Лугового поселения, где найдены части двух таких глиняных массивных предметов (Мунчаев Р.М., 1961, с. 122, 123, рис. 43, 1, 2). В этом памятнике имеются также глиняные подставки иных форм, характерных для куро-аракской культуры. Видимо, «рогатые кирпичи» Долинского и Лугового поселений представляют разновидность глиняных очажных подставок, распространенную на территории Северного Кавказа. Они использовались, вероятно, при совершении определенных культовых церемоний у очага.
Нельзя не отметить, что в Галюгае обнаружена серия массивных глиняных конусов с отверстиями. Возможно, они также являются очажными подставками. Но они пока не изданы, и поэтому не представляется возможным их подробнее описать, тем более определить их назначение (Кореневский С.Н., 1989а, с. 32).
Наконец, рассмотрим находки глиняных статуэток в памятниках майкопской культуры. Ни одна антропо- или зооморфная глиняная фигурка в погребениях не обнаружена. Они встречены в отдельных поселениях. Так, одна целая статуэтка и несколько десятков обломков других фигурок происходят из нижних горизонтов Мешоко. Часть фигурки сидячего человека обнаружена в Скале (табл. 49, 5), а в Ясеновой Поляне найдены обломки зооморфной (?) статуэтки (Формозов А.А., 1965, с. 129).
Фигурка из Мешоко выполнена в схематической манере — черты лица, голова и руки обозначены в виде треугольных выступов, а ноги не расчленены (табл. 49, 6). Четко изображена одна деталь — через правое плечо проходит налепная рельефная перевязь, украшенная насечками. Именно по этому признаку, прежде всего, данная фигурка сопоставляется с образцами антропоморфных статуэток широкого ареала раннеземледельческих культур (Формозов А.А., 1965, с. 130). Другой тип статуэток, судя по находкам из того же Мешоко и Скалы, — это фигурки человека в сидячей позе, также широко представленные в памятниках VI–III тысячелетий до н. э. Передней и Средней Азии и других областей. Отметим еще одну глиняную поделку из Долинского поселения, которая может рассматриваться как весьма схематическая антропоморфная фигурка (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, табл. X, 4).
Как видим, антропоморфная пластика майкопских памятников малочисленна, она не характерна для культуры Северного Кавказа эпохи ранней бронзы, так же, впрочем, как и для культур предшествующего и последующего периодов. Но есть одно исключение, касающееся поселения Свободное, где обнаружена серия глиняных антропо- и зооморфных фигурок. Первые представляют в основном изображения женщин с длинной шеей, схематично выполненной головой и реалистично моделированной грудью. Все они фрагментированы, высотой не более 5–6 см. Среди зооморфных преобладают фигурки быка (Нехаев А.А., 1990, с. 11; 1992). Наличие значительного количества терракотовой пластики в данном поселении объяснимо, если учесть связь его с памятниками, представленными в III тысячелетии до н. э. к северу и северо-западу от Закубанья.
Подводя итог рассмотрению керамики майкопской культуры, следует отметить, что она представляет в целом довольно выразительный и оригинальный комплекс. Ряд факторов, в том числе использование при производстве части посуды гончарного круга, определил резкое своеобразие майкопской керамики, выражающееся как в ее формах и характере орнаментации, так и в технологических особенностях. Но как сложилось это своеобразие? В поселениях Прикубанья и некоторых других регионов Северного Кавказа обнаружена груболепная посуда, иногда залощеная, с различными примесями в тесте. Эта керамика, по всей видимости, генетически связана с керамикой предшествующей эпохи. Однако в ряде поселений и подавляющем большинстве майкопских курганов представлена иная, подробно рассмотренная выше керамика, отличающаяся преимущественно красно-оранжевым или красно-охристым цветом и известная как майкопская керамика. Она происходит как из раннемайкопских комплексов, так и из поздних. Эта керамика характерна также и для памятников в Чечено-Ингушетии, Восточной Грузии. Возможно, ее появление на Северном Кавказе связано с переднеазиатским влиянием, вызванным установлением глубоких связей и более того — проникновением сюда отдельных групп населения с далекого юга. В результате на Северный Кавказ были доставлены наряду с отдельными типами металлических изделий и некоторые образцы описанных выше раннемайкопских сосудов, в частности — горшки, происходящие из Устьджегутинских курганов. Последние, прежде всего, совпадают, как отмечено, с соответствующими формами керамики из ряда переднеазиатских комплексов. Ведь среди сосудов из самого Майкопского кургана нет горшков с выделенной нижней частью или орнаментированных (в виде «глазка»), или, наконец, имеющих ручки. Поэтому горшки из курганов у г. Усть-Джегуте — это один из первых образцов такого типа сосудов, известных на Северном Кавказе. Они, как мы полагаем, привозные, а сосуды, например, из Майкопского кургана вылеплены на месте по форме аналогичных горшков. Переднеазиатские влияния дали мощный импульс развитию на Северном Кавказе не только металлообработки, но и гончарного производства.
Хотя в позднемайкопских памятниках встречаются отдельные образцы глиняной посуды импортного происхождения, керамика в целом носит сугубо местный характер. Несомненна связь между ранне- и позднемайкопской керамикой и по технологическим признакам. Общая тенденция развития керамики майкопской культуры — от тонкостенных лощеных горшков до толстостенных сосудов преимущественно без лощения — одинаково прослеживается на материалах как погребальных памятников, так и бытовых комплексов (Формозов А.А., 1965, с. 119).
Заключение
Каковы же были важнейшие отрасли хозяйства племен майкопской культуры? Основу их экономики составляли земледелие и скотоводство. Однако земледелие у майкопских племен не было столь высоко развито и не имело в их хозяйстве такого значения, как у населения Закавказья и Дагестана (Мунчаев Р.М., 1975, с. 378–382). Майкопские бытовые памятники, как известно, не содержат столь значительных данных о развитии земледелия, какие дают обычно поселения куро-аракской культуры. Да и сами майкопские поселения не имеют ярко выраженного земледельческого характера.
На Северном Кавказе, по всей вероятности, ведущей отраслью хозяйства являлось скотоводство. Здесь, как и на Кавказе в целом, в эпоху ранней бронзы имелись все виды домашних животных — бык, корова, баран, свиньи, овцы, а также лошадь. Роль охоты была незначительна. На майкопских поселениях встречены кости 13 видов диких животных, главным образом парнокопытных (олень, косуля, кабан, тур), но они составляют в среднем 4,4 % от общего количества костей (Цалкин В.И., 1970, с. 222, 223).
Для суждения о развитии скотоводства у майкопских племен мы располагаем результатами изучения остеологических материалов только из поселений Прикубанья. В Долинском же поселении в Центральном Предкавказье костных остатков оказалось чрезвычайно мало. На их основании удалось лишь установить, что они принадлежали домашней корове очень мелкой породы (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 192). В Прикубанье, как и в других районах Западного Кавказа, основное значение в скотоводческом хозяйстве имело свиноводство — до 50 % костей домашних животных в поселениях принадлежит свинье (Цалкин В.И., 1970, с. 245). На втором месте был крупный рогатый скот, а затем мелкий рогатый скот. Ведущая роль свиноводства в животноводческом хозяйстве изучаемой эпохи устанавливается и для Чечено-Ингушетии, т. е. для всего Северного Кавказа, исключая Дагестан. Для сравнения укажем, что в хозяйстве племен куро-аракской культуры преобладали в основном овцеводство и разведение крупного рогатого скота.
В связи с проблемой развития скотоводства у населения Северного Кавказа эпохи ранней бронзы остановимся кратко на вопросе о находках в майкопских памятниках костей лошади. Последних найдено здесь в отличие от Закавказья крайне мало (0,4 %). Они представлены в единичных экземплярах, да и то не во всех поселениях, а в одном случае (в кургане к западу от ст-цы Варенниковской) обнаружены и в погребении (Мунчаев Р.М., 1975, с. 389). Судя по соответствующим данным из предкавказских памятников ямной культуры и Серженьюртовского поселения, лошадей на Северном Кавказе в изучаемую эпоху было мало. Но они здесь были, и это несомненный факт. Ими, вероятно, владели богатые семьи. Более того, отмеченные выше находки бронзовых предметов, являющихся, как нам представляется, псалиями, свидетельствуют о том, что на позднем этапе развития майкопской культуры лошадь, возможно, уже использовали для верховой езды. Для Закавказья, к примеру, такими данными мы не располагаем.
Находки различных категорий изделий из бронзы, а также золота и серебра, убедительно доказывают высокий уровень развития металлообработки у племен майкопской культуры. Бронзовые топоры, ножи-кинжалы, вилообразные орудия, котлы, псалии и другие предметы представлены не единичными находками, а целыми сериями. Отмеченные изделия весьма специфичны и распространены почти исключительно в ареале майкопской культуры. Их местное производство не вызывает сомнений. Безусловно, что Северный Кавказ стал на позднем этапе развития майкопской культуры одним из важнейших очагов металлопроизводства в Старом Свете.
Металлообработка начала развиваться на Северном Кавказе в раннемайкопское время, вероятно, в результате, прежде всего, южных влияний, включая закавказские. Но высокого уровня и расцвета она достигла на позднем этапе развития майкопской культуры, когда здесь стали производить весь тот широкий специфический ассортимент металлических изделий, который охарактеризован выше. Металлургическое производство базировалось на местных рудных источниках. Из золота местных месторождений отлиты и соответствующие украшения, в особенности подавляющее большинство височных колец.
Важной и самостоятельной отраслью производства майкопских племен являлось и гончарное дело. Они создали свою традицию керамического производства, резко отличную, например, от закавказской и характеризующуюся особыми формами посуды и специфическими технологическими особенностями. Важным фактом является то, что часть этой посуды изготовлена с помощью гончарного круга. Устанавливается, что майкопские гончары не только использовали приспособление в виде поворотного столика, обтачивая и заглаживая поверхность сосудов, но могли моделировать на гончарном круге венчик сосуда (Кореневский С.Н., 1988а, с. 88).
Отметим и то, что в эпоху ранней бронзы на Северном Кавказе было развито, по всей вероятности, текстильное производство. На это указывают находки пряслиц и следов ткани на отдельных сосудах Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 191), остатков самой ткани. Специальное исследование последних показало, что это ткань весьма тонкой пряжи, растительного происхождения (Мунчаев Р.М., 1975, с. 408).
Особо следует подчеркнуть, что племена майкопской культуры поддерживали широкие связи не только со своими близкими соседями, но и с далекой Передней Азией. Как указывалось выше, на территории Чечено-Ингушетии и Северной Осетии майкопские племена пришли в активное взаимодействие с носителями куро-аракской культуры, результатом чего явилось сложение здесь такого синкретического комплекса, как Луговое поселение. Связи развивались и с населением Северо-Западного Прикаспия, Подонья, Крыма и Поволжья. Можно считать, что именно майкопские племена снабжали население Северного Причерноморья и Поволжья металлом. Поскольку собственно майкопские формы бронзовых изделий в памятниках этих областей единичны, надо полагать, что металл поступал туда главным образом в виде слитков.
Весьма активными были, судя по отмеченным археологическим данным, связи с Передней Азией. Ни в предшествующую эпоху, ни в последующий период развития бронзового века связи Северного Кавказа и Передней Азии не были столь интенсивны, как в конце IV–III тысячелетии до н. э.[62] Не исключено, что на Северный Кавказ проникли и осели здесь отдельные группы населения из Передней Азии, которые и занесли сюда некоторые культурные достижения Ближнего Востока. Одним из основных путей, по которому шло это проникновение на Северный Кавказ, являлся, по-видимому, морской — по Черному морю (Мунчаев Р.М., 1975, с. 376). Нужда в металле, и, прежде всего, в золоте, была, как нам представляется, одной из главных причин, привлекших внимание населения Передней Азии к Северному Кавказу.
Усиленное развитие экономики и главным образом скотоводства и металлообработки, а также значительное расширение и активизация связей, особенно с передовыми южными областями, способствовали и социальному прогрессу северокавказского общества эпохи ранней бронзы. Отдельные погребальные комплексы майкопской культуры убедительно показывают, какие богатства имелись у некоторых представителей родо-племенной знати. Наряду с ними мы наблюдаем здесь в несравненно большем количестве рядовые захоронения. Таким образом, перед нами факты не только имущественной, но и определенной социальной дифференциации среди населения Северного Кавказа III тысячелетия до н. э. Однако следует отметить, что общий процесс культурно-исторического развития здесь, вызванный недостаточно высокими по сравнению с долиной Нила и Двуречьем темпами социально-экономического развития, не привел к более активному расслоению общества и созданию ранних форм государственности, как в Египте или Месопотамии.
Глава 2 Дольмены Западного Кавказа (В.И. Марковин)
Среди древних памятников Кавказа особое место принадлежит монументальным гробницам-дольменам (от кельтских слов: tol — стол, men — камень, «каменный стол». Filip Jan, 1966, s. 297). Стоявшие по лесистым горам Причерноморья (включая Абхазию) и Прикубанье, ныне они большей частью представляют собой развалы каменных плит. Впервые обратил на них внимание академик П.С. Паллас. Он бегло описал дольмены у ст. Фонталовской, думая, что их построили черкесы (Pallas P.S., 1803, s. 278, 279). В 1818 г. подобные памятники были обнаружены на р. Пшаде (Marigney Т. de, 1921, p. 109–111; Мариньи де, 1974, с. 318), а несколько позже — в верховьях р. Абин и в районе Джубги (Bell J.S., 1841, p. 146, 147). В 40-е годы XIX в. высказывалось мнение, что кавказские дольмены могли быть созданы киммерийцами (Montpereux de D., 1843, p. 46, 47) и даже ахеянами, прибывшими с «Язоном во время путешествия его в Колхиду» (Ашик А.Б., 1846, с. 125, 126). Долгие годы дольмены изучались как памятники «классической» (античной) археологии (Историческая записка, 1890, с. 4–8), порождая самые различные теории о своем возникновении. Так, в 1865 г. А. Бонштеттен высказал мнение об их индийских корнях (Bonstetten A. de, 1865, p. 45, 46, 52, 53), а Ф.С. Байерн считал, что дольмены не могут быть «свойственны одному какому-нибудь народу». Он пытался систематизировать их в хронологические группы и методом сопоставления ориентировок наметить наиболее древние (исходные) сооружения (Байерн Ф.С., 1871, с. 312–315; 1882, с. 10–14).
Впервые раскопками дольменов занялся в 1869–1870 гг. Н.Л. Каменев. Им проводились работы по рекам Белой и Фарс, возле станиц Абадзехской, Даховской и Царской (ныне ст-ца Новосвободная). В результате его раскопок в дольменах были обнаружены предметы раннего облика (проушной топор, тесло, нож и пр.). По его мнению, дольмены в качестве гробниц использовались длительное время и даже в XVIII–XIX вв. во время эпидемий «моровой язвы среди горцев» (Каменев Н.Л., 1870). Интерес к древним постройкам оживлялся с каждым годом. Известный кавказовед А.П. Берже, выступая 9 декабря 1873 г. в Тифлисе на открытии Общества любителей кавказской археологии, уделил дольменам особое внимание, ибо они встречаются в приморских странах всего мира и, по его мнению, могут быть отнесены к «последним годам периода шлифованного камня», т. е. к неолиту (Берже А.П., 1875, с. 1–3, 17).
Огромное значение дольменам как памятникам необычайной важности в изучении прошлого Кавказа придавал А.С. Уваров, требуя тщательно их фиксировать и обмерять (V археологический съезд, 1882, с. 10 и след.). Он мечтал о создании труда, в котором дольмены Кавказа были бы рассмотрены на фоне мегалитов мира (Уваров А.С., 1876, с. 269–290; 1878, с. 245–274). К сожалению, его замысел не был полностью осуществлен. Однако главным исследователем дольменов Кавказа, изучавшим их с 1878 по 1886 г., был казачий офицер Е.Д. Фелицын, создавший сводную работу, посвященную этим памятникам. Он описывает 29 пунктов с дольменными местонахождениями, дает характеристику памятникам, останавливаясь на таких деталях, как ориентация сооружений, обряд погребений, декор. Раскопки, развернутые им, позволили собрать некоторый археологический материал. К сожалению, автор главное внимание обращал лишь на поздние предметы, что заставило его усомниться в достаточно глубокой древности кавказских сооружений (Фелицын Е.Д., 1904, с. 6–12, 36).
Не прошла мимо дольменов в своих научных интересах известный археолог П.С. Уварова. Ею были не только предприняты обмеры и раскопки отдельных построек (Уварова П.С., 1891, с. 21–56), но и намечены группировки дольменных памятников, описаны отдельные местонахождения (Уварова П.С., 1990а, с. 197, 198; 1904, с. 170–175). По ее инициативе изучением дольменов занялся В.М. Сысоев. Им было описано 146 памятников Прикубанья, отмечены типологические черты виденных им построек (Сысоев В.М., 1904, с. 89–140). Он считал, что культура народа, оставившего дольмены, была очень низка: «переходная от камня к бронзе и даже железу» (по его мнению, этот народ мог жить в II–III вв. н. э., «а может быть, и позже»). Обитая в странах «Старого Света, прилегающих к Средиземному морю», строители дольменов, возможно, являлись «кельтическим племенем» (Сысоев В.М., 1898, с. 9). Научные труды В.М. Сысоева важны не теоретическими построениями, а своей фактологической частью. В это же время в Причерноморье работал археолог В.И. Сизов, раскопавший два дольмена у г. Геленджика и ст-цы Натухайской. Здесь были найдены вещи, которые, по его же словам «встречаются в эпоху так называемого каменного века» (Сизов В.И., 1889, с. 1–5). Трудно перечислить всех, кто в той или иной степени интересовался дольменами. Это были местные учителя, журналисты, путешествующие ботаники, географы, геологи, русские и зарубежные ученые-историки (детальнее см.: Marcovine V.I., 1963, p. 42–51; Марковин В.И., 1972, с. 30–46). Собранный материал позволил подойти к первым научным обобщениям. Такие попытки предпринял Э. Шантр. Он создал карту распространенных кавказских дольменов и попробовал сопоставить их архитектуру с памятниками Сирии, Индии и других стран (Chantre Ernest, 1885, p. 54–64). Интересно, что другой ученый Ж. де Морган на предложенной им карте дольменов отметил как «дольменную» территорию Абхазии, хотя к концу XIX в. они здесь еще не были известны (Morgan de J., 1889, p. 190; Морган Ж. де, 1923, с. 236–240).
С обобщающими данными о дольменах Кавказа неоднократно выступал в печати академик Д.Н. Анучин. Первоначально отказываясь как-либо датировать дольмены (Анучин Д.Н., 1884, с. 235), он в дальнейшем считал их довольно поздними — эпохи железа, ссылаясь на находки Е.Д. Фелицына (Анучин Д.Н., 1893, с. 934, 935). По его мнению, не существовало особого «дольменного народа», а в древности практиковался единообразный обычай хоронить в массивных сооружениях. Он был распространен на обширной территории (Анучин Д.Н., 1913, с. 574–577).
Мнение о позднем происхождении кавказских дольменов стало утверждаться в науке, так как их строительство приписывали даже таким племенам, как сарматы, аланы, готы (Толстой И.И., Кондаков Н.П., 1890, с. 97–104).
Резкий поворот в изучении дольменов произошел в результате раскопок Н.И. Веселовского, предпринятых им в Прикубанье в 1894–1914 гг. Исследование двух дольменов у ст-цы Царской позволило выявить большое количество предметов явно древнего происхождения (ОАК за 1898 г., с. 33–38). Первоначально он датировал их скифским временем «за несколько лет до Р.Х.» (Археологические известия…, 1897, с. 289), а затем — этапом «раннего развития микенской культуры до 1500–1200 гг. до н. э.» (Веселовский Н.И., 1910, с. 7). Новосвободненские дольмены (их теперь так называют) привлекли внимание специалистов. Им посвящена огромная литература. Почти все крупные ученые, занимающиеся памятниками эпохи бронзы Юго-Восточной Европы и Кавказа, интересовались и этими древними постройками. Большое внимание изучению древностей ст-цы Новосвободной уделял известный археолог-кавказовед А.А. Иессен (Иессен А.А., 1950, с. 157–200; 1961, с. 19–22). Этим же дольменам посвящена специальная монография (Попова Т.Б., 1963), но, так как содержавшийся в них инвентарь имеет майкопский облик, они представляют интерес для изучения не только дольменной, но и майкопской археологической культуры (Формозов А.А., 1965, с. 65 и след.; Мунчаев Р.М., 1975, с. 241–253, 315 и след.; см. его статью «Майкопская культура» в этом выпуске).
Яркие находки, сделанные Н.И. Веселовским, еще более всколыхнули интерес к дольменным памятникам. Любители старины стали описывать древние постройки, а местные власти принимать некоторые меры к их охране (детальнее см.: Марковин В.И., 1974а, с. 308–311). Среди исследователей начала XX в. следует вспомнить Н.Е. Талицкого и Г.Н. Сорохтина. Первый из них сделал ценные наблюдения по ориентации дольменов, их декоративному оформлению. Датировал он их «каменным веком» (Талицкий Н.Е., 1912, с. 96 и след.), второй дал четкое описание 49 дольменов, расположенных по линии г. Новороссийск — с. Пшада. Им была предложена также типология дольменных построек (Сорохтин Г.Н., 1915, с. 90–104; с. 34 и след.).
После гражданской войны работы по изучению древностей Западного Кавказа были возобновлены. В первую очередь следует отметить открытие дольменов в Абхазии. Это произошло в 1925 г., когда их нашли у оз. Амткел, а затем у сел. Ачандары (Стражев В.И., 1926, с. 125–127). С 1930 г. были начаты раскопки некоторых из них (Ivaščenko M.M., 1932. s. 98-103; Иващенко М.М., 1935, с. 9 и след.). В 30-е годы продолжались поиски и фиксация дольменных сооружений на территории Прикубанья и Причерноморья, что позволило сделать новую попытку обобщить накопленный материал (Лещенко А.Ф., 1925, с. 89–94; 1931, с. 237–257). Однако главное внимание ученых было направлено на выработку хронологической шкалы древностей Кавказа и всего юга нашей страны. Не последнее место среди них занимали дольмены, прежде всего, Новосвободненские гробницы. В эту работу включились советские и зарубежные ученые (А.М. Тальгрен, Ю.В. Готье, А.В. Шмидт, А.А. Миллер, А. Европеус, А.А. Иессен, Ф. Ганчар, Б.А. Куфтин, М.И. Артамонов и др.). Создание такой хронологии растянулось на многие годы. Начатая в 30-е годы, она не закончена по сей день, хотя уже намечены основные хронологические вехи для памятников эпохи бронзы Кавказа. Для дольменных памятников типа Новосвободной А.А. Иессеном была предложена дата 2300–2000 гг. до н. э. (Иессен А.А., 1962, с. 19–22). Ею как своеобразным хронологическим ориентиром и сейчас еще пользуются ученые-кавказоведы, хотя несомненно, что она требует некоторого удревнения.
В 1949 г. вышла книга Б.А. Куфтина, в которой он предложил каждый дольмен рассматривать как семейно-родовую усыпальницу, а наиболее древние из них (и «большие» по величине) датировать рубежом III–II тысячелетий до н. э. Он считал возможным связывать культуру дольменов с «кобаньской культурой», имея в виду колхидскую культуру, которая была выделена несколько позже выхода в свет его книги (Куфтин Б.А., 1949, с. 267–289, 312–323). В последнем утверждении Б.А. Куфтин, очевидно, не прав, так как материалы колхидско-кобанского времени лежат в верхних напластованиях дольменов и часто отделяются стерильными прослойками от из основного содержимого.
Развернувшиеся в Абхазии в 1950-1960-е годы работы по изучению дольменов (Бжания В.В., 1967, с. 102–112) дали Л.Н. Соловьеву повод к выделению особой «южнодольменской культуры», которая, по его мнению, базируясь на абхазской территории, сказалась в дальнейшем на распространении дольменов по Прикубанью и вдоль побережья Черного моря. Он связывал культуру западнокавказских дольменов с предполагаемым движением малоазийских племен «кашков», рассматривая это движение как универсальный культурнообразующий процесс, под влиянием которого возникла даже фатьяновская культура (Соловьев Л.Н., 1958, с. 150–165). Несмотря на то что теория Л.Н. Соловьева была многими учеными воспринята пессимистически (Мелихов А.Н., 1960, с. 28–37; Марковин В.И., 1960, с. 284; Джапаридзе О.М., 1961, с. 215, 231, 232), она еще находит отражение в отдельных научных трудах (Анчабадзе З.В., 1964, с. 125, 126; Федоров Я.А., 1974, с. 75, 76).
Дольмены Абхазии в 50-х годах и позже изучались О.М. Джапаридзе. Им выделено несколько хронологических напластований в дольменах, датируемых от 2400 до 1800 гг. до н. э., систематизированы как сами сооружения, так и сопутствующий им инвентарь (Джапаридзе О.М., 1959, с. 82–103; 1961, с. 215–238; 1976, с. 295 и след.; 1991, с. 196–199, 299).
В 1960 г. вышла из печати сводка всех известных к тому времени дольменов, созданная Л.И. Лавровым. В этой работе имеются таблицы дольменных габаритов, а сами памятники сведены к небольшому количеству типов с вариантами (Лавров Л.И., 1960, с. 102 и след.). Работа эта является важным справочником по дольменам Кавказа. Несомненно, для рассматриваемой темы определенный интерес представляют исследования А.А. Формозова и А.Д. Столяра древних поселений Прикубанья. Они дали возможность выделить этапы майкопской культуры и охарактеризовать ее инвентарь (Формозов А.А., Столяр А.Д., 1960, с. 107–114; Формозов А.А., 1965, с. 108–124, 145–158; 1966, с. 76–87), а это, в свою очередь, позволило в дальнейшем более четко представить чисто дольменный инвентарь. Правда, в последнее время некоторые из памятников, обнаруженных А.А. Формозовым и А.Д. Столяром (Мешоко, Скала), предлагают считать относящимися к более раннему, еще домайкопскому времени (Нехаев А.А., 1992). Это не меняет сути дела — дольменные находки составляют особый круг археологического материала.
Здесь необходимо отметить также создание Ю.Н. Вороновым археологической карты Абхазии, в которой не последнее место занимают дольмены (Воронов Ю.Н., 1969, с. 19 и след.). Среди этнографов в последние годы большое внимание дольменным памятникам уделял Ш.Д. Инал-Ипа в связи с изучением проблемы происхождения абхазского народа (Инал-Ипа Ш.Д., 1965, с. 64, 68, 81–86; 1971, с. 25 и след.; 1976, с. 71 и след.).
С 1967 г. к исследованию дольменов Прикубанья и Причерноморья приступила специальная экспедиция Института археологии АН (руководитель В.И. Марковин), которой были описаны многие дольменные памятники западной части Кавказа. В итоге этих работ были опубликованы отдельные статьи и обобщающие работы (Марковин В.И., 1973а, с. 3–23; 1974б; 1978; 1985а; Markovine V.I., 1974, p. 8–31), которые вызвали ряд откликов (Резепкин А.Д., 1977; Воронов Ю.Н., 179, с. 45–57; 1980, с. 321–325; Формозов А.А., 1980; Цвинария И.И., 1990, с. 61–66). Изучение материалов, полученных этой экспедицией, оживило интерес к дольменным памятникам, что нашло отражение в ряде статей В.А. Сафронова, Н.И. Николаевой, А.Д. Резепкина, М.Б. Рысина и других археологов. Об этих работах будет еще говориться в дальнейшем. Здесь же надо отметить новые полевые исследования, развернувшиеся начиная с 1975 г. в Абхазии (И.И. Цвинария) и в Краснодарском крае (А.Д. Резепкин, В.И. Марковин, М.К. Тешев, А.П. Кононенко, М.Б. Рысин и др.). Особо следует отметить раскопки подкурганных дольменов в урочище Клады у ст-цы Новосвободной и уникального кургана Псынако 1 с дольменом в районе г. Туапсе (Марковин В.И., 1985а, с. 80–88; 1991а, с. 51, 52; 1991б, с. 64–71, табл. XII–XV; Марковин В.И., Тешев М.К., 1986; Резепкин А.Д., 1987б, с. 26–33; Тешев М.К., 1988, с. 164–169). Параллельно с полевыми работами проводились также чисто кабинетные исследования (Марковин В.И., 1979, с. 21–23; 1980б, с. 37–43; 1982а, с. 25–32; 1984, с. 3–8; 1985б, с. 3–15; 1992в, с. 90–94; рис. 4-10; Резепкин А.Д., 1988, с. 156–161; 1989; Рысин М.Б., 1992а; 1992б, с. 215–223).
Подводя итог этому очень сжатому обзору, в котором упомянуты далеко не все исследователи и их труды, следует сказать, что, несмотря на усилия многих поколений ученых, дольмены до сих пор остаются слабоизученными памятниками. Они нелегко раскрывают и свои конструктивные особенности, и свое содержимое. И все же основные данные, характеризующие эти монументальные постройки Западного Кавказа, уже собраны. Ознакомимся с ними.
Картографирование местонахождений дольменов, обнаруженных за весь почти 200 — летний период их изучения, позволило очертить территорию, занимаемую ими на Западном Кавказе. Она простирается вдоль Черного моря, достигая в длину до 480 кв. км, ширина ее варьирует от 30 до 75 км. Наиболее южные из дольменов обнаружены возле г. Очамчиры, по Кодорскому хребту и р. Кодори, северные расположены на Таманском полуострове. Вся эта достаточно обширная территория покрыта горными лесами. В зоне, лишенной гор, можно назвать всего три пункта, где были обнаружены дольмены. Эти мысы Фанталовский и Тузла на Тамани и окрестности аула Уляп на р. Лабе (карта 4). Всего известны сейчас 194 пункта с дольменными постройками (Марковин В.И., 1978, с. 19–54). Последними среди них являются местонахождения близ с. Васильевка (р. Озерейка) в районе г. Новороссийска (Кононенко А.П., 1988, с. 27), в Усть-Сахрае (Джанхот И., 1992, с. 36, 37) и по р. Небуг (Анфимов И.Н., 1992, с. 37–39). К сожалению, во многих из них уже давно нет дольменов, но при картографировании учтены все известные местонахождения. По самым скромным подсчетам (по два дольмена на неизученную группу), можно говорить сейчас о не более чем 2400 древних постройках, некогда воздвигнутых на территории Западного Кавказа. Из них в целом виде возвышается сейчас не более 20 %. Из указанного количества памятников раскопано археологами не более 160 построек.
Карта 4. Распространение дольменов на Западном Кавказе.
а — дольмены и дольменные группы.
1 — сел. Шедок; 2 — ст-ца Баговская, р. Гурмай; 3 — ст-ца Батовская, Серегина Поляна; 4 — ст-ца Баговская, Журовая Поляна; 5 — ст-ца Баговская, Башенковая Поляна; 6 — хут. Кизинка, р. Кизин-чи (Кизинка); 7 — ущелье р. Губе; 8 — ст-ца Баракаевская, р. Губе; 9 — ст-ца Баракаевская, колхозные земли; 10 — местонахождение между станицами Баракаевской и Новосвободной, II — ст-ца Махошевская; 12 — ст-ца Новосвободная, «Богатырская дорога (поляна)»; 13 — ст-ца Новосвободная, р. Фарс; 14 — ст-ца Новосвободная, Клады; 15 — ст-ца Новосвободная, Длинная Поляна; 16 — пос. Махош-Поляна; 17 — ст-ца Тульская; 18 — ст-ца Абадзехская; 19 — ст-ца Абадзехская, дорога к пос. Каменномостскому; 20 — ст-ца Абадзехская, местонахождение между реками Большой Хаджох и Малый Хаджох; 21 — пос. Каменномостский, турбаза; 22 — пос. Каменномостский, р. Белая; 23 — пос. Каменномостский, урочище Мешоко; 24 — пос. Каменномостский, дорога на хут. Бойкина Поляна; 25 — хут. Бойкина Поляна; 26 — ст-ца Даховская, Дегуакская Поляна; 27 — ст-ца Даховская, дорога к сел. Темнолесскому; 28 — сел. Темнолесское (Мезмай); 29 — сел. Темнолесское, р. Курджипс; 30 — сел. Хамышки, Цербелева Поляна; 31 — сел. Хамышки; 32 — р. Сахрай; 33 — пос. Гузерипль; 34 — ст-ца Самурская; 35 — Ульский аул (Уляп); 36 — ст-ца Кабардинская; 37 — сел. Гунайка; 38 — сел. Гойтх; 39 — хут. Перевальный; 40 — сел. Шаумян, р. Пшиш; 41 — с. Садовое, Мильконова Щель; 42 — сел. Садовое, гора Индюк; 43 — сел. Фанагорийское; 44 — сел. Безымянное; 45 — сел. Пятигорское; 46 — ст-ца Саратовская; 47 — ст-ца Крепостная, р. Афипс; 48 — ст-ца Афипская; 49 — ст-ца Убинская, р. Великий Убин; 50 — ст-ца Убинская, гора Убин-Су; 51 — ст-ца Убинская, «Запорожские источники»; 52 — ст-ца Дербентская; 53 — р. Иль; 54 — ст-ца Холмская; 55 — ст-ца Холмская, гора Паник; 56 — ст-ца Холмская, «Сосновый Пост»; 57 — ст-ца Холмская, р. Хабль; 58 — р. Большой Бугундыр; 59 — ст-ца Ахтырская; 60 — ст-ца Эриванская, р. Большой Бугундыр; 61 — ст-ца Эриванская, р. Абин; 62 — ст-ца Эриванская, слияние рек Абин и Крученой; 63 — ст-ца Эриванская, дорога к ст-це Шапсугской; 64 — ст-ца Шапсугская; 65 — ст-ца Шапсугская, хребет Адегой; 66 — ст-ца Нижнебаканская; 67 — б. сел. Чокрай-Кой; 68 — мыс Тузла; 69 — ст-ца Натухайская; 70 — сел. Варваровка; 71 — ст-ца Раевская; 72 — пос. Цемдолина; 73 — ст-ца Гайдук; 74 — хребет Маркотх; 75 — гора Дооб; 76 — сел. Марьина Роща; 77 — г. Геленджик, бухта; 78 — г. Геленджик; 79 — с. Адербиевка; 80 — пос. Спорный; 81 — р. Жанэ; 82 — пос. Бета; 83 — р. Туапсе; 84 — сел. Пшада; 85 — сел. Береговое; 86 — сел. Архипо-Осиповка; 87 — пос. Вуланский; 88 — пос. Джубга; 89 — ст-ца Тенгинская; 90 — сел. Подхребтовое; 91 — с. Новомихайловка; 92 — пос. Каменный Карьер; 93 — Армянский хутор; 94 — ст-ца Кривенковская; 95 — сел. Георгиевское; 96 — сел. Малое Псеушхо; 97 — сел. Анастасиевка; 98 — местечко Адигналово; 99 — урочище «3-я рота»; 100 — р. Псинеф; 101 — сел. Большое Псеушхо; 102 — сел. Дедеркой; 103 — пос. Пасека; 104 — сел. Шепси; 105 — хут. Голубева Дача; 106 — сел. Шхавит; 107 — аул Красноалександровский I; 108 — аул Красноалександровский II, гора Бжекож; 109 — аул Красноалександровский II; 110 — урочище «Болса»; 111 — гора Хунагет; 112 — ущелье Капабье; 113 — местонахождение между аулами Красноалександровскими II и III; 114 — аул Красноалександровский III; 115 — пос. Чертов Мост; 116 — хребет Мезецу; 117 — сел. Кировское; 118 — сел. Тихоновка; 119 — сел. Лазаревское; 120 — сел. Волконка; 121 — р. Чухукх; 122 — сел. Солоники; 123 — сел. Зубова Щель; 124 — сел. Головинка; 125 — сел. Большой Кичмай; 126 — сел. Верхний Кичмай; 127 — р. Бзыч; 128 — сел. Солох-аул, гора Аутль; 129 — сел. Бабук; 130 — сел. Дагомыс, р. Западный Дагомыс; 131 — сел. Дагомыс, р. Восточный Дагомыс; 132 — с. Ажек; 133 — сел. Медовеевка; 134 — пос. Красная Поляна, р. Монашка; 135 — пос. Красная Поляна, р. Кукерту; 136 — пос. Красная Поляна, гора Ачишхо; 137 — дорога в сел. Эсто-Сады; 138 — р. Лаура; 139 — сел. Аигба; 140 — сел. Ковалевское; 141 — сел. Гантиади; 142 — сел. Ачмарда; 143 — сел. Отхара; 144 — р. Мчишта; 145 — сел. Куланурхва; 146 — сел. Ачандара; 147 — сел. Хабью; 148 — р. Агурипста; 149 — сел. Псху; 150 — пос. Санчар; 151 — р. Баул; 152 — хут. Решевей; 153 — хут. Доу; 154 — р. Маденга; 155 — р. Гумрипш; 156 — сел. Анухва Абхазская; 157 — г. Новый Афон; 158 — сел. Верхняя Эшера; 159 — пос. Цугуровка; 160 — сел. Шрома; 161 — сел. Прцха; 162 — гора Ахупач; 163 — сел. Сули; 164 — сел. Азанта; 165 — р. Джампал; 166 — сел. Чхалта; 167 — сел. Ахуца-Джгерда; 168 — г. Очамчира; 169 — сел. Михельрипш; 170 — пос. Троицкий; 171 — у. Пхиста; 172 — сел. Абгархук; 173 — с. Васильевка; 174 — сел. Большие Хутора; 175 — ст-ца Неборджаевская; 176 — р. Догуаб; 177 — хут. Полковничий; 178 — сел. Дефановка; 179 — аул Псебе; 180 — р. Небуг; 181 — р. Челепси; 182 — хут. Шубинка; 183 — сел. Холодный Родник; 184 — р. Шойкопси; 185 — урочище Кубыши; 186 — хут. Алтубинал; 187 — сел. Якорная Щель; 188 — р. Лоо; 189 — р. Маратучка; 190 — хут. Порошки, р. Фарс; 191 — сел. Хуап.
Дольмены большей частью образуют группы с небольшим количеством сооружений (до 10–12), но известны целые дольменные поля. Такие огромные некрополи можно еще видеть на р. Кизинке (Кизинчи) близ ст-цы Батовской (хут. Кизинка), где зафиксировано к 1971 г. 564 постройки. Большинство, к сожалению, представляют развалы (Markovine V.I., 1974). Значительное количество дольменов (не менее 300) было зафиксировано Е.Д. Фелициным на Богатырской дороге (поляне) близ ст-цы Новосвободной (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 72–83) и возле пос. Каменномостского (Хаджох). В этой «Кожжохской группе» он насчитал 210 построек и 50–70 памятников, по его словам, остались неизученными (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 39–54). Известная Дегуакская Поляна у ст-цы Даховской содержала «более 200» сооружений (Фелицын Е.Д., 1904, с. 7, 67–71). В 1975 г. здесь еще можно было видеть развалы 140 дольменов (Марковин В.И., 1978, с. 22, 23).
В зависимости от зон простирания тех или иных горных пород (известняки, песчаники, сланцы, кристаллические породы) меняется и материал, из которого сделаны дольмены. Почти всегда это местный камень.
Дольмены встречаются довольно высоко в горах. Так, на хребте Мезецу (Мыжоцыу), почти у самой высшей его отметки, в 1029 м над уровнем моря найдены древние постройки (Шамотульский А.И., 1967, с. 164; Марковин В.И., 1978, с. 40, 41, рис. 14, 1). На значительной высоте, более 1000 м, они расположены по Панавскому и Чхалтинскому хребтам в Абхазии. Однако основная масса дольменов занимает склоны гор, не выше 250–400 м над уровнем моря. Располагаются они по долинам рек, близ горных, но довольно доступных перевалов, по обеим сторонам Главного Кавказского хребта (в пределах очерченной территории).
Дольмены, как и другие мегалитические постройки (менгиры, кромлехи), можно рассматривать как сооружения, на основе которых возникло монументальное зодчество. Изучение архитектуры кавказских дольменов в этом отношении весьма перспективно. Однако попытка связать их типологию с европейскими мегалитами (Резепкин А.Д., 1987а, с. 24–26; 1988, с. 156–160) не представляется удачной, так как при этом заведомо постулируется полная зависимость местных построек от развития галерейных, коридорных гробниц Европы. К тому же типологическая схема А.Д. Резепкина не охватывает всего многообразия западнокавказских дольменных сооружений.
Е.Д. Фелицын еще в начале XX в. предложил дробную классификацию местных дольменов (Фелицын Е.Д., 1904, с. 18–25). Она оказалась малоудобной, но легла в основу последующих разработок. Сейчас принято группировать дольмены по схеме Л.И. Лаврова (Лавров Л.И., 1960, с. 102). Предполагаемая ниже типология западнокавказских построек основана на его разработках.
Все дольмены можно разделить на четыре основных типа (табл. 62).
1. Плиточные. Они встречаются наиболее часто (более чем в 150 пунктах). Л.И. Лавров для простоты называл их «обычными».
2. Составные.
3. Корытообразные.
4. Монолитные. Это редчайший тип дольменов.
Таблица 62. Западный Кавказ. Типы дольменных памятников с разновидностями.
Плиточные дольмены: I–III — варианты (1 — пос. Ильский; 2 — бассейн р. Фарс; 3 — ст-ца Новосвободная; 4, 8 — дольмены 74 и 54 в бассейне р. Кизинка; 5 — урочище Адигналово, район Туапсе; 6 — ст-ца Шапсугская; 7, 9 — р. Аше; а, б-разновидности форм передних плит).
Составные дольмены: I–III — варианты (10, 11 — дольмены 71 и 84 Дегуакской Поляны, ст-ца Даховская; 12 — из той же местности; 13 — окрестности Туапсе; 14 — пос. Лазаревский; 15, 16 — пос. Гузерипль; 17 — с. Адербиевка).
Корытообразные дольмены: I–V — варианты (18, 19 — дольмены 52 и 532 в бассейне р. Кизинка; 20 — ст-ца Шапсугская; 21 — дольмен 5, сел. Солох-аул; 22 — сел. Солоники; 23 — р. Дедеркой; 24 — р. Аше).
Дольмены-монолиты (25 — сел. Береговое; 26 — сел. Волконка).
Рассмотрим архитектурные особенности каждого из них. Плиточные дольмены составляют примерно 94 % из общего числа памятников. Сложены они из массивных каменных плит. Среди них выделяются два конструктивно отличающихся вида памятников: дольмены, образующие камеру с четырьмя углами прямоугольной и трапециевидной формы, и дольмены, образующие камеру многоугольной формы.
Среди плиточных дольменов первого вида можно выделить несколько вариантов памятников, которые позволяют проследить изменения в их архитектуре и строительном мастерстве.
Простейшим вариантом сооружений являются постройки, найденные в Абхазии близ бывш. сел. Рождественского (между горами Ахупач и Прцха), среди упоминавшейся «Кожжохской группы» дольменов (пос. Каменномостский), у пос. Ильского, г. Геленджика и дольмен 215 бассейна р. Кизинки (у ст-цы Баговской). Эти памятники не имели отверстий (лаза), хотя, как правило, все дольмены Западного Кавказа снабжены отверстиями. Абхазские памятники достигали в длину 2,50 и 1,50 м. В меньшем из них был найден довольно архаический инвентарь (Л.Н. Соловьев считал его даже поздненеолитическим): крупный кремневый наконечник дротика с черешком и молотовидная булава (Соловьев Л.Н., 1958, с. 140, 163–167; 1960, с. 72; Воронов Ю.Н., 1969, с. 37).
Более полное представление об этой группе построек дают некоторые дольмены «Кожжохской группы». Их объединяет не только отсутствие лаза, но и прямоугольный и квадратный план камеры (габариты 1,59×1,42; 1,50×1,50; 1,22×1,22 м и подобные им), установка непосредственно на материке без опорных плит (Фелицын Е.Д., 1904, с. 41, 48, 50, 70).
Интересен дольмен 215, обнаруженный на р. Кизинке в 1971 г. (табл. 63, 1–6). Он сложен из довольно грубо обработанных плит известняка, но в боковых стенках имелись пазы, в которых держались поперечные плиты. Пазы проходили и по нижней части массивного перекрытия (в них упирались плиты, образующие камеру), что обеспечивало относительную прочность постройки. Наружные размеры дольмена у основания могут быть даны лишь приблизительно, так как он сложен из плит разной величины — площадь его не более 1,80×1,30 м при высоте до 1,25 м. В этом дольмене была найдена золотая височная подвеска в виде сомкнутого колечка (Марковин В.И., 1974в, с. 64–79; 1978, с. 61–64).
Таблица 63. Дольменные памятники Западного Кавказа.
1–6 — бассейн р. Кизинка, дольмен 215 без лаза (1 — план; 2 — продольный разрез; 3–5 — перекрытие и боковые плиты; 6 — вид до раскопок); 7, 8 — ст-ца Новосвободная, дольменные постройки, вскрытые Н.И. Веселовским (без масштаба); 9а, б — сел. Анастасиевка (урочище Адигналово, район Туапсе), дольмен с приставными портальными плитами; 10 — ст-ца Новосвободная, Богатырская дорога, дольмен с мощными портальными выступами.
1, 6, 9, 10 — рисунки и обмерные чертежи В.И. Марковина.
Ко второму варианту плиточных построек можно отнести два известных дольмена, исследованных Н.И. Веселовским у ст-цы Царской. К сожалению, им были опубликованы рисунки, сделанные по описаниям (табл. 63, 7, 8). Полностью доверяться этим зарисовкам нельзя (ОАК за 1898 г., 1901, с. 33–36, рис. 48, 53; Попова Т.Б., 1963).
Однако ясно, что Н.И. Веселовский раскопал сооружения с несколько трапециевидным планом камер. Они были перегорожены на две части: небольшой величины притвор и погребальную камеру. В камеры вели лазы. У дольмена, прикрытого «двускатной крышей», таковым являлось прямоугольное отверстие (0,38×0,27 м, оно было закрыто плиткой), у другого, с плоским перекрытием — круглое отверстие (диаметр 0,40 м, заложено каменным «кружком»). Притворы не имели специального пола, а в камерах были полы из каменных плит. Высота описываемых построек не превышала 1,50 м, в длину они могли достигать 3 м. Оба дольмена оказались окруженными кольцеобразным валом из речных камней.
С 1979 по 1986 г. в ст-це Новосвободной (урочище Клады) подобные подкурганные гробницы исследовались А.Д. Резепкиным и др. Обнаруженные дольмены были сооружены на уровне древнего горизонта. Особенно показательна постройка кургана 31, состоявшая из притвора и погребальной камеры, имеющей переднюю стену с круглым отверстием. В ней были погребены взрослые и ребенок. Их окружал богатый инвентарь — керамика, бронзовые орудия труда и вооружения, украшения и пр. Стены другого погребального сооружения (курган 35) были покрыты росписями предметов вооружения (лук, колчан, щит —?) и фигур животных (Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980, с. 98; Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д. и др., 1983а, с. 82–84; рис. 1; Бестужев Г.Н., Резепкин А.Д., 1983, с. 75–77; Резепкин А.Д., 1990, с. 167 и след.).
Интерпретация упомянутых и близких им памятников очень сложна. Так, А.А. Формозов считает, что дольмены, открытые Н.И. Веселовским, из-за архаичности конструкции могли быть построены носителями майкопской культуры, являясь древнейшими памятниками этого рода (Формозов А.А., 1980, с. 320). В свою очередь, А.Д. Резепкин предлагает отделять новосвободненские древности от майкопской культуры, не связывая их развитие воедино (Резепкин А.Д., 1984, с. 10). Он же, а вслед за ним М.Б. Рысин считают, что сооружение новосвободненского облика не связано с другими дольменными памятниками, рассматривая их как особую категорию мегалитов (Резепкин А.Д., 1984, с. 10; 1987, с. 29, 32; 1989, с. 17–19; 1991б; Рысин М.Б., 1990, с. 18, 19). Аргументация М.Б. Рысина при этом сводится к тому, что в гробницах, находящихся «под курганом, отверстие (лаз дольмена — В.М.) неоправданно функционально» (Рысин М.Б., 1990, с. 19). Данный довод малоубедителен, так как назначение дольменных отверстий нам доподлинно неизвестно, но они характерны для кавказских сооружений и являются почти для всех важнейшим элементом их архитектурного облика.
Дольмены с притвором в дальнейшем несколько видоизменяются. Сохраняя отверстие в передней стене, они приобретают дополнительные плиты, которые фланкируют портальную часть сооружения (табл. 63, 9). Можно назвать 14 пунктов, где они были найдены (станицы Ярославская, Шапсугская, Саратовская, Натухайская, Баговская, Даховская, селения Солох-аул, Пшада, Варваровка, хут. Кизинка, Усть-Сахрай и др.). Приставные плиты у них кверху немного сужаются и перекрыты отдельным камнем, который плотно входит в уступ основного перекрытия, уложенного над камерой. При устройстве портальных дольменов почти не использовались специальные опорные пяточные камни, плиты их ставили на случайные строительные обломки или материк, но сооружены они из близких по форме и величине, хорошо отшлифованных плит, которые скреплены между собой с помощью пазов. Камеры таких построек характеризуются слабой трапециевидностью плана, длина камеры (от передней стены к задней ее величина достигает 2–2,65 м) всегда несколько превышает ширину. Удается установить довольно строгие пропорциональные соотношения ширина камеры в передней части к длине камеры и затем к ее ширине в задней части. Эти соотношения дают такой довольно четкий цифровой ряд — 10:12:8 или 9 (здесь ширина камеры принята за десять единиц соотношения). Естественно, речь идет о приблизительных соотношениях. Отдельные дольмены этого варианта (бассейны рек Кизинки, Пшады) дают несколько иные пропорции 10:10:9 (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 76–78). Следует заметить, что для портальных дольменов характерны прямоугольные, круглые и овальные отверстия, которые в древних памятниках прикрывались случайными плитками, а затем специальными каменными втулками с прямоугольным основанием (табл. 62, 4). Портальные сооружения стоят на возвышениях, иногда окружены каменной курганообразной наброской.
Хорошо сохранившимися образцами подобных дольменов могут служить постройки из сел. Анастасиевки (район Туапсе, Адигналово) и Солохаула (р. Шахе). Первый (его полевой номер 8) имеет в длину (по основанию) 3,22 м, ширину 2,30 м, высоту около 2,60 м (табл. 63, 9а, б). Габариты второго дольмена (1): 2,55×1,75 м при высоте около 2,10 м.
Во время обмеров подобных построек было подмечено, что постепенно портальные сооружения «мельчают» в глубину за счет «размаха» в ширину. Боковые и поперечные плиты у них приобретают резко выраженную трапециевидность, а поперечные пазы в боковых плитах становятся наклонными, что придает продольному сечению камер также трапециевидные очертания (с расширением книзу). Под плиты дольменов подкладываются специальные пяточные камни, снабженные поперечными и продольными пазами. Такие камни, выступая у фасада, образуют портальные площадки.
Дольмены данного варианта обычно стоят на возвышениях или хорошо обозреваемых местах. Они не встречаются большими группами, но хорошо вписываются в ряды, образуемые постройками других вариантов и типов.
Третий вариант плиточных дольменов отличается от предыдущего отсутствием приставных плит у фасада. Их заменяют массивные выступы боковых плит. Они четко выделены, снабжены специальным уступом и возвышаются над постройкой. Дольмены этой категории имели два перекрытия: одно покоилось на уступах и прикрывало фасад дольмена, а другое, расположенное несколько ниже служило крышей для камеры этого же дольмена.
Сооружения с такими портальными выступами редки. Они обнаружены на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная), Дегуакской Поляне (ст-ца Даховская), у ст-цы Шапсугской, в бассейне р. Аше. Их величина поражает. Так, один из дольменов «Богатырской дороги» (100) имел длину (с портальной площадкой) около 3,10 м, ширину более 2 м, высоту в передней части (без перекрытия) — 2,05 м (табл. 63, 10). Не менее велик был дольмен, обмеренный Р. Эркертом в конце XIX в. в районе ст-цы Новосвободной: длина его 3,60 м, ширина около 2,50 м, высота 2,07 м (Erkert R. von, 1887, s. 74). Один из дольменов, стоявших на р. Аше, достигал в ширину около 2,85 м, в высоту 1,78 м (Лавров Л.И., 1936, с. 125).
Конструктивные особенности указанных трех вариантов плиточных дольменов позволяют относить их к ранней группе памятников.
Четвертый вариант плиточных дольменов не имеет особо выделенного портала. Выступы боковых плит у них просто тщательно подтесаны, они узки и слабо выдаются. Данная категория построек составляет основную массу плиточных памятников. Среди них встречаются отдельные гигантские постройки, достигающие в высоту 2 м и более. Таковы дольмены у сел Азанта (табл. 64, 1), Пшада, Адербиевка (табл. 64, 2), в бассейне р. Кизинка у ст-цы Баговской и в других пунктах (Марковин В.И., 1978, с. 96, 97). Среди этих дольменов можно выделить три разновидности. Дольмены первой разновидности при ярко выраженной трапециевидности обладают почти полным совпадением ширины камеры в передней части с ее длиной (пропорциональные соотношения частей плана камеры — 10:10:8(9)). Такие дольмены найдены в сел. Верхняя Эшера, на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная), в бассейнах рек Кизинка, Пшада, Догуаб, у г. Туапсе, в «Кожжохской группе» (пос. Каменномостский) и других пунктах. Интересная деталь: многие из них обладают передними и задними плитами не трапециевидных, а прямоугольных очертаний, что по аналогии с портальными постройками позволяет относить их опять-таки к ранней группе памятников (табл. 62, 8а). Такова основная масса дольменов, обнаруженных в Абхазии (селения Эшера, Псху, Сули, Хабью, р. Пхиста и др.), камеры которых имеют почти квадратные формы (Джапаридзе О.М., 1959, с. 82, 105, рис. 3; 1961, с. 221, 222, рис. 46; Воронов Ю.Н., 1969, с. 34, 35). В Прикубанье они встречаются реже. Таковы отдельные дольмены, найденные в «Кожжохской группе» у пос. Каменномостского, у станиц Баговской и Шапсугской, аулов Красноалександровских и в других пунктах (Фелицын Е.Д., 1904, с. 40–52, 58–62 и др.; Сысоев В.М., 1904, с. 98; Лунин Б.В., 1924а, с. 37).
Таблица 64. Дольменные памятники Западного Кавказа.
1 — сел. Азанта (Абхазия); 2 — сел. Адербиевка (район Геленджика); 3, 4 — дольмены 58 и 64 бассейна р. Кизинка (перед дольменом 64 лежит втулка); 5 — Красноалександровский аул II, р. Аше (ложнопортальный дольмен); 6 — сел. Анастасиевка (урочище Адигналово, район Туапсе) — корытообразный дольмен; 7 — сел. Волконка, р. Годлик, дольмен-монолит.
Вторая разновидность дольменов описываемого варианта имеет наиболее четкие трапециевидные формы как в плане камеры, так и в ее продольном и поперечном сечениях. Ярко выраженную трапециевидную форму приобретают и все четыре плиты, образующие камеру. В связи с этим изменяются и пропорциональные соотношения между частями сооружений (их цифровое выражение 10:9:8). Определенная пропорциональность подмечается и в соотношении величины передних плит (они имеют широкое основание, относительно небольшую высоту и довольно узкую верхнюю часть), что позволяет найти пропорциональные соотношения между ними в виде цифровых рядов — 10:6:8; 10:7:8 и 10:7:9, реже — 10:7:7 (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 106, 108).
Такие памятники обнаружены в бассейне р. Кизинки (табл. 62, 8б) на «Богатырской дороге», в районе Геленджика и в Абхазии (селения Ачандара и Малая Эшера). Представляется, что эти дольмены хронологически составляют среднюю группу среди плиточных дольменов.
Третья разновидность дольменных памятников изучаемого варианта может быть отнесена к хронологически поздней группе плиточных сооружений. Она еще плохо изучена. Как видно, ко времени их сооружения строительное мастерство деградирует. Постройки воздвигнуты наспех, без особого стремления к гармонии, плиты их грубо обколоты, порой имеют разную длину и разную форму, портальные выступы у них почти не подшлифованы, между перекрытием и плитами зияют зазоры (табл. 62, 9). Части камеры имеют беглые пропорции, среди которых, вероятно, более устойчивы отношения порядка 10:8:7–6, т. е. эти постройки, имея широкую, но не длинную камеру, обладают очень узкой задней стеной. Таковы отдельные дольмены в бассейнах рек Кизинки, Аше, в пос. Джубга, на Дегуакской Поляне (ст-ца Даховская) и в районе г. Туапсе. Большей частью эти дольмены невелики (в длину не более 2 м), лишь дольмен в Джубге имеет камеру шириной 3 м (у фасада) при длине 2,40 м. Перед его фасадом крупными камнями ограничен овальной формы «дворик», вероятно служивший для ритуальных действий (Марковин В.И., 1978, с. 120, рис. 61). «Двор» круглой формы имеет дольмен, обнаруженный в сел. Отхара в Абхазии (Цвинария И.И., 1979, с. 9–11, рис. 11, 17, 18; 1990, с. 13, табл. 6, 7). Вероятно, к дольменам этой же разновидности надо отнести геленджикские сооружения, раскопанные И.И. Ахановым и заполненные в основном поздним материалом (Аханов И.И., 1961, с. 141, рис. 1, 2).
Все разновидности плиточных дольменов четвертого варианта имеют отверстия круглой, овальной и аркообразной формы. Ширина — диаметр их варьирует от 0,43 до 0,30 м. К ним вплотную подгонялись каменные втулки, имеющие грибообразную «шляпку» (табл. 64, 4) (детальнее см.: Марковин В.И., 1978, с. 117–128). Таковы плиточные дольмены. Они являются наиболее массовыми постройками, широко распространенными на территории Западного Кавказа.
Плиточный дольмен второго вида известен сейчас в единственном числе и только по литературе (табл. 62, 2). Он был обнаружен Н.Л. Каменевым в 1869 г. на р. Фарс близ ст-цы Новосвободной. Этот дольмен находился под каменным завалом, имел 11 граней (размах его по диагонали 3 м) и прямоугольное отверстие. Был прикрыт «шатром», сложенным из треугольных плиток, и стоял на каменном цоколе (Каменев Н.Л., 1870; Фелицын Е.Д., 1904, с. 24; Куфтин Б.А., 1949, с. 306, рис. 66; Попова Т.Б., 1963, с. 15, рис. 6). Архаического облика инвентарь, найденный в нем, как и прямоугольная форма лаза, позволяет относить это сооружение к ранним памятникам.
Составные дольмены образуют второй тип сооружений. Сложены они из сочетания каменных плит и блоков. Можно назвать всего 35 подобных построек. Правда, их количество может быть увеличено за счет тех дольменов Карачаево-Черкесии, которые ранее трактовались как средневековые гробницы, и за счет плохо изученных дольменов в Абхазии (Воронов Ю.Н., 1980, с. 322).
Известны отдельные плиточные постройки, которые имеют черты составных дольменов, т. е. в их конструкции, помимо плит, применены небольшие по размерам каменные блоки и даже отдельные булыжники (памятники «Кожжохской группы» у пос. Каменномостского, «Зацепина Поляна» у ст-цы Батовской и др.).
Среди составных дольменов выделяется группа построек (первая разновидность), очертания плана которых и пропорции очень близки плиточным дольменам трапециевидной формы. Блоки передней и задней стен заклинены у них пазами, а с фасада четко выделены портальные выступы (табл. 62, 11). Такие дольмены обнаружены на Дегуакской поляне у ст-цы Даховской и у Пшадского перевала (Марковин В.И., 1978, с. 140, 141; Сорохтин Г.Н., 1916, с. 41, 52, 53). Однако, получая дальнейшее развитие, составные дольмены теряют сходство с трапециевидными прототипами, приобретая округлую и многоугольную формы (табл. 62, 12–14). У таких построек, также имеющих отверстия, фасад как особая архитектурная часть не выделен. Это вторая разновидность дольменов. Сложены они всего тремя-четырьмя рядами каменных блоков, но настолько массивных, что в целом виде подобная постройка превышает рост человека. Таковы дольмены Садового (табл. 65, 1, 2), Лазаревского, на р. Жанэ у г. Геленджика (табл. 65, 3), в районе г. Туапсе и других пунктах (Сысоев В.М., 1904, с. 115–119; Фелицын Е.Д., 1904, с. 21, табл. XI; Талицкий Н.Е., 1912, с. 98).
Таблица 65. Дольменные памятники Западного Кавказа.
1, 2 — с. Садовое, составной дольмен (по В.М. Сысоеву); 3 — р. Жанэ, район Геленджика, составной дольмен (по фотографии Е.Д. Фелицына); 4 — пос. Гузерипль, составной дольмен; 5 — сел. Адербиевка (район Геленджика), передняя часть, поперечный и продольный разрезы составного дольмена (сложен из Г-образных блоков); 6 — бассейн р. Аше, гора Хунагет, передняя часть, разрез и план корытообразного дольмена; 7 — пос. Каменный Карьер у Туапсе, общий вид, разрез и план корытообразного, ложнопортального дольмена; 3–7 — рисунки и обмеры В.И. Марковина.
Совершенно иную группу построек составляют дольмены, которые сохраняют все достоинства своих плиточных прототипов (конструкцию портальной части в первую очередь), но имеют округлый корпус, сложенный из каменных блоков. Эти памятники, образуя третью разновидность составных дольменов, завершаются перекрытием в виде массивной плиты, которая покоится на кладке, образующей подобие ложного свода (кверху величина «свода» уменьшается за счет последовательного сближения камней). Таковы два дольмена, находящиеся в пос. Гузерипль у р. Белой (табл. 62, 15, 16; 65, 4) и дольмен 528 в бассейне р. Кизинки. Постройки эти грандиозны. Так, один из гузерипльских дольменов, стоящий у входа в Кавказский заповедник, имеет длину 5,80 м, высота его у фасада около 3 м (Марковин В.И., 1978, с. 144–149).
Еще более оригинален составной дольмен, стоящий на отроге Маркохтского хребта у сел. Адербиевка (табл. 65, 5). Камни, из которых он сложен, обработаны в виде Г-образных блоков, передняя плита снабжена врезами, в которые входили окончания таких блоков. Поверхность дольмена обработана скребком, дающим волнообразные следы, внутренняя его часть украшена зубчатым узором. Камера его (2,23×2,10-1,80 м при высоте 1,60-1,40 м) имеет трапециевидную форму с расширением в сторону фасада — фигурной плиты с круглым отверстием (Лунин Б.В., 1924б, с. 25; Марковин В.И., 1974г; 1978, с. 149–151). Вероятно, это оригинальное сооружение не было единственным. Известно, что возле Геленджика стоял еще один дольмен, также сложенный из Г-образных блоков (Сорохтин Г.Н., 1916, с. 36, 37). Эти дольмены, близкие по конструкции гробницам, находящимся в бассейне р. Кяфар (Карачаево-Черкесия; табл. 66), позволяют и их отнести к дольменным памятникам (в средние века постройки Кяфара были несколько реконструированы и использованы для аланских захоронений) (Кузнецов В.А., 1959, с. 83–89).
Таблица 66. Бассейн р. Кяфар (Карачаево-Черкесия). Составной дольмен 2.
1 — план (сбоку показаны рисунки на боковых плитах); 2 — продольный разрез; 3 — передняя плита с рисунками (обмеры В.И. Марковина).
Корытообразные дольмены как самостоятельный тип построек имеют весьма характерные черты. Они высечены в скалах или огромных кусках камня, а сверху покрыты отдельной плитой. Внешне эти дольмены напоминают плиточные постройки. Так, фасады их снабжены портальными выступами, но здесь они являются не продолжением боковых плит, а всего лишь их имитацией. Корытообразные сооружения обнаружены в 37 пунктах, в которых учтено к 1975 г. 92 памятника. Среди них можно выделить несколько вариантов построек.
К первому варианту построек можно отнести три разбитых корытообразных дольмена, обнаруженных в бассейне р. Кизинка. При наличии прямоугольных камер и отсутствии отверстий, хорошо выделенных портальных выступов, они очень напоминают наиболее архаичные плиточные постройки без лаза (табл. 62, 18). Камера одного из подобных дольменов имела размеры 1,53×1,37 м при высоте 0,62 м.
Дольмены второго варианта сделаны более тщательно. Стенки у них тонкие. Высекая эти сооружения из огромной глыбы камня, строители хотели, чтобы их постройки со всех сторон походили на плиточные дольмены. Камеры таких дольменов обладают разной степенью трапециевидности (табл. 62, 19, 20). Одни из них по пропорциям узкой камеры (10:12:9) близки плиточным портальным сооружениям, другие с широкими камерами напоминают более массовые категории плиточных построек (с пропорциями камеры 10:9:8). Все эти корытообразные памятники условно отнесены к одному варианту, хотя вполне вероятно, что сооружены они в хронологически разные этапы. Дальнейшие исследования уточнят данный вопрос. Дольмены описанного варианта найдены в бассейнах рек Кизинки, Куопс, у станиц Шапсугской, Баракаевской и в ряде других пунктов. Многие из них в длину достигают 2 м и несколько больше (Марковин В.И., 1978, с. 158–160).
Третий вариант корытообразных дольменов оформлен весьма своеобразно. Высечены они в скальных глыбах, при этом тщательно сделана лишь камера, хорошо проработан фасад, а остальной массив горной породы остался в естественном, сыром виде. Камеры таких дольменов если и сохраняют трапециевидность, то приобретают закругления по углам, подбои, они асимметричны. Известны дольмены этой категории даже с округлыми и кувшинообразными камерами (табл. 62, 22). Эта группа дольменов всегда несет яркие индивидуальные черты. Так, один из дольменов бассейна р. Цуквадже (сел. Солоники) снабжен ритуальной площадкой со стоком, другой дольмен в сел. Солох-аул (гора Аутль) высечен в нависающей глыбе песчаника, а в сел. Пшада дольмен подобного типа сделан из отдельно стоящей глыбы камня. Размеры скал с подобными дольменами велики, они достигают 6–8 м. Длина камер варьирует примерно от 1,50 до 2,30 м, высота камеры до 2 м (детальнее см.: Марковин В.И., 1972б; 1978, с. 160–169).
Четвертый вариант корытообразных дольменов можно назвать ложнопортальным (табл. 62, 23; 64, 5). Впервые на подобный дольмен, стоящий у г. Туапсе (пос. Каменный Карьер), обратили внимание П.С. Уварова, А.А. Миллер и Г.Н. Сорохтин. Он поразил их своим фасадом (табл. 65, 7). Казалось, в отверстие плотно пригнана втулка. Но это была имитация, искусно сделанная в камне. Вход в дольмен находился с задней стороны (Уварова П.С., 1904, с. 175; Миллер А.А. 1909, с. 74, 85; Сорохтин Г.Н., 1915, с. 93, табл. X, 6). В дальнейшем ложнопортальные дольмены стали известны в бассейне р. Аше (Лавров Л.И., 1936, с. 124–126). Подобные дольмены при беглом взгляде ненамного отличаются от уже описанных корытообразных памятников. Правда, они всегда очень тщательно обработаны со всех сторон. Но главная их особенность заключается в том, что в портальной части совершенно отсутствует отверстие, оно лишь имитируется как бы плотно закрытое втулкой («фиктивная втулка» по Л.И. Лаврову). Вход в камеру пробит в задней или боковой стене. В отличие от основной массы дольменов всех типов ложнопортальные сооружения обращены отверстиями не вниз по склону, а наоборот, выходят к возвышенной части рельефа. Создается впечатление, что лазы, ведущие в камеры, хотели замаскировать, отвести от них людское внимание. Величина камеры подобных дольменов не превышает в длину и ширину 2 м, в высоту достигает от 0,80-1,80 м (Марковин В.И., 1973б, с. 90–97).
Пятый вариант корытообразных дольменов крайне редок. Пока их известно два — в местечке Адигналово (сел. Анастасиевка, район г. Туапсе) и по р. Аше (Красноалександровский 1 аул). Оба дольмена высечены в глыбах песчаника, перекрытий у них нет, потолком камер служит скала, но нижняя часть дольменов выдолблена до материка, поэтому естественного, скального пола у них нет, вместо него лежат плиты (табл. 62, 24). Эти сооружения представляют собой «опрокинутые корыта» — устье у них обращено вниз, а цельновысеченный из камня потолок образует подобие купола. У первого дольмена (табл. 64, 6) камера овальной формы (1,58×1,38×1 м), отверстие круглое (0,32 м), у второго (табл. 65,6) камера во всех сечениях трапециевидная, расширяется у потолка (2–1,65×1,70-1,30 м при высоте около 1,50-1,20 м), отверстие также круглое (0,40 м). Оба дольмена можно назвать «ложными монолитами», так как внешне они ничем от них не отличаются.
Дольмены-монолиты, образующие четвертый тип мегалитических памятников, известны больше по упоминаниям в литературе. Они возвышались у ст-цы Холмской, Геленджика, сел. Берегового (табл. 62, 25, 26), Архипо-Осиповки, Волконки (Сысоев В.М., 1904, с. 105; Уварова П.С., 1904, с. 171; Фелицын Е.Д., 1904, с. 25). Из них сохранился только дольмен у сел. Волконка на р. Годлик (табл. 64, 7). Его камера высечена в скале, которая простирается более чем на 15 м, но сама куполообразная камера невелика (1,60×1,90×0,94 м). Величественный портал в виде ниши оформляет вход в камеру.
Изучение дольменных памятников показывает, что древние строители, создавая составные, корытообразные и монолитные сооружения, стремились подражать плиточным постройкам, сохраняя видимость наличия боковых плит в виде большей частью искусственно и преднамеренно созданных портальных выступов, площадок перед фасадом и других, в данном случае чисто декоративных деталей. Такая связь с плиточными прототипами позволяет наметить (очень ориентировочно) относительную периодизацию различных типов и вариантов дольменных памятников, принимая за самые древнейшие постройки плиточные дольные без лаза, а самые поздние — дольмены-монолиты (Марковин В.И., 1978, с. 184, 185).
Даже суммарное описание дольменных построек позволяет заметить, что все они обладают сходством частей и их согласованностью. Обычно построены они по законам зеркальной симметрии, с редкими отклонениями от них. Полагают, что древние строители применяли особую меру-модуль, создавая тем самым достаточно пропорциональные сооружения (Марковин В.И., 1978, с. 187, 188). Прочность дольменов обусловлена хорошей подготовкой строительного камня (прежде всего, предварительной просушкой), тщательностью обработки и даже его шлифовкой. Сборка плиточных и составных дольменов, вероятно, производилась с помощью земляных подсыпок, употребления внутренних лесов, веревок и рычагов (ваг). Особенно трудоемкой была наводка перекрытий. Может быть, для ее облегчения многие дольмены расположены возле склонов гор, у естественных возвышенностей. Общий вес дольменных плит весьма велик. Так, с некоторым преувеличением, пользуясь удельным, а не объемным весом, Б.А. Куфтин считал, что только одно перекрытие дольмена 1 из сел. Верхняя Эшера могло иметь вес 22,5 т (Куфтин Б.А., 1949, с. 267). Вернее было бы принимать ее вес за 18,5 т. Все плиты одного из дольменов на р. Догуаб (район Геленджика) весят: коло 25 т 190 кг. Естественно, сооружение дольменов могли производить только большие коллективы людей. Во время возведения построек они жили неподалеку от дольменных полей. Такие временные становища обнаружены на горе Аутль сел. Солох-аул) и на «Богатырской дороге» (ст-ца Новосвободная).
Обычно дольмены расположены на ровных площадках (полянах) среди лесов, по водоразделам, на довольно плоских вершинах гор. Как уже говорилось, они образуют довольно значительные группы. Такие обширные некрополи тянутся на несколько километров («Богатырская дорога», дольменные группы на р. Кизинке, Дегуакская поляна у ст-цы Даховской). Здесь можно видеть разнотипные и, очевидно, разновременные сооружения. Как видно, носители культуры дольменов не теряли чувства родства и преемственности с предыдущими поколениями. Такие сочетания известны и по малым местонахождениям (Лазаревское, Солох-аул, бассейн р. Пхиста, Жанэ, Пшада и др.).
Ориентировка дольменов давно привлекала к себе внимание (Ф.С. Байерн, Н.Е. Талицкий, Е.Д. Фелицын, Г.Н. Сорохтин и др.). Сейчас удалось учесть ориентировки около 650 построек. Установлено, что строители дольменов предпочитали свои сооружения обращать в солнечные стороны: к югу более 330 случаев), востоку (более 150 случаев), реже придавали им промежуточное положение. Если же они были расположены в темных ущельях или глухих лесах, то фасады дольменов обращены в стороны, хорошо освещенные солнцем (склоны гор, скалы), будь это даже фактически северная сторона (ущелья рек Дедеркой, Пшада, сел. Солохаула и у сел. Волконка). Интересно, что ложнопортальные корытообразные дольмены своим «ложным» фасадом также обращены в солнечные стороны (Марковин В.И., 1978, с. 206–210).
Форма дольменов, вероятно, отвечала определенным ритуальным требованиям. Массивность постройки, ее непоколебимость, большей частью явно фаллическая форма дольменных втулок (табл. 64, 4), наличие отдельных дольменов с выпуклостями наподобие женской груди (Вьючная гора у сел. Анастасиевка, аул Большое Псеушхо) — все это позволяет думать, что каждый, плотно закрытый дольмен представлял собой вместилище умерших предков, которые способны были магически влиять на будущий достаток и плодородие. В дольмене заключалась сакральная сила всеобъемлющего и обильного воспроизводства. Этой ритуальной идее были подчинены и орнаментальные мотивы, изредка встречающиеся на дольменах, а также чашечные углубления, сопутствующие им.
Наиболее обычен для дольменов узор в виде зигзага. Он обнаружен на стенах и портальных выступах дольменов по рекам Жанэ и Пшада, в сел. Адербиевка (табл. 65, 5), ст-це Шапсугской (Фелицын Е.Д., 1904, с. 31, 32, рис. 15; Сорохтин Г.Н., 1916, с. 36, 37; Лунин Б.В., 1924б, с. 25, рис. 3; Лещенко А.Ф., 1931, с. 249, 250, рис. 11а). Подобный декор обычно интерпретируется как символизация, связанная с водой — «подательницей» жизни и плодородия. Вода, как известно, с древнейших пор считалась также всеочищающим средством. В подкурганных дольменах ст-цы Новосвободной были найдены остатки росписей. Это изображения животных, предметы воинских доспехов, орнаментальные мотивы (ОАК за 1898 г., 1901, с. 36; Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д. и др., 1983а, с. 83, 84, рис. 1, 9; Резепкин А.Д., 1987б, с. 27–29, рис. 1).
Можно отметить еще декорировку дольмена пос. Лазаревское, покрытого сложным узором из солярного знака и зигзагов. Несколькими солярными знаками был покрыт обломок скалы, прислоненный к одному из дольменов на горе Аутль у сел. Солох-аул (Марковин В.И., 1972б, с. 76, 77; 1978, с. 214, 217, рис. 114, 4).
Чашечные углубления, встречающиеся на дольменах и вблизи них, лишь предположительно могли служить для возлияний, так как часто расположены они вертикально. Есть мнение, что сочетания их, иногда покрывающие крыши дольменов, можно рассматривать как своеобразную карту звездного неба (Аутлев П.У., 1968). Несомненно, дольменный декор требует изучения.
Лишь редкие из дольменов окружены кромлехом (известно по одному дольмену в бассейне р. Кизинка и пос. Гузерипль), чаще круговая ограда охватывает только фасад дольмена (дольмены в «Кожжохской группе» у поселков Каменномостского, Джубга, селений Отхара, Солох-аул, Медовеевка и др.). Такими «солнечными» кругами опоясывали неприкосновенное пространство. Очевидно, подобное магическое ограждение не всегда приводило к желаемому, и позже строители дольменов вынуждены были создавать более надежные порталы с фиктивными втулками.
Очень сложно реконструировать погребальный обряд, практиковавшийся в дольменах, к тому же он не был единым. Наиболее ранние погребения были одиночными, в редких случаях — парными. Таковы скорченные захоронения, которые обнаружены в дольменах без лазов и в портальных плиточных постройках в бассейне р. Кизинки (дольмен 215 и др.), у пос. Каменномостского («Кожжохская группа»), на «Богатырской дороге» и у г. Геленджика (Фелицын Е.Д., 1904, с. 41, 42, 48 и след.; Сизов В.И., 1889, с. 60; Markovine V.I., 1974, p. 21). Однако основная масса плиточных дольменов содержит останки множества (до десяти и более) погребенных. Как считают исследователи (Е.Д. Фелицын, Б.А. Куфтин, Л.Н. Соловьев, О.М. Джапаридзе и др.), в таких случаях покойников усаживали по углам и в центре дольменов (табл. 67, 1). Подобные захоронения были зафиксированы во многих дольменах: среди «Кожжохской группы», у ст-цы Баговской, в пос. Красная Поляна (гора Ачишхо), в сел. Верхняя Эшера и других пунктах (Фелицын Е.Д., 1904, с. 45, 50–59; Иващенко М.М., 1935, с. 48, 49; Куфтин Б.А., 1949, с. 275; Джапаридзе О.М., 1961, с. 226; Марковин В.И., 1978, с. 226, 227). Но в плиточных постройках трапециевидного плана и сооружениях других типов перед исследователем довольно часто предстает вместо целых захоронений лишь куча отдельных костей. Такое явление могло произойти при обряде вторичных захоронений. Б.А. Куфтин так и считал, что дольмены могли даже служить оссуариями (Куфтин Б.А., 1949, с. 274). Особенно хорошо подобные погребения изучены для наиболее южных дольменных групп, расположенных в Абхазии (Иващенко М.М., 1935, с. 49; Соловьев Л.Н., 1960, с. 35, 36; Куфтин Б.А., 1949, с. 274, 275, 279, рис. 58, 59). В отдельных погребениях сел. Верхняя Эшера были найдены кости не менее 30 человек (табл. 64, 3, 4). Кости шести-семи погребенных встречались в некоторых дольменах бассейна р. Кизинка, пос. Гузерипль. Особенно интересны результаты вскрытия корытообразного сооружения 2 у Солоники (р. Цукваджа). В его непотревоженной кувшинообразной камере были найдены кости четырех человек (табл. 67, 5–7). Они лежали возле стен без анатомического порядка (многих костей даже не хватало).
Таблица 67. Западный Кавказ. Захоронения в дольменных сооружениях.
1, 2 — бассейн р. Кизинка (ст-ца Баговская), дольмен 26 — план и продольный разрез; 3, 4 — сел. Верхняя Эшера (Абхазия), дольмен II — план и продольный разрез (по Б.А. Куфтину); 5–7 — сел. Солоники, корытообразный дольмен 2 (дольменная группа I) — внешний вид дольмена, разрез, план.
1, 2, 5–7 — работы В.И. Марковина.
Смена погребального обряда, практиковавшегося в дольменных сооружениях, может быть связана с изменениями в идеологических представлениях, что, в свою очередь, свидетельствует и о длительности использования их в качестве усыпальниц. Разнообразие самих дольменных построек также могло сочетаться с определенными особенностями в погребальном ритуале. Достаточно точное соотнесение обряда захоронения с определенным вариантом постройки потребует проведения дальнейших археологических работ.
О сложности заупокойного культа свидетельствует уникальный курган Псынако 1, содержавший целый комплекс сооружений, связанных с дольменной постройкой. В 1972 г. он был обнаружен М.К. Тешевым на правом берегу р. Пшенахо близ сел, Анастасиевка в районе г. Туапсе (Тешев М.К., 1988, с. 164–166). Наиболее результативные раскопки кургана в 1984 г. позволили установить, что дольмен был поставлен на полуразрушенные кромлехи майкопского времени. Он представляет собой сооружение, составленное из грубо обработанных плит туфо-песчаника. Боковые стороны дольмена имеют трапециевидную форму (табл. 68, 5) мягких округлых очертаний. В них врезаны пазы для поперечных плит. Передняя плита с низко расположенным круглым лазом была наклонена внутрь камеры, а задняя стояла почти вертикально. Обе плиты почти прямоугольных очертаний (табл. 68, 4, 6). Отверстие передней части было прикрыто песчаниковой грибообразной втулкой (табл. 68, 7). Внешние размеры сооружения: длина 2,30 м, ширина в передней части 1,83 м, в задней 1,45 м, высота от 1,25 до 0,90 м. Камера трапециевидной формы повторяет его наружную форму (величина у дна 1,55×1,40-1,10 м при высоте 1,15-0,83 м (табл. 68, 3). Дольмен занимал центральную часть кургана. Он был заключен в куполообразную постройку-толос диаметром до 6,60 м. Сохранился он на высоту 3,25 м. В нижней части толос сложен плитами рубленого камня, промазанного глинисто-земляной массой, а выше — речными камнями разной формы, скрепленными там же раствором. Кверху стены постройки нависают, образуя подобие свода. Но, надо думать, они не смыкались, и толос был перекрыт каменными плитами или бревнами. С юго-западной стороны дольмена (от его лаза), пересекая толос, отходит длинный узкий коридор-дромос, строго направленный на северо-восток (табл. 68, 1–3). Длина его 11,70 м. Это своеобразная канава, облицованная каменной кладкой и перекрытая плоскими речными голышами (ширина ее 0,97-0,50 м). Когда были созданы все конструкции, связанные с дольменом, их забросали глиной и там образовалось своеобразное возвышение в центре кургана (19×15 м при высоте более 4 м). Этой «подушкой» не был накрыт лишь участок дромоса с входом в него (он прикрывался тремя плитами). Затем уже курган был завершен огромной каменной насыпью из речных голышей (общий диаметр Псынако I около 60 м при высоте до 5 м). Края были укреплены огромными валунами, от которых к центру, по рассказам местных жителей, отходили выпуклые ребра, аккуратно выложенные все тем же речным камнем (Марковин В.И., Тешев М.К., 1986, с. 102–104; Марковин В.И., 1985а, с. 80–88; 1985в, с. 232–234).
Таблица 68. Сел. Анастасиевка (район Туапсе). Курган Псынако I.
1, 2 — схематический план и профиль главных конструкций кургана (без масштаба); 3 — центральная часть кургана с дольменом; 4–6 — дольмен кургана, передняя плита, продольные разрезы с видами на боковые плиты и задняя плита); 7 — дольменная втулка. Обмеры В.И. Марковина.
К сожалению, толос кургана Псынако 1 был частично разрушен, перекрытие дольмена сброшено и от захоронения в нем остались лишь неясные следы. Это несколько затрудняет полную интерпретацию данного памятника, не находящего себе аналогий на Кавказе. Однако удалось установить, что в древности погребенным в дольмене Псынако 1 поклонялись и их даже посещали: дольменная втулка по краям сильно сточена (ее многократно вынимали), возле нее найдены обломки керамики (остатки приношений), пол дромоса утрамбован, а у входа в него обнаружено большое скопление угля — здесь зажигали огонь, освещавший проход. Радиоуглеродный анализ угля дал дату 2340±40 лет до н. э. (без калибровки). Ею определяется время, когда захоронение в дольмене могло быть уже совершено. В целом курган Псынако 1 является культово-погребальным сооружением, сочетавшим в себе не только гробницу-дольмен, но и чисто ритуальные конструкции (Марковин В.И., 1985а, с. 87, 88).
Ритуал похорон в дольменах требовал сопровождения их различными предметами — погребальным инвентарем. Нам известно не так уж и много вещевого материала, синхронного времени возведения дольменов. Наиболее бесспорные находки позволяют все же представить те предметы, которые окружали строителей дольменов при жизни и сопутствовали им в «загробном мире».
Керамика. Это наиболее массовый материал. Дольменная посуда обычно имеет одну-две ручки, отходящие от устья, некоторые сосуды стоят на невысоких поддонах. Такая керамика тонкостенна, покрыта снаружи и изнутри штриховкой, иногда даже очень глубокой. В глиняном тесте встречаются примеси толченых раковин, кристалликов кальцита, комочков мергеля. Орнамент скупо покрывает сосуды: это пальцевые вдавления, небрежные нарезки в виде углов или полос, пересекающих тулово (табл. 69). Изредка можно встретить керамику со слегка залощенной поверхностью. Сделана посуда ленточным способом, ручки формовались отдельно и вмазывались в тулово (по типу «заклепок»).
Таблица 69. Керамика дольменных памятников Западного Кавказа.
1, 33 — Пшада, дольмен I (группа VI); 2, 11 — Верхняя Эшера, дольмен 2 и 1; 3, 5, 27 — Дегуакско-Даховское поселение (Дегуакская Поляна, ст-ца Даховская); 4 — Геленджикское поселение; 6, 16, 22, 29 — бассейн р. Кизинка (ст-ца Баракаевская), дольмены 74, 54, 64 и 229; 7, 15 — Дегуакская Поляна (ст-ца Даховская): дольмены 84; 8, 14, 18 — Верхняя Эшера (Абхазия), дольмены II и IV; 9, 12, 19, 28 — Красная Поляна, дольмены 1 и 3; 10 — Солох-аул, дольмен 12; 13, 24, 25 — Красная Поляна; 14, 15, 34 — ст-ца Баговская, Зацепина Поляна, дольмен 3; 17 — Сули; 20, 22 — Красная Поляна (округлая гробница); 23 — ст. Абадзехская; 24, 25 — Красная Поляна; 26 — Азанта; 30–32 — Верхняя Эшера.
13–15 (сбоку) — способы крепления ручек к тулову сосудов.
1, 3, 5–7, 9, 10, 12, 15, 16, 19, 22, 27–29, 33 — по В.И. Марковину; 2, 11 — по О.М. Джапаридзе; 4 — по И.И. Аханову; 8, 14, 17, 18, 26 — по Б.А. Куфтину; 13, 20, 21, 24, 25 — коллекция музея г. Сочи; 30–32 — по М.М. Иващенко; 34 — по Е.Д. Фелицыну.
I–VIII — типы сосудов.
Среди сильно фрагментированного керамического материала удается выделить восемь типов посуды, которые дают вариации от крупных, емких сосудов до мисок и чаш. I тип керамики — это довольно крупные, шаровидной формы сосуды с невысокой шейкой (диаметр устья до 16 см), по-видимому, без ручек. Несколько напоминают посуду, характерную для майкопской культуры. В целом виде подобный сосуд найден О.М. Джапаридзе в дольмене 2 сел. Верхняя Эшера. Обломки их найдены в сооружениях бассейнов рек Кизинки, Пшады, в кургане Псынако 1. II тип посуды имеет более вытянутую форму, обладает слегка округлым туловом и устойчивым дном. Венчик плавно отогнут. Сосуды этого типа часто имеют одну-две ручки. Диаметры устьев варьируют от 8-10 до 18–20 см. Обломки и целые образцы такой керамики найдены во многих дольменных памятниках. Керамика III типа напоминает предыдущую, но она более приземиста. К этому типу можно отнести маленький сосудик, возможно, ритуального назначения (найден в дольмене II[63] сел. Верхняя Эшера; см.: Куфтин Б.А., 1949, с. 294, табл. XXXI, 5). Довольно редко встречаются в дольменах (сел. Верхняя Эшера, Адербиевка, пос. Красная Поляна, хут. Кизинка) кринкообразной и грушевидной формы сосуды, образующие IV и V типы дольменной керамики. Приземистые горшки (VI тип) встречаются чаще. Они невысоки (до 10 см), с диаметром устья от 5 до 12 см. Кружки баночной формы и миски, иногда очень широкие (до 25 см в диаметре), являются более обычными находками в дольменах. Составляя VII и VIII типы керамики, они завершают основные керамические находки в дольменах. Вне их остаются обломки плоских «противней», неясной формы сосуды с носиками и пр.
Помимо посуды, среди керамических изделий надо указать дисковидное пряслице (диаметр 4,2 см), найденное в дольмене 23 на р. Кизинке.
Изделия из металла представлены оружием, орудиями труда, предметами быта и украшениями (табл. 70). Среди предметов вооружения можно выделить ножи-кинжалы и топоры, которые могли одновременно служить оружием и орудиями труда.
Таблица 70. Предметы из металла — инвентарь дольменных памятников.
1, 4, 19, 25, 35 — р. Фарс (по Н.Л. Каменеву); 2, 5, 9, 11–14, 16, 18, 20–23, 27, 28 — Верхняя Эшера, дольмены II, IV, VI (по Б.А. Куфтину); 3, 15 — Верхняя Эшера, дольмены 1 и 2 (по О.М. Джапаридзе); 8 — Красная Поляна (по В.И. Марковину); 6, 7, 10, 26 — р. Кизинка, дольмены 75, 305 (по В.И. Марковину); 17 — Верхняя Эшера, дольмен V (по М.М. Иващенко); 25 — Сули (по Б.А. Куфтину); 29, 33, 34 — Дегуакская Поляна (ст-ца Даховская), дольмен 84 (по В.И. Марковину); 30 — Солох-аул, дольмен I (по В.И. Марковину); 31 — Верхняя Эшера, среди дольменов; 32 — Азанта, дольмен II (по Б.А. Куфтину); 36 — Солоники, дольмен 2 из группы I (по В.И. Марковину).
Ножи-кинжалы в основном имеют листовидную форму. Наиболее архаичными среди них являются образцы с расширяющимся и закругленным лезвием, найденные в многогранном плиточном дольмене на р. Фарс и в одном из дольменов сел. Верхняя Эшера (Фелицын Е.Д., 1904, с. 34, рис. 18; Куфтин Б.А., 1942, с. 307). Они находят аналогии среди материалов средиземноморского круга культур.
Другая серия бронзовых ножей, снабженных, как и первые, черенками, имеет приостренно-листовидную форму. Подобные находки, отличающиеся лишь величиной (до 15–17 см в длину), сделаны в дольменах селений Верхняя Эшера, Хабью, пос. Красная Поляна, на р. Кизинке. Изготовлены они из мышьяковистой бронзы с примесью мышьяка от 2 до 4,4 % (Джапаридзе О.М., 1961, с. 236, № 5, 6; Марковин В.И., 1978, с. 268, 269, табл. 17; Кореневский С.Н., 1983, с. 79, 80). Ножи этого типа часто встречаются и среди древностей разных культур. Интересно, что подобные ножи-кинжалы были обнаружены и в дольмене 1 ст-цы Новосвободной (Попова Т.Б., 1963, с. 32, 33, рис. 11) и в постройке, исследованной в урочище Клады той же станицы (Резепкин А.Д., 1991б, с. 176, 177, рис. 6).
Бронзовые топоры в дольменах встречаются редко. Среди них можно выделить орудия колунообразной формы (станицы Саратовская и Новосвободная), со скошенным обухом (сел. Куланурхва) и в разной степени изогнутые топоры со свисающим обухом (ст-ца Абадзехская, сел. Верхняя Эшера). Сделаны они из мышьяковистой бронзы (мышьяка от 3,3 до 5,2 %).
Судя по довольно разнообразным и ранним, майкопского времени топорам, найденным в кургане 31 урочища Клады (Резепкин А.Д., 1991б, с. 174–176, рис. 5), топоры, происходящие из дольменов, в определенной степени связаны с ними.
Интересна находка бронзового втульчатого наконечника копья из корытообразного дольмена 2 у сел. Солоники. Этот явно поздний предмет (табл. 70, 37), содержащий в металле 1,2 % мышьяка и 1,5 % олова, очень важен для датировки сооружений, имеющих корытообразную форму.
Среди металлических изделий следует указать на двусторонние шилья (найдены в дольменах ст-цы Даховской, в селениях Верхняя Эшера и Азанта). Их делали из бронзы с 2 % содержанием мышьяка. В дольмене ст-цы Абадзехской найдено клиновидное тесло, в составе его металла 4,56 % мышьяка (Фелицын Е.Д., 1904, с. 33, 34, рис. 17; Джапаридзе О.М., 1961, с. 236). Следы работы подобных орудий встречаются на дольменных плитах (Солох-аул, Солоники и др.). Бронзовые крюки, втулки которых иногда орнаментированы, найдены в сооружениях селений Верхняя Эшера, Сули, бассейнах рек Кизинки и Фарс. Скорее всего, они служили для захватывания мяса на ритуальных пиршествах. Металлические украшения среди дольменных находок нечасты (табл. 71, 1-10). Это бронзовые височные кольца. Обычно они имеют круглую, реже овальную форму и свернуты в 1,5 оборота. Обнаружены в дольменах Красноалександровского аула, селений Верхняя Эшера, Адербиевка, на р. Кизинке. Наиболее архаичным предметом среди них является несомкнутое колечко, сделанное из золотой фольги и найденное в дольмене 215 бассейна р. Кизинки (табл. 71, 1). Украшением прически могли служить длинные спиральки, найденные в дольменах сел. Верхняя Эшера и на р. Кизинке (табл. 71, 10).
Таблица 71. Инвентарь дольменных памятников. Предметы из металла (1-10), камня (11–32), стеклянной пасты (33–39) и кости (40–45).
1, 7, 8, 17, 20, 21 — р. Кизинка, дольмены 215, 64, 54, 351 (по В.И. Марковину); 2, 4 — Азанта, дольмен II (по Б.А. Куфтину); 3 — Верхняя Эшера, дольмен I (по М.М. Иващенко); 5, 10, 16, 38, 39 — Верхняя Эшера, дольмены II, IV (по Б.А. Куфтину); 6, 41 — Адербиевка, дольмен I (по В.И. Марковину); 9 — пос. Каменномостский, Кожжохская группа дольменов; дольмен 26 (по Е.Д. Фелицину); 11 — Красноалександровские аулы (по Б.В. Лунину); 12 — р. Фарс (по Н.Л. Каменеву); 13, 15 — сел. Рождественское (Абхазия); 14 — ст-ца Баракаевская, дольменное поле; 18, 19 — Верхняя Эшера, дольмен 3 (по О.М. Джапаридзе); 22, 23, 28–30, 36, 37 — Красная Поляна, дольмен I (по В.И. Марковину); 24–27, 31–34, 44, 45 — Дегуакская поляна (ст-ца Даховская), дольмены 84 и 37 (по В.И. Марковину); 40, 42 — Геленджик (по В.И. Сизову); 43 — Дегуакское поселение (по В.И. Марковину).
Изделия из камня в дольменах встречаются редко. Это, прежде всего, терочники и абразивные плитки, которыми обрабатывали строительный материал (табл. 72, 1-12). Но известны и отдельные находки каменных орудий труда, предметов вооружения и украшений (табл. 71, 11–32). Орудиями земледелия являются зубчатые кремневые вкладыши от серпов. Найдены они в двух дольменах бассейна р. Кизинки (табл. 71, 20, 21). Обломок каменного пряслица обнаружен в одном из верхнеэшерских дольменов.
Таблица 72. Инвентарь дольменных памятников. Предметы из камня (1-12) и глины (13–16).
1, 2, 7, 15 — р. Кизинка, дольмены 502, 89, 542 и 23; 3, 4 — ст-ца Баракаевская, среди дольменов; 5 — Красная Поляна, гора Ачишхо; 6 — Богатырская дорога; 8-14, 16 — Дегуакско-Даховское поселение, ст-ца Даховская. Исследования В.И. Марковина.
Среди предметов вооружения укажем кремневый наконечник дротика (табл. 71, 15) из гробницы сел. Рождественского (гора Ахупач в Абхазии). Он имеет черешок, общая его длина 10,1 см, ширина 3,7 см (Воронов Ю.Н., 1969, с. 37). Обломок подобного наконечника был найден возле недостроенного дольмена на р. Кизинке.
Кремневые наконечники стрел с черешком и выемками у основания происходят из дольменов сел. Верхняя Эшера (Джапаридзе О.М., 1961, с. 224, 229, рис. 49). В бассейне р. Аше найден просверленный каменный клиновидный топор (табл. 71, 11) (Археологические исследования, 1926, с. 36). Обломок сверленого топорика из змеевика обнаружен среди дольменов р. Кизинка. Булавовидный предмет и грушевидные булавы (табл. 71, 13) известны из построек селений Рождественского, Верхняя Эшера, ст-цы Баракаевской. Завершить описание предметов каменного вооружения можно шарообразными камнями, происходящими из многогранного дольмена р. Фарс (табл. 71, 12) и плиточной постройки р. Кизинки (детально см.: Марковин В.И., 1978, с. 265–271).
Каменные бусы рубленого типа и в виде хорошо обработанных цилиндриков, а также бусы-подвески из разных пород камня, в том числе сердолика (табл. 71, 22–32), были найдены в дольменах пос. Красная Поляна, селений Верхняя Эшера, Отхара, на «Дегуакской поляне» (ст-ца Даховская).
Изделия из кости и рога редко встречаются в дольменах. Таковы подвески из Дегуакской поляны, роговая муфта (табл. 71, 40) для крепления каменного клина из Геленджикского дольмена (Сизов В.И., 1889, с. 62), а также приостренные проколки, найденные в постройках Адербиевки и Геленджика (табл. 71, 42). Отдельные пастовые бусы (табл. 71, 34–39) явно привозного происхождения (сел. Верхняя Эшера, пос. Красная Поляна, Солоники, «Богатырская дорога» и Дегуакская поляна) известны по сей день в единичных экземплярах.
Описанные предметы не позволяют как-либо отделить дольмены, расположенные на территории Абхазии, от основной массы дольменов более северных районов Западного Кавказа. Однако в дольменных постройках встречаются не только вещи, но и костные остатки — части скелетов различных животных. Известны восемь случаев, когда в дольменах были найдены кости лошади, а в шести случаях — кости свиньи, реже встречены остатки крупного и мелкого рогатого скота. Интересен факт нахождения в дольменах костей собак. Скорее всего, они должны были сопровождать своего хозяина «на тот свет» (Марковин В.И., 1978, с. 274–277).
Описанные находки могут быть существенно дополнены материалом раскопок двух поселений, оставленных строителями дольменов. Первое из них, исследованное в 1949–1950 гг. И.И. Ахановым, находится в северо-западной части Геленджикской бухты. Здесь расчищена хозяйственная яма и обнаружены, помимо костей животных (включая кости рыб и дельфина), каменная мотыга и небольшое количество керамики (Аханов И.И., 1963, с. 276–280). В 1970 г. неподалеку от дольменного поля на Дегуакской поляне обнаружено поселение с двумя культурными горизонтами. Древнейший нижний горизонт, датируемый по С14 2060±80 лет до н. э., содержал следы хозяйственной деятельности человека — ямы, предназначавшиеся для хранения различных продуктов, печь для обжига керамики, а в верхнем горизонте, помимо хозяйственных ям, остатки глиняного утрамбованного пола жилой прямоугольной постройки. Керамические находки, сделанные в обоих горизонтах, позволяют говорить о полной идентичности их чисто дольменным находкам. Помимо обломков посуды, на поселении найдены обломки льячек, форма для изготовления проушного топора (табл. 72, 14), кремневые вкладыши, крупные каменные орудия типа мотыг, обломок каменной булавы и другие предметы (Марковин В.И., 1977, с. 3–7).
Третьим поселением, представляющим определенный интерес для изучения культуры дольменов, является пос. Старчики, обнаруженное у ст-цы Новосвободной. Оно многослойное (М.Б. Рысин насчитывает в нем четыре слоя), хотя, судя по описанию керамических находок, жизнь на нем «эволюционирует» в пределах одной культуры (Рысин М.Б., 1992а, с. 6). Керамика поселения действительно близка, а отдельные сосуды аналогичны той посуде, что была найдена в дольменах (Рысин М.Б., 1992б, с. 215–223). Однако само поселение, устройство его жилищ, костные остатки пока еще остаются фактически неописанными, поэтому сейчас оно дает не так уж много материала для реконструкции быта населения, строившего дольмены. Можно только сказать, обобщая все известные данные, что дольменные племена Западного Кавказа обладали высокой культурой.
Вопрос о времени создания различных типов и вариантов дольменов очень сложен. К нему с разных позиций подходили различные исследователи. Так, Л.Н. Соловьев датировал их (исходя из времени «движения» кашков) 2000–1600 гг. до н. э. (Соловьев Л.Н., 1958, с. 165, 166); Б.А. Куфтин относил их к рубежу III–II тысячелетий до н. э. (Куфтин Б.А., 1949, с. 287); О.М. Джапаридзе самые ранние из дольменов относил к 2400–2200 гг. до н. э.; поздние — к 2200–1800 гг. до н. э. (Джапаридзе О.М., 1961, с. 238).
В последнее время по поводу датировки эшерских дольменов в Абхазии возникла полемика между М.Б. Рысиным и С.Н. Кореневским. Первый датирует их XIX–XVIII вв. до н. э., а попутно создает хронологический ряд для памятников Кавказа, включая Дагестан (Рысин М.Б., 1990а, с. 18–25). С.Н. Кореневский, не меняя данную датировку, приписывает М.Б. Рысину слабую аргументацию в его построениях (Кореневский С.Н., 1992, с. 96–101). Это полемика эрудитов, но она абсолютно ничего не прибавляет к схеме датировок памятников Кавказа, как и самих дольменов. Кстати, замечу, что Ю.Н. Воронов отмечал хронологическое запаздывание «дольменов Абхазии по сравнению с дольменами станицы Новосвободной» (Воронов Ю.Н., 1971, с. 19). Не вдаваясь в более подробный экскурс, касающийся датировок дольменов различными учеными (Марковин В.И., 1978, с. 278, 279), приведем самую общую предложенную нами хронологическую схему.
А. Древнейшим типом дольменных построек являются плиточные сооружения без лазов. Их можно приблизительно датировать 2700–2600 гг. до н. э. Вслед за ними возникают дольмены новосвободненского облика и сооружения портального типа (с приставными плитами у фасада). Время их строительства определяется примерно серединой III тысячелетия до н. э. Одновременно и несколько позднее возникают дольмены с камерой почти квадратного плана. Несколько позже появляются дольмены более четкого трапециевидного плана с мощными портальными выступами. Тогда же был возведен курган Псынако 1.
Почти одновременно с наиболее ранними плиточными дольменами возникают корытообразные сооружения без отверстий, а затем появляются и первые составные постройки. Описанные памятники предназначались в основном для одиночных захоронений (реже два-три покойника), положенных скорчено, при сильной посыпке охрой. Однако среди ранних памятников стоит многогранный дольмен с р. Фарс, который почти синхронен новосвободненским постройкам.
Б. Эпоха расцвета дольменной культуры приходится на конец III — первую половину II тысячелетия до н. э. В это время широкое распространение получают плиточные постройки трапециевидного плана, а также составные и корытообразные сооружения. Вероятно, к концу периода возникают дольмены, близкие монолитам. Погребальный обряд меняется, преобладают захоронения «сидящих» покойников.
В. Поздний период культуры дольменов приходится на середину и начало второй половины II тысячелетия до н. э. Плиточные дольмены теряют четкость пропорций. Вероятно, тогда же появляются корытообразные дольмены с камерами округлых очертаний, составные постройки с нависающими блоками, образующими подобие ложного свода. К концу периода возникают дольмены-монолиты. Теперь в мегалитических гробницах часто практикуется обряд вторичных захоронений.
Наиболее поздними среди дольменов можно считать гробницы того типа, что находятся в верховьях р. Кубань, в пределах Карачаево-Черкесии (табл. 66). Около 1400–1300 гг. до н. э. мегалиты уже не воздвигают.
Несомненно, эта схема потребует тщательной проверки и уточнения (Формозов А.А., 1980, с. 320). Многие ученые пытались высказываться по вопросу о происхождении западнокавказских дольменов. Уже исследователи XIX в. Ф.С. Байерн и П.С. Уварова обратили внимание на то, что местные дольмены в основном тяготеют к Черному морю, значит, по их мнению, они могли появиться только из-за моря (Байерн Ф.С., 1871, с. 312–315; Уварова П.С., 1900, с. 197, 198). Такой большой знаток дольменов, как Б.А. Куфтин, считал, что их прародину надо искать среди «культурно-производственных» групп Средиземноморья, Деканского полуострова и Южного Прикаспия (имея в виду гробницы Талыша), но прежде, по его мнению, необходимо в сравнительном плане подробно изучить типы дольменов в разных странах и их инвентарь (Куфтин Б.А., 1949, с. 288, 289). Выше говорилось об очень шаткой гипотезе Л.Н. Соловьева, который связывал строительство дольменных памятников с малоазийскими «готовыми формами» (Соловьев Л.Н., 1958, с. 151 и след.). Л.И. Лавров сделал предположение, что «дольмены Северо-Западного Кавказа составляют одно целое с дольменами Крыма и Украины», но он не считал возможным рассматривать дольмены вне идентичных построек мира. На Западном Кавказе, по его мнению, они могли появиться «с развитием торгового и военного мореплавания» (Лавров Л.И., 1960, с. 102, 106). По мнению А.А. Формозова, «дольмены строили не только носители особой дольменной культуры Кавказа, но иногда и носители других соседствовавших с нею культур». Он рассматривает далее некоторые каменные сооружения майкопской культуры (оборонительные стены, отдельные захоронения, обложенные плитами) как предшествующие дольменным и натолкнувшие местные племена на их строительство («идея» дольмена, по мнению А.А. Формозова, была «разработана в другом месте и другими людьми», но он не уточнил, где же именно это могло произойти) (Формозов А.А., 1980, с. 319, 320).
Иначе представляют себе происхождение местных дольменов Н.А. Николаева и В.А. Сафронов. У них они связаны с «движением» носителей европейских культур шаровидных амфор и шнуровой керамики (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1974, с. 174–198). Эти племена, неся идею дольмена, «расселились в разных районах от побережья Черного моря до верховьев Терека» (Николаева Н.А., 1981, с. 81, 82). Гробницы новосвободненского облика А.Д. Резепкин пытается сопоставлять с памятниками культуры воронковидных кубков (Резепкин А.Д., 1987б, с. 29, 30; 1989, с. 18–20), тем самым сближаясь с мнением предшествующих авторов. Эти теории не соответствуют, прежде всего, тому массовому археологическому материалу, который характерен для дольменных памятников Западного Кавказа (Марковин В.И., 1982б, с. 25–31; 1985б, с. 14, 15, рис. 1, 2).
Называя «составными дольменами» самые разнородные, разнокультурные и хронологически не связанные памятники, разбросанные к тому же по горам почти всей территории Северного Кавказа, Л.Г. Нечаева и В.В. Кривицкий не выдвигают какой-либо положительной теории для своих построений (Нечаева Л.Г., Кривицкий В.В., 1975, с. 32). Наконец, можно еще упомянуть мнение И.И. Цвинария, которое сводится к утверждению, что дольменная культура возникла в пределах Западного Кавказа и только здесь находит свои истоки (Цвинария И.И., 1990, с. 57–68).
Можно еще рассмотреть вопрос о связи дольменов с памятниками катакомбной культуры. В 1937 г. М.И. Артамонов бегло высказался о необходимости сопоставления материалов дольменной, катакомбной и других культур (Артамонов М.И., 1949, с. 333). Его пожелание нашло свое продолжение в суждении В.Я. Кияшко о наличии параллелей в дольменном и катакомбном обряде захоронений на ранней стадии их существования (Кияшко В.Я., 1991, с. 61). К этому можно добавить находку обломка катакомбной курильницы возле дольмена 497 в бассейне р. Кизинки (Марковин В.И., 1978, с. 251, 252, рис. 127, 1, 2). Все это, видимо, дало повод М.Б. Рысину говорить об особой «дольменно-катакомбной общности» (Рысин М.Б., 1992а, с. 20). Очевидно, поэтому и возник такой географически неоправданный размах через весь Кавказ в сопоставлении дольменов Эшери в Абхазии и катакомб Великента на Каспии, в Дагестане (Рысин М.Б., 1990, с. 24, 25; Кореневский С.Н., 1992, с. 97–99). Выделение историко-культурной общности должно иметь надежную основу. В данном случае такой основой могла бы послужить архитектурная близость дольменов и катакомб, но ее нет. Каменные дольменные конструкции отвечают основным закономерностям высокой архитектуры, в то время как катакомбы, вырытые в грунте, такими качествами не обладают. Далее, население, строившее дольмены по узкому региону Причерноморья, вряд ли могло иметь общую судьбу с племенами катакомбной культуры, жившими на огромных степных просторах Приазовья, Поволжья, Подонья, Приднепровья и т. д. Нет особой близости и в инвентаре рассматриваемых памятников.
За последние годы нами сделана попытка сравнить дольмены Западного Кавказа с дольменами мира. По нашему мнению, наиболее близки западнокавказским сооружения Средиземноморья, конкретнее — Пиренейского п-ова и прилегающих островов. Здесь известны многоугольные постройки и сооружения без отверстий. Дольменные памятники, располагаясь вдоль побережья, следуют как бы за морским течением, проходящим в Средиземном море вдоль Северной Африки, описывая дугу у Малоазийского побережья Турции и затем заходя в Черное море (Марковин В.И., 1987, с. 85; 1988б, с. 96–101). Интересно, что дольмены с приставными выступами также имеются в Средиземноморском бассейне (в Каталонии) и близ западной (фракийской) части Черноморского побережья. Наиболее ранние дольмены указанных областей датируются 4000–3500 гг. до н. э. Таким образом, мы связываем происхождение западнокавказских построек с возможной миграцией средиземноморских строителей дольменов на Западный Кавказ (Марковин В.И., 1974б; 1978, с. 291–316; 1980, с. 38–44; 1982, с. 111–116; 1984, с. 4–7). Пожалуй, следует еще раз вспомнить в связи со сказанным курган Псынако 1. Аналогий ему на Кавказе нет, но среди европейских древностей можно назвать целую серию близких по конструкции курганных памятников. Таковы сооружения Эльдсберг в Швеции, Нью-Грейнж в Ирландии, Ёрдхой в Дании, Барнене-ан-Плуезо и «Бугон» во Франции, Лос-Мильярес и «Малага» в Испании, Алькаларе в Португалии. Среди указанных памятников наибольшее сходство с комплексом Псынако 1 обнаруживают сооружения Испании и Португалии — Средиземноморья (Марковин В.И., 1991). Это сходство проявляется более всего в устройстве толоса и дромоса, в общей композиции курганных конструкций. Думаем, что это не простое совпадение. Конечно, для проверки высказанной нами гипотезы потребуется дальнейшее изучение местных памятников и еще более тщательное сравнение их с дольменами мира и Средиземноморья.
Почти все исследователи, изучая дольмены Западного Кавказа, считали возможным рассматривать их строителей как далеких предков абхазо-адыгов (Соловьев Л.Н., 1958, с. 163 и след.; Лавров Л.И., 1960, с. 102–107; Инал-Ипа Ш.Д., 1965, с. 64–68, 81; 1971, с. 22–56; 1976, с. 71 и след.; Марковин В.И., 1974, с. 48–52; 1978, с. 320–325). Имеются частные мнения. Так, Я.А. Федоров рассматривает дольмены как памятники, оставленные непосредственными предками абхазов (Федоров Я.А., 1974, с. 78–94), а О.М. Джапаридзе склонен не отделять дольменные памятники от общего развития культуры древнегрузинских племен (Джапаридзе О.М., 1976, с. 304). Как видим, и в этом вопросе дольменные памятники еще требуют более полного изучения. При любом решении затронутых вопросов дольмены являются первоклассными памятниками, которые еще полностью не раскрыли себя в качестве исторического источника.
Глава 3 Северокавказская культурно-историческая общность (В.И. Марковин)
История изучения эпохи бронзы Северного Кавказа сложна. К самому факту ее былого существования ученые подходили робко, исходя иногда из косвенных данных. Так, в 1881 г. А.С. Уваров отмечал высокое мастерство в изготовлении бронзовых предметов, относимых к кобанской культуре. Этот факт, по его мнению, с несомненностью свидетельствует о том, что времени бытования кобанской культуры должна была предшествовать эпоха бронзы (Уваров А.С., 1887, с. 1–9). Подобную точку зрения разделял Жак де Морган (Morgan de J., 1889). Однако не все ученые рассматривали Кавказ как очаг древних культурных достижений. Известный археолог и антрополог Р. Вирхов, например, считал, что для возникновения эпохи бронзы на Кавказе не имелось самостоятельных предпосылок (Virchow R., 1883, s. 127, 142).
Подобным фактам не следует удивляться. Даже Д.Я. Самоквасов, который в 1881 г. вскрыл под Кисловодском и Пятигорском курганы с погребениями, содержавшими явно древние предметы (бронзовые листовидные ножи, булавки и пр.), считал, что они относятся к киммерийской и даже скитской (скифской) эпохам. Эпоха бронзы на Северном Кавказе, думалось ему, «не особенно древняя» (Самоквасов Д.Я., 1887, с. 57; 1892, с. VII–VIII; 1908а, с. 23–55).
Другой ученый В.Ф. Миллер также рассматривал Кавказ как труднодоступное «захолустье, лежавшее вдали от культурных центров» (Миллер В.Ф., 1888, с. 112 и след.). Несмотря на распространенность подобного мнения в научных кругах (И.И. Толстой, Н.П. Кондаков, Г. Вильке и др.), памятники эпохи бронзы Северного Кавказа постепенно обретали свое хронологическое место. Начало этому положил А.А. Спицын. На Кавказе он выделил два района — Кубанский и Терский с захоронениями эпохи бронзы. А.А. Спицын считал, что оставившее их население появилось на Кавказе в результате миграционного продвижения из Ассирии или Малой Азии (Спицын А.А., 1899, с. 53, 74, 81).
Более полному изучению местных древностей эпохи бронзы в это время способствовали раскопки, проводившиеся в разных местах Кавказа (А.А. Бобринский, Н.П. Веселовский, В.И. Долбежев, Г.А. Вертепов, В.Р. Апухтин и др.). Краткие результаты их исследований публиковались в Отчетах и Известиях Археологической комиссии (ОАК за 1882–1914 гг.; ИАК, 1905–1914 гг.). На основе изучения материалов раскопок известный русский археолог В.А. Городцов пришел к выводу, что Кавказ не был историческим «захолустьем», а, будучи частью Передней Азии, «искони жил с нею одною культурной жизнью» (Городцов В.А., 1910а, с. 315–317). Он объединял памятники майкопской культуры с менее древними комплексами, содержащими каменные топорики, бронзовые булавки и другой довольно характерный инвентарь (Городцов В.А., 1910а, с. 315–317), и впервые предложил называть все эти древности не разделяя их, памятниками северокавказской культуры (Городцов В.А., 1927, с. 614, 615). Это название в дальнейшем стало применяться только к древностям эпохи развитой бронзы Северного Кавказа. В 30-40-е годы было сделано несколько попыток хронологически их расчленить. Одной из удачных надо считать периодизацию, предложенную А.В. Шмидтом. Все памятники эпохи бронзы, выявленные в бассейне р. Кубани, он разделил на три временные группы.
1. Раннекубанская культурная группа (связана с памятниками Шумера и Крита) датируется временем около 3000–2500 гг. до н. э.
2. Среднекубанская культурная группа (одновременна степным культурам) — около 2300–1600 гг. до н. э.
3. Позднекубанская культурная группа, доходящая до времени появления железа — около 1000 г. до н. э. (Schmidt A.V., 1929, s. 9-13, 16–21).
Эта периодизация явилась серьезным вкладом в изучение археологического материала Северного Кавказа. Собственно, хронологические построения финских ученых А.М. Тальгрена и А. Европеуса, изучавших древности Кавказа, близки схеме А.В. Шмидта и не получили широкого признания (Tallgren А.М., 1925, s. 70; 1929, p. 22–39; Äyräpää Ä., 1933, s. 14, 55–60). Следует отметить, что А.М. Тальгрен эпоху бронзы целиком относил ко II тысячелетию до н. э. (Tallgren А.М., 1931, s. 141–145). Ценность работы А. Европеуса заключается не в его хронологии, а в обработке большой серии каменных орудий, наделенных на Кавказе, и выделении особого, пятигорского типа полированных топоров, которые, по его мнению, появляются с первой половины II тысячелетия до н. э. и исчезают из употребления в 1300–1100 гг. до н. э. (Äyräpää Ä., 1933, s. 60–86). В дальнейшем в связи с массовыми находками подобных топоров на более широкой территории Е.И. Крупнов предложил называть их топорами «кабардино-пятигорского» типа (Крупнов Е.И., 1949а, с. 207).
Углубленное изучение древностей Северного Кавказа побудило А.А. Миллера в 1932 г. создать постадиальное членение древностей Кавказа. Ко второй (средней) стадии он отнес время бытования северокавказской культуры, когда широко распространилось употребление металла и появилась керамика, украшенная узором из оттисков шнура (Миллер А.А., 1933, с. 47, 48).
Эта периодизация, как и предложенная А.В. Шмидтом, послужила основой для дальнейших хронологических построений. Особенно плодотворными были усилия известного археолога А.А. Иессена. Он считал, что памятники развитой эпохи бронзы приходятся на второй этап в становлении местной металлургии (Иессен А.А., 1935, с. 80 и след.), а в общей периодизации он включил их во вторую стадию (II тысячелетие до н. э.) вместе с памятниками майкопского круга (Иессен А.А., 1941, с. 16–19). В этой стадии А.А. Иессен выделил два этапа: первый — время «больших кубанских курганов» (майкопской культуры) и второй — расцвет северокавказской культуры (у него — «среднекубанская культура» и кабардино-пятигорская группа) (Научная сессия…, 1940, с. 8, 9; Иессен А.А., 1950, с. 198, 199).
Пожалуй, вопросы хронологии северокавказской культуры, как и выделение ее локальных вариантов, надо считать важнейшими в изучении памятников эпохи бронзы Северного Кавказа. В этом отношении интересны работы Е.И. Крупнова, который относил памятники изучаемого круга ко второй четверти II тысячелетия до н. э. и выделял среди них особую дигорскую культуру, о которой он писал, как об «особом культурном очаге, резко отличном от окружающей культурной среды» (Крупнов Е.И., 1951а, с. 31 и след.).
Полевое изучение древностей северокавказской культуры позволило накопить большой археологический материал. С 1929 г. в Нальчике исследуются курганы, которые, по словам Б.Е. Деген-Ковалевского, позволили охарактеризовать «кабардино-пятигорский археологический микрорайон» эпохи бронзы (Деген-Ковалевский Б.Е., 1941, с. 231–267). В 30-е годы А.А. Иессен открывает отдельные древние захоронения в Кабардино-Балкарии (Археологические исследования…, 1941, с. 221–228). В горной части Северной Осетии работает Е.И. Крупнов (Крупнов Е.И., 1938, с. 41–47; 1951а, с. 26–70), у г. Моздок ведет раскопки курганов Б.Б. Пиотровский (Археологические исследования…, 1941, с. 245, 246; Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 15–19).
Великая Отечественная война 1941–1945 гг. прервала археологические исследования. Только с 1946 г. на Северном Кавказе было возобновлено изучение древностей. Они проводились почти во всех уголках Северного Кавказа, включая предгорный Дагестан (исследования Е.И. Крупнова, К.Э. Гриневича, В.И. Канивца, Т.М. Минаевой и др.). Итоги исследований первых десяти послевоенных лет были подведены Ереванской конференцией 1956 г. А.А. Иессен специально остановился тогда на проблеме изучения северокавказской культуры. По его мнению, эта культура может содержать «несколько хронологических подразделений», а ареал ее следует намечать «от Кубани до верхнего Терека и Сунжи» (Иессен А.А., 1956, с. 14).
Вплоть до 1960 г., несмотря на большое количество работ, в определенной степени затрагивающих эпоху бронзы Кавказа (Марковин В.И., 1960а, с. 280–284), не было специального исследования, посвященного интерпретации памятников соответствующей эпохи. Такой работой явилась монография В.И. Марковина «Культура племен Северного Кавказа в эпоху бронзы». В ней привлечен материал старых раскопок и многочисленные случайные археологические находки, хранящиеся в разных музеях. К настоящему времени не все вопросы, затронутые в книге (происхождение культуры, этапы ее развития, локальные варианты), могут считаться разрешенными (Марковин В.И., 1960б, с. 31 и след.), многие из них требуют проверки и уточнения. Попытки в этом направлении уже сделаны. Так, В.А. Сафронов в связи с изучением Бородинского клада и топоров кабардино-пятигорского типа предложил четырехэтапную периодизацию, охватывающую время от XVII до XII вв. до н. э. (Сафронов В.А., 1968, с. 110–114). Несколько позже им была сделана новая попытка классификации и датировки древностей эпохи бронзы Северного Кавказа (Сафронов В.А., 1970; 1974, с. 63 и след.). Примененная В.А. Сафроновым методика датировки кавказских памятников на основе стратиграфических данных, полученных в степных курганах (в Калмыкии), представляется неубедительной (Марковин В.И., 1976, с. 197, 198).
Развернувшиеся за последние десятилетия большие археологические работы на Северном Кавказе позволили собрать значительное количество нового материала, что, несомненно, подвело и к несколько иной его интерпретации и к новым оригинальным научным обобщениям. Здесь следует упомянуть раскопки курганов в верховьях бассейна р. Кубань, на территории Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Результаты работ в верховьях р. Кубань обобщены в монографиях А.Л. Нечитайло. Ею предложена не только трехэтапная хронология изученных памятников (от рубежа III–II тысячелетия до н. э. и до XIII в. до н. э.), но и систематизирован археологический материал (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 14 и след.; 1979, с. 133–143). Не менее важны результаты раскопок, опубликованные сотрудниками Кабардино-Балкарского научно-исследовательского института (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22–47; Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 3–13; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984; Мизиев И.М., 1984; Батчаев В.М., 1984; 1986; Чеченов И.М., 1984). Они расширяют представление о культуре эпохи бронзы на Северном Кавказе и ее локальных особенностях.
Большое научное значение имели исследования памятников Северной Осетии. Помимо изучения отдельных комплексов (Газдапустаи Д., 1969, с. 140–145; Тменов В.Х., 1975, с. 113–131; 1980, с. 11–26), здесь велись крупные раскопки в районе сел. Дзуарикау (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980). Материалы, обнаруженные в местных курганах, а также отдельные погребальные комплексы, вскрытые в селениях Ногир, Хазнидон и других пунктах, послужили основой для выделения Н.А. Николаевой особой «кубано-терской культуры» (Николаева Н.А., 1983, с. 37–40; 1987; 1989, с. 28 и след.). Принятая ею хронология для круга изучаемых древностей опирается на 16-ступенчатую периодизацию В.А. Сафронова, в основе которой покоится уже упоминавшаяся стратиграфия курганов Калмыкии (Сафронов В.А., 1970; 1978; 1979; и др.). Н.А. Николаева время существования «кубано-терской культуры» членит на шесть этапов — от ее становления и до заката, т. е. от XXII–XXI вв. до н. э. и до XIV в. до н. э. (Николаева Н.А., 1981, с. 82–90; 1989, с. 6, 41 и след.). Не останавливаясь здесь на деталях, заметим, что основной инвентарь «кубано-терской» культуры, как и включенные в нее памятники, ничем принципиально не отличаются от того комплекса археологического материала, который характерен для северокавказской культуры. Замена названий ничего положительного исторической науке не дает, оно только привносит в нее излишнюю путаницу.
Несомненно, изучение столь огромного ареала эпохи бронзы, каким являются предгорья и нагорья большей части Северного Кавказа, не представляется легким. Здесь не может быть абсолютно единых критериев для всех памятников, встречаемых в разных высотных зонах и различных географических условиях (карта 5), поэтому, очевидно, не следует говорить о единой северокавказской культуре, а будет более верным всю территорию, занятую близкими памятниками эпохи бронзы, считать культурно-исторической общностью (Марковин В.И., 1976, с. 200)[64].
Карта 5. Памятники северокавказской культурно-исторической общности.
а — археологические памятники, б — условная граница культурно-исторической общности, в — зона стыка культур.
1 — Ульский аул (Уляп); 2 — Хатажукаевский аул (Хатажукай); 3 — ст-ца Воздвиженская; 4 — ст-ца Андрюковская; 5 — ст-ца Казанская; 6 — ст-ца Псебайская (Псебай); 7 — ст-ца Новолабинская; 8 — пос. Александровский; 9 — пос. Геймановский; 10 — ст-ца Келермесская; 11 — хут. Кру на р. Ульке; 12 — г. Армавир; 13 — ст-ца Петропавловская; 14 — ст-ца Северская; 15 — ст-ца Новосвободная (впускные захоронения); 16 — пос. Праздничный; 17 — ст-ца Гиагинская; 18 — ст-ца Некрасовская; 19 — ст-ца Новоджерелиевская; 20 — ст-ца Кужорская; 21 — ст-ца Костромская; 22 — ст-ца Брюховецкая; 23 — ст-ца Роговская; 24 — ст-ца Константиновская; 25 — ст-ца Кубанская; 26 — г. Кисловодск; 27 — колония Николаевская у г. Пятигорска; 28 — колония Константиновская у г. Пятигорска; 29 — с. Летницкое; 30 — аул Адыге-Хабль; 31 — г. Усть-Джегута; 32 — аул Кубина; 33 — ст-ца Суворовская; 34 — пос. Холоднородниковский; 35 — пос. Волный; 36 — ст-ца Урупская; 37 — ст-ца Чамлыцкая; 38 — ст-ца Попутная; 39 — ст-ца Крымская; 40 — гора Машух; 41 — колония Каррас под г. Пятигорском; 42 — г. Георгиевск; 43 — г. Минеральные Воды; 44 — сел. Дивное; 45 — сел. Арзгир; 46 — сел. Александрия; 47 — сел. Благодарное; 48 — г. Моздок; 49 — г. Нальчик, селения Долинское и Соломенка; 50 — сел. Нартан; 51 — селения Чегем I, II; 52 — сел. Камлюко; 53 — сел. Урвань; 54 — сел. Старый Лескен; 55 — сел. Старый Урух; 56 — сел. Верхний Акбаш; 57 — с. Новоосетинское; 58 — сел. Хумалаг; 59 — сел. Заюково; 60 — сел. Хабез (Хабаз); 61 — сел. Каменномостское; 62 — сел. Ардон; 63 — г. Алагир; 64 — г. Владикавказ; 65 — сел. Кораурсдон; 66 — сел. Заканюрт; 67 — г. Грозный; 68 — г. Хасавюрт; 69 — сел. Ачикулак; 70 — селения Кяхулай, Тарки; 71 — сел. Базоркино; 72 — ст-ца Мекенская; 73 — г. Назрань; 74 — сел. Андрейаул (Эндери); 75 — сел. Урус-Мартан; 76 — сел. Кулары; 77 — сел. Миатлы; 78 — с. Привольное; 79 — сел. Донифарс; 80 — сел. Галиат (могильник Фаскау); 81 — сел. Корца; 82 — сел. Верхний Кобан (могильник Загли Барзонд); 83 — сел. Чми (могильник Беахни-Куп); 84 — сел. Кумбулта (могильник Верхняя Рутха); 85 — ст-ца Наурская; 86 — сел. Дзуарикау; 87 — сел. Лечинкай; 88 — сел. Ногир; 89 — г. Терек; 90 — сел. Кишпек; 91 — ст-ца Терская; 92 — сел. Хазнидон; 93 — сел. Арик; 94 — сел. Чикола; 95 — ст-ца Воровсколесская; 96 — хут. Веселая Роща; 97 — сел. Этоко; 98 — сел. Кадгарон; 99 — сел. Дигора.
Памятники эпохи бронзы Северного Кавказа имеют определенные черты сходства с предшествующей им майкопской культурой. Это сходство представляется ряду исследователей не чисто случайным, а, возможно, вскрывающим коренные, генетические связи (Марковин В.И., 1959, с. 3–20; 1960б, с. 106–107; Формозов А.А., 1965, с. 150; Нечитайло А.Л., 1978а, с. 135).
Известно, что для погребальных памятников майкопской культуры характерны сильная скорченность костяков, обильная засыпка их краской и преобладание южной ориентировки. Дно могил часто выложено галькой, много камня замечено в конструкциях курганов (Мунчаев Р.М., 1975, с. 308 и след.). Уже известно довольно много захоронений, в которых сочетаются отмеченные черты и такие, которые станут несколько позже характерными для эпохи развитой бронзы. В подобных могилах отмечены совместные находки ранних предметов с типологически более поздними. Так, в кургане у сел. Соломенка (Кабардино-Балкария) обнаружены сосуды, характерные для майкопской культуры, а металлические изделия, покрытые литым, выпуклым узором, ничем не отличаются от того инвентаря, о котором нам еще придется говорить (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 193–196, рис. 32, 33). А.А. Иессен не смог отнести этот курган ни к одному из выделенных им этапов майкопской культуры (Иессен А.А., 1950, с. 164). Позже В.И. Марковин связывал его с северокавказской культурой (Марковин В.И., 1960б, с. 40–41), и лишь в 1975 г. Р.М. Мунчаев атрибутировал его как поздний памятник майкопского круга (Мунчаев Р.М., 1975, с. 261). Можно вспомнить некоторые захоронения, которые занимают как бы промежуточное положение. Приведем несколько примеров. Погребение 2 в кургане Хатажукаевского аула (Прикубанье) находилось на дне ямы, выложенной булыжником. Скорченный одиночный костяк был ориентирован на юг, при нем была найдена бронзовая молоточковидная булавка — предмет, совершенно не характерный для майкопской культуры (ОАК за 1899 г., с. 50, рис. 98). В ст-це Воздвиженской в подкурганной могиле на «голышах» лежали головами на юг четыре посыпанных охрой скелета. Возле них находились горшок с приземистым дном, бронзовые тесло, долото и топор с выступающей в виде молоточка обушной частью (ОАК за 1899 г., с. 47, рис. 79–81). А.А. Иессен это захоронение относил в «расширенном смысле» к майкопскому кругу памятников (Иессен А.А., 1950, с. 163). Можно было бы напомнить также подобные древние захоронения в кургане 7 ст-цы Андрюковской и в кургане 1 ст-цы Псебейской, в которых среди инвентаря раннего облика находились бронзовые булавки с молоточковидными выступами (ОАК за 1898 г., с. 29, 30, 35). Новейшие раскопки подтверждают эти наблюдения. Так, в ст-це Суворовской в кургане 1 было обнаружено впускное погребение с «заплечиками», яма которого имела вогнутые внутрь боковые стенки (табл. 73, 1; Нечитайло А.Л., 1978а, с. 39, 40, рис. 16, 1; 1979, с. 7, рис. 4, 12). Эта деталь напоминает конструкцию могилы знаменитого майкопского кургана «Ошад». Инвентарь описываемого захоронения сохраняет довольно ранний облик, в том числе полусферическую бляху и посоховидные булавки (табл. 73, 2-10). 11 подобных могил с вогнутыми стенками исследовала А.Л. Нечитайло у пос. Холоднородниковского (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 49).
Таблица 73. Северный Кавказ. Захоронение (1) и предметы эпохи бронзы.
1 — ст-ца Суворовская, погребение 1 в кургане 1; 2-10 — предметы из данного погребения; 11–15 — сел. Дзуарикау (Северная Осетия), предметы из погребения 19 кургана 1; 16–20 — там же, предметы из погребения 15 того же кургана.
1-10 — по А.Л. Нечитайло; 11–20 — по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову.
2–4, 7, 10, 14, 16, 17 — бронза; 5 — белемнит; 8, 9 — кость; 11–13, 15, 18–20 — керамика.
Насыпи курганов северокавказской общности большей частью, как и сооружения майкопского типа, содержат много камней. Таковы курганы у ст-цы Андрюковской (ОАК за 1897 г., с. 22), г. Усть-Джегута, ст-цы Суворовской и другие курганные могильники бассейна р. Кубань (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 47), таковы же некоторые курганные группы Кабардино-Балкарии — могильники у селений Заюково, Лескен, Старый Урух, Хабез и в окрестностях г. Нальчика (Археологические исследования…, 1941, с. 223; Деген Б.Е., 1941, с. 213, 217; Крупнов Е.И., 1949а, с. 230; Гриневич К.Э., 1951, с. 126; Хакуашев Е.Т., 1952, с. 196; рис. 2; Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22, 23; и др.), в Пятигорье — у Николаевской «колонии» и на Константиновском плато (Jegorov М., 1929, s. 58; Марковин В.И., 1971, с. 37), в Северной Осетии — у селений Дзуарикау, Ардон, Кораурсдон, у г. Владикавказа и в других пунктах (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980; Марковин В.И., 1969б, с. 65 и след.).
Если всевозможного вида вымостки (в виде платформ, колец-кромлехов) считаются характерными для памятников майкопского круга, то не менее типичны подобные подкурганные конструкции и для описываемых памятников. Назовем хотя бы кромлехи с включенными в них могилами, обнаруженные в районе Пятигорска (табл. 74, 6) и Кисловодска (Нежинская группа курганов). Здесь обнаружены не только кольцевые кромлехи, но и в виде спиралей, в витки которых вписаны сопутствующие им могилы (Марковин В.И., 1971, с. 35–37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990а, с. 136–138, рис. 12–14). Среди курганов сел. Кораурсдон (Северная Осетия) обнаружен массивный кромлех, камни которого покрыты геометризованными врезами (Марковин В.И., 1969б, с. 66, 68, рис. 4). Наконец, кромлехи в виде колец или широких каменных обкладок вдоль насыпей довольно обычны для курганов Северного Кавказа. Они обнаружены в Кабардино-Балкарии (селения Арик, Чегем I, II, Старый Черек, Лечинкай и др.), Северной Осетии, Чечне (селения Дзаурикау, Чикола, Бамут и др.) и достигают бассейна р. Сулак в Дагестане (Канивец В.И., 1959, с. 33–35; Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1964, с. 97; Чеченов И.М., 1969, с. 30, рис. 9; 1984, с. 196 и след.; Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22, 23, рис. 12, 13; Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 4, 13, рис. 2; Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 36 и след; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 56; Батчаев В.М., 1984, с. 116 и след; Мунчаев Р.М., 1986, с. 33, 34).
Таблица 74. Памятники эпохи бронзы Пятигорья и Прикубанья.
1–3, 7, 9 — Кисловодск, «Три камня» (1 — курган 4; 2, 3 — погребение 8 этого же кургана; 7 — погребение 6 того же кургана; 9 — погребение 7 того же кургана 4); 4, 5 — Пятигорск, колония Каррас, погребение в кургане 1; 6 — Пятигорск, Константиновское плато, курган 1.
Предметы: 8, 10, 16, 17 — из Кисловодска («Три камня», курган 4, погребение 5–8); 11 — ст-ца Петропавловская; 12 — хут. Зубова; 13, 14 — хут. Кру на р. Ульке; 15, 18, 19 — Пятигорск (15 — колония Николаевская; 18 — Константиновское плато, гробница 2 в кургане 1; 19 — случайная находка).
1–5, 7-10, 16, 17 — работы Д.Я. Самоквасова; 6, 18 — по И.С. Гумилевскому; 11–14 — по Н.И. Веселовскому; 15 — по А.М. Тальгрену (2–5, 7, 9, 11, 12, 15, 19 — без масштаба).
Наиболее ранние предметы, которыми пользовались племена северокавказской общности, довольно близки вещам (по форме и декору) майкопской культуры. Таково сходство основных форм сосудов (Марковин В.И., 1960б, с. 112, 113, рис. 48). Шнуровой узор, очень характерный для керамики эпохи развитой бронзы, начинает встречаться еще среди посуды майкопской культуры в виде оттисков, напоминающих елочку (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 30, 32, 34, рис. 12, 4; Кореневский С.Н., 1993, с. 145, рис. 37). Посоховидные булавки, хорошо известные по новосвободненскому вещевому комплексу, встречаются иногда вместе с молоточковидными булавками (Кисловодск, раскопки Филиппова в 1913–1914 гг. См.: Марковин В.И., 1960б, с. 40, 114, рис. 10, 7–9). Вряд ли стоит здесь говорить о том, что бронзовые проушные топоры развитых форм типологически связаны с более ранними топорами майкопской культуры (Кореневский С.Н., 1981, с. 24, 25, 36–38). Многие из металлических предметов северокавказской общности «связываются или прямо выводятся из металла майкопской культуры» (Черных Е.Н., 1966, с. 40).
Однако, бесспорно, становление культуры северокавказской общности нельзя рассматривать только как дальнейшее развитие одной майкопской культуры. Определенное влияние на ее формирование имели и степные племена, в первую очередь катакомбной культуры. Скорее всего, уже упоминавшиеся молоточковидные булавки, отлитые в металле, имеют своими прототипами костяные изделия, часто встречаемые в степных курганах (Milojčić V., 1955, s. 241; Латынин Б.А., 1967). Так, из окрестностей Кисловодска происходит грубо отлитая бронзовая булавка, напоминающая наиболее ранние костяные изделия (Королев В.К., 1962, с. 264, рис. 1). Известны также случаи совместного нахождения костяных и металлических булавок (курган у с. Благодарного).
Несомненно, на формирование культуры племен эпохи развитой бронзы имели определенное воздействие и носители куро-аракской культуры. Влияние их особенно заметно в резком членении профиля некоторых видов керамической посуды, декорировании ее налепным орнаментом, наличии «просверленных» (полушаровидных) ручек, резкого членения профиля сосудов и т. д. Степное и куро-аракское влияние для основных регионов общности вряд ли было ведущим. Здесь оно лишь дополняло основную линию развития, связанную с носителями майкопской культуры. Эту линию мы считаем генетической, хотя, конечно, можно рассматривать сходство культуры племен, входивших в северокавказскую общность, с майкопской культурой лишь как результат сосуществования древнего населения на определенном этапе (Черных Е.Н., 1966, с. 40).
На Северном Кавказе эпоха развитой бронзы представлена в основном курганными и грунтовыми могильниками. Поселения этого времени изучены весьма слабо. Это незначительные культурные слои с находками у селений Этоко, Лесгор, Светловодское, Зольское в Кабардино-Балкарии, у ст. Змейской в Северной Осетии, возможно, у сел. Алхасте в Ингушетии (Крупнов Е.И., 1948а, с. 12; Деопик Д.В., Крупнов Е.И., 1961, с. 12; Чеченов И.М., 1969, с. 20, 21). В Ставропольском крае также имеются остатки древних поселений у сел. Казинка (урочище Шияновы Кучи) и возле сел. Пелагиада (Шахтерская балка). Здесь были обнаружены каменные топоры и керамика (Нечитайло А.Л., 1964, с. 308–310, рис. 1, 2; Охонько Н.А., 1988, с. 248). Исключение составляет жилой комплекс, обнаруженный в сел. Былым у р. Баксан (Кабардино-Балкария). Квадратная постройка (8×8 м) из бревен стояла на каменном фундаменте. Внутренними перегородками она делилась на три части. В самом крупном отсеке обнаружены два очага и трапециевидный жертвенник, расположенный между ними. Постройка была ограждена мощной оборонительной стеной. Найденные при раскопках обломки керамики и другие предметы характерны для памятников северокавказской общности (Батчаев В.М., 1986, с. 57–65).
Наиболее ранние погребения этого времени, кроме упоминавшихся, встречены в основном в западной части региона. Таковы захоронения, сохраняющие отдельные древние, «майкопские» черты погребального ритуала: южную ориентацию, посыпку дна могилы галькой, сильную окрашенность костяков, иногда обкладку захоронения деревом. Такие могилы обнаружены в курганах, исследованных у г. Армавира, поселков Александровского, Геймановского (близ ст-цы Тенгинской), станиц Келермесской, Казанской, Северской, Новосвободной, Петропавловской, хуторов Зубова (близ ст. Марьинской), Кру на р. Ульке (ОАК за 1900 г., с. 43; ОАК за 1901 г., с. 68; ОАК за 1902 г., с. 86–89; ОАК за 1904 г., с. 95; ОАК за 1907 г., с. 9, 89).
В ходе дальнейшего развития культуры местных племен происходит отход от обрядности майкопского типа и появляются новые ритуальные черты: умерших хоронили не только в скорченном положении, но и с вытянутыми конечностями, ориентируя их на запад, восток и даже в северную сторону. Таковы погребения, обнаруженные Н.И. Веселовским в кургане у пос. Праздничного (ОАК за 1903 г., с. 75–77), у ст-цы Новолабинской (ОАК за 1899 г., с. 43, 47) и др. Особенно интересно погребение 1 кургана 5 на р. Ульке. Здесь в вытянутом положении лежали останки подростка, головой он был обращен на север. У его ног найдена красная охра. Сопровождающий инвентарь состоял из глиняных и алебастровых статуэток, миниатюрного сосудика, глиняного предмета, отдаленно напоминающего «повозочку», четырех посоховидных булавок, медных подвесок и бус, а также трубочек, свернутых из листочков меди и обломков керамики (табл. 75, 1-11) (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 152–154). В этом захоронении, вызвавшем в свое время оживленный интерес (Веселовский Н.И., 1910, с. 7; Городцов В.А., 1910б, с. 89 и след.), ярко сочетаются «северокавказские» черты с «майкопскими» — так, булавки, бусы и трубочки близки поздним майкопским комплексам, а керамика и, главное, вытянутое положение умершего указывают на инокультурную принадлежность погребения. Ульские статуэтки, привлекшие внимание А.М. Тальгрена (Tallgren А.М., 1929, p. 39), не являются большой неожиданностью. Сейчас алебастровые статуэтки известны из Пятигорья, ст-цы Суворовской (Ставрополье), сел. Лечинкай (Кабардино-Балкария) и ст-цы Бжедуховской (Прикубанье). Большинство из них (табл. 75,17–22) было найдено с вытянутыми (табл. 75, 12) костяками и в отличие от захоронений майкопского типа ориентированными в северном направлении (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 178–181, рис. 1; 1979, с. 73, 74, 78; Батчаев В.М., 1984, с. 138, 139, 145, рис. 18). Их форма близка культовым «идолам» Средиземноморья (Пиотровский Ю.Ю., 1984, с. 36–42), что можно объяснить общностью верований и торгово-обменными связями, но несомненно эти предметы были изготовлены на месте — на территории Северного Кавказа.
Таблица 75. Северный Кавказ. Комплексы со статуэтками и отдельные находки.
1–7, 13–16 — Ульский аул (Уляп), курган 5, погребение 1 (раскопки Н.И. Веселовского); 8-12, 17 — ст-ца Суворовская, курган 16, погребение 3 (раскопки Н.Л. Нечитайло); 18 — ст-ца Бжедуховская (работы Н.И, Веселовского); 19 — Пятигорск (работы В.Р. Апухтина); 20, 22 — сел. Лечинкай (Кабардино-Балкария, работы В.М. Батчаева, И.М. Чеченова); 21 — Пятигорск, Константиновское плато (работы И.С. Гумилевского).
1–3, 13, 14 — бронза; 6 — серебро; 4, 7, 10 — глина; 11, 17–22 — алебастр; белый известняк; 15, 16 — кость.
Целая серия ранних погребений обнаружена в Устьджегутинском, Суворовском и Холоднородниковском могильниках, расположенных в Верхнем Прикубанье. Всего учтено около 100 подобных захоронений. Для многих их них характерны каменные наброски над могилами и окружающие их каменные пояса шириной до 0,8–2 м, а то и кромлехи диаметром от 9,5 до 34 м. Погребальные сооружения представляли собой ямы с закругленными углами длиной до 3,5 м, шириной до 2,7 м и предельной глубиной в 3,5 м. Некоторые из ям снабжены уступами-заплечиками и лишь однажды в Устьджегутинском могильнике (курган 34, погребение 5) была обнаружена круглая яма диаметром в 5 м. Дно могил уложено древесно-камышовым настилом или каменными плитами. Иногда в могильных ямах можно видеть срубные конструкции из бревен (отдельные могилы среди устьджегутинских курганов), но и такие могилы всегда бывали завалены камнями. Обнаруженные во всех захоронениях скелеты лежат вытянуто, и в отличие от майкопских могил преобладают ориентировки их на запад, север, северо-восток; количество погребенных на юг, юго-восток и восток незначительно (всего 17 случаев на 59 погребений). Многие из покойников засыпаны красной охрой, которая изобилует в области ног, головы и груди. Инвентарь погребений, как уже говорилось, довольно архаичен (табл. 73, 1-10) и количественно невелик (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 35–51; 1979, с. 7 и след.).
В районе Пятигорья и горной части Ставрополья выявлено немного погребений, которые можно было бы отнести к описываемому кругу памятников. Таково погребение, обнаруженное в кургане 4 в урочище «Три камня» г. Кисловодска. Здесь в круглой могильной яме, перекрытой плитой, лежал в скорченном положении костяк, обращенный головой на юг. Инвентарь могилы состоял из ножевидной пластины (табл. 74, 7, 8) (Самоквасов Д.Я., 1980б, с. 27, 28, рис. 9). Это погребение конструкцией могилы напоминает упоминавшиеся захоронения 5 устьджегутинского кургана 34 (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 16).
Несколько более поздними представляются подкурганные захоронения у колонии Николаевской и Провала — в районе г. Пятигорска (Jegorov М., 1929, s. 58–60, fig. 1–6; Tallgren А.М., 1931, s. 135, abb. 24; Марковин В.И., 1960б, с. 37), в окрестностях г. Кисловодска (Самоквасов Д.Я., 1908б, с. 27, 28, рис. 10; Архив ИИМК РАН, д. АК № 35 за 1917 г., л. 22, рис. 4 — отчет А.А. Бобринского; Березин Я.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 325, 326, рис. 2, 13), в ауле Адыге-Хабль на р. Малый Зеленчук (Минаева Т.М., 1954, с. 276–278, рис. 4, 3). Здесь в прямоугольных ямах были обнаружены скорченные погребения с небольшим количеством краски и преимущественно восточной ориентировкой. Инвентарь могил содержал сосуды, покрытые «ногтевым» и «елочным узором», бронзовые посоховидные булавки, четырехгранные шилья, листовидные ножи и пр. (табл. 74, 10, 15).
Возможно, ко времени сложения северокавказской общности эпохи бронзы относится частично и материал, добытый Филипповым в 1913–1914 гг. в районе Кисловодска. В его коллекции (музей г. Пятигорска. Инв. № 744, рис. 3, 7, 8) имеются выпрямленные булавки ульского типа 8 (Деген Б.Е., 1941, табл. XIV, 3).
В центральных районах Кавказа известны целые комплексы, характеризующие непосредственные связи майкопской культуры с северокавказской, — таковы Долинское поселение близ г. Нальчика, курганы у сел. Старый Урух и др. (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 196; Крупнов Е.И., 1949а, с. 230). Однако памятников первого этапа в развитии северокавказской общности известно не очень много. Это отдельные погребения 1, 21, 41 и, вероятно, 97 (табл. 76, 1, 5, 6), обнаруженные среди «неолитического могильника» близ Нальчика (Круглов А.П., Пиотровский Б.Б., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 70, 75, 81, рис. 3, 4, 16, 17, 30, 32, табл. IV), а также в курганах, расположенных у Долинского поселения (Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 166–169), селений Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 198, 199), Заюково (Археологические исследования…, 1941, с. 224), Чегем I и II, Кишпек и др. (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 57–61). Может быть, к этому же времени можно отнести и могилу, открытую на могильнике «Загли Барзонд» у сел. Верхний Кобан (Крупнов Е.И., 1938, с. 41–43, рис. 1, 2). Данный комплекс (табл. 76, 16–20) Е.И. Крупнов считал довольно древним, уходящим к концу III тысячелетия до н. э. (Крупнов Е.И., 1951а, с. 27, 28, 32). Эти погребения, несмотря на разницу в конструкциях могил (ямы и каменные ящики), могут быть объединены такими признаками, как скорченное положение костяков, преобладание южной ориентировки и достаточно архаический облик инвентаря (табл. 76).
Таблица 76. Центральный Кавказ. Захоронения и предметы эпохи бронзы.
1 — погребение 1 с территории «неолитического» могильника в г. Нальчик; 2 — кремневая пластина из данного погребения; 3 — погребение 10 кургана у сел. Верхний Акбаш (Кабардино-Балкария); 4 — сосудик из этого погребения; 5, 6 — погребение 21 и 41 с территории «неолитического» могильника в г. Нальчике; 7-15 — бусины из мрамора, змеевика и гагата из указанного погребения 41; 16 — погребение в каменном ящике могильника Загли Барзонд близ сел. Верхний Кобан (Северная Осетия); 17–20 — глиняный сосуд, обломок кремневого наконечника стрелы, бронзовые бусы и нож из этого погребения.
1, 2, 5-15 — по А.П. Круглову, Б.Б. Пиотровскому и Г.В. Подгаецкому; 3, 4, 16–20 — по Е.И. Крупнову.
Исключительный интерес представляют погребения 15 и 19 кургана 1, открытые в сел. Дзуарикау. Здесь вместе с бронзовыми проушными топорами и сосудами со шнуровым узором, дополненным штампами, были найдены сосуды на четырех ножках (табл. 73, 11–20) (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 23–26, рис. 3, 4). Подобные сосуды на ножках были найдены в курганных комплексах у сел. Бамут. Р.М. Мунчаев рассматривает эти материалы как отражающие довольно ранний этап в становлении культуры племен северокавказской общности и в таких регионах, где в III тысячелетии до н. э. «„столкнулись“ и пришли во взаимодействие майкопская и куро-аракская культуры» (Мунчаев Р.М., 1986, с. 37, 38).
К более поздней фазе раннего этапа можно отнести небольшую серию памятников — центральные могилы курганов 2 и 4 Кабардинского парка г. Нальчика (табл. 77, 1, 2), ящик 2 могильника «Загли Барзонд» у сел. Верхний Кобан, погребение 2 в кургане у с. Каменномостского. В их инвентаре встречается уже не только керамика, напоминающая посуду майкопской культуры, но и покрытая оттисками шнура (Деген Б.Е., 1941, с. 217–227; Крупнов Е.И., 1938, с. 43–46, рис. 3; 1957в, с. 69, 70). Весьма условно к этому же кругу памятников мы бы отнесли погребения 4, 10, 11, 13 из кургана 10 у г. Моздока (Археологические исследования…, 1941, с. 249; Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 16, 18,19, рис. 1).
Таблица 77. Древности Центрального Кавказа (1, 2, 6-11, 14–23 — Кабардино-Балкария; 3–5, 12, 24 — Северная Осетия).
1, 2 — Нальчик, Кабардинский парк, погребения 4 и 1 кургана 2 (по Б.Е. Дегену-Ковалевскому); 3 — Урух, курган 2, погребение 4; 4 — Ногир, курган 1, погребение 13; 5 — Дзуарикау, курган 3 (по В.А. Сафронову и Н.А. Николаевой); 6, 7, 10, 11, 15–17 — Былым, могильник «Айлама»; 8, 9 — Чегем II, курган 24; 12 — Урух, курган 1, погребение 2; 13 — Ардон (музей г. Владикавказа, № 3872-9); 14 — Чегем I, курган 21; 18–20, 22, 23 — Чегем II, курган 6 (18–22 — из погребения 1; 23 — из погребения 3); 21 — курган в «Большой Кабарде» (по В.И. Долбежеву; ОАК за 1893 г.); 24 — ст-ца Николаевская, погребение (по Д. Газдапустаи).
3, 4, 12 — по Н.А. Николаевой; 6, 7, 10, 11, 15–20, 22, 23 — по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву; 8, 9, 14, 21 — по И.М. Мизиеву, Р.Ж. Бетрозову, А.Х. Нагоеву.
5, 7, 10, 11, 15–18, 20–24 — бронза; 8, 9 — кость; 12–14, 19 — камень.
В северо-восточной части Кавказа ранние памятники северокавказской общности почти неизвестны. С определенной долей уверенности к ним можно отнести центральное подкурганное погребение, раскрытое у г. Хасавюрт с сильно скорченным и окрашенным костяком, лежавшим головой на юг (ОАК за 1902 г., с. 99, 100), остатки захоронения или тризны в кургане 5/11 у сел. Ачикулак. Здесь был найден сосуд, покрытый характерный «елочным» орнаментом. К сожалению, о других погребениях этого кургана трудно говорить более определенно (Крупнов Е.И., 1957б, с. 167). Все эти предметы и отдельные погребения относятся к раннему этапу — становлению северокавказской культурно-исторической общности. Они могут быть лишь дополнены случайными археологическими находками, сделанными на территории простирающейся от Прикубанья и до степного Дагестана (Марковин В.И., 1960б, с. 38–40, 44, 45, 48, 49, рис. 9, 13, 15).
Прежде чем перейти к описанию памятников развитого периода эпохи бронзы, обратим внимание на некоторые стратиграфические наблюдения.
Уже говорилось, что в Ульском кургане погребение со статуэтками перекрывалось более поздними захоронениями, но также относящимися к эпохе бронзы. Раскопки курганов у хут. Новые Аршти (Бамут) в Чечено-Ингушетии позволили заметить, что древнейшими являются майкопские комплексы. Таков, например, курган 3. В нем выше майкопского захоронения следовала могила 16 с вытянутым скелетом, засыпанным охрой, а над ней — могилы со скорченными костяками (Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1966, с. 78). Подобные наблюдения были сделаны и при раскопках некоторых курганных могильников Верхнего Прикубанья. На Устьджегутинском и Суворовском могильниках майкопские захоронения также занимали нижний горизонт. Выше их следовали вытянутые погребения северокавказского типа в грунтовых ямах (средний горизонт), а над ними встречались могилы в виде каменных гробниц (верхний горизонт). Эти данные (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 15–19), дополненные суммарными наблюдениями, произведенными во время раскопок в Кабардино-Балкарии (Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 61, 62) и в Северной Осетии (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 22 и след.; Николаева Н.А., 1989, с. 10–12), в определенной степени позволяют выделить захоронения, относящиеся ко второму этапу бытования северокавказской общности. Они большей частью занимают второй стратиграфический горизонт в древних курганах.
Переход от первого этапа ко второму — эпохе расцвета северокавказской общности происходил постепенно. Уже среди погребений соответствующего горизонта, открытых в большинстве древних курганов, спорадически встречалась западно-восточная, реже — северная ориентировка. Меняется в них положение умерших — со скорченного на вытянутое. Изменение ритуальной позы привело отдельных археологов к мнению, что могилы с вытянутыми костяками принадлежат пришлому инокультурному населению — выходцам из среды волго-днепровских племен (Хашегульгов Б.М., 1985, с. 36, 37). Думается, что для такого утверждения нет оснований, так как инвентарь, сопровождающий могилы, открытые на Северном Кавказе, ничего общего не имеет с предметами из Волго-Днепровского бассейна. К тому же в северокавказских курганах встречаются могилы, сочетающие вытянутые и скорченные захоронения. Вероятно, погребальный ритуал был более сложным, чем это представляется на первый взгляд. В связи с поднятым вопросом вполне аргументированные возражения в адрес Б.М. Хашегульгова были высказаны Р.Г. Магомедовым (Магомедов Р.Г., 1987, с. 30, 31).
Следует также отметить, что ко времени второго этапа уменьшается количество краски на покойниках и более четко прослеживаются локальные особенности, характерные для определенных территорий Северного Кавказа.
На территории Прикубанья погребальных памятников второго этапа среди опубликованных материалов известно не очень много. Они обнаружены в курганах у станиц Келермесской (ОАК за 1904 г., с. 96, 97), Новолабинской (Архив ИИМК РАН, д. АК за 1899 г., л. 55), Кужорской (ОАК за 1908 г., с. 117), Костромской (ОАК за 1897 г., с. 17), Брюховецкой (ОАК за 1911 г., с. 43), Новоджерелиевской (там же, с. 45), Роговской (ОАК за 1912 г., с. 50), Константиновской (Schmidt A.V., 1929, s. 10, 14), близ Ульского аула (упоминавшиеся погребения в кургане 5) (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 152). Следует отметить, что в этих погребениях покойные находились большей частью в вытянутом положении, головой на восток или запад. Интересно, что захоронения с восточной ориентировкой (например, ст. Новоджерелиевская, курган 2, погребения 1 и 3) содержат обильную засыпку красной охрой в районе ног умершего и, наоборот, западная ориентация сопровождается засыпкой в области черепа. Может быть, положение умершего и распределение охры находились в зависимости от пола покойного. К сожалению, Н.И. Веселовский, раскопавший большую часть упомянутых курганов, на этот факт не обратил внимания.
В курганных могильниках Верхнего Прикубанья (Устьджегутинский, Суворовский, Холоднородниковский) А.Л. Нечитайло вскрыла более 100 погребений, которые более или менее определенно можно отнести к памятникам второго этапа (табл. 78, 79). Для них также характерно вытянутое положение костяков с преобладанием западных ориентировок. Умершие засыпаны охрой (изредка в сочетании с углями и мелом), которая покрывает их лица и ноги. В отличие от более ранних могил (первого этапа), представлявших собой ямы (иногда с заплечиками), на данном этапе появляются и, по-видимому, преобладают в Верхнем Прикубанье каменные гробницы удлиненной формы (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 85–87). Могильный инвентарь богат. Это касается всего Прикубанья (табл. 78, 79). Следует отметить и тот факт, что курганные памятники второго этапа, как и более ранние, содержат в своей конструкции прослойки из пережженной земли (Хатажукаевский аул; см.: ОАК за 1905 г., с. 72), обилие камня в виде набросок, кромлехов и поясов (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 70–86).
Таблица 78. Верхнее Прикубанье. Подкурганные захоронения и инвентарь (по А.Л. Нечитайло).
1 — г. Усть-Джегута, план кургана 42; 2, 10, 12–18 — ст-ца Суворовская, погребение 11 кургана 11 и его инвентарь; 3–9, 11 — г. Усть-Джегута, погребение 6 кургана 3 и его инвентарь.
4–7, 9, 10, 12–17 — бронза; 8, 11, 18 — глина.
Таблица 79. Верхнее Прикубанье. Подкурганные захоронения и инвентарь (по А.Л. Нечитайло).
1-15 — ст-ца Суворовская, курган 11, погребение 13; 16–29 — пос. Холоднородниковский, курган 2, погребение 3; 30–45 — г. Усть-Джегута, курган 42, погребение 3 (30, 31, 36–40, 42–45) и погребение 5 (32–35, 41).
2–4, 6–9, 12–15, 21–24, 31–15 — бронза; 5, 19 — раковина; 11 — гагат; 17, 18, 27–29 — «белый сплав»; 20, 25, 26 — кость; 30 — керамика.
Для памятников Пятигорья также характерны курганные насыпи с большим количеством камня, а могильные сооружения большей частью представляют собой каменные ящики, сделанные из массивных плит и перекрытые такими же плитами. Встречаются также склепы со стенами из камней, положенных плашмя. Поверх перекрытий обычно возвышается навал из булыжника. Таковы могильные сооружения, раскопанные близ Пятигорска и Кисловодска (Самоквасов Д.Я., 1887, с. 51–57; 1908а, с. 23–27; 1908б, с. 23 и след.; Березин Я.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 322, 323, 327–329, рис. 1, 1, 2, 5), Ессентуков (Архив ИИМК РАН, д. АК № 134 за 1908 г., л. 8, 9). Правда, в кургане 2 у колонии Каррас под Пятигорском каменное перекрытие было заменено настилом из дерева (Самоквасов Д.Я., 1908а, с. 31).
Очень оригинальными оказались упоминавшиеся подкурганные конструкции на Константиновском плато близ Пятигорска и у пос. Нежинского близ Кисловодска: каменные ящики и склепы были «вписаны» в кромлехообразные и спиралевидные выкладки из плитняка и речного камня (табл. 74, 6) или располагались в виде колец и спиралей (Гумилевский И.С.,1951; 1952; Марковин В.И., 1971, с. 35–37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990а, с. 136–138, рис. 12–15).
Погребения в простых ямах на территории Пятигорья, да и вообще в Ставрополье встречаются реже. Иногда они имеют перекрытия из каменных плит. Таковы захоронения в курганах у сел Константиновского под Пятигорском (Самоквасов Д.Я., 1908б, с. 35), Александрия, Орехово, Высоцкого, Старомарьевского (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 159, 160), аула Адыге-Хабль (Минаева Т.М., 1954, с. 277, 278). Инвентарь всех указанных погребений довольно богат (табл. 80).
Таблица 80. Пятигорье. Материалы эпохи бронзы.
1–9, 22, 23, 26, 29–31, 38, 41–44, 47, 52, 54, 55, 59 — район г. Пятигорска — Константиновская колония и Константиновское плато; 2, 3, 22, 23, 26, 42, 59 — по Д.Я. Самоквасову; 3–6, 8, 38, 41, 44 — по И.С. Гумилевскому; 7 — по Н.М. Егорову; 29–31, 43, 47 — по В.И. Марковину.
1, 9, 52, 54, 55 — музей г. Пятигорска; 10–15, 20, 25, 27, 28, 32–37, 39, 40, 45, 46, 53, 58, 61 — район Кисловодска — «Три камня», Минутка, Долина нарзанов (10, 11, 25, 28, 35–37, 39 — коллекция Филиппова; 12–15, 27, 46, 58, 59 — по Д.Я. Самоквасову; 20, 34, 61 — музей г. Пятигорск; 28, 32, 33, 40 — коллекция Е.Д. Фелицына); 16, 18, 21, 51, 52 — район г. Ставрополь (ГИМ и Музей г. Ставрополь); 48 — Горячеводск; 49, 50 — ст-ца Константиновская (по А.В. Шмидту); 56 — район г. Черкесска; 57 — с. Лепицкое; 60 — хут. Родниковский на р. Итока; 62 — с. Михайловка.
1-21 — глина; 22–44 — бронза; 45 — кость; 46–62 — камень (без масштаба).
В центральной части Северного Кавказа в тот же период в предгорьях встречаются вытянутые и скорченные захоронения, а в горах, по-видимому, преобладают могилы со скорченными костяками. Такова, к примеру, основная часть захоронений в каменных гробницах, обнаруженных в могильниках у селений Верхний и Нижний Кобан (Ростунов В.Л., 1988, с. 21–64, рис. 5, 8 и др.). Захоронения в ямах, заваленных камнями, а иногда обложенные ими, с вытянутыми и скорченными скелетами, ориентированными в основном к востоку, были обнаружены в курганах у селений Чегем I, II, Кишпек (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 22 и след.; Чеченов И.М., 1984, с. 234–236), Старый Черек (Бетрозов Р.Ж., 1974, с. 6–8) и Лечинкай (Батчаев В.М., 1984, с. 113–139). Близкие по типу захоронения (1–4 в кургане 2 и 1 в кургане 4) найдены в Кабардинском парке у г. Нальчика (Деген Б.Е., 1941, с. 220–227, рис. 11, 13, 25, 28). Только скорченное положение погребенных зарегистрировано в могилах 3, 5, 7 кургана сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 200–202, 213, рис. 6), во впускном захоронении 1 у сел. Старый Лескен (Крупнов Е.И., 1949б, с. 286–288), в центральной могиле кургана на территории хладокомбината г. Владикавказа (Марковин В.И., 1969, с. 63–65), у станиц Николаевская (Газдапустаи Д., 1969, с. 140, рис. 2, 1), Терская, сел. Дзуарикау (Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 38 и след.) и в некоторых других пунктах. Погребения, содержавшие только вытянутые костяки, обнаружены в погребении 2 кургана 2 у сел. Заюково (Археологические исследования…, 1941, с. 227, 228, табл. XXXVIII, 1–4), в погребениях 2 и 9 кургана у сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1949а, с. 199, 200, 204–208, рис. 3, 9, 11, 12), погребении 3 кургана 1 у сел. Старый Лескен (Крупнов Е.И., 1949б, с. 286), в двух погребениях у сел. Каменномостского (работы О.В. Милорадович, Архив ИА РАН, д. № 981 за 1954 г., с. 22–25), в погребении 8 кургана 10 у г. Моздока (Пиотровский Ю.Ю., 1977, с. 18, 19, рис. 4, 1, 2), в трех могилах кургана 4 у селений Хумалаг (Антонович В.Б., 1882, с. 228), Урух, Ногир, Хазнидон и в других пунктах (табл. 77, 3, 4) (Николаева Н.А., 1981, с. 94, 95, рис. 4, 5). В вытянутом положении могли находиться и погребенные в потревоженных могилах у селений Хабаз (Гриневич К.Э., 1951, с. 126–128, рис. 1–4), Нартан (Хакуашев Е.Т., 1952, с. 196–199, рис. 2–6), Старый Урух (Крупнов Е.И., 1949а, с. 226). Во всех случаях зафиксирована ориентировка на запад, либо на восток. Краски мало. Следует отметить, что, несмотря на разницу в погребальных сооружениях (ямы, склепы, срубовидные сооружения) и в позах погребенных, инвентарь во всех случаях единообразен и представляет изделия из бронзы, камня и керамические сосуды (табл. 77, 81). Он может быть дополнен комплексами вещей из разрушенных погребений (селений Дигора, Ардон, Чикола, г. Владикавказа в Северной Осетии, селений Кызбурун III, Былым (могильник Аплама), Безинги в Кабардино-Балкарии) и случайными находками (Тменов В.Х., 1980, с. 11–27, рис. 2–5; Батчаев В.М., 1984, с. 153, 158, рис. 25–27; Марковин В.И., 1960б, с. 60–62, рис. 13, 25).
Таблица 81. Центральный Кавказ (1, 5, 10–14 — Северная Осетия; 3, 4, 6–9 — Кабардино-Балкария). Керамика эпохи бронзы из различных памятников.
1, 11, 12 — ст-ца Николаевская (по Д. Газдапустаи); 2 — сел. Лечинкай (по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву); 3, 9 — сел. Урух (по Н.А. Николаевой); 4 — сел. Старый Лескен (работы Е.И. Крупнова); 5 — сел. Дзуарикау (по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову); 6 — сел. Заюково (работы А.А. Иессена); 7, 8 — Нальчик, Кабардинский парк (по Б.Е. Дегену); 10, 13, 14 — сел. Чикола (по В.А. Сафронову).
Северо-восточная часть Кавказа также дает довольно яркие погребальные памятники эпохи развитой бронзы. Для них характерны наличие скорченной позы и преобладание западно-восточной ориентировки. Таковы захоронения в кургане 1 у сел. Базоркино (Чермен), в кургане 2 у г. Назрани (Антонович В.Б., 1882, с. 216, 217), отдельные могилы в кургане 7 сел. Кулары (Бобринский А.А., 1891, с. CCLXVIII), в кургане у г. Хасавюрт (ОАК за 1902 г., с. 98, 99), отдельные могилы у сел. Урус-Мартан (ОАК за 1900 г., с. 55, 56), погребение в каменном ящике близ сел. Андрейаул (Эндери; см.: Грен А.Н., 1907, с. 136). К описываемому кругу памятников мы бы отнесли отдельные подкурганные захоронения у хут. Новые Аршти в Чечне (Мунчаев Р.М., 1962, с. 190, 197, рис. 3, 7) и у сел. Миатлы в Дагестане. Здесь, под курганами, сложенными из речных валунов, были вскрыты погребения в склепах и ямах с вытянутыми и даже скорченными «сидящими» костяками. Их сопровождал инвентарь из бронзовых изделий и керамики, покрытой налепами и шнуровым орнаментом (Канивец В.И., Березанская С.С., 1959, с. 60–64; Костюченко И.П., 1959, с. 92 и др.). Склеп кургана «Ярти-Тюбе» у ст. Манас (Дагестан) также содержал характерный для данных памятников сосуд, покрытый шнуром (табл. 82) (Смирнов К.Ф., 1952, с. 88; Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 197). Попытки расценивать этот памятник как катакомбный, очевидно, неосновательны. Некоторые из погребений, обнаруженных в курганах у сел. Ачикулак и у ст-цы Мекенской, с полным правом могут рассматриваться как оставленные северокавказскими племенами (Крупнов Е.И., 1958, с. 100, 107–109, рис. 3, 3-10; Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963, с. 10–40). Эти материалы также могут быть дополнены отдельными находками из разрушенных могил (Кяхулай, Ленин-Кент, Шали, Ведено и др.) (Марковин В.И., 1960б, с. 49, 66, 67, рис. 15).
Таблица 82. Восточная часть Северного Кавказа. Погребения и предметы эпохи бронзы.
1–3 — сел. Ачикулак (Ставрополье), погребение 11 кургана 5 (по Е.И. Крупнову); 4, 5, 6, 11 — сел. Миатлы (Дагестан), погребение 2 кургана 1 третьей курганной группы (по И.П. Костюченко); 7, 8 — ст-ца Мекенская (Чечено-Ингушетия), погребение 1 кургана 1 (по Е.И. Крупнову); 9 — ст. Манас (Дагестан), курган «Ярти-тюбе» (по К.Ф. Смирнову); 10, 12 — Андреевская долина у г. Грозный (музей г. Грозного).
Поздний этап эпохи средней бронзы изучен наиболее слабо, что связано с определенной сложностью интерпретации материала (табл. 83). Так, в Прикубанье, как видно, внедрение степных племен (в первую очередь носителей катакомбной — предкавказской культуры) нивелирует местные черты. Оно возникает еще в конце первого — раннего этапа, усиливается во втором и завершается на третьем, когда на значительной части бассейна р. Кубани с ее притоками оседают жители степей. В местных погребальных памятниках появляются инородные черты, характерные для пришлых племен: черепки с углями, лежащие около погребенных, курильницы[65], подстилки из коры и камыша под костяками, возврат к южной ориентировке. Таковы погребения кургана 5 Ульского аула (ОАК за 1909 и 1910 гг., с. 154), «Острого кургана» у Гаймановского поселка (ОАК за 1900 г., с. 45), отдельные захоронения, обнаруженные у станиц Казанской, Кубанской, Келермесской, Северской и др. (ОАК за 1900 г., с. 45; ОАК за 1902 г., с. 31; ОАК за 1904 г., с. 96, 97, рис. 166; ОАК за 1907 г., с. 90; Попова Т.Б., 1957, с. 164 и след.). Нет необходимости останавливаться на чисто катакомбных погребениях, открытых в Прикубанье. Их много. Очевидно, на третьем этапе на какое-то время культура местных племен, населявших бассейн р. Кубани, частично растворилась в среде степных пришельцев. Выделение ее местных специфических черт затруднено тем обстоятельством, что памятники начала I тысячелетия до н. э. до сих пор в Прикубанье плохо изучены и сейчас еще трудно сказать, к чему же привела нивелировка местных черт в материальной культуре с внедрением населения степей.
Таблица 83. Северный Кавказ. Некоторые находки позднего этапа эпохи бронзы.
1 — г. Апшеронск (по П.А. Дитлеру); 2 — ст-ца Черноморская (музей г. Краснодара, № 3821); 3, 4 — Прикубанье (музей г. Краснодара, № 3613/15 и 42); 5–9 — ст-ца Костромская, клад (по А.А. Иессену); 10 — ст-ца Ахметовская (по В.И. Марковину, А.И. Глебову); 11, 12 — Прикубанье, из раскопок Н.И. Веселовского (ГИМ, № 48478); 13 — Карачай (ГИМ, № 54756); 14 — сел. Шпаковское (музей г. Ставрополя, № 12543); 15 — г. Кисловодск, р. Подкумок (находка Е.Е. Ивашнева); 16 — г. Ставрополь (музей г. Ставрополя, № 2861); 17, 18 — г. Кисловодск, Султан-гора (музей г. Кисловодска); 19, 20 — Ставрополье (музей г. Ставрополя и Гос. музей Грузии — № 17–02/86-3356); 21 — г. Кисловодск, ст. Минутка (музей г. Пятигорска, № 2416); 22 — г. Кисловодск (коллекция Филиппова, музей г. Пятигорска, № 744); 23 — Карт-Джюрт, Теберда (музей г. Махачкалы, № 2264); 24 — г. Ставрополь, р. Ташла (музей г. Ставрополя, № 3050); 25 — Колония Константиновская у Пятигорска, «Денежкин курган» (ГИМ, № 76990); 26 — г. Кисловодск (музей г. Пятигорска, № 515); 27 — Северная Осетия (музей г. Владикавказа, № 3688); 28 — сел. Чегем I (по В.Ф. Миллеру); 29, 34, 37, 38, 43, 48 — сел. Галиат, могильник Фаскау (29, 34, 43 — по Е.И. Крупнову; 37, 38, 48 — ГИМ, № 21630-22183); 30, 40 — сел. Чми, могильник Беахни-Куп (30 — ГИМ, № 25276; 40 — по Е.И. Крупнову); 31 — сел. Камунта (ГИМ, № 35179); 32 — сел. Шалушка (музей г. Нальчика, № 1449); 33 — сел. Заюково (музей г. Нальчика, без №); 35 — Нальчик (по Б.Е. Дегену); 36 — сел. Донифарс (по Е.И. Крупнову); 39 — сел. Лескен (по Е.И. Крупнову); 41 — сел. Кобан (Эрмитаж, № 1731-67); 42 — сел. Соломенка —? (музей г. Нальчика); 44, 45, 47, 49–52 — сел. Кумбулта (по П.С. Уваровой); 46 — сел. Чми (ГИМ, № 55738); 53, 56 — сел. Верхний Кобан, Сапата (музей г. Владикавказа, № 3672, сборы Л.П. Семенова); 54 — г. Моздок (музей г. Пятигорска, № 421); 55 — г. Нальчик (музей г. Нальчика, № 1959); 57 — Кабарда (музей г. Нальчика, без №); 58 — г. Грозный, Черноречье (по О.В. Милорадович); 59 — сел. Алды (Эрмитаж, № 1366-12); 60 — сел. Закан-Юрт (по В.И. Марковину); 61 — сел. Шарой (ГИМ, № 54322); 62–65 — сел. Галашки (62 — музей г. Грозного; 63–65 — по Е.И. Крупнову).
На территории Верхнего Прикубанья (в Карачаево-Черкесии) А.Л. Нечитайло обнаружено всего 15 погребений, которые сохраняют и на этом этапе традиционные местные черты в погребальном обряде — способ захоронений в ямах и каменных гробницах, преобладание западно-восточной ориентировки. Возможно, скорченное положение умерших в данном случае является чертой, воспринятой от степного населения (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 96–101). Судя по одному только Суворовскому курганному могильнику, где в 17 курганах обнаружена 51 катакомба, проникновение степняков в данный регион было довольно интенсивным. Шло оно, как предполагает А.Л. Нечитайло, с территории Восточного Маныча (Нечитайло А.Л., 1979, с. 7–71, 83, 84).
На взаимодействие местных и степных племен в различных районах Ставрополья указывают целые комплексы и случайные находки. Таковы отдельные захоронения в ямах и катакомбах, сопровождавшиеся керамической посудой, курильницами и прочим инвентарем, обнаруженные в районе Чограйского водохранилища (Андреева М.В., 1989, с. 80–117, рис. 4, 5 и др.), у хут. Веселая Роща (Державин В.Л., 1989, с. 125 и след., рис. 4, 9, 14 и др.), у ст-цы Воровсколесской (Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989, с. 197–202 и след., рис. 5, 6, 9, 14) и в других местах. Судя по этим материалам, в степные районы Ставрополья довольно рано стали проникать носители катакомбной культуры. Однако более интенсивным их движение становится в период наивысшего подъема культуры (Андреева М.В., 1989, с. 72, 73; Державин В.Л., 1991, с. 50 и след.). Причиной этого, вероятно, явились поиски новых зон обитания, экстенсивный характер экономики. И если в начале своего проникновения на территорию Северного Кавказа носители катакомбной культуры, смешиваясь с местным населением, по-видимому, были вынуждены подчиняться местным традициям даже в погребальном обряде (Державин В.Л., 1984, с. 90–95), то позже следы подобного влияния исчезают. Только лишь отдельные сосуды и бронзовые украшения, покрытые пышным орнаментальным декором, свидетельствуют о связях с северокавказцами (Державин В.Л., 1991, с. 41, 65, 11-113, рис. 5, 7, 10–12).
Для районов Пятигорья неизвестны столь яркие памятники. Здесь найдены лишь отдельные курильницы степного облика и каменные колунообразные топоры. Они происходят из окрестностей Пятигорска, ст. Предградной, из Минеральных Вод, со склонов горы Бермамыт (Марковин В.И., 1960б, с. 73, 74, рис. 31). По-видимому, в предгорья и горы степное проникновение не было столь интенсивным, и культура северокавказской общности продолжала развиваться, не теряя связей с предшествующим временем. Так, случайные находки металлических топоров из бассейнов рек Этока, Кяфар (Минаева Т.М., 1947, с. 137, рис. 48), погребение литейщика, обнаруженное у станции Скачки близ Пятигорска (Нечитайло А.Л., Рунич А.П., 1984, с. 37–39), остатки древних выработок медной руды на горе Пастуховой близ р. Большой Зеленчук, среди которых был найден бронзовый кинжал довольно позднего облика (Кузнецов В.А., 1966, с. 62–67, рис. 22, 3), указывают на освоение местных полезных ископаемых и на дальнейшее развитие местной металлургии.
Судя по ряду интересных археологических комплексов (могильники Верхняя Рутха у сел. Кумбулта, Фаскау у сел. Галиат, Загли Барзонд у сел. Верхний Кобан и др. в Северной Осетии), исследуемых с конца XIX в. (Уварова П.С., 1900б, с. 206, 207, 231, табл. LVII, XCIV, CIII и др.; Крупнов Е.И., 1951а, с. 43–58), в горах Центрального Кавказа не так сильно ощущалось влияние степных культур. Как и прежде, здесь строили склепы, использовали для перекрытия могил камень и дерево. Многие из захоронений содержат большое число умерших. К указанным древностям, обнаруженных в горах Северной Осетии, примыкают памятники Кабардино-Балкарии — впускные погребения 28 и 31 из могильника близ г. Нальчика (Круглов А.П., Пиотровский Б.Б., Подгаецкий Г.В., 1941, с. 60, 75 и след., рис. 20, 21, 25), захоронения кургана у сел. Шалушка (Деген Б.Е., 1941, с. 237). Это как раз те памятники, «горский характер» которых особо подчеркивал Е.И. Крупнов, относя их к «дигорской культуре» (Крупнов Е.И., 1951а, с. 60), а А.А. Иессен все аналогичные древности, имевшие определенное сходство с закавказскими памятниками, называл «дигоро-рачинской группой». По его мнению, именно в этих памятниках «сохраняются многие архаические черты более древней местной культуры» (Иессен А.А., 1956, с. 15). Можно думать, что в горах и значительной части предгорий характер местной культуры мало изменялся под влиянием степных кочевников. Однако в тех районах, где они смыкаются с равниной, несомненно, племена катакомбной — предкавказской культуры пытались ассимилировать местное население. Об этом свидетельствуют катакомбные погребения, обнаруженные в курганах у селений Ногир, Чикола и ст. Тарской, отдельные захоронения Нижнеджулатского могильника, у г. Моздока в Северной Осетии, у сел. Бамут в предгорьях Чечни (Сафронов В.А., 1981, с. 51–60, рис. 2, 3 и др.; Николаева Н.А., 1989, с. 13–18; Абрамова М.П., 1961, с. 106, 107; Мунчаев Р.М., 1965, с. 92–96, рис. 1–3). Вероятно, поэтому местная керамическая посуда иногда украшена округлым орнаментом, характерным для декора степного населения. Таковы, к примеру, находки из курганов, расположенных у с. Новоосетинского близ г. Моздока (Тменов В.Х., 1975, с. 113 и след., табл. 2, 3). И все же это влияние не было значительным (среди множества исследованных курганов у селений Чегем I и II лишь в кургане 11 было найдено погребение со срубным ножом) (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 35). Мнение, что в Северной Осетии мог сложиться один «из основных районов обитания катакомбных племен» (Сафронов В.А., Николаева Н.А. и др., 1978, с. 141; Сафронов В.А., 1981, с. 59, 60), требует тщательной аргументации и проверки.
Степная и предгорная часть Северо-Восточного Кавказа из-за своей доступности со стороны так называемых ногайских степей вероятно, довольно рано подверглась вторжению степняков, в том числе и со стороны носителей срубной культуры (Куйбышев А.В., Черносвитов П.Ю., 1984, с. 98–100).
Однако отдельные комплексы, найденные в Ачикулаке, Бажигане и других пунктах, содержат очень смешанный материал, и отнесение его к той или иной культурной группе очень затруднительно (Марковин В.И., 1992б, с. 27 и след.). Лишь в горных районах Чечено-Ингушетии (курган у ст. Нестеровской, грунтовый могильник у сел. Галашки) позволяют говорить о дальнейшем развитии местных традиций. Эти памятники близки центральнокавказским (Крупнов Е.И., 1950б, с. 85–94, рис. 23–25). Обнаруженные в сел. Галашки могилы были завалены булыжником, в них лежат скорченные костяки, обращенные в большинстве случаев на восток. Инвентарь могил, как и в Нестеровском кургане, содержит сосуды приземистых форм и отдельные бронзовые вещи, которые характеризуют поздний этап эпохи бронзы в этом регионе Северного Кавказа.
Территория распространения древних племен, входивших в северокавказскую общность, может быть очерчена весьма суммарно. Еще в 1947 г. А.А. Иессен писал, что памятники эпохи бронзы Северного Кавказа «примыкают к предкавказским степям на всем протяжении от верхней Кубани до района Грозного» (Иессен А.А., 1947, с. 22). К настоящему времени, когда широкий размах археологических раскопок захватил почти весь Кавказ и итоги некоторых работ уже изданы, карта распространения интересующих нас памятников рисуется в следующем виде. На первом этапе территория северокавказской общности на западе примыкает к пространству, занятому дольменами. Южная и юго-восточная границы могут быть помечены очень условно — вдоль Главного Кавказского хребта, а северная граница, проходя по предгорьям, тянется от ст-цы Новоджерелиевской к ст-це Казанской, захватывая Ставропольскую возвышенность и поворачивая в сторону Пятигорья. В ареал общности, несомненно, входили территории современных Северной Осетии и Кабардино-Балкарии. Следует оговориться, что северная граница, как и восточная, соприкасающаяся со степями, намечена приблизительно. Здесь проходила зона, где племена Северного Кавказа могли иметь непосредственные контакты с жителями степей, в первую очередь с носителями катакомбной — предкавказской культуры. Если регион обитания племен северокавказской общности на раннем этапе не может быть установлен достаточно четко, то в эпоху расцвета более конкретизируется. Границы его проходят вдоль Главного Кавказского хребта, состыковываются на западе с дольменным ареалом, а на востоке доходят почти до р. Сулак (такие памятники, как курган «Ярти-тюбе» у станции Манас в Дагестане, лишь указывают на отдельные проникновения носителей северокавказской общности в глубь Прикаспийской низменности). На севере древние племена захватывали даже отдельные участки степей (курганы у сел. Орехово, Высоцкое, Ачикулак и др.).
На третьем этапе территория обитания изучаемых племен резко сокращается за счет массового проникновения носителей катакомбной культуры не только в степную, но и в предгорную часть Кавказа. Ими были захвачены почти все Прикубанье (местные жители продолжали жить лишь в его верховьях), значительные участки прикаспийских районов. Это движение, вероятно, послужило толчком для освоения местными племенами зоны высокогорий. Можно думать, что в дальнейшем к началу I тысячелетия до н. э. местное северокавказское население, вобрав культурные достижения степняков, снова стало широко расселяться, занимая все предгорные районы.
Нам осталось остановиться на наиболее сложном вопросе — времени бытования древних племен — носителей культуры, включаемой в понятие северокавказской культурно-исторической общности. Но для этого необходимо предварительно описать характеризующий ее археологический материал.
Наиболее массовыми находками является керамическая посуда. Сформована она из глиняного теста комковатой структуры, содержавшей незначительные примеси шамота, толченые комочки песчаника, кварца, кальцита, а чаще всего — черного сланца, повсеместно встречающегося на Кавказе. Лепка сосудов ручная, поверхность ровная, иногда даже залощенная, но из-за неравномерности обжига порой пятнистая — от красно-коричневой до черной. Все сосуды плоскодонны и большей частью не имеют ручек. По форме их можно разделить на восемь типов (табл. 81, 84).
Таблица 84. Типы посуды, характерной для эпохи бронзы Северного Кавказа.
I тип: 1, 8, 10 — г. Пятигорск (1 — «колония» Николаевская, по Н.М. Егорову; 8 — Константиновское плато, по И.С. Гумилевскому; 10 — «Денежкин курган», по Д.Я. Самоквасову); 2, 3, 7, 9, 11 — г. Кисловодск (2 — ст. Минутка; 3, 7, 9 — «Три камня», по Д.Я. Самоквасову; 2, 11 — музей г. Пятигорска); 4 — Прикубанье (собрание Н.И. Веселовского); 5 — сел. Заюково (музей г. Нальчика); 6 — сел. Ардон (музей г. Владикавказа).
II тип: 12 — сел. Дзуарикау (по Н.А. Николаевой и В.А. Сафронову); 13 — г. Нальчик, Садки (по Б.Е. Дегену); 14, 15 — Кумбулта (по П.С. Уваровой и Е.И. Крупнову).
III тип: 16 — г. Майский (музей г. Нальчика); 17, 19 — Чегем I (по И.М. Мизиеву, Р.Ж. Бетрозову, А.Х. Нагоеву); 18 — Чегем II (по И.М. Мизиеву и др.); 20 — г. Прохладный (музей г. Нальчика); 21 — г. Нальчик (музей г. Нальчика).
IV тип: 22 — г. Прохладный (музей г. Нальчика); 23, 24, 27, 29, 33 — г. Усть-Джегута (по А.Л. Нечитайло); 25, 26, 28 — г. Нальчик, Кабардинский парк (по Б.Е. Дегену); 30 — пос. Холоднородниковский (по А.Л. Нечитайло); 31 — Ардон (музей г. Владикавказа); 32 — Мостиздах (по Е.И. Крупнову); 34 — г. Армавир (по Н.И. Веселовскому).
V тип: 35 — Галашки (по Е.И. Крупнову); 36 — Верхний Акбаш (по Е.И. Крупнову); 37 — г. Усть-Лабинск (ГИМ, № 48470).
VI тип: 38, 39 — Прикубанье (по Н.И. Веселовскому).
VII тип: 40 — г. Усть-Джегута (по А.Л. Нечитайло); 41, 42 — Галашки (по Е.И. Крупнову).
VIII тип: 42, 43 — ст-ца Суворовская (по А.Л. Нечитайло).
1. Горшки с округлым туловом, почти прямым или слабоотогнутым венчиком, ручки прикреплены чуть ниже устья. В высоту достигают 16 см, диаметр тулова до 20–23 см. Ранние образцы покрыты косым вдавленным узором, нанесенным по всему корпусу в виде параллельных линий или пояска из «елочки». В эпоху расцвета появляется богатый декор из оттисков шнура в комбинациях со спиралькой и вдавлениями различных штампов (табл. 85, 11). Эволюционируя, данный тип сосудов приобретает угловатые формы. Обнаружен по всей территории общности.
Таблица 85. Прикубанье. Предметы эпохи бронзы.
1-10 — ст-ца Андрюковская (раскопки Н.И. Веселовского); 11, 13 — предметы из коллекции Н.И. Веселовского (ГИМ, № 35–38; ГЭ, № 66–37); 12, 15, 16 — г. Усть-Джегута, работы Н.И. Нечитайло (12 — курган 24, погребение 2; 15, 16 — курган 19); 14 — ст-ца Крымская, курган (музей г. Краснодара, № 3613/17).
1-10 — бронза; 11, 15, 16 — керамика; 12–14 — камень.
2. Сосуды более округлой формы с почти не выраженным венчиком (край устья тупо обрезан). Изредка они имеют одну ручку. Характерны для эпохи расцвета, покрыты оттисками шнура, треугольного штампа (реже встречаются отпечатки прямоугольной формы), налепами. По величине сосуды этого типа несколько меньше предыдущих.
3. Сосуды почти биконической формы с ручками «энеолитического» облика (напоминают просверленные полушария) и в виде колец. Очень тщательно отформованы, верхняя часть сосуда (шейка) довольно четко отделена от тулова. Орнамент описанного выше типа встречается иногда и на ручках. Высота сосудов до 17–18 см, диаметр тулова до 20 см. Такие сосуды часто встречаются в памятниках эпохи расцвета, более всего в районе Пятигорья и несколько восточнее.
4. Сосуды вытянутых, кувшинообразных форм, с небольшим дном. Встречаются в памятниках всех трех этапов, хотя типологически близки отдельным сосудам майкопской культуры. Иногда снабжены одной-двумя ручками. Орнамент («елочный» узор, оттиски шнура, вдавления, для третьего этапа — налепы) покрывает только плечики сосудов. Достигают в высоту 30 см, диаметр от 11 до 30 см. Данный тип сосудов хорошо описан А.Л. Нечитайло для памятников Верхнего Прикубанья (табл. 85) (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 53–55). Характерны они и для памятников центральной части Северного Кавказа (Алексеева Е.П., 1971, с. 296, табл. 2, 3; Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980, с. 33, 37 и др., рис. 7, 5; 9, 2 и др.; Николаева Н.А., 1981, с. 91, 93 и след., рис. 1, 13; 3, 5 и др.; Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984, с. 66–69, рис. 22, 1, 2; 23, 2, 3; 24, 3; 25, 6–9; Мизиев И.М., 1984, с. 99, 101, рис. 9, 2, 14, 15; 10, 10, 13, 14, 20; Батчаев В.М., 1984, с. 131, рис. 19, 8, 9; 16, 1–3, 6, 9, 10 и др.). Отдельные экземпляры найдены в памятниках Ставрополья (Мишина Т.Н., 1989, с. 239, 255, рис. 13, 3).
5. Редкий тип сосудов с почти шаровидным туловом и двумя почти вертикально стоящими ручками. По форме напоминают майкопские сосуды. Один такой сосуд был найден в могиле 10 кургана у сел. Верхний Акбаш (Крупнов Е.И., 1957а, с. 60, рис. 15, 3), второй обнаружен в погребении 5 кургана 7 у ст-цы Суворовской (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 44, 55, рис. 18, 4), третий — в катакомбном захоронении кургана 1 у Усть-Лабинска (ОАК за 1903 г., с. 68). Кавказский характер этого типа керамики не вызывает сомнений, так как аналогичный сосуд происходит из Азербайджана (сел. Ходжалы, работы И.М. Джафарзаде).
6. Сосуды приземистые, репчатой формы, с почти прямо образованным и сильно утолщенным венчиком. Скорее всего, в местную среду этот тип посуды привнесен в результате контактов со степным населением. Встречаются в поздних памятниках.
7. Сосуды баночной формы (напоминают питьевые кружки). Некоторые образцы имеют сильно расширенное устье (Усть-Джегута) и даже отвернутый край (Галашки в Ингушетии). Высота от 3 до 10 см, диаметр устья 7-12 см, диаметр тулова 6-10 см. Орнамент — ряды прямоугольных вдавлений (Нечитайло А.Л., 1978а, с. 86, 89, рис. 34, 4; Крупнов Е.И., 1950б, с. 91, 92, рис. 24, 2).
8. Уплощенные сосуды типа плошек с устьем-раструбом и довольно широким дном. Без орнамента. Высота до 6 см, наибольший диаметр 10 см. Найдены во многих курганных могильниках. Помимо указанных сосудов, изредка встречаются миски (Кабардинский парк в Нальчике; см.: Деген Б.Е., 1941, с. 220–222, рис. 12 и 16).
Для первого этапа известны сосуды довольно однообразных форм, затем они становятся более дифференцированными. Это касается и орнамента: отдельные оттиски в виде «елочки» сменяются пышным декором. Интересно, что оттиски различных штампов Т.Б. Попова считает кавказским способом нанесения орнамента, воспринятым в дальнейшем степными племенами (Попова Т.Б., 1957, с. 177). Совершенно уникальны форма и орнаментика сосуды, сделанного из глины в виде четырехугольной коробочки (12,7×12,7 см). Наружная поверхность ее была покрыта оттисками шнура и круглыми отверстиями, образующими несложный узор, которым поверхность коробочки делится на 2–3 зоны. Внутри коробочки лежали обломки фаллической формы «хлебцов» (к сожалению, из чего они сделаны, осталось неизвестным). Этот сосудик был найден в склепообразной гробнице в одном из курганов Константиновского плато близ г. Пятигорска (Ртвеладзе Э.В., 1965).
Металлические изделия среди предметов, характерных для северокавказской общности, довольно многочисленны. Как правило, в состав бронз, служивших основным материалом для их изготовления, входил мышьяк. Медно-мышьяковистые бронзы отличаются неплохой ковкостью и хорошо заполняют линейные формы (Черных Е.Н., 1966, с. 41, 104–113). Однако древние мастера использовали не только мышьяковистые бронзы. Известны изделия из мышьяково-сурьмяных бронз, причем они найдены в горной зоне, примыкающей к территории Грузии. Вполне возможно, что относительное разнообразие сплавов зависело в первую очередь от особенностей ближайших рудных месторождений (Кореневский С.Н., 1984, с. 269–271, 281–285).
Из бронз изготовлялись орудия труда, оружие, украшения. Среди первой категории предметов следует назвать тесла и тесловидные топоры. Наиболее ранние из них коротки, но широки (9×5–4 см) и близки орудиям майкопских памятников. Таковы тесла из станицы Воздвиженской, селений Летницкого, Ведено, Привольного и других пунктов (ОАК за 1897 г., с. 16, рис. 60; ОАК за 1899 г., с. 46, рис. 79). К эпохе расцвета количество их уменьшается, возможно, за счет увеличения производства проушных топоров. Тесла удлиняются, а торец у них сильно зауживается (орудия Костромского клада, ст-цы Абадзехской, сел. Дивного, колонии Константиновской у г. Пятигорска, из Андреевской долины г. Грозного (табл. 82, 12; 83, 8) (см.: ИАК, вып. 65, с. 173, рис. 11; Самоквасов Д.Я., 1887, табл. I, II; Уварова П.С., 1902, с. 144). А.А. Иессен разработал типологическую схему их развития (Иессен А.А., 1950, с. 171, 172, табл.).
Обоюдоострые листовидные ножи, служившие также личным оружием, встречены на очень широкой территории. Среди них можно выделить ножи листовидно-удлиненной формы, с нечетко выделенным черенком. Наиболее характерен этот тип ножей для ранних памятников, но, как видно, употреблялся он в течение длительного времени. В длину ножи достигают 20 см, ширина лезвия у них 3–4 см. Изготовлялись путем проковки и последующей заточки.
Второй тип ножей отличается более четко выделенным черенком. Лезвийная часть у таких орудий иногда снабжена ребрышком (сечение таких ножей удлиненно-ромбическое). В длину достигают 15–18 см, ширина лезвия до 4 см. Характерны для эпохи расцвета бронзовой металлургии. Однако их можно встретить и в некоторых памятниках I тысячелетия до н. э. (сел. Тарки в Дагестане).
Третий тип ножей с черенком и лезвием почти ромбической формы встречается лишь к концу эпохи бронзы. Ножи этой формы особенно были распространены в среде носителей степных культур. Форма их настолько своеобразна, что Е.И. Крупнов считал их наконечниками дротиков (Крупнов Е.И., 1951а, с. 48). Длина их редко превышает 10 см, ширина до 4,5–5 см. Постепенно удлиняясь, листовидные ножи с ребром могли послужить прототипами для кинжалов. Таков известный кинжал из ст-цы Андрюковской (табл. 85, 1) (ОАК за 1897 г., с. 22, рис. 82).
К довольно распространенным предметам следует отнести топоры с проушиной. Наиболее ранним типом среди них надо считать массивные орудия почти клиновидной формы, хорошо известные в памятниках майкопской культуры. В дальнейшем они становятся более изогнутыми, проушная часть слегка свисает. Такие топоры известны в больших сериях (табл. 73, 14). Они, очевидно, послужили основанием для возникновения вислообушных топоров (табл. 82, 10). И наконец, трубчато-обушные топоры, особенно распространенные в Северной Осетии (Крупнов Е.И., 1951а, с. 45–48, рис. 9, 11–14), завершают эту серию (табл. 83, 37, 38). Многие из упомянутых изделий украшены резным орнаментом, иногда даже скульптурными бараньими головками (Уварова П.С., 1900, с. 275, рис. 210, табл. XCIV).
Вне серий пока стоят топоры с кнопкой на втулке (табл. 86, 1). Таков топор из ст-цы Воздвиженской (ОАК за 1899, с. 46, рис. 30), секировидные топорики из сел. Лошкуты и окрестностей Нальчика, ст-цы Андрюковской (табл. 86, 2–4) (коллекции Государственного Эрмитажа, № 329-4 и Кабардино-Балкарского краеведческого музея). Типологическая классификация основной серии бронзовых топоров разработана С.Н. Кореневским (Кореневский С.Н., 1981, с. 23 и след.).
Таблица 86. Северный Кавказ. Предметы эпохи бронзы из металла (1-18) и камня (19–27).
Топоры: 1 — ст-ца Воздвиженская; 2 — Лошкуты (Кабардино-Балкария); 3 — г. Нальчик; 4 — ст-ца Андрюковская.
Булавки: 5 — ст-ца Новосвободная; 6 — Ульский аул (Уляп); 7 — сел. Вольное (ГЭ, № 454); 8, 10 — г. Кисловодск (музей г. Пятигорска, № 744; ГИМ, № 76400); 9 — г. Пятигорск, Константиновское плато (по И.С. Гумилевскому); 11 — сел. Курен-Беной (Чечено-Ингушетия); 12 — г. Усть-Джегута, курган 24, погребение 1 (по А.Л. Нечитайло); 13, 14 — г. Нальчик, Кабардинский парк; 15 — сел. Былым; могильник Айлама (по И.М. Чеченову и В.М. Батчаеву); 16 — г. Нальчик, Садки; 17 — сел. Кумбулта, могильник Верхняя Рутха (по Е.И. Крупнову); 18 — могильник Гатын-Кале (по В.И. Марковину).
1, 5, 6 — по Н.И. Веселовскому; 4 — по А.А. Иессену; 13, 14, 16 — по Б.Е. Деген-Ковалевскому.
I — каменные топоры с огранкой; II — гладкие топоры.
19 — сел. Старый Лескен (Кабардино-Балкария); 20 — г. Пятигорск; 21 — из центральной части Кавказа; 22 — сел. Галашки (Ингушетия, по Е.И. Крупнову); 11 — каменные топоры с мягким контуром: 23, 25 — г. Пятигорск; 24 — сел. Атажукино (Кабардино-Балкария); 26 — сел. Шпаковское (Ставрополье); 27 — сел. Шалушка у г. Нальчика.
Главное место среди украшений занимают бронзовые булавки, служившие для скрепления одежды. Среди них можно выделить шесть типов.
I. Изогнутые булавки в виде «посоха». Наиболее ранние из них встречаются еще в отдельных позднемайкопских памятниках. У них навершие почти не выделено. Затем оно утолщается (Ульский аул, ст-ца Суворовская, г. Усть-Джегута) и даже приобретает сквозное отверстие (сел. Вольное). Вероятно, серию этих ранних предметов завершают выпрямленные булавки, покрытые выпуклым точечным узором (г. Кисловодск). Находки этих булавок в комплексах могут служить показателем относительно раннего признака. В среднем в длину они достигают 10–14 см. Булавки данного типа более всего характерны для Прикубанья и Ставрополья (табл. 86, 5–8).
II. Булавки с молоточковидными выступами имеют разные формы. Наиболее характерны с двумя «молоточками», но известны булавки с тремя-четырьмя парами их. Различна также форма самих «молоточков». Некоторые напоминают направленные вверх и утолщенные рожки. Стержень булавки часто покрыт выпуклым орнаментом в виде имитации шнура, спиралек, змеек с треугольной головкой, волн. В длину они достигают 20 см. В отличие от посоховидных эти булавки чаще всего встречаются в районе Кавказских Минеральных Вод и Карачаево-Черкесии (табл. 86, 9-12).
III. Булавки с отходящими вверх двумя-тремя заостренными отростками. Эти булавки богато украшены выпуклым литым декором. В длину они достигают свыше 40 см, размах отростков до 10 см. Более всего характерны для памятников Кабардино-Балкарии (табл. 86, 13).
IV. Булавки с поперечной перекладиной. Стержень у них слегка перевит, а концы перекладины снабжены дисками. Длина их до 40 см, размах перекладины 7–8 см. Характерны для Центрального Кавказа (Северной Осетии и Кабардино-Балкарии) (табл. 86, 14, 15). Возможно, прототипом для их возникновения явились западногрузинские формы (Сачхере). Одна из местных булавок напоминает стилизованное изображение двухколесной повозки-арбы (Джапаридзе О.М., 1955, табл. XI, 1).
V. Булавки с навершием в виде волют (рогов). Стержень у них круглый, навершие расплющено. У ранних булавок оно мало, у более поздних навершие не только велико (в размахе до 16 см), но и покрыто пунсонным (точечным) узором. Длина стержня у самых крупных булавок до 67 см (табл. 86, 16, 17).
Небольшие волютные булавки встречаются довольно часто по всей территории Северо-Восточного Кавказа, включая Дагестан (как предмет украшения их нельзя приписывать только носителям северокавказской общности). Крупные булавки Е.И. Крупнов считал характерными для намеченной им «дигорской культуры» эпохи бронзы (Крупнов Е.И., 1951а, с. 59, 60, рис. 20).
VI. Булавки с дисковидными навершиями невелики. Найдено их мало. Они характерны для северо-восточной части Кавказа (табл. 86, 18) и здесь приведены только для полноты картины.
Металлические украшения, характерные для носителей северокавказской общности, не ограничиваются одними булавками. Это всевозможной формы подвески, часто имеющие ушко для подвешивания, подвески в виде ложечек, обрывков шнура и т. д., крупные полусферические бляхи с отверстием в центре, височные кольца в 1,5 оборота, многовитковые браслеты, металлические бусы и пронизки. Многие из этих предметов, за исключением браслетов и височных колец, покрыты выпуклым литым узором — шнуром, спиральками, змейками, псевдозернью (табл. 77–80).
Изделия из камня довольно часто встречались в упоминавшихся нами комплексах. Древние жители Северного Кавказа умели прекрасно пилить и сверлить не только относительно мягкие породы камня (змеевик), но и такие, как диорит, кварцит, базальт. Они их подвергали шлифовке и последующей полировке. Особенно поражают красотой и изяществом форм топорики кабардино-пятигорского типа, известные в двух вариантах: гладкие (иногда с поперечным выпуклым пояском) и покрытые легкой огранкой. Лезвийная часть у них хорошо заточена, а молоточная снабжена небольшим расширением (молоточек посажен под углом в 65–75° по отношению к проушине). Они встречаются укороченными (длина их до 9 см) и сильно удлиненными (до 16–17 см). Последние представляются более поздними. Таков изящный топорик, обнаруженный в подкурганном захоронении у сел. Шпаковка в Ставрополье (Минаева Т.М., 1965, с. 96–98, рис. 2). Проушина топориков имеет цилиндрическое или коническое сверление (табл. 80, 83, 85, 86). Пропорциональные соотношения отдельных частей кабардино-пятигорских топоров изучались В.А. Сафроновым (Сафронов В.А., 1968, с. 99–103). Наиболее красивы топорики, сделанные из черно-зеленого просвечивающего змеевика (табл. 83, 58). Один из них найден в районе г. Сочи (Сочинский музей, № 513-Д), другой — у г. Грозного (Милорадович О.В., 1956, с. 133, рис. 57). Конфигурация кабардино-пятигорских топоров, по замечанию Б.Е. Деген-Ковалевского, удобна для пользования как заостренной, так и молоточной частью (Деген Б.Е., 1941, с. 240). Однако следов работы на них почти не заметно. Очевидно, они являлись в основном личным «парадным» оружием.
Среди каменных предметов следует отметить также каменные булавы. Изготовлялись они из твердых горных пород — диорита, кварцита, долерита, порфира, базальта, реже — из мрамора и известняка. Наиболее древними среди них можно считать шаровидные булавы (I тип). Менее древними и наиболее характерными для Северного Кавказа, особенно его центральной части, являются булавы грушевидных форм (II тип). Булавы с выпуклостями (III тип) бытовали особенно долго, в I тысячелетии до н. э. Их в разных вариантах отливали даже в бронзе. Насаженные на древко (булавы имеют конические и цилиндрические сверлины), все типы булав являлись личным оружием (табл. 74, 16; 80, 51, 52; 83, 27–31).
Среди коллекций Северного Кавказа большое место занимают предметы, связанные с земледелием. Это зернотерки, песты, терочники. Они обычны для широкого круга культур эпохи бронзы.
Завершая описание изделий из камня, следует упомянуть бусы «рубленого» типа — небольшие уплощенные цилиндрики с неровными краями. Делали их из твердых минералов красивой окраски — обычно это сердолики разных оттенков. Менее часто встречаются бипирамидальные бусы из гагата (разновидность каменного угля) и бусины-подвески из просверленных речных галечек (табл. 74, 13, 14; 76, 7-75; 80, 49).
Очень редко украшения дополняют привозные (переднеазиатские) мелкие бусы серовато-зеленоватых оттенков, сделанные из стеклянной пасты.
Наиболее сложен вопрос о датировке описанных материалов. В вводной части уже говорилось о сложности любых хронологических членений. И все же необходимо еще раз остановиться на этом вопросе. Попытка В.А. Сафронова определять время бытования северокавказских древностей эпохи бронзы только на основании датировок отдельных кавказских вещей, найденных в степных курганах, в пределах XVI–XII вв. до н. э. (Сафронов В.А., 1974, с. 67, 170) из-за своей узости не может быть принята. Да и сам В.А. Сафронов, раскопавший ряд курганов на территории Краснодарского края и Северной Осетии, сейчас приходит к несколько иным выводам. Средняя бронза, в которой им выделяются два периода (ранний и поздний), дает, по его мнению, не менее шести стратиграфических горизонтов (16 ступеней), которые могут быть датированы от XX в. до н. э. и до конца XII в. до н. э. (Сафронов В.А., 1979, с. 11, 12). В суммарном виде эти датировки мало чем отличаются от хронологической шкалы, предложенной В.И. Марковиным (1960б, с. 48, 69, 84).
В настоящее время для датировки первого этапа можно привлечь две даты по С14: 2160±60 лет до н. э. и 2060±60 лет до н. э. (без калибровок). Они получены для погребения 10 кургана 32 и погребения 2 кургана 24 Усть-Джегуты (в обеих могилах лежали топоры кабардино-пятигорского типа, см.: Нечитайло А.Л., 1978а, с. 58). Майкопские черты первого захоронения и раннего облика могила в «срубе» во втором случае, позволяют относить начало существования северокавказской культурно-исторической общности приблизительно к последним векам III тысячелетия до н. э. (около 2300–2100 гг. до н. э.). Эта дата подтверждается типологическим и сравнительным анализом топоров и ножей. Об этом же свидетельствует сам факт появления к этому времени по всему Кавказу курганов, содержащих каменные насыпи. Интересно и то, что статуэтки, найденные в отдельных комплексах (о них уже говорилось), могут быть сравнимы с пластикой Триполья, Средиземноморья и датированы опять-таки рубежом III–II тысячелетий до н. э. (Марковин В.И., 1960б, с. 50; Нечитайло А.Л., 1978б, с. 182–185). Важен для датировки и тот факт, что среди довольно ранних материалов Чиркейского и Сигитминского поселений в Дагестане были найдены три кабардино-пятигорских топорика раннего облика, гладкого варианта (Гаджиев М.Г., 1975б, с. 25, 26).
Первый этап мог завершиться примерно к 1800–1700 гг. до н. э.
Второй этап, охватывая середину II тысячелетия до н. э. (ориентировочно 1700–1500 гг. до н. э.), дает наибольшее количество бронзовых изделий, которые еще А.А. Иессен и Е.И. Крупнов относили к расцвету эпохи бронзы (Иессен А.А., 1950, с. 198, 199; Крупнов Е.И., 1951, с. 40–43). Сейчас нет оснований как-либо менять подобную дату (скорее всего, любая передатировка может происходить лишь в сторону удревнения). Следует заметить, что на территории Прикубанья развитие местной горской культуры к концу этого этапа несколько меняется в связи с появлением степных племен — носителей предкавказской (катакомбной) культуры. Лишь в верховьях р. Кубань еще можно встретить памятники того времени, не подвергшиеся степному влиянию (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 96–105).
Поздний, третий этап культуры может охватывать примерно 1400–1200 гг. до н. э. Даты этого этапа, несмотря на то что они были подвергнуты В.А. Сафроновым детальному анализу (Сафронов В.А., 1966, с. 23–30), требуют новой проверки в связи с тем, что вехи, завершающие бытование местных племен в эпоху бронзы, детально еще не изучены, как почти не изучено и оформление новой — кобанской культуры, расцвет которой уже приходится на эпоху железа (работы Е.И. Крупнова, Б.В. Техова, В.Б. Виноградова, В.И. Козенковой и др.).
Применение термина «северокавказская культурно-историческая общность» вместо более устаревшего и более условного «северокавказская культура» обусловлено тем фактом, что на столь огромной территории, как Северный Кавказ с его зональными членениями, конечно же, не могло быть единой культуры, которая бы от края и до края развивалась равномерно и одинаково. Внутри общности могут быть выделены отдельные варианты, с накоплением новых материалов и при детальном изучении их можно будет рассматривать как особые, но близкородственные культуры.
К настоящему времени в северокавказской общности намечается несколько локальных вариантов. Условно назовем их прикубанским, верхнекубанским («джегутинским»), кабардино-пятигорским, дигорским и прикаспийским. Каждый из них имеет свои характерные черты.
Памятники прикубанского варианта охватывают в основном центральную часть бассейна р. Кубань с такими мощными ее притоками, как реки Лаба, Белая, Уруп. Именно на этой территории найдены яркие погребальные комплексы, содержащие черты, характерные еще для майкопской культуры (Хатажукаевский аул, станицы Воздвиженская, Андрюковская, Псебайская и др.). До появления новых материалов, уточняющих характерные особенности местных памятников, можно говорить о замене на втором этапе скорченных костяков вытянутыми, об исчезновении гальки на дне могил. Основным типом погребальных сооружений для этого региона следует считать ямы (иногда облицованные деревом — ст-цы Константиновская, Келермесская и др.), но почти всегда в сочетании с камнями, образующими курганные насыпи, навалы над могилами и кромлехи.
К сожалению, до сих пор мало опубликовано материалов новых раскопок, поэтому затруднительно охарактеризовать специфические особенности хотя бы керамического материала. Но, скорее всего, для Прикубанья наиболее характерны стройные высокие сосуды IV типа. Тулово ранних сосудов покрыто сплошным узором (эта черта, пожалуй, характерна для наиболее древней керамики всей территории общности), а на втором этапе — только их плечики, причем превалирует орнамент в виде оттисков треугольного штампа и оттисков «веревочки». Эти декоративные элементы образуют зубчатый узор, покрытый параллельными полосами. Его разновидностью можно считать бордюр из свешивающихся дуг. На третьем этапе с появлением носителей катакомбной — предкавказской культуры, сосуды приобретают приземистые формы. Возможно, некоторые из аборигенов в этот период также использовали для своих захоронений катакомбы — ранее неизвестный им вид могильного сооружения.
Верхнекубанский вариант детально еще не изучен. Раскопки А.Л. Нечитайло позволяют подойти к его выделению. Памятники, характерные для него, вероятно, займут верховья р. Кубани с такими притоками, как Большой и Малый Зеленчук. Местные курганы, как показала А.Л. Нечитайло, содержат большое количество камня. Исключение составляют лишь насыпи в тех районах, где камня практически нет (выходы к степям). Здесь на раннем этапе также чаще всего встречаются погребения в ямах, но снабженные заплечиками (на них клали перекрытия могил). Уже на раннем этапе в верховьях Кубани практиковались захоронения в вытянутом положении. К середине II тысячелетия до н. э. среди погребальных сооружений появляются каменные гробницы и ямы с закругленными углами. Вытянутое положение костяков преобладает и в это время, скорченность, возможно, под влиянием степных культур становится преобладающей лишь на третьем этапе.
Для керамики Верхнего Прикубанья в эпоху бронзы наиболее характерны довольно крупные округлые сосуды самых различных вариантов, относящиеся к IV типу. Орнамент у них располагается по плечикам и самой широкой части тулова. Это зигзаги, треугольные зубцы, сетка и пр. Нанесен он оттисками веревочки и штампами (Нечитайло А.Л., 1978б, с. 47, 48, 87, 98, рис. 39). Для памятников двух указанных вариантов характерны бронзовые посоховидные и молоточковидные булавки.
Памятников Кабардино-Пятигорья в виде особой локальной группы были намечены уже давно (Марковин В.И., 1960б, с. 125, 126). Однако накопление новых материалов позволяет теперь рассматривать данный регион в виде особого локального варианта. Он охватывает районы Кавказских Минеральных Вод, прилегающую часть Ставропольской возвышенности и степные районы Кабарды. Изученные здесь погребальные памятники представляют собой ямы, которые часто завалены камнями или обложены ими. В насыпи курганов также содержится большое количество камня, а их основания окружены кромлехами (кромлехи в курганах Пятигорья, судя по наблюдениям И.С. Гумилевского, Э.В. Ртвеладзе, В.И. Марковина, С.Н. Кореневского, могут иметь даже спиралеобразную форму с вписанными в них могилами. Возможно, эта черта является узколокальной (см.: Гумилевский И.С., 1951, 1952; Ртвеладзе Э.В., 1965; Марковин В.И., 1971, с. 37, рис. 12; Кореневский С.Н., 1990, с. 138, 139, рис. 14, 15). Могилы этого времени содержат большей частью скорченные костяки, преимущественно с южной ориентировкой. Ко второму хронологическому этапу начинают преобладать вытянутые захоронения в прямоугольных ямах и склепах (ямах, обложенных камнями). Встречаются также каменные ящики (Чеченов И.М., 1969, с. 22–26, рис. 5; Марковин В.И., 1971, с. 40). Ямы, склепы и ящики в качестве погребальных сооружений остаются характерными для данного региона и на третьем этапе.
Наиболее характерны для памятников Кабардино-Пятигорья сосуды первого и третьего типов, т. е. довольно приземистые горшки с отвернутым краем и устьем, обращенным внутрь, а также сосуды «биконической» формы с четко выделенной шейкой. Ручки у них часто имеют полушаровидную форму («энеолитического вида»), декор богат (оттиски шнура, налепы, узоры, нанесенные штампом) и покрывает в большинстве случаев самую выпуклую часть тулова сосудов. Реже встречаются сосуды с небольшим узорчатым пояском возле днища (такие сосуды более всего встречаются в районе Кавказских Минеральных Вод). Среди бронзовых украшений наиболее характерны молоточковидные и посоховидные булавки (Ртвеладзе Э.В., 1965; Газдапустаи Д., 1969, с. 142). Часто можно встретить здесь различной формы подвески и умбоновидные бляхи (Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973, с. 32, рис. 19).
Некоторые особенности как в конструкции кромлехов, так и в системе орнаментации сосудов позволяют предполагать, что в дальнейшем район Пятигорья, пожалуй, может быть выделен в самостоятельную группу, но это дело будущего.
Дигорский вариант («дигорская культура» по Е.И. Крупнову, «дигорская группа» по В.И. Марковину) охватывает в основном предгорные и горные районы Центрального Кавказа. Местные курганы в предгорных районах содержат групповые могилы, заваленные камнями, иногда перекрытые плитами. Встречаются также каменные склепы и ящики. В горных районах известны бескурганные могильники (у селений Верхний Кобан, Галиат, Чми и др.), содержащие каменные и даже деревянные склеповидные постройки.
Захоронения на всех этапах бытования местных племен почти всегда совершались в скорченном положении. Умерших, очевидно, окуривали, так как в могилах встречаются угольки. Для памятников дигорского варианта характерны сосуды II и III типов, довольно приземистые, с краями, обращенными внутрь устья, и сосуды «биконических форм». Несколько реже встречаются высокие сосуды округлых форм (IV тип). Судя по небольшому количеству опубликованных образцов, орнамент очень богат. На ранних сосудах это — тонкие ленты из оттисков шнура, вдавленных и прочерченных полос («елочный» узор, S-видные мотивы, углы и зубцы). В эпоху расцвета появляется еще более богатый декор, состоящий из самых разнообразных сочетаний отпечатков шнура, мелких налепов (иногда даже имитирующих в миниатюре «энеолитические» ручки). Керамика позднего этапа большей частью не орнаментирована.
Среди металлических изделий, характерных для дигорского варианта памятников, можно назвать булавки с «катушкообразными» навершиями («сачхерского» типа), с огромными роговидными завершениями (с «волютами») и часто покрытые выбитым (пунсонным) орнаментом, а также булавки в виде стержня с двумя-тремя отростками, отходящими от него под углом вверх. Конечно, наименование данного варианта культуры «дигорским» условно. Оно может быть заменено более емким названием в процессе дальнейших исследований местных памятников.
Прикаспийский вариант (ранее «восточный» вариант, по В.И. Марковину) выделяется наименее четко. В основном его памятниками являются отдельные погребальные комплексы и случайные находки. Он занимает предгорную территорию Чечено-Ингушетии и нижнюю часть бассейна р. Сулак (Северный Дагестан; памятники, найденные здесь, требуют еще детального изучения). Вполне возможно, что некоторые группы носителей культуры данного варианта проникали по Прикаспийской низменности далеко на юг (курган «Ярти-Тюбе» у ст. Манас). Погребальные сооружения, характерные для варианта, многообразны. Это грунтовые ямы, подземные склепы, каменные ящики (Атаев Г.Д., 1986, с. 16–20). Керамика не имеет особых, характерных черт (Атаев Г.Д., 1991, с. 39–46). Пожалуй, среди нее преобладают горшки со слабоотогнутым венчиком (I тип), сосуды удлиненных, яйцевидных (тип IV) и баночных (тип VII) форм. Изредка встречаются обломки «биконической» керамики (тип III). В целом для посуды, которой пользовались носители прикаспийского варианта, характерны лощение, ручки полушаровидных (энеолитических) форм, довольно резкая профилировка корпуса. Керамика характеризуется также бедностью декоративных мотивов (это большей частью зубцы) — «шнур» часто дополнен налепами.
Могильники, которые дают описываемый материал, — грунтовый у сел. Галашки, курганные у ст-цы Нестеровской и г. Грозного (Ингушетия), у селений Ачикулак (Ставрополье), Миатлы, Тарки, Кяхулай (Дагестан) — немногочисленны. Изучены они пока слабо, исследование объектов подобного типа еще предстоит. О специфических особенностях местных металлических изделий говорить трудно. Скорее всего, это круглые и овальные височные кольца, подвески в виде ложечек и якорьков, мелкие булавки и подвески с волютами и дисковидными навершиями.
Здесь дана самая общая характеристика вариантов (возможных культур) северокавказской общности, носители которых являлись близкородственными племенами, скорее всего, очень далекими предками современного населения Северного Кавказа. Судить же о том, племена каких вариантов могли конкретно соответствовать тем или иным этническим и языковым семьям северокавказских горцев, довольно трудно, и этот вопрос может стать темой особого исследования. Конечно, надо помнить, что в древности имели место схождения между племенами, когда их культурные особенности могли стушевываться и исчезать, возникали новые группировки со своими своеобразными чертами, поэтому полное сопоставление реконструируемых культурных вариантов с современным населением Северного Кавказа весьма рискованно.
Добытые археологами материалы в общих чертах позволяют представить хозяйство и быт населения Северного Кавказа в эпоху бронзы.
В основе хозяйства местных племен лежали скотоводство и земледелие. Первое документируется отдельными находками костей домашних животных в захоронениях (могильники у Пятигорска, Усть-Джегуты, станиц Суворовской, пос. Холоднородниковского, сел. Чегем, Галашек и многих других). Трудно, пользуясь только материалом погребальных памятников, говорить о составе стад. Предположительно можно думать, что главным богатством у древнего населения являлся мелкий рогатый скот. Имеется ряд предметов, указывающих на это, — металлические изображения овец найдены в г. Кисловодске, в Холоднородниковском, Хасавюрте. Волюты-навершия булавок также можно рассматривать как стилизованные изображения овечьих рогов (табл. 86, 16, 17). Помимо овец, древнее население разводило крупный рогатый скот и лошадей. Среди домашних животных можно отметить еще собаку. Лошади и быки могли использоваться для перевозки тяжелых грузов на телегах, на что указывает находка хижины-повозки в Ульском кургане.
Обилие керамических находок древней посуды свидетельствует об оседлой форме ведения хозяйства, но это не означает, что древние жители Северного Кавказа не могли устраивать временные откочевки со своими стадами на высокогорные пастбища, что в конечном итоге привело к освоению высотных зон Кавказа.
Среди случайных находок и погребального инвентаря можно выделить серию земледельческих орудий — терочников, ладьевидных зернотерок, кремневых вкладышей для серпов, каменных мотыжек. Они являлись орудиями вспашки, уборки урожая и помола зерна.
Уже говорилось, что могильные памятники содержат большое количество изделий из бронзы. По ним можно восстановить все процессы обработки металла — от отливки отдельных изделий в специальных матрицах и даже по восковой модели (предметы, богато украшенные выпуклым узором) до обработки их проковкой и подшлифовкой. Некоторые предметы покрыты также выбитым (пунсонным) узором. Это навершия роговидных булавок, полусферические и трапециевидные бляхи. Последние найдены в подкурганных захоронениях у пос. Нежинского близ г. Кисловодска и у ст-цы Петропавловской (Гей А.Н., Кореневский С.Н., 1989, с. 270–278, рис. 2, 4).
Помимо бронзы, древние жители Северного Кавказа изредка использовали серебро и золото. Так, серебряные полусферические бляхи были найдены в сел. Ардон, колечки и спиральки — в курганах ст-цы Чамлыцкой, пос. Праздничного, с. Летницкого; золотые кольца обнаружены в курганах сел. Нартан, ст-цы Новосвободной (впускное погребение). Можно предполагать, что древняя металлообработка базировалась на местной рудной базе.
При описании инвентаря уже говорилось о мастерстве в обработке камня. Такие изделия, как просверленные булавы и топорики «кабардино-пятигорского типа», выполненные с огромным мастерством, указывают на прекрасный вкус древних жителей Кавказа. Они умели не только подобрать красивый камень (змеевик, кварцит, габбро, гнейс и пр.), но и прекрасно отполировать свое изделие, придав ему законченно-совершенную форму.
Очень трудно судить по отдельным отрывочным данным, полученным в основном только при вскрытии могильных сооружений, о социальном строе первобытных племен. Скорее всего, это были сообщества с патриархальными отношениями. Во главе племен могли стоять вожди, исполнявшие также жреческие функции.
О сложности культов мы можем сейчас только догадываться. Их полное осмысление, вероятно, невозможно. Однако обилие камня в могилах, окружение их охранными кольцами-кромлехами, засыпка могил охрой и угольками, сопровождение умерших различными вещами, указывает на многогранность верований древнего населения Кавказа.
Горцы Кавказа в эпоху бронзы не жили изолированно. Пастовые бусы цилиндрических форм, часто встречающиеся в могилах, являются предметами переднеазиатского и ближневосточного импорта, а антропоморфные статуэтки указывают на не очень еще ясные связи с населением Средиземноморья. Такие предметы могли поступать на Северный Кавказ через посредство жителей Закавказья. Горные перевалы, как и просторы Черного и Каспийского морей, не являлись препятствием. В эпоху бронзы люди уже выходили в плавания. Они также хорошо знали суровые особенности высокогорных дорог. Явно под влиянием закавказских форм появляются у местного населения булавки с навершиями в виде катушек (сачхерских форм), как и кинжальные клинки с отверстиями для крепления рукоятки. В могильнике сел. Галашки (Ингушетия) был даже найден бронзовый топорик закавказского типа (Крупнов Е.И., 1950б, с. 92–94, рис. 25, 3). Об определенной близости закавказских и северокавказских культур свидетельствуют и некоторые общие черты в погребальном ритуале — каменные насыпи курганов, кромлехи и каменные вымостки. Возможно, эти общие черты объясняются близостью религиозных представлений.
Следует еще упомянуть о связях с горным Дагестаном. Описанный выше прикаспийский вариант общности несет явные черты влияния культуры древнего дагестанского населения. Особенно это касается курганов в бассейне р. Сулак и некоторых памятников Прикаспия.
Без учета всех, очень бегло указанных здесь связей древних северокавказских племен трудно представить себе их быт и хозяйство. Население Северного Кавказа не жило изолированно, словно запертое в ущелья и долины, оно общалось и со своими соседями, обитавшими в степях, и с теми, которые находились по ту сторону Хребта — в Закавказье. Дальнейшие археологические работы, несомненно, позволят углубить и всесторонне расширить наши знания не только о повседневной жизни горцев Северного Кавказа, но и о тех исторических ситуациях, которые складывались в эпоху бронзы на всем пространстве Кавказского перешейка.
Глава 4 Северо-Восточный Кавказ в эпоху бронзы (В.И. Марковин)
Северо-Восточный Кавказ (Дагестан, Чечня и Ингушетия) долгие годы интересовал ученых более всего как своеобразный этнографический музей. Только с 70-х годов XIX в. можно говорить о начальном этапе археологического изучения данного региона (Мунчаев Р.М., 1954, с. 5, 6), когда раскопки вели здесь случайные лица (И. Черный, Н. Нарышкин, М.-Б. Карчагский). Добытые ими материалы остались неизвестными.
Подготовка к V археологическому съезду и сам съезд, состоявшийся в Тифлисе к 1881 г., оживили интерес к древностям Северо-Восточного Кавказа. В плане археологических исследований, намеченных съездом, значилось изучение памятников первобытности. Работы, проведенные в те годы A. В. Комаровым, С.В. Штейном, А.А. Русовым, К.А. Байером и другими в районе Дербента, Дешлагара (ныне Сергокала), Чиркаты и других пунктов, позволили обнаружить весьма ранние курганные группы и отдельные могилы (Комаров А.В., 1882, с. 436–439; Штейн С.В., 1882, с. 476, 477; Русов А.А., 1882, с. 518 и след.). Эти ученые действовали с большим знанием дела. Многие памятники, обнаруженные ими, имеют прямое отношение к эпохе бронзы (Мунчаев Р.М., 1954, с. 7–9; Котович В.М., 1985, с. 59 и след.). Указанные работы были стимулированы V археологическим съездом (Майков Л., 1882; Мунчаев Р.М., 1959а, с. 12, 13). Однако после съезда лишь отдельные исследователи продолжали интересоваться древностями Северо-Восточного Кавказа. Это, прежде всего, Д.Н. Анучин, затем Г. Бапст, А.Н. Грен, Г.А. Вертепов, Е.И. Козубский, В.И. Долбежев, А.Л. Млокосевич. Некоторые из добытых ими материалов получили определенное обобщение в труде А.А. Иессена «Работы на Сулаке» (Иессен А.А., 1935, с. 34, 35). В нем учтены памятники, исследованные в конце XIX — начале XX в., относящиеся по времени от эпохи бронзы до средневековья (Мунчаев Р.М., 1959а, с. 12–14; Крупнов Е.И., 1960, с. 34–40). Только с 30-х годов XX в. оживляется интерес к памятникам эпохи бронзы. Здесь следует, прежде всего, указать на обследование, проведенное А.А. Иессеном на основе старых находок в бассейне р. Сулак и ее притоков. Это позволило ему говорить о заселении значительной части горного Дагестана еще в эпоху бронзы (Иессен А.А., 1935, с. 37). Можно также назвать работы А.П. Круглова, в которых систематизированы памятники Чечни и Дагестана, относящиеся к III — началу I тысячелетия до н. э. (Круглов А.П., 1940, с. 65; 1949; 1958, с. 30 и след.).
Дальнейшие работы по изучению древностей эпохи бронзы на территории Северо-Восточного Кавказа были возобновлены лишь после Великой Отечественной войны. В 1947 г. в Дагестане проводит исследования Е.И. Крупнов (Крупнов Е.И., 1951б), а затем археологические изыскания в 1949–1951 гг. возглавляет К.Ф. Смирнов. Им же были написаны первые итоговые работы, которыми он внес важные коррективы в изучение эпохи бронзы Дагестана (Смирнов К.Ф., 1951, с. 226 и след.; 1952, с. 83–89). Отдельные крупные статьи, основанные на материалах, добытых К.Ф. Смирновым в районе сел. Карабудахкент и ст. Манас, были опубликованы совместно с Р.М. Мунчаевым (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 167 и след.; 1958, с. 147–175). В 1954 г. обследование горных районов Дагестана предпринимает Р.М. Мунчаев (Мунчаев Р.М., 1958, с. 41–49). В дальнейшем в работах постоянно действующей Дагестанской археологической экспедиции можно видеть таких исследователей, как В.И. Канивец, В.Г. Котович, В.М. Котович, М.Г. Гаджиев и др. Уже работы этой экспедиции в 1955–1956 гг. позволили ввести в научный оборот новый археологический материал, с помощью которого в предварительном плане памятники эпохи бронзы дагестанских предгорий были разбиты на три этапа начиная с первой половины II тысячелетия до н. э. (Канивец В.И., 1957, с. 157–161; 1959, с. 49–51). Однако в дальнейшем новые материалы внесли некоторые изменения в обобщения, сделанные В.И. Канивцом в те годы.
В 1959 г. в Махачкале состоялась научная сессия, посвященная археологии Дагестана. На ней были подведены определенные итоги в археологическом изучении Страны гор. Поднятые на сессии темы, касающиеся вопросов каменного века, энеолита и эпохи бронзы, вышли за рамки Дагестана и позволили поставить широкие задачи по изучению всего Кавказского региона (Мунчаев Р.М., 1959б, с. 334–337).
Исследования древностей Чечни и Ингушетии того времени начались с организации Северокавказской экспедиции (начальник Е.И. Крупнов), когда один из ее отрядов в 1956 г. обнаружил могильник близ сел. Асланбек-Шерипово (Марковин В.И., Кузнецов В.А., 1961, с. 107–112), названный по имени ближайшей средневековой башни могильником Гатын-Кале. В дальнейшем довольно полно исследованный, он позволил заполнить определенный пробел и в общих чертах охарактеризовать культуру этой части Кавказа во II тысячелетии до н. э. (Марковин В.И., 1963а, с. 49–135). Тогда В.И. Марковин относил этот памятник к «восточному» варианту северокавказской культуры, отмечая, однако, его большое сходство с дагестанскими древностями (Марковин В.И., 1960б, с. 64–66, 103; 1963, с. 135). В дальнейшем М.Г. Гаджиев еще раз специально обратился к находкам из могильника Гатын-Кале, рассматривая их как характерные для особой «гинчинской» культуры (Гаджиев М.Г., 1974а, с. 19–28). В 1966 г. в горной Чечне у сел. Харсеной исследовался еще один могильник, не менее важный для характеристики эпохи бронзы (Марковин В.И., Мужухоев М.Б., 1979, с. 10, 11, рис. 1).
Несколько позже в Чечне был открыт у сел. Бельты Ножай-Юртовского района Бельтинский могильник эпохи бронзы, давший важные материалы для изучения этой эпохи (Ерзункаева К.З., 1979б, с. 13–18; Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 78–98).
Особенно продуктивными показались исследования, проводимые дагестанскими археологами под руководством В.Г. Котовича. Работы отряда М.И. Пикуль в нагорном Дагестане в 1956 г. привели к открытию могильника Гинчи (расположен у одноименного хутора близ Тидиба), давшего богатейшие материалы для восстановления древнейшей истории всей восточной части Кавказа. Детально опубликованный М.Г. Гаджиевым, он послужил основой для общей характеристики всего региона (Гаджиев М.Г., 1962, с. 166–188; 1964а, с. 233–259; 1969). Не менее важны раскопки Гонобского могильника у сел. Тидиб. Здесь В.Г. Котович вскрыл многоярусные захоронения довольно раннего облика (Котович В.Г., 1961а, с. 25–36). Тут же следует отметить работы по изучению Верхнегунибского поселения эпохи бронзы, начатые В.Г. Котовичем, а затем продолженные В.М. Котович. Раскопки, которые были предприняты в 1957 г. и продолжались с перерывами до 1964 г., дали интересный материал для изучения не только бытовых черт, но и архитектурного искусства древнего населения высокогорного Дагестана (Котович В.М., 1961; 1965).
Подводя в 1960 г. некоторые итоги в изучении далекого прошлого Дагестана, В.Г. Котович и Н.Б. Шейхов вполне резонно отмечали как специфический характер культуры Дагестана в эпоху бронзы, так и возможность выделения в ней нескольких локальных подгрупп (Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960, с. 338–341; Крупнов Е.И., 1964а, с. 7).
Последующие работы местных археологов позволили подойти к решению вопросов, касающихся хронологии древних памятников, их ареала, культурной принадлежности, хозяйства и быта дагестанских племен в эпоху бронзы (Котович В.Г., 1965, с. 5–13; 1982, с. 138–168; Котович В.М., 1965, с. 211 и след.; Исаков М.И., 1966; Гаджиев М.Г., 1974а, с. 25–28).
Полевые и лабораторные исследования памятников и археологических материалов Северо-Восточного Кавказа, проведенные в 70-80-е годы, дали возможность создать серию важных работ обобщающего и публикационного характера (Агларов М.А., 1974; Атаев Г.Д., 1974; Котович В.М., 1976; Гаджиев М.Г., 1974а; 1980б, с. 7–13; 1983а, с. 6–42; 1985, с. 10–22; 1986а, с. 22–37; 1987а, с. 5–17; 1987б; 1989, с. 23–45; Магомедов Р.Г., 1987, с. 22–32; Маммаев М.М., 1989, с. 53 и след.; Багаев М.Х., 1986, с. 66–74; Абакаров А.И., Давудов О.М., 1993 и др.). Ученые могли принять участие в написании многотомной «Истории Дагестана» (История Дагестана, 1967, т. 1) и первого тома такого крупного издания, как «История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в.» (История народов…, 1988, т. 1). Однако еще нельзя сказать, что археологические материалы Северо-Восточного Кавказа изучены с предельной ясностью (Магомедов Р.Г., 1987, с. 22–31). Этого пока нет, хотя новейшие монографические исследования (Гаджиев М.Г., 1991; Магомедов Р.Г., 1992) дают достаточно четкое представление о тех процессах, которые происходили в этой части Кавказа в эпоху бронзы. Настоящая работа также может рассматриваться лишь как схематический очерк, требующий тщательных уточнений (карта 6).
Карта 6. Основные памятники Северо-Восточного Кавказа в эпоху бронзы.
а — памятники эпохи бронзы.
1 — г. Дербент; 2 — сел. Джемикент; 3 — сел. Сергокала (б. Дешлагар); 4 — сел. Каякент; 5 — сел. Мамраш; 6 — сел. Гильяр; 7 — сел. Шаракун; 8 — сел. Утамыш; 9 — пос. Инчхе (Токачи); 10 — г. Дагестанские Огни; 11 — сел. Берикей; 12 — сел. Башликент (Шахсенгир); 13 — ст. Манас (Каркомахола); 14 — сел. Карабудахкент; 15 — сел. Уйташ; 16 — сел. Ленинкент; 17 — урочище Капчугай; 18 — г. Буйнакск; 19 — сел. Гуниб (Верхний Гуниб); 20 — сел. Ругуджа; 21 — сел. Чох; 22 — сел. Мекеги; 23 — сел. Усиша; 24 — сел. Кули; 25 — сел. Анди (Хабочу); 26 — сел. Гагатль (Галгалатли); 27 — хут. Гинчи; 28 — хут. Гоно; 29 — сел. Мути; 30 — сел. Ирганай; 31 — сел. Миатлы; 32 — сел. Старый Чиркей (Тадшоб); 33 — сел. Верхний Чирюрт (Сигитма); 34 — урочище Кизил-Яр; 35 — урочище Чампар; 36 — сел. Кафыркумух (Гентал); 37 — сел. Великент; 38 — хут. Экибулак (Чиркутан); 39 — сел. Харачой; 40 — сел. Ведено; 41 — сел. Дарго; 42 — сел. Дуба-Юрт; 43 — сел. Бельты; 44 — сел. Мескеты; 45 — сел. Хал-Килой; 46 — Гатын-Кале; 47 — сел. Харсеной; 48 — сел. Хунзах (Чинна); 49 — сел. Эгикал.
Еще в эпоху бытования куро-аракской культуры на территории Дагестана появляется керамика, покрытая грубой обмазкой и «орнаментированная валиком, украшенным защипами или округлыми вдавлениями». Такую керамику Р.М. Мунчаев рассматривает как «наиболее специфическую особенность», характеризующую дагестанский вариант куро-аракской культуры (Мунчаев Р.М., 1978, с. 189). Правда, М.Г. Гаджиев ее появление среди памятников относит к поздней фазе данной культуры (Гаджиев М.Г., 1987б, с. 28). Однако керамика с грубой обмазкой становится характерной для всей эпохи бронзы Северо-Восточного Кавказа. Это обстоятельство указывает в первую очередь на непрерывность развития местных культур в эпоху бронзы и дает определенную ориентацию при их изучении.
Наибольший интерес среди археологических памятников Дагестана представляют древние поселения. Они обнаружены в разных зонах — от каспийских прибрежий и до высокогорных районов. К их классификации предложены разные подходы. Так, В.Г. Котович и Р.М. Мунчаев делят поселения на горные и равнинные, М.Г. Гаджиев — на постоянные и сезонные и, в свою очередь, на скальные и долинные. Выделяется и еще одна группа поселений, характерная для Прикаспийской низменности (Гаджиев М.Г., 1989, с. 23, 24, 33). Обратимся к приморью. Для нашей темы важно Джемикентское поселение, находящееся у сел. Джемикент в Южном Дагестане. Оно занимало холм длиной около 190 м. Поселение впервые раскапывалось А.А. Русовым, а затем А.П. Кругловым (Русов А.А., 1882, с. 595–601; Круглов А.П., 1958, с. 30–44).
Жилища, обнаруженные в Джемикенте, являлись землянками и полуземлянками, имевшими форму неправильных четырехугольников. Это отличает их от жилых построек круглого плана более ранних Каякентских (Геметюбе I, II) и Великентского поселений того же прикаспийского региона, у которых выступавшие над землей стены возводились из плетня и сырцового кирпича (Гаджиев М.Г., 1991, с. 164, 165). Несомненно, архитектура круглоплановых построек восходит к примитивным жилищам типа шатра, чума и т. д.
Устройство домов Джемикентского поселения относительно сложно. Каменные обкладки, проходившие вдоль одной из стен, являлись лежанками. Две землянки, раскопанные А.А. Русовым, соединялись небольшим проходом. Одна из них, лучше сохранившаяся, имела длину около 2,30 м (оставшиеся стены достигали высоты 1,06 м). Внутри другой землянки обнаружены остатки печи для выпечки хлеба (Русов А.А., 1882, с. 601). Третье жилище, исследованное А.П. Кругловым, также имело каменную обкладку (в один ряд), проходившую вдоль его стен. В полу были выкопаны две небольшие круглые ямы (диаметром около 0,50 м), предназначавшиеся для установки крупного сосуда и еще для каких-то неясных хозяйственных целей. На расстоянии около 2 м от стены устроен очаг в виде углубления (ширина его 0,4 м, глубина 0,10 м), «дно которого было выложено плоскими гальками». Второй очаг (возможно, располагался вне помещения) находился на 1 м выше предыдущего (на древней дневной поверхности) и «имел четырехугольную форму и, подобно первому очагу, представлял собой вымостку из гальки, положенную… местами в несколько рядов» (Круглов А.П., 1958, с. 33).
Расположение Джемикентского поселения на высоком холме не является чем-то необычным. На вершинах небольших всхолмлений располагались и такие поселения, как Мамраш, Ходжалкала, Гильяр, Шаракун и др. (Котович В.Г., 1959, с. 135; Котович В.М., 1964, с. 179).
Керамика, найденная в Джемикенте, изготовлена из глины комковатой структуры. Обжиг был неравномерным. Часть керамики имеет заглаженную и лощеную поверхность, а некоторые образцы — даже тканевую прослойку, что сближает их с куро-аракской посудой (табл. 87, 1). Среди восстановленных форм следует назвать неглубокие миски со слегка загнутым краем, некоторые из них возле устья имеют круглые отверстия. Наиболее крупные миски достигали в диаметре 37 см. Крупные горшки имели высокое горло, сильно утолщенное дно. Об их размерах можно судить по величине тулова, диаметр которого у некоторых образцов доходил до 53 см. Помимо этого, в Джемикенте найдены обломки небольших банок с округло-выпуклыми стенками, сосудов конической формы. Орнамент керамики несложен — отдельные косые и угловые нарезки, налепы (табл. 87, 2–4). Некоторые образцы посуды имели полушарные ручки и ручки-выступы (Круглов А.П., 1958, с. 34–43, рис. 10, 11). А.П. Круглов среди керамических находок упоминает еще обломок модельки глиняного колеса от повозки (диаметр, его 11 см.; табл. 87, 5) и круглые в сечении столбики, которые, по его мнению, могли служить основаниями статуэток (Круглов А.П., 1958, с. 37, 44, рис. 8). Каменные орудия, обнаруженные в Джемикентском поселении, немногочисленны. Это кремневые и зубчатые вкладыши в серпы (табл. 87, 6, 7), долотовидное орудие и две довольно массивные зернотерки ладьевидной формы (длина их 48 и 60 см, ширина 25 и 27 см). Сделаны они были, скорее всего, из песчаника (Круглов А.П., 1958, с. 36, 43, рис. 8, 9).
Таблица 87. Дагестан. Археологические находки с поселений.
1–7 — поселение у сел. Джемикент (1–5 — керамика; обломки посуды и модель глиняного колеса; 6, 7 — кремневые вкладыши); 8-36 — Верхнегунибское поселение у сел. Гуниб (керамика нижнего, третьего слоя).
1–7 — по А.П. Круглову; 8-36 — по В.М. Котович.
В главе о куро-аракской культуре неоднократно упоминались такие поселения, как Чиркейское, Чиркатинское, Сигитминское и др. Особенно интересны поселения, стоящие на хронологической грани между ранней и средней бронзой. Краткое ознакомление с некоторыми из них позволит более полно представить пути становления горской архитектуры. Попутно рассмотрим археологические находки.
Обратимся к Чиркейскому поселению, находившемуся близ бывшего сел. Старый Чиркей. Оно занимало останец древней террасы по левому берегу р. Сулак. Здесь можно было видеть круглоплановые постройки диаметром до 5,20 м с входным коридором трапециевидного плана. Внутри помещения вдоль стен была сделана лежанка, а в центре его располагался круглый очаг. Найденные при раскопках предметы представлены крупными керамическими сосудами мягких округлых и яйцевидных форм, но с подчеркнуто выделенной верхней частью, а также мисками и кружками. Ручки и орнамент на сосудах сохраняют энеолитический облик. Уникальны находки глиняных плит-жаровен дисковидной формы и в виде сковороды с невысокими бортиками со сквозными отверстиями. Интересен набор металлических изделий — это наконечник копья с длинным насадом (изготовлен из чистой меди), тесло, нож ромбической формы, очковидные привески, сделанные из мышьяковистой бронзы. Упомянутые находки могут быть дополнены каменными орудиями труда, отдельными предметами из кости, кремневыми вкладышами для серпов (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 15–23; Кореневский С.Н., 1976, с. 40–44). Наличие круглоплановых жилищ сближает Чиркейское поселение с энеолитическими поселениями типа Гинчи. По характеру инвентаря и жилых остатков оно примыкает к Мекегинскому поселению, занимая как бы промежуточное положение между первым и вторым (Гаджиев М.Г., 1987б, с. 28–30; 1991, с. 145–147, рис. 34, 35, 42).
Не меньший интерес представляет Сигитминское (верхнее) поселение. Оно расположено на правом берегу р. Сулак на горе Сигитма и занимает площадь около 500 кв. м (Гаджиев М.Г., 1991, с. 160–162, рис. 48). Защищенное обрывом скальной гряды, оно состояло из углубленных в скалу жилищ (иногда лишь одной стороной жилое помещение врезано в скальную основу), стены которых были надстроены сухой кладкой. Одно из раскопанных помещений (№ 1) имело размеры 4×3,5 м. «Внутри жилища, — пишет В.И. Канивец, — направо от входа, у южной стены, находились печь и лежанка, высеченная в скале, а прямо, у восточной стены, располагался очаг» (Канивец В.И., 1957, с. 158).
В другом помещении (№ 3, оно углублено в скалу на 1,7 м, его площадь 5×4–3,8 м) обнаружен круглый очаг, окруженный глиняным кольцом (диаметр 0,7 м). Верхняя часть его, поддержанная камнем, покрыта выпуклым узором — стилизованными бараньими головками и кружками (табл. 88, 9). На Сигитме, помимо того, была обнаружена сводчатая печь почти квадратного плана (1,3×1,2 м), основание которой состояло из пода и находившегося «слева от него канала». Такие печи служили для выпечки хлеба и сушки зерна (Канивец В.И., 1957, с. 158; Гаджиев М.Г., 1983а, с. 25). Интересно, что остатки одной из таких печей также были украшены нарезным и налепным орнаментом (современные жители Дагестана и сейчас часто украшают камины и печи резным живописным и налепным узором).
Таблица 88. Дагестан. Археологические материалы.
1–6 — Верхнегунибское поселение (1, 2 — керамические рельефы; 3–6 — бронза; 1–3, 5 — нижний третий слой; 4, 6 — средний, второй слой, по В.М. Котович); 7-10 — Верхнее Сигитминское поселение (7 — бронза; 8, 10 — кость; 9 — глина, по В.И. Канивцу); 11 — курган «Катарагачтапа» у Дербента, статуэтка из глины (по А.А. Русову).
Кровля жилых помещений поддерживалась деревянными столбами, основания которых были закреплены в скальной основе. М.Г. Гаджиев обратил внимание на закругленные углы построек Сигитмы. Вполне возможно, что именно тогда происходила смена архитектурно-строительных традиций — переход от круглоплановых жилищ к прямоугольным (Гаджиев М.Г., 1987б, с. 30; 1991, с. 148, 149, 162, рис. 49).
Инвентарь, найденный на Сигитминском поселении, не очень велик. Это «орудия труда — каменные зернотерки, кремневый вкладыш серпа, костяные шилья и наконечник гарпуна, глиняные пряслица для веретена, оружие — обломок медного наконечника копья, очевидно, месопотамского происхождения, костяной топорик, кремневые и костяные наконечники стрел, своеобразные изделия из песчаника, обычно называемые „выпрямителями древков стрел“, и, наконец, большое количество обломков посуды» (табл. 88, 7, 8, 10) (Канивец В.И., 1957, с. 159). Следует выделить бронзовый наконечник копья с насадом, аналогичный чиркейской находке (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 26, 27, рис. 13, 6), что же касается костяного топорика, то он мог быть муфтой для крепления каменного клинка. Керамика Сигитмы характерна для Дагестана эпохи бронзы. Она украшена отдельными налетами, снабжена ручками «энеолитического» типа (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 28, 29, рис. 14, 1-29).
Находки «выпрямителя стрел», каменных топориков и посуды, покрытой шнуровым узором, могут указывать на достаточно ранние контакты с населением северокавказской общности.
Не менее интересны материалы поселения Галгалатли I у сел. Гагатль и временного, сезонного селища Чинна у сел. Хунзах, как и некоторых других бытовых памятников (Атаев Д.М., Кушнарева К.Х., 1966, с. 68–72; Гаджиев М.Г., 1983а, с. 31–37; 1991, с. 41, 42, 158–160). Однако все они не дают такого разнообразия и обилия материалов, как Верхнегунибское поселение. Оно представляет огромный историко-этнографический интерес, тем более, что это поселение было обитаемо очень длительное время. Верхнегунибские комплексы не только дали богатейшую коллекцию археологических находок, но и позволили изучить строительную технику древности, планировку зданий, способы возведения фортификационных сооружений. Это поселение является своеобразным музеем для изучения истоков и основных особенностей горской архитектуры.
Верхнегунибское поселение открыто в высокогорной части Дагестана и так названо по местности Верхний Гуниб, возвышающейся над сел. Гуниб (бассейн р. Кара-Койсу). Поселение занимает северо-западную часть плато, имеющего форму усеченного конуса и расположенного на высоте 2000 м. С севера оно ограждено отвесом скал, с востока и запада — ущельями. К поселению можно было подойти только с юга, хотя и здесь склоны плато поднимались вверх с уклоном до 45°. Судя по имеющимся данным, жители горного Дагестана в эпоху бронзы всегда стремились располагать свои поселки на местах, хорошо отвечающих целям обороны, — по горным склонам, на скальных утесах и вершинах (уже упоминавшиеся Сигитма, Чиркей, а также Усиша, Кули и др. См.: Котович В.М., 1965, с. 19, 20). Будучи расположенным на склоне горы, Верхнегунибское поселение имело террасовидную ступенчатую планировку. Однако с трех сторон (южной, восточной и западной) оно было окружено стенами, носившими оборонительный характер. Стены следуют рельефу местности (табл. 89). При их возведении заметно стремление крупные плиты известняка положить с краев, а пространство между ними забутовать более мелким камнем. Наиболее крупные плиты положены с внешней стороны. Толщина стен достигает 1,20 м, но расширяется по углам (Котович В.М., 1965, с. 59–65).
Таблица 89. Дагестан. Верхнегунибское поселение у сел. Гуниб.
а — камни кладки; б — глиняная масса; в — раскопанные участки стен; г — стены, выступающие на поверхность.
1 — общий план (черная заливка — раскопанные участки стен; штриховка — стены, выступающие на поверхность); 2 — план помещений (жилищ) 1 и 2; 3 — план помещений 3 (решетчатая штриховка — обожженная глина); 4 — характер кладки оборонительной стены (вид с северо-востока). По В.М. Котович.
Архитектура Верхнегунибского поселения целиком соответствовала его ступенчатой планировке. Так, стены построек, проходившие поперек склона, имели большую длину (отдельные из них протянуты через все поселение, спускаясь постепенно вниз). Жилые помещения были довольно значительных размеров — до 36–42 кв. м. Возможно, центральная часть поселения не была застроена и использовалась в качестве загона для скота.
При возведении построек предварительно выравнивались площадки в скальной основе и для стен выбивались специальные гнезда шириной до 1,50 м (они шли поперек склона). Все работы велись насухо, но камни старались укладывать «в замок», чтобы стыки отдельных блоков не совпадали. Стены пристраивали друг к другу впритык, без попыток как-либо связать их между собой (табл. 89, 2, 3). Покатость склона привела к тому, что внутри жилищ полом служили не одна, а две-три выровненные горизонтальные площадки. Самые верхние из них являлись лежанками (в одном из помещений найден печной канал, с помощью которого такое каменное ложе, прикрытое сланцевыми плитами, обогревалось). В некоторых постройках были обнаружены глинобитные двухкамерные, сводчатые печи («коры»). Они служили не только для обогревания жилья, но и для приготовления пищи, просушки зерна, выпечки хлеба. В.М. Котович предполагает, что такие печи могли иметь специальные дымоходы. Для поддержания тепла в помещении служили открытые и углубленные в пол очаги. По краям они были обложены камнями (Котович В.М., 1965, с. 27–77). С южной, наиболее освещенной стороны построек находились входные проемы. Двери могли быть деревянными. С одного края они снабжались массивным стержнем с несколько выступающими концами. Последние закреплялись в своеобразных каменных «петлях», укрепленных в пороге и притолоке дверного проема, обеспечивая свободное вращение (Котович В.М., 1965, с. 74). Задняя стена помещений была глухой. Над одной из построек, примыкавшей к скале, удалось обнаружить остатки кровли в виде поперечных бревен, перекрытых сверху плитами сланца и затем утрамбованной землей (Котович В.М., 1965, с. 71, 72).
Прежде всего, это поселение дало возможность изучить целый комплекс вещей. По степени древности они могут быть разделены на три горизонта (слоя). Самый древний слой — третий. В нем было обнаружено свыше 4,5 тыс. фрагментов посуды и отдельных изделий из глины. Посуда представлена двумя большими группами — с заглаженной поверхностью и покрытая обмазкой. В.М. Котович делит ее, в свою очередь, на столовую и кухонную. Это деление, конечно, условно, и здесь мы его придерживаться не будем. Среди керамики интересна серия небольших сосудиков шаровидной формы с низким горлом и без ручек. Высота их не превышает 8-10 см (табл. 87, 8, 12). Несколько реже встречались круглодонные, «с острореберным перегибом» тулова, они были снабжены ручками (два сосуда имели выступы, заменявшие ручки). Диаметр тулова у этих сосудов до 8 см, высота 4,5–5 см (табл. 87, 9, 14). Особую категорию составляют миски с расширяющимся коническим устьем, они иногда снабжены ручками (табл. 87, 10, 11, 15–17, 20). Высота их не превышает 7–9 см, наибольший диаметр 19 см. Описанная посуда сделана из глины с примесью комочков известняка, она хорошо заглажена и даже порой залощена.
Еще более многочисленны горшки баночной формы (табл. 87, 13, 18), сосуды с округлым корпусом (типа кувшинов; табл. 87, 25), горшки с умеренно вздутым корпусом (табл. 87, 22, 23, 26) и даже напоминающие современные «чугунки» (табл. 87, 21). Величина их различна: диаметры тулова от 15 до 40 см, высота, определяемая условно, от 19 до 50 см. Дно у этих сосудов не всегда устойчиво, но оно хорошо сформовано и часто имеет закраину. Некоторые из них снабжены ручками. Вся эта посуда покрыта грубой обмазкой, исключение составляет лишь приустьевая часть, которая тщательно заглажена.
Орнаментика керамики довольно проста (табл. 87, 22–24, 26–36). Это налепной валик, рассеченный вдавлениями и насечками, отделяющий грубо обмазанную часть сосуда от сглаженной, рельефные трезубцы и шишечки, горизонтальный поясок из небольших вмятин, иногда поясок из вдавлений, образующих опущенные вниз зубцы. Все виды орнамента более всего характерны для сосудов, покрытых обмазкой, которая порой у границы с гладкой поверхностью (если нет орнаментального пояска) образует утолщенный бордюр.
Нарезной орнамент состоит из слегка подштрихованных углов, горизонтально положенной «елочки» и других несложных элементов декора. Этот орнамент встречается и на заглаженной посуде (Котович В.М., 1965, с. 146–160, рис. 52–56).
На поселении были найдены две обломанные глиняные фигурки животных. Они миниатюрны (3×2,5×1 и 3,8×2×1 см) и, скорее всего, изображают быков (табл. 90, 30, 31). В третьем слое были найдены также несколько обломков глиняных плиток («кирпичей») толщиной 5–5,5 см с рельефными изображениями полос, роговидных налепов и зигзагов, трехлепестковых розеток (табл. 88, 1, 2). Эти находки, как считает В.М. Котович, имели культовое назначение (Котович В.М., 1965, с. 160–170).
Таблица 90. Верхнегунибское поселение. Археологические находки (по В.М. Котович).
1, 2, 6, 16–23 — кость; 3, 4, 7-15, 24–29, 32–43 — камень (7–9, 11–15, 24–29 — кремень); 5 — бронза; 30, 31 — керамика.
2, 4, 7-10, 16, 19, 20, 21, 24, 26, 30, 32, 40–42 — нижний третий слой.
1, 5, 12, 15, 22, 23, 25, 27, 33, 36, 37, 43 — средний второй слой.
3, 6, 11, 13, 14, 17, 18, 28, 29, 31 — верхний, первый слой.
Значительное место среди верхнегунибских находок занимают изделия из камня. Это мотыги, сделанные из галек, ступки, песты, терочники-куранты, клиновидные орудия, ладьевидные зернотерки (табл. 90, 32–43). Все эти предметы находят множество аналогий среди памятников Кавказа. Не менее характерны для эпохи бронзы кремневые вкладыши для серпов, снабженные режущими зубчиками (табл. 90, 24–29). Помимо них, в третьем слое найдены кремневые ножевидные пластинки, которые могли употребляться как режущие орудия. Среди предметов из кремня следует назвать еще девять наконечников стрел (табл. 90, 7–9, 11–15), обнаруженных в третьем слое, два из них имеют выемки у основания, остальные снабжены черенками (Котович В.М., 1965, с. 100–113, 124, 125). Следует тут же отметить, что для восточной части Кавказа более всего характерны именно черешковые наконечники стрел, выемчатые наконечники чаще встречаются в более западных его районах. Четыре кремневых наконечника имели округлые основания (табл. 90, 14). В.М. Котович считает, что они могли служить для оснастки дротиков. Интересна булава грушевидной формы, сделанная из арагонита — просвечивающего камня золотистого тона (табл. 90, 10). Предмет этот был обнаружен в помещении (Котович В.М., 1965, с. 133). Подобной формы булавы широко бытовали в эпоху бронзы.
Среди находок из кости можно видеть лощила, шилья и притупленные острия (возможно, употреблялись в ткачестве) иглы с ушками, пряслица, игральные кости — альчики (табл. 90, 18, 19, 21, 22). Металлических — бронзовых предметов немного. Можно назвать четырехгранное шило, характерное для эпохи бронзы (табл. 88, 5), и штыковидный наконечник копья (табл. 88, 3).
Среди украшений, обнаруженных в древнейшем слое поселения, В.М. Котович упоминает костяную плоскую, коротко-цилиндрическую бусину и ее заготовку (табл. 90, 2), колечки (из трубчатой кости барана, табл. 90, 1), подвески из раковин каспийского моллюска Didacna и обломки оригинального костяного браслета, покрытого циркульным орнаментом. На руке он стягивался шнуром, продетым в отверстия (табл. 90, 20) (Котович В.М., 1965, с. 113–123,137-145). Интересно, что, несмотря на разницу в характере построек и в зональном расположении поселений (Верхний Гуниб и Галгалатли I — в глубинных нагорных районах, Чиркей и Сигитма — в регионах, открывающихся в степь, а Джемикент — в Прикаспии), в них найдены некоторые сходные категории предметов. Особенно это касается керамической посуды, и, прежде всего, мисок и чаш.
Здесь следует еще остановиться на погребальных комплексах, которые хронологически могут быть соотнесены с описанными жилыми комплексами. Раскапывая Джемикентское поселение, А.П. Круглов обнаружил несколько скорченных захоронений. Они были без инвентаря, однако исследователь считал, что их можно «синхронизировать с периодом жизни на Джемикентском поселении» (Круглов А.П., 1958, с. 45). К сожалению, эти погребения, подробное описание которых мы опускаем, не позволяют делать какие-либо широкие выводы. А.А. Русов, копавший курганы, сделал в двух из них интересные находки. В одном, называемом «Катарагач-тапа» (близ г. Дербент), среди разбросанных костей захоронения были найдены обломки керамических сосудов — «плошка», красноглиняная миска и глиняная статуэтка с широким основанием (высота 13 см, размах рук 9,7 см; табл. 88, 11). Она изображала, как пишет А.А. Русов, «женщину, стоящую с распростертыми руками» (Русов А.А., 1882, с. 571). Обломки трех подобных статуэток и бронзовое тесло были обнаружены им же еще в одном кургане близ сел. Джемикент (Русов А.А., 1882, с. 600). А.П. Круглов упоминает эти находки как весьма ранние, синхронные Джемикентскому поселению (Круглов А.П., 1958, с. 44). Ранними считает их и Р.М. Мунчаев (Мунчаев Р.М., 1954, с. 7). Известны обломки статуэтки из поселения Великент (Гаджиев М.Г., 1990, с. 13, рис. 2). Еще две глиняные статуэтки конической формы были найдены на древнем поселении, занимавшем холм на территории цитадели Нарын-Кала г. Дербент (Кудрявцев А.А., Гаджиев М.С., 1988, с. 9). Действительно, подобные предметы вполне могут быть сопоставимы с широко известной позднетрипольской, среднеазиатской и средиземноморской пластикой, датируемой не ранее чем концом III тысячелетия до н. э. Однако наиболее оригинальные, хорошо сохранившиеся погребальные комплексы были обнаружены близ сел. Карабудахкент в 1950 г. Они получили одноименное с селением наименование могильника Карабудахкент II (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 148, рис. 1). На его территории К.Ф. Смирновым были вскрыты три погребения. Наиболее уникально погребение 1. Оно представляло собой могильную яму овальной формы (2×1,7 м), вытянутую с запада на восток (табл. 91, А). Северная ее сторона была обрамлена камнями, а внутреннее пространство разделено на неравные части двумя грубо обтесанными плитами. В большем отделении могилы, возле полукольца, выложенного толченым белым известняком, и у одной из плит, разделявших яму, даже за ее границами находились части плохо сохранившегося человеческого скелета. Судя по полному отсутствию анатомического порядка между отдельными костями, покойник был погребен в расчлененном состоянии. Это так называемое вторичное захоронение умершего (первоначально он был погребен в другом месте, а после разложения кости его положены в описываемую могилу). Внутри известнякового полукольца (диаметр 0,7 м) оказалась ямка глубиной 7 см, заполненная углем, пеплом и красной краской. В ней лежали две прямоугольные курильницы и небольшой сосудик. Возле черепа, находившегося возле полукольца, найден рог козы. По краю могилы, с северной и западной части, и близ центра располагались 20 глиняных сосудов, под одним из них (в западной части) обнаружен медный нож (табл. 91, 1, 5, 8-14).
Таблица 91. Дагестан. Карабудахкентский могильник II (раскопки К.Ф. Смирнова в 1950 г.).
А — план погребения 1; Б — план погребения 2.
1, 5, 8-15 — предметы из погребения 1; 2–4, 6, 7 — предметы из погребения 2 (1, 3, 5, 9-14 — керамика; 2, 4, 6–8 — бронза).
Два других погребения представляли собой грунтовые могилы, содержавшие по два скорченных костяка. В одном случае они лежали на левом боку, будучи головами повернуты на восток и юго-запад (женщина и ребенок), в другом — на левом и правом боку, лицами друг к другу (мужчина и женщина) и обращены к югу (табл. 91, Б). Инвентарь этих могил состоял из сосудов и отдельных медных (бронзовых) изделий — спиральных трубочек-пронизок, очковидной привески, иглы с ушком, обломков пластинчатых браслетов. Среди вещей лежали кости овцы и зуб коровы (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 148–154, рис. 2, 6).
Анализируя погребальный обряд Карабудахкентского могильника II, Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов нашли возможным сближать его с рядом западнокавказских и центральнокавказских памятников, древностями майкопской культуры и близких им. По этому поводу обоими исследователями был сделан следующий вывод: «Погребальный обряд племен Северного Кавказа, в том числе в Дагестане, вплоть до середины II тысячелетия до н. э. характеризуется целым рядом общих особенностей: сочетание различных обрядов захоронения покойников; подавляющее большинство погребений совершено в скорченном положении на левом или правом боку, с произвольной ориентировкой погребенных; наличие краски и костей мелкого рогатого скота в погребениях; подстилка дна могилы галечником или в редких случаях деревом; парные захоронения и др.» (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 157). Что же касается погребения 1, то кости были помещены в него, как пишут указанные авторы, «уже после достаточного нетления трупа. Этим объясняется, пожалуй, и отсутствие некоторых костей в могиле». Обряд вторичного захоронения имел место, вероятно, и в могиле кургана Катарагач-тапа, и в могиле близ перевала Кызыляр (Центральный Дагестан), раскопанной еще в XIX в. акад. Д.Н. Анучиным (Анучин Д.Н., 1883, с. 36; Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 159). Интересны факты, подмеченные для вторичных погребений: это обычно мужские захоронения или могилы мужчины и женщины. Многие из таких памятников не содержат вещей. Обряд вторичных погребений особенно характерен для Дагестана (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 160), хотя спорадически он встречается и в других регионах Кавказа.
Инвентарь Карабудахкентского могильника очень выразителен. Это, прежде всего, керамика, изготовленная из хорошо отмученной глины с примесью толченого кальцита и шамота. Поверхность у нее большей частью черная, с пятнами красного цвета, что объясняется неравномерностью обжига.
Среди сосудов можно выделить несколько характерных форм.
1. Сосуды биконической (яйцевидной) формы с малым дном и не очень широким устьем. Края венчика отогнуты. Шейка отделена от тулова выпуклым уступом. Высота наибольшего сосуда 33,6 см, наименьшего — 17 см. К тулову прикреплены по две ручки «просверленного» типа. Чуть ниже уступа расположены роговидные налепы (на одном сосуде их два, на трех других — по четыре (табл. 91, 10).
2. Кубки биконической формы (табл. 91, 3, 12), имеющие по одной лентовидной ручке, отходящей от устья. Дно узкое, устьевая часть почти в три раза шире его. Край венчика отогнут. Из восьми «кубков» три имеют уступ, отделяющий шейку от тулова. Орнамент в виде отдельных налепов, углублений и прочерченного узора (свисающие и заштрихованные треугольники). Высота наибольшего кубка 12,1 см, наименьшего — 6,8 см.
3. Сосуды в виде кружек с почти прямыми стенками и лентовидной ручкой, отходящей от устья (табл. 91, 1, 11). Венчик отогнут. Высота самого крупного сосуда 19,2 см (диаметр устья у него 24,8 см. По форме напоминает кастрюлю), маленького — 7,5 см.
Все три типа имеют определенную близость с керамикой куро-аракской культуры (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 162–165).
4. Миски разных размеров (у наибольшей диаметр устья 34 см, у небольшой — 12,7 см). Они плоскодонны, снабжены одной ручкой (у самой крупной миски ручка лишь имитируется — табл. 91,14). Эта категория посуды особенно характерна для Дагестана начиная со времени бытования куро-аракской культуры (Мунчаев Р.М., 1958, с. 166; Смирнов К.Ф., Мунчаев Р.М., 1975, с. 188).
5. Подставки усеченно-конической формы (табл. 91, 13). Основание у них довольно широкое, высота 9-10 см. Найдены в погребении 1.
Помимо этих находок, надо указать глиняную жаровню (табл. 91, 9) диаметром 32 см, сковороду-жаровню (диаметр 29 см) и два прямоугольных предмета, условно названные «курильницами» (9,6×6,5×5 см; табл. 91, 5). Интересно, что сковороды подобного типа сейчас известны из поселений Чиркей, Чинна (у сел. Хунзах), Геметюбе II, Сигитма и Галгалатли I (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 19, 33, рис. 9, 26; 16, 11; 1981, с. 23–25, рис. 10; 1983а, с. 19, 24, 25, рис. 9; 1991, с. 131, 137, 143, 146, 148, рис. 22, 27, 28, 31, 34, 36).
Металлические изделия из Карабудахкентского могильника II довольно разнообразны. Это два листовидных ножа (один в обломках, он найден в погребении 2; табл. 91, 7; экземпляр из погребения 1 имеет длину 14 см; табл. 91, 8); кованая игла, ушная часть которой расплющена и прижата к стержню (из погребения 2, длина 13,7 см; табл. 91, 4); очковидная привеска, свернутая из проволоки прямоугольного сечения (из погребения 2, размеры 6,1×4 см; табл. 91, 2); обломки пластинчатых браслетов шириной 0,5 см (из погребения 2); бронзовые спиральки-пронизки (табл. 91, 6). Анализ металла указанных предметов не проводился, но, судя по очковидным подвескам из Чиркейского поселения, содержащим в составе бронзы, из которой они сделаны, 2,5–1,5 % мышьяка (Кореневский С.Н., 1978, с. 42, 43, рис. 2, табл. 1), можно предполагать, что остальные предметы из могильника Карабудахкент I также могли быть изготовлены из мышьяковистой бронзы.
Карабудахкентский могильник Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов датировали первой половиной II тысячелетия до н. э. (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1988, с. 170). Сейчас эта дата может быть изменена в сторону ее удревнения. Если располагать материалы описанных поселений в таком порядке: Чиркей, Галгалатли I, Сигитма, Верхний Гуниб, которые датируются ныне от второй четверти III тысячелетия до н. э. и до последней четверти III тысячелетия до н. э., а Верхний Гуниб даже концом этого тысячелетия (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 41, 42; Котович В.М., 1965, с. 245), то Карабудахкентский могильник можно отнести ко времени не ранее середины III тысячелетия до н. э., так как в нем действительно заметны те черты, которые Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов условно называют «майкопскими».
Сравнивая материалы Джемикентского поселения и Карабудахкентского могильника, Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов отмечали факт принадлежности данных памятников «двум различным, но, вероятно, родственным племенам» (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 170). Здесь, конечно, идет речь и об их определенной синхронности.
С Карабудахкентским могильником может быть сопоставлен еще один памятник — Гонобский могильник, расположенный близ высокогорного сел. Тидиб. На его территории было обнаружено «наземное или слегка заглубленное в землю многокамерное сооружение». Внутренние помещения разделены невысокими стенками, сложенными насухо из плит известняка (табл. 92, А, Б). «Каждая из камер, — как пишет В.Г. Котович, — следуя естественному уклону местности, расположена ниже другой, что придает всему сооружению характерный „ступенчатый“ облик, столь естественный современной и древней архитектуре горцев» (Котович В.Г., 1961а, с. 25). Всего было изучено четыре камеры, две из которых служили для разведения ритуальных костров, а две другие — для захоронений (скальная ниша, в которую упиралось все сооружение, также служило местом погребений). Огонь в специальных помещениях возжигался с перерывами, о чем свидетельствует скопление каменных плит, которые перекрывали одну из камер и частично захватывали соседнюю. Над плитами обнаружены остатки еще двух кострищ. В качестве топлива применялись дрова и кизяк. Раскопки погребальных камер позволили обнаружить 15 захоронений, и все они представляли лишь отдельные кости и черепа, далеко не всегда сохранявшие даже частичный анатомический порядок. Соответственно отсутствовала какая-либо специальная ориентировка умерших. В Гонобском могильнике имелось погребение, в котором вообще не было черепа. В.Г. Котович пишет: «Отсутствие следов повреждений на соответствующих костях исключает в этих случаях возможность декарнации и свидетельствует о том, что здесь имело место именно расчленение трупов, предполагающее известное знакомство с анатомией человека» (Котович В.Г., 1961а, с. 31). Вместе с тем не исключено, что отдельные захоронения Гонобского могильника могли быть потревожены в последующие эпохи и в новейшее время (Гаджиев М.Г., 1986а, с. 27).
Таблица 92. Дагестан. Гонобский могильник (раскопки В.Г. Котовича, 1955–1956 гг.)
А — план погребений 12–14; Б — план нижележащего погребения 15.
1-24 — предметы, извлеченные из могильника.
1–4, 8-10, 13, 14, 17, 18 — керамика; 5, 15, 16, 19–21 — бронза; 6, 7, 12, 22 — кость; 11 — кремень.
Погребальный инвентарь Гонобского могильника близок Карабудахкентскому. Здесь найдены крупные, биконической (яйцевидной) формы сосуды (табл. 92, 1, 2), небольшие сосудики, напоминающие миски, сосуды почти цилиндрической формы (табл. 92, 9), но имеются также крупные сосуды с небольшим дном и плавно расширяющиеся кверху (табл. 92, 3, 4, 8), а также мелкие сосудики, петлевидные ручки которых слегка выступают за край венчика (табл. 92, 14, 18). Орнамент несложен: выпуклые «перевернутые трезубцы» (стилизованные овечьи головки), конические выступы, прочерченный узор из углов, опущенных вершиной вниз. Оформление ручек сосудов, как и их орнамент, находят сходство в керамике могильника Карабудахкент II (табл. 92, 1, 2, 10, 14, 17). Однако, как подчеркивает В.Г. Котович, «на гонобских яйцевидных горшках наблюдается прием обмазки тулова сосудов жидкой глиной не встречающейся, однако, на карабудахкентской керамике» (табл. 92, 1–4, 8) (Котович В.Г., 1961а, с. 36).
Металлические изделия, обнаруженные в Гоно, немногочисленны. Это височные подвески, свернутые в полтора оборота, спиральные пронизки: пластинчатые браслеты, биконические пронизки, полушарная подвеска с ушком, свернутая спиралью из проволоки (табл. 92, 15, 16, 19–21). Все эти находки изготовлены из меди с небольшим количеством примесей, главным образом мышьяка, — до 1,57-2,48 % (Селимханов И.Р., 1960, с. 111–114; Котович В.Г., 1961а, с. 33–35, табл. 1). Из других предметов следует отметить обломок костяной иглы (табл. 92, 6), «молоточковидное навершие булавки» (это, скорее всего, пуговица; табл. 92, 7), цилиндрические бусинки и массивную проколку, изготовленные также из кости (табл. 92, 12, 22), три кремневых наконечника стрел, снабженных черешками (табл. 92, 11), и пастовую бусину. Все эти находки (Котович В.Г., 1961а, с. 28–30, 32, рис. 18) дополняют набор археологического материала.
Еще Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов, публикуя в 1958 г. Карабудахкентский могильник II, находили в нем определенные черты сходства с Гонобским комплексом. Они предлагали тогда выделить особую «дагестанскую карабудахкентскую археологическую культуру первой половины II тысячелетия до н. э.» (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958, с. 170, Примеч. 1). Эта мысль нашла затем определенное подтверждение в результате исследований В.Г. Котовича. Правда, он говорит о варианте культуры, а не о специфически особой и широкой культуре. Вот что В.Г. Котович пишет по этому поводу: «Постановка вопроса о выделении дагестанского варианта культуры эпохи ранней бронзы, условно называемой нами карабудахкентско-гонобской культурой, правомерна также и потому, что в последнее время она выявлена еще в ряде пунктов Дагестана (Сигитминское поселение эпохи ранней бронзы в предгорьях и нижние слои Верхнегунибского поселения в горах), что свидетельствует о ее довольно широком распространении» (Котович В.Г., 1961а, с. 36). Несколько раньше В.Г. Котович к этой же группе памятников (Карабудахкент-Гоно) причислял и ранние курганы, раскопанные в предгорной части бассейна р. Сулак у сел. Миатлы (Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960, с. 333). Однако найденные здесь материалы, происходящие из подкурганных гробниц, очень близки древностям северокавказской общности. Так, керамика покрыта шнуровым узором, форма сосудов не менее характерна для соответствующих памятников и лишь отдельные детали керамического декора (сплошные налепные валики у горловин сосудов) и некоторые находки (бусы из морских раковин и пр.) имеют чисто местные черты (Канивец В.И., 1959, с. 37, 38; Канивец В.И., Березанская С.С., 1959, с. 60 и след.). Этот материал к тому же представляется более поздним и может быть отнесен к одному из вариантов северокавказской общности.
Итак, карабудахкентско-гонобские комплексы и близкие им послужили основой для выделения особой культуры, а затем варианта культуры Северо-Восточного Кавказа. Несколько позже эти же памятники стали рассматриваться как показательные для особого хронологического «карабудахкентско-гонобского этапа» в развитии эпохи бронзы Северо-Восточного Кавказа. Этот этап следует за куро-аракской культурой. Многочисленные аналогии, привлеченные для его опорных памятников, позволили В.М. Котович датировать данный этап в пределах первой половины II тысячелетия до н. э. или конца III — начала II тысячелетия до н. э. и более конкретно — последними веками III — началом II тысячелетия до н. э. (Котович В.М., 1965, с. 245, 246). Сейчас датировка этапа может быть удревнена до середины III тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., 1987а, с. 17), причем название этапа в новейшей научной литературе не всегда звучит в виде совмещения названий указанных эпонимных могильников. Так, ведущий дагестанский археолог М.Г. Гаджиев чаще всего выстраивает наиболее важные памятники эпохи ранней бронзы в виде хронологического ряда — от наиболее древних к более поздним: Мекеги (поселение, сохраняющее энеолитические черты), Чиркей, Галгалатли I (более поздняя фаза ранней эпохи бронзы), Чирката, Гоно, Чинна (возможный расцвет эпохи ранней бронзы. Сюда же можно отнести Карабудахкентский могильник), Сигитма (наиболее поздний этап этого времени), а в цифровом выражении — с конца IV тысячелетия до н. э. до завершения периода во второй половине III тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., 1983а, с. 39–42; 1987а, с. 15–17; 1987б с. 28–30). Остальные памятники вписываются между ними. В новейшем исследовании М.Г. Гаджиева данная периодизация обогащена некоторыми новыми материалами поселений Геметюбе I, II и др., но существенных изменений она не претерпела (Гаджиев М.Г., 1991, с. 138–150).
Таким образом, довольно ранние памятники эпохи бронзы на территории Дагестана могут быть выделены в виде серии древностей. Они позволяют наметить основные успехи древних племен в хозяйственной деятельности и в духовной культуре. Следует заметить, что, помимо упоминавшихся памятников, описываемый этап характеризуют и некоторые другие. Таково Усишинское поселение, расположенное близ сел. Усиша. Здесь на скалистом мысу были найдены керамика описанного типа, кремневые черешковые и выемчатые наконечники стрел, вкладыши для серпов, бронзовая спиралька-пронизка и хрустальная бусина (Котович В.Г., 1960, отчет, с. 64, 65). К тому же времени, вероятно, можно отнести находку медного топора с обухом в виде клевца (табл. 93, 1) у хут. Маакиб близ высокогорного сел. Ругуджа. Здесь, по словам местных жителей, был найден клад, насчитывающий более 20 металлических предметов. К сожалению, они не сохранились (Котович В.Г., 1961а, с. 37, 38, рис. 21, 4). Топор из Ругуджи, важный для датировки этапа, может быть сопоставлен с аналогичными находками, сделанными в Закавказье (Алаверды, Гюмри, Дманиси, Тианети). Будучи переднеазиатскими по своему происхождению, они могли попасть сюда не позднее второй половины III тысячелетия до н. э. (Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 78; Кореневский С.Н., 1978, с. 40, 41, 44), а значит, в пределы Дагестана — несколько позже. Из района того же сел. Ругуджа (местность Чувал-Хвараб-Нохо) происходит кремневый наконечник стрелы с черешком (табл. 93, 4) уже знакомого нам типа (Котович В.Г., 1961а, с. 37, рис. 21, 3). Он был найден близ наскальных изображений (писаниц), состоящих из солярных знаков («звездообразных розеток»), фигур животных и всадников (Дибиров П.М., 1959, с. 224, рис. 18; 1966, с. 17, 99, рис. 12). Как видно, и наскальные изображения, и археологические предметы (топор-клевец, наконечник стрелы), могут быть связаны воедино как отражающие определенный культурно-исторический этап в развитии древнего Дагестана. Тем самым выявляется еще одна сторона в жизни древних горцев — использование живописи, вероятно, в первую очередь в культовых целях. Возникнув несколько раньше, искусство писаниц и наскальных гравировок получает небывалый расцвет в эпоху средней бронзы и несколько позже.
Таблица 93. Археологический материал из Дагестана (1, 4-24) и Чечни (2, 3).
1 — хут. Маакиб у сел. Ругуджа; 2, 3 — пос. у сел. Хал-Килой; 4 — уроч. Чувал-Хвараб-Нохо у сел. Ругуджа; 5-18 — курганы у сел. Утамыш (5–7, 9-17 — из кургана 1; 18 — из кургана 3); 8, 19–24 — ст. Манас (Каркома-хола).
1 — медь; 7, 9, 13, 15, 21–23 — бронза; 2, 20 — кость; 4 — кремень; 5, 6, 10, 14 — серебро; 16 — горный хрусталь; 11, 12, 17 — паста; 24 — сердолик.
Для территории Чечни и Ингушетии мало известны древности данного времени. Таким памятником могут быть, к примеру, остатки жилого комплекса, обнаруженного в 1958 г. в Аргунском ущелье, у сел. Хал-Килой (Хал-Калой). Здесь были вскрыты следы сильно обгоревшей постройки, имевшей прямоугольную форму длиной 6 м. Обилие дерева со следами обмазки позволяет предполагать, что жилище было тур лучным, т. е. имело деревянный каркас, обмазанный глиной. Помещение делилось каменной перегородкой на две части, в одной из них сохранилось очажное углубление (0,28×0,20 м) с дном, выложенным небольшими камнями (здесь было устроено сооружение наподобие мангала). Тут же лежал крупный камень, вероятно служивший для сидения. Пол жилища был выложен обломками каменных плит, вдоль стен проходило возвышение — вероятно, лежанки.
Находки, сделанные в Хал-Килое, немногочисленны (табл. 93, 2, 3); это кварцитовый пест-терочник, обломок зернотерки, каменные поделки со следами сколов, слегка подшлифованные речные гальки, костяная проколка, обломок медной пластины. Целых сосудов не было. Керамика с толщиной стенок до 1 см покрыта грубой обмазкой, более тонкостенные обломки горшков имеют гладкую, черную поверхность (Марковин В.И., 1961б, с. 49, 50, рис. 14, 1, 2).
Особняком стоят обнаруженные в Дагестане курганы, получившие название Утамышских. Они расположены близ сел. Утамыш (урочище Токачи у р. Инчхеозень). В погребальной яме кургана 1, окруженной каменным кольцом — кромлехом, была обнаружена деревянная конструкция в виде сруба, перекрытая бревенчатым накатом. Внутри нее находилась деревянная четырехколесная повозка с помещенным на ней «саркофагом» (табл. 94, А).
Таблица 94. Дагестан. Курганы у сел. Утамыш. По В.Г. Котовичу, В.М. Котович, С.М. Магомедову.
А — погребение в кургане 1 (план и разрез); Б — погребение в кургане 3 (план и разрез).
1, 3, 8 — инвентарь из кургана 3; 2 — из кургана 1.
1, 4 — кремень; 2 — раковина; 3 — золото; 5 — кость; 6, 7 — бронза; 8 — глина.
Интересны некоторые детали. Так, сам сруб имел не менее шести венцов и был собран из расколотых пополам бревен. Их затесанные, плоские стороны обращены внутрь (длина сооружения 3 м, ширина 2,6 м). Сохранились колеса погребальной телеги. Они изготовлены из трех массивных брусьев, соединенных внутренними шипами, и обладают сильно выступающими ступицами. «Саркофаг» представляет собой колоду длиной около 2 м. Сделана она из двух половинок ствола (диаметром не менее 1,2 м), выдолбленного изнутри. В другом кургане (№ 3) также был найден сруб с колодой — «саркофагом» (длина ее 2,25 м), положенной на дно могильной камеры (табл. 94, Б). В колоде первого кургана находились останки женщины, лежавшей головой на запад. Ноги у нее были согнуты в коленях и приподняты вверх. В другом кургане колода содержала вытянутый мужской костяк, лежавший на спине и также обращенный головой на запад.
Инвентарь Утамышских курганов довольно богат (табл. 93, 5-18; 94, 1–8). Особенно интересны украшения женского захоронения. Это две золотые двухлопастные подвески, серебряные височные кольца, свернутые в полтора оборота, бронзовые браслеты с заходящими друг за друга концами и булавка с двуволютным навершием, три серебряные трубочки-пронизки, украшенные рельефным (чеканным) геометрическим узором, бронзовые подвески крестообразной формы. Этот набор дополняют бусы из горного хрусталя, пасты, меди и бусы-колечки из каспийских раковин (табл. 93, 11–13, 16, 17; 94, 2). Однако и захоронение мужчины имело значительный инвентарь (табл. 93, 18; 94, 1, 3–7), состоявший из бронзового клинка, навершия булавы (коричневый мрамор), костяного стержня, двух точильных брусков (песчаниковые речные гальки), бронзового шила, кремневых заготовок (среди них обнаружены два наконечника дротиков). Под колодой с мужским костяком лежал залощенный глиняный горшок с уступом, отделяющим шейку от тулова (табл. 94, 8). По форме и орнаменту (три налепные шишечки на уступе) он напоминает соответствующую категорию посуды Карабудахкентского могильника II (Котович В.Г., Котович В.М., Магомедов С.М., 1980, с. 53).
Описанные курганы исследователи справедливо датируют концом III — началом II тысячелетия до н. э., приводя довольно широкий круг аналогий. При этом авторы раскопок упоминают Веденские курганы (Грузия, работы Г.Ф. Гобеджишвили), в которых были обнаружены «деревянные склепы», сложенные из вертикально поставленных кругляков. На территории Дагестана Утамышские курганы аналогий пока не имеют. В начале 80-х годов XIX в. в местности Чампар (к северо-западу от Махачкалы у западной оконечности горы Анджиарка) К.А. Байер копал курганы (Труды V АС, 1887, с. XXX; Архив ИИМК РАН, ф. РАО, д. 634, л. 1–3), в которых были найдены захоронения в срубах. Однако описание их настолько поверхностно, что переиздававший этот материал Д.М. Атаев с некоторым сомнением отнес их к памятникам срубной культуры «в пределах равнинного Дагестана, в районе древнейшего мирового пути» (Атаев Д.М., 1970, с. 351–357).
Упоминая Чампарские курганы, мы лишь хотели подчеркнуть уникальность материала, добытого при изучении Утамышских комплексов. Именно эта особенность Утамыша и наличие в нем срубных конструкций, не находящих параллелей в Дагестане и вообще на Кавказе, послужили поводом для высказывания, что разнообразие погребальных сооружений в Дагестане эпохи бронзы, с одной стороны, может отражать «этническую пестроту обитавшего здесь в ту пору населения», но с другой — являться показателем определенных связей населения, оставившего срубные захоронения на Кавказе, с «ранними памятниками срубной культуры Поволжья» (Котович В.Г., Котович В.М., Магомедов С.М., 1980, с. 54, 55). Трудно сейчас предполагать, как будут интерпретироваться подобные памятники по мере накопления более обширного материала, но, скорее всего, вопрос о связи с так называемыми срубными племенами Поволжья отпадет сам собой, так как могильные конструкции из дерева известны и среди памятников майкопской культуры, северокавказской общности и даже среди погребений кобанской культуры. Можно думать, что первое предположение исследователей наиболее вероятно — Утамышские курганы отражают этническую особенность какой-то племенной группировки, жившей по среднему течению р. Инчхеозень. Важно и то, что материалы Утамышских курганов в определенной степени связываются с Карабудахкентским могильником, знаменуя дальнейшую эволюцию местной материальной культуры. Они позволяют заметить также еще больший отход от старых куро-аракских традиций, прежде всего, в керамическом производстве.
Однако изменения медленно, но происходили и в мире вещей, повседневно окружавших человека, и в строительной технике. В этом отношении особенно показательны не только комплексы рассмотренных выше курганов, но и материалы Верхнегунибского поселения, к которым нам снова предстоит обратиться. Речь пойдет о среднем слое, вскрытом на этом поселении. Здесь, вероятно, стоит напомнить, что жизнь на нем продолжалась в течение длительного времени, что привело к определенным изменениям в характере жилищ и окружающей бытовой обстановке. Длительность жизни на поселении привела к возникновению «последовательно, пристроенных друг к другу смежных жилых помещений» (Котович В.М., 1965, с. 22). Однако строительная техника развивалась слабо, о чем свидетельствует тот факт, что два помещения (1 и 2) без особых перестроек просуществовали на поселении до того момента, когда его покинули жители. В них были найдены напластования разного времени. Второй (средний) культурный слой достигал мощности до 1 м. В тот период внутри некоторых помещений происходили отдельные перепланировки (сооружались новые входы, воздвигались отдельные небольшие стены, устраивались новые печи). Подмечено, что именно в то время появляются уступы в дверных проемах, применяется более аккуратная техника в кладке стен (с тщательной подгонкой плит) и т. д. (Котович В.М., 1965, с. 3, 39–46).
Второй слой Верхнегунибского поселения содержал большое количество керамики. Формы посуды, по-видимому, становятся разнообразнее, поверхность ее покрыта обмазкой и затем сглажена. Лощение встречается реже, чем на керамике нижнего (третьего) слоя.
Ранее уже упоминавшиеся миниатюрные сосуды округлых форм встречаются здесь реже. Некоторые образцы имеют небольшие петлевидные ручки (табл. 95, 3). Редко высота их превышает 8 см. Большим количеством образцов представлены почти круглодонные чашки с перегибом и более округлых форм. Они довольно приземисты, венчик у них почти не обозначен, устье широко. В высоту чашки достигают 8 см, диаметр их до 12 см. Ручки на таких сосудах редки, они петлевидной формы и в виде выступов (табл. 95, 6).
Таблица 95. Дагестан. Керамика памятников эпохи бронзы.
1-18 — Верхнегунибское поселение, второй (средний) слой, по В.М. Котович; 19–26 — ст. Манас, катакомба 2 кургана 3, по К.Ф. Смирнову и Р.М. Мунчаеву.
Миски («плошки») конических и более округлых форм в отличие от своих древних прототипов кажутся вытянутыми за счет уменьшения диаметра устья (в высоту достигает 7–9 см при почти таком же диаметре устья). Некоторые из них имеют петлевидные ручки-выступы. Отдельные экземпляры такой посуды покрыты грубой обмазкой (высота до 12,5 см, диаметр устья до 14 см, табл. 95, 7–9, 12). Во втором слое был найден поильник («чайник») с округлой псевдоручкой и носиком для слива (табл. 95, 11). Его высота 4,6 см.
Встречены также горшки баночной формы со слегка округлыми туловом и чуть суженным устьем, сильно закругленной формы и с широким отвернутым венчиком (типа «корчаг»), а также горшки округло-биконической формы, иногда достигающие в высоту более 30 см (табл. 95, 1, 2, 4, 5). Почти все они покрыты обмазкой (сглажена лишь шейка).
Орнаментация на посуде не очень сложная. Мелкая посуда украшена рядами косых врезов, крупные сосуды имеют рельефный узор в виде валика с насечками или пальцевыми вдавлениями, а также «двузубые» налепы и конические выпуклости. Изредка на них встречаются вдавленные полосы в виде «лежащей» елочки (табл. 95, 13, 15, 16). Большинство типов посуды «продолжает бытовать на всем протяжении существования Верхнегунибского поселения, свидетельствуя, с одной стороны, о преемственности местных традиций, а с другой — о приспособленности их к конкретным условиям быта» (Котович В.М., 1965, с. 170–180, 188). Среди отдельных керамических находок следует отметить прямоугольную очажную подставку (13,3×2×1,7 см) с выступающими краями (табл. 95, 14) и заготовку пряслица (табл. 95, 10).
Предметы из камня, происходящие из второго слоя (наконечники мотыг, ладьевидные зернотерки, кремневые вкладыши для серпов и пр.; табл. 90, 25, 27, 33, 36, 37, 43), мало чем отличаются от аналогичных предметов более раннего горизонта. Однако тут были найдены более крупные зернотерки, причем терочниками для работы на них могли служить отдельные экземпляры орудий ладьевидных форм. В этом же слое найдены две ступки (из известняка и песчаника), служившие для дробления зерна, и более мелкие (табл. 90, 36, 37) — для растирания минеральных красителей и пр. Интересно, что во втором слое не найдены черешковые наконечники стрел из кремня. Их заменил новый тип — наконечники, снабженные выемкой (табл. 90, 12, 15). В качестве вооружения им сопутствуют дротики, оснащенные массивными кремневыми наконечниками листовидной формы (типа, изображенного на табл. 90, 14).
Костяные орудия второго слоя мало отличаются от предыдущего. Это острия (проколки, иглы, лощила, пряслицевидные предметы (табл. 90, 22, 23). Коллекция находок может быть дополнена бронзовыми шилом, сделанным из куска металла четырехугольного сечения, и листовидным клинком, который мог служить и наконечником копья и, может быть, даже кинжалом (табл. 88, 4). Длина его около 18 см, ширина до 5 см. Этот предмет, находящий аналогии в довольно ранних памятниках всего Кавказа, может быть датирован концом III тысячелетия до н. э.
Украшения немногочисленны. Это бронзовая височная подвеска в полтора оборота, колечки и булавка, сделанные из кости. Булавка имеет «весловидное» навершие с отверстием (длина ее 11,5 см) и напоминает металлические булавки. Этот материал (Котович В.М., 1965, с. 101 и след.) дает возможность отметить некоторую смену предметов архаического облика на новые серии, которые затем бытуют почти до конца II тысячелетия до н. э. Так, в материалах второго слоя появляются выемчатые наконечники стрел, крупные зернотерки, булавки с дисковидным навершием. Происходят некоторые изменения в керамических формах и декоре. В.М. Котович указывает на смену орнаментального «трезубца» (стилизованной головки барана) на «двузубец» и превалирование налепного валика в качестве украшения сосудов (Котович В.М. 1965, с. 205, 206).
К сожалению, мы не имеем большой возможности дополнить материалы Верхнегунибского поселения другими данными. Здесь можно, пожалуй, вспомнить раскопки поселения Галгалатли II у сел. Гагатль. Они позволили обнаружить остатки подпрямоугольных жилищ, сложенных из рваного камня и напоминающих верхнегунибские постройки. Обнаруженные фрагменты керамики также близки Верхнему Гунибу (Гаджиев М.Г., Магомедов Р.Г., 1985, с. 81–83, рис. 1). Интересно поселение у хут. Хабочу, близ сел. Анди. Здесь были замечены следы каменных построек и скопление керамики. Среди нее выделяются лишь горшок с петлевидной ручкой (высота 12,5 см), миска почти конусовидной формы с небольшой плоской ручкой (диаметр устья 25 см, высота 13,5 см) и обломка крупных сосудов с налепным валиком и небольшим дном. А.П. Круглов считал, что это поселение позволяет говорить о наличии в «горных районах Дагестана особого варианта» культуры эпохи бронзы (Архив ИИМК РАН, д. 41, ф. 35, 1938, л. 7, 8; Круглов А.П., 1958, с. 94). Он был прав. Но специфика памятников горных районов познается путем сравнения их с древностями предгорных зон и низменности. К сожалению, это не всегда легко сопоставимые объекты. Обратимся снова к приморью.
В 1950–1951 и 1977 гг. в зоне первых предгорных поднятий, свободно открытых в сторону Каспия, исследовался курганный могильник. Он находится в урочище Каркомахола возле ст. Манас, в долине р. Манасозень (Смирнов К.Ф., 1952, с. 85–88; Федоров Г.С., 1977, с. 22–25). Местные курганы содержали катакомбы, сильно углубленные в материковый суглинок.
Манасские курганы не очень велики — диаметр их 15–16 м, высота до 1,5 м. Под насыпями находились кромлехи. Наиболее сохранились захоронения в двух курганах, в одном обнаружены две катакомбы, соединенные переходом (табл. 96, А-В), в другом — одна. В катакомбы вели почти вертикальные колодцы-дромосы глубиной 2,8 и 3,6 м. Входные отверстия были прикрыты каменными плитами, а проход между катакомбами забит сырцовыми кирпичами и камнями. Одна из двойных гробниц имела почти круглую форму с арочным сводом (2,3×2,4×1,5 м), другая — овальные очертания (3,3×2,95×2,2 м); отдельная катакомба овальной формы (3,6×2,9×2,06 м) находилась несколько ниже входного колодца. Дно могил было земляным, только у одиночной катакомбы выложено сырцовыми кирпичами. Таковы катакомбы, раскрытые К.Ф. Смирновым. Катакомба, вскрытая Г.С. Федоровым в 1970 г., была круглоплановой (2,52×2,47 м при высоте в 2,27 м). От входа в камеру вели три ступеньки, пол ее оказался вымощенным каменными плитами.
Таблица 96. Дагестан. Курганы с катакомбами у ст. Манас.
А-В — планы и профили захоронений в катакомбах 1 и 2 кургана 3.
1-19 — инвентарь из катакомб.
1–4, 8, 9, 12, 17–19 — керамика; 5, 7, 10, 11, 14–16 — бронза; 6 — дерево.
1, 3, 4, 7, 8, 11, 14–16 — по Г.С. Федорову; 2, 5, 6, 9, 10, 12, 13, 17–19 — по К.Ф. Смирнову и Р.М. Мунчаеву).
В описанных катакомбах обнаружены сильно истлевшие скорченные и вытянутые костяки, обсыпанные красной охрой. Лежали они на подстилке из камыша, морской травы (водорослей) и на досках. Это были семейно-родовые усыпальницы: по пяти скелетов находилось в двух гробницах, по три — в третьей и четвертой.
Анализируя обряд захоронения, Р.М. Мунчаев и К.Ф. Смирнов отмечают «местную погребальную традицию, сильно усложненную в результате несомненного проникновения сюда степных этнических элементов». Среди кавказских черт они выделяют вытянутость погребенных, следы расчлененности отдельных костяков (может быть, более ранние погребения отодвигали в сторону), наличие кромлехов. Чисто степные черты, по их мнению, наиболее ярко воплощены в самих погребальных сооружениях — катакомбах и в древесно-камышовой подстилке дна могил (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 186–191).
Инвентарь Манасских курганов, раскрытых в 1950–1951 гг., в основном состоит из керамики. Последняя может быть разделена на лощеную и покрытую обмазкой. Небольшую группу сосудов составляют горшки, имеющие яйцевидную форму. Некоторые из них покрыты обмазкой, другие сглажены и залощены. Интересно, что, как и в Карабудахкентском могильнике, отдельные экземпляры имеют отделенную уступом шейку, чуть ниже которой располагаются ручки. Уступ орнаментирован рельефными выпуклостями и круглыми вдавлениями. В Манасе найдены сосуды и без ручек. Величина всех горшков яйцевидной формы варьирует в высоту от 41,5 до 17,4 см (табл. 95, 22–24).
Близки им по форме одноручные сосуды, которые обладают небольшой емкостью. У них узкое дно и умеренно расширенное устье. Некоторые из сосудов покрыты обмазкой. Орнамент несложен: углубленная полоса косо расположенных лунок и на некоторых сосудиках — отдельные налепы (табл. 95, 25), высота их до 10 см, диаметр устья до 9 см.
Серия более приземистых сосудов напоминает по форме современные чугунки (это сходство придает выгнутость дна). В отличие от карабудахкентских сосудиков они обладают значительной шириной устья (например, при высоте 6 см верхний диаметр — 10,2 см; табл. 96, 9, 12, 13). Почти все они имеют одну ручку, тщательно залощены. Орнамент — лучевые, округлые и треугольные вдавления, отдельные налепы.
Особую серию составляют крупные одноручные и двуручные миски почти конических форм (две из них сильно вытянуты в высоту). Эта керамика, столь характерная для Дагестана, представлена в Манасе прекрасными образцами (диаметр устья у отдельных сосудов достигает до 48 см, высота до 21 см; табл. 95, 19, 20; 96, 2).
Здесь описаны лишь основные типы посуды без вариантов (детально см.: Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 193–197). Однако этими находками не исчерпываются изделия из глины. В овальной катакомбе, сообщавшейся с круглоплановой, были найдены две чашки: цилиндрическая и конусовидная, сделанные из необожженной глины с примесью мергелевой крошки. Они имеют толщину стенок 2–4 см при диаметре верхней части всего 5–6 см (табл. 96, 17). Им пока неизвестны аналогии, и исследователи сопоставляют их с прямоугольными курильницами Карабудахкента II, замечая, что эти сосуды «имели исключительно культовое значение, ибо для других целей они абсолютно непригодны» (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 197).
Керамика из катакомбы, открытой в 1970 г., несколько отличается от описанной (табл. 96, 1, 3, 4, 8). Отсутствует характерный уступ на крупных яйцевидных сосудах, днища у них шире, в орнаментике одного сосуда можно видеть углубленные концентрические круги (Федоров Г.С., 1977, с. 23–25, рис. 1) — мотив, встречающийся в степной керамике Донетчины (по Т.Б. Поповой). В целом эта керамика и ее декор представляются несколько боле поздними, чем керамика из курганов, исследованных К.Ф. Смирновым, в силу чего объяснять эти особенности только «семейной традицией» (Федоров Г.С., 1977, с. 25), пожалуй, нельзя.
Однако вернемся к инвентарю, опубликованному Р.М. Мунчаевым и К.Ф. Смирновым. Интересна находка круглого деревянного блюда на четырех ножках (диаметр 24 см, высота около 5 см, табл. 96,6), находящая аналогии в триалетских материалах.
Изделий из меди (бронзы) найдено немного. Это четырехгранное шило, копьевидной формы клинок с четко выделенным широким черенком (общая длина его 8,3 см; табл. 96, 5); очковидные привески, аналогичные карабудахкентским (табл. 93, 23), височные привески круглой и овальной формы (табл. 93, 21, 22), спиральные трубочки. Предметы из камня представлены двумя булавами (из мергеля и змеевика, последняя сохранилась лучше; табл. 93, 8, 19), бусами круглой формы из сердолика, удлиненной — из гагата, а также цилиндрической — из пасты (табл. 93, 24). Изделий из кости немного. Это плоское колечко, пряслице (сделано из эпифиза крупного животного), подвеска из клыка животного и приостренные колки (табл. 93, 20).
Весь этот материал рассматривается как обладающий яркими чертами «преемственности по отношению к местной культуре как предшествующего, так и последующего времени» (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 203).
Описанный материал может быть дополнен находками, сделанными Г.С. Федоровым (табл. 96, 7, 10, 14–16). Это бронзовое втульчатое тесло с шириной лезвия 2,25 мм (очевидно, подобными орудиями обрабатывали стены катакомб), бронзовое четырехгранное шило; проушной топор с очень широким лезвием (он сделан из бронзы, содержащей 2,6 % мышьяка); бронзовый плоский листовидный нож с черенком; три очковидные подвески; трубочки-спиральки; головная булавка с волютным навершием; височные кольца в полтора оборота; крупная подвеска с ушком (предмет, характерный для племен северокавказской общности) и бронзовые бусы. Из упомянутых вещей (Федоров Г.С., 1977, с. 23, 24, рис. 1), пожалуй, только топор может служить датирующим предметом. Его развитые формы указывают на относительно поздний возраст всего комплекса — ненамного ранее первой трети II тысячелетия до н. э. (Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 80; Кореневский С.Н., 1981, с. 24, 37, рис. 3, 13). Следует сказать, что памятники описанного типа в приморской части Дагестана не одиноки. Таковы курганы в районе сел. Сергокала (бывш. Дешлагар), носящие название «группы А.С. Уварова» (по его указанию они раскапывались А.А. Русовым). В двух из них (4 и 9) также имелись катакомбы со скорченными скелетами и впускные погребения (Русов А.А., 1882, с. 582–584, 619, 620). Вещи из курганов, хранящиеся в Государственном музее Грузии им. С.Н. Джанашиа, близки манасским — это мергелевые булавы, керамика, спиральные пронизки (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 191, 192; Уварова П.С., 1902, с. 178. № 3588, 3597–3599). Вполне возможно, что «грунтовая могила», обнаруженная в 1958 г. в одном из трех курганов к западу от г. Дагестанские Огни, являлась катакомбой. Здесь были обнаружены бронзовые предметы: обломок листовидного ножа, топора и тесло (табл. 97, 28, 29). Они хранятся в музее г. Дербент (Исаков М.И. 1966, с. 19. № 203, табл. 3, 8-10; Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 78, 80, рис. 1, 23; Кореневский С.Н., 1981, с. 24, 25, рис. 3, 17) и близки находкам, сделанным у ст. Манас.
Таблица 97. Дагестан. Материалы эпохи бронзы.
А, Б — Великент, профиль и план катакомбы 3 (по О.М. Давудову, 1983 г.).
1-27 — предметы из катакомб сел. Великент (1–6, 12–16, 18–23, 25–27 — из катакомбы 1; 9 — из катакомбы 2; 7, 8, 10, 11, 17, 24 — из катакомбы 3); 28, 29 — предметы из окрестностей г. Дагестанские Огни (музей г. Дербента).
1, 2, 4-12 — керамика; 3, 13–16, 18–23, 25–29 — бронза; 17, 24 — камень.
Говоря о катакомбных памятниках, следует особое внимание уделить исследованиям последних лет, проводившимся в районе сел. Великент. В 1979 г. здесь была случайно обнаружена катакомба, ставшая поводом для исследования обширного могильника (Гаджиев М.Г., 1983б, с. 116). Курганных насыпей на месте раскопок не было, катакомбы оказались вырытыми в естественном всхолмлении. Они представляли собой округлые камеры диаметром до 6 м со сводчатым потолком, в которые вели четырехугольные входные «колодцы»-дромосы. Входы закрывались каменной плитой (табл. 97, А, Б) (Гаджиев М.Г., 1986а, с. 29, 30, рис. 2; Давудов О.М., 1984, с. 6 и след., рис. 5–8 альбома). Каждое могильное сооружение содержало множество захоронений (более сотни), что указывает на долговременное его использование. В катакомбах собрана значительная коллекция вещей. Это, прежде всего, керамика, среди которой немного образцов посуды с грубо обмазанным туловом. В состав керамики входят миски с округлыми боками, горшки с четко выделенной горловиной, сосуды, напоминающие кувшины с округлым туловом, кружки и чашки. Керамический декор не очень разнообразен — в основном налепные валики, свисающие «усы»; округлые вмятины (табл. 97, 1, 2, 5-12). Имеется сосуд с круговым узором (Гаджиев М.Г., 1986а, с. 32, рис. 3; Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984, с. 8, 9, рис. 1). Особенно интересен строенный сосуд на высоких поддонах и с ручками. Его ритуальное назначение несомненно (Магомедов Р.Г., 1986, с. 42, 47, рис. 1). Помимо керамики, в катакомбах найдены грушевидные каменные булавы, а из катакомбы 3 происходят полированные змеевиковые топоры кабардино-пятигорского типа — гладкого варианта. В катакомбе 1 найдено огромное количество бронзовых предметов: топоры, листовидные ножи, долота, тесла, шилья, булавки с отогнутым и прямым навершием, якоревидные и кольцевидные подвески, пронизи, височные подвески, полусферический колпачок и пр. (табл. 97, 14–16, 18–27). Анализ металла по 195 образцам показал, что они содержали в качестве легирующего материала мышьяк (в основном 5 %), но имеется также 15 предметов с искусственной примесью олова (также до 10 %). Оловянистая бронза шла на изготовление серег и браслетов (Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984, с. 19–26).
В первой публикации памятника М.Г. Гаджиев датировал его началом II тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., 1980а, с. 101), затем, рассматривая самую крупную катакомбу 1 как памятник древней металлургии, относил ее к концу III — первой половине II тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., 1983б, с. 116). После проведения анализа металлических изделий и со ссылкой на находку в катакомбе 1 сосуда алазано-беденского облика (табл. 97, 4) было предложено датировать эту катакомбу «последними веками III — первой половиной II тысячелетия до н. э.» (Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984, с. 25–27). Соглашаясь в основном с предложенной датой, хотелось бы отметить, что катакомбы заполнялись постепенно, в течение длительного времени. Сосуд беденского типа здесь может являться своеобразным архаизмом. Основная масса предметов из Великента не сильно разнится от манасских находок. Металлические изделия имеют весьма развитые формы, как и декор, хорошо известный для памятников расцвета эпохи бронзы. Видимо, было бы вернее расчленить материалы катакомб Великента на группы и основную, наиболее позднюю массу его датировать первой половиной II тысячелетия до н. э. с некоторым «уклоном» к его середине. Основанием для подобного мнения могут служить как само наличие изделий из оловянистых бронз, так и формы булавок (они близки так называемым кобанским булавкам) и, наконец, находка в катакомбе 3 кабардино-пятигорского топорика вполне развитого вида.
Обычно принято считать, что появление курганов с катакомбами в пределах Дагестана есть результат раннего продвижения степных племен с севера в прикаспийскую часть по так называемому Дербентскому проходу (Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 188, 189, рис. 12; Котович В.Г., 1978а, с. 55, 56). Однако, по мнению В.А Фисенко, эти племена шли в обратном направлении — с юга на север, в южнорусские степи (Фисенко В.А., 1966, с. 9, 36). Обе эти версии требуют тщательной проверки, хотя ранние катакомбы хорошо известны, например, у г. Иерихон в Иордании (Kenyon К.М., 1971, p. 3–30). Подземные катакомбы могли олицетворять собой реальные жилища. Так, катакомбы степных памятников могли изображать юрты (И.В. Синицын, У.Э. Эрдиев и др.). По мнению М.Г. Гаджиева, катакомбы Великента — это круглоплановые «дома» мертвых, своеобразные копии хорошо известных жилых построек, открытых на таких поселениях Дагестана, как Геметюбе I, II, у селений Каякент, Чиркей, Галгалатли I и др. (Гаджиев М.Г., 1986а, с. 35–37). Несомненно, что катакомбные памятники, распространенные на огромной территории Европы, могут иметь различное происхождение и, естественно, содержать инвентарь с локальными особенностями. Катакомбы и связанный с ними археологический материал не обязательно должны иметь единое происхождение. Одно с другим может быть не связано. Наверное, не следует думать, что керамика с обмазкой, найденная в катакомбах Ростовской области и Украины, обязательно должна найти свои истоки в северо-восточной части Кавказа (Нечитайло А.Л., 1990, с. 47, 48). В Карпатском бассейне она известна еще с неолита (работы В.С. Титова). Поэтому для решения чисто исторических задач, связанных с миграционными процессами и т. д., требуется большая осторожность.
Однако вернемся к памятникам интересующего нас времени. Среди них большой интерес представляет малоизвестный Харсенойский могильник, расположенный в горно-лесистой части Чечни, в ущелье р. Мартан у сел. Малый Харсеной. В 1966 г. В.И. Марковиным здесь вскрыто 18 погребений (Марковин В.И., Мужухоев М.Б., 1979, с. 9–11, рис. 1). Они представляли собой грунтовые ямы, вырытые в галечнике (возможно, некоторые могилы имели на поверхности кромлехообразные ограждения; см.: Виноградов В.Б., 1968, с. 211, рис. 7, 1). В них на разной глубине (от 0,15 до 1,30 м от поверхности галечникового слоя) находились одиночные скорченные костяки, лежавшие на левом или правом боку, с головой, повернутой преимущественно на юг, реже на юго-восток и юго-запад. Перед грудью умершего располагалось большое количество сосудов (табл. 98, А, Б). Так, в одной могиле (5) их было 18, а в других (12 и 13) — соответственно 15 и 14. Интересно, что в двух могилах были найдены продырявленные раковины каспийских моллюсков Cardium sp. (табл. 98, 18), Didacna trigonoides (Pallas) и даже выточенные из них бусины. Это свидетельствует о связи населения, оставившего Харсенойский некрополь, с прикаспийскими районами, скорее всего с приморским Дагестаном.
Таблица 98. Северо-Восточный Кавказ. Материалы эпохи бронзы.
А, Б — Чечня, могильник у сел. Малый Харсеной, погребения 16 и 4 (раскопки В.И. Марковина, 1966 г.).
1-18 — предметы из Харсенойского могильника (из погребений 1, 5–9, 10–12, 16, 17); 20–23 — Дагестан, могильник «Нохола-ад» у сел. Чох, отдельные находки (раскопки Р.М. Мунчаева, 1954 г.).
1-11, 16, 22, 23 — керамика; 12–15, 19–21 — бронза; 17 — гранит; 18 — каспийская раковина.
Найденная в могильнике керамика представлена несколькими типами сосудов (табл. 98, 1-11): это горшки с одной-двумя ручками и с несколько биконическим корпусом. У некоторых сосудов шейка отделена уступом, украшенным отдельными налепами и углублениями. Далее следуют сосуды округлой формы. Наличие уступа и налепов сближает их с предыдущим типом керамики. Они, как и сосуды первого типа, внушительных размеров. Отдельные образцы достигают в высоту около 40 см. Затем следует назвать одноручные кружки, по форме напоминающие горшки. Единичные экземпляры имеют уступ. Их высота 10–15 м. В Харсеное были найдены две миски конической формы, одна из них имела четыре ножки (верхние диаметры их 16,2 и 20 см). К описанной посуде можно добавить очень удлиненный в высоту крупный сосуд с двумя ручками (они располагались посередине тулова), напоминающий ведро (высота его около 50 см) и небольшие, конической формы банки (одна снабжена двумя отверстиями, вероятно, сквозь них продевалась кожаная петельчатая ручка).
Следует заметить, что харсенойская керамика не имеет обмазки, в этом ее существенное отличие от описанных выше древних керамических изделий Дагестана. Однако формы посуды, наличие уступов и налепного декора (в том числе напоминающего голову овцы; табл. 98, 3) очень характерны для всего Северо-Восточного Кавказа.
Среди отдельных предметов следует отметить отполированную булаву из серо-зеленого гранита (табл. 98, 17), костяные кольцевидные, довольно крупные бусины; бусины и подвески из уже упоминавшихся раковин и створок речного моллюска Unio, пастовые бусины-пронизки и бисер. Найдены два бронзовых листовидных клинка, один из них с едва намеченным черешком, другой имеет черешок, который плавно сливается с лезвием ножа (табл. 98, 20). Эти клинки, скорее всего, относятся к первому, архаическому типу листовидных ножей (Мирзоев Р.Н., 1977, с. 40), намечая довольно раннюю дату комплекса в целом. Среди украшений выделяются бронзовая булавка с перевитым стержнем и двуволютным навершием (табл. 98, 13), подвески, напоминающие подобное навершие, но повернутые «рогами» вниз, многовитковые браслеты и височные кольца, свернутые в полтора оборота (табл. 98, 14, 15, 19). Среди случайных находок, сделанных на территории могильника, можно указать на бронзовый проушной топор со слегка свисающим обухом (табл. 98, 12). Этот материал получает более полное развитие в последующее время. В этом, пожалуй, и заключается одна из сторон научной ценности данного памятника.
В 1954 г. Р.М. Мунчаев, произведя разведки в горной части Дагестана, в местности Нохола-ад у сел. Чох (долина р. Каль), обнаружил могильник со склепами. Здесь были склепы прямоугольной и овальной формы, поверх перекрытия засыпанные насыпью. Для того, чтобы построить такой склеп, рыли яму соответствующей формы (глубина до 2 м) и изнутри облицовывали сухой кладкой в 9-12 рядов. В длину сооружения имели до 1,50 м. В стенах одного склепа были сделаны ниши, вероятно, служившие для размещения погребального инвентаря. Гробницы являлись коллективными усыпальницами, в них, судя по черепам, покоилось до 15 человек. Здесь имел место преимущественно обряд вторичных захоронений при вполне возможных попытках разместить останки покойников в позе сидя (Мунчаев Р.М., 1958, с. 43–46). Инвентарь Чохского могильника состоит из обломков орнаментированной керамики (элементы декора — налепной валик, отдельные углубленные круглые и овальные лунки, нарезная «елочка» и углы; табл. 98, 22, 23), изделий из бронзы (тонкая височная подвеска, колпачок и свернутый спиралью браслет; табл. 98, 21), сердоликовых и пастовых бус, костяной пластинки с отверстием. Все эти находки Р.М. Мунчаев датировал рубежом II–I тысячелетий до н. э. (Мунчаев Р.М., 1958, с. 47), а позже, с появлением новых материалов, Чохский могильник был поставлен хронологически в один ряд с памятниками Кавказа эпохи средней бронзы (Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960, с. 341).
Еще более завершенно четкие формы склепов и инвентарь развитого облика дает случайно обнаруженное древнее кладбище в урочище Гентал близ северной окраины г. Буйнакск (бассейн р. Шура-озень в 1 км к югу от сел. Кафыркумух). Изученные здесь два прямоугольных склепа (внутренние размеры их 3,40×1,60 м при высоте 2,15 и 2×1,10 м при высоте 1,30 м) были перекрыты огромными плитами (толщиной до 0,30 м), щели между которыми оказались забитыми камнями и глиняным раствором. Каждая из гробниц размещалась в специальной яме, вырытой в материке. Кладка довольно тщательная, причем наиболее крупные камни положены у основания. В одном из склепов подмечены следы применения глины в качестве раствора. Галечный пол в ней также был промазан жидкой глиной. Меньший склеп сложен насухо. Внутри склепов найдены остатки деревянных колод, в которых, очевидно, одиночные умершие лежали вытянуто на спине (Магомедов М.Г., 1977, с. 14–18, табл. 1). Инвентарь склепов состоял из пяти сосудов: двух удлиненно-округлой формы, с хорошо выделенной шейкой (высота 28 и 23 см), одного — с сильно вздутым корпусом (у него вместо ручек приделаны с одной стороны два выступа с вертикальными отверстиями; высота его 35,5 см, диаметр тулова 37,5 см) и пары двуручных мисок (диаметры устья у них 50 см, табл. 99, 1–3).
Таблица 99. Дагестан. Материалы эпохи бронзы.
1–7 — предметы из могильника Гентал у сел. Кафыркумух (по М.Г. Магомедову); А-Г, 8-22 — погребальные сооружения и инвентарь могильника Гинчи у сел. Тидиб (по М.Г. Гаджиеву) (А, Б — склеп 8, планы захоронений I и II ярусов; В — захоронения в склепе 12; Г — захоронения верхнего яруса в склепе 15).
1–3, 8-22 — керамика; 4, 5 — камень; 6, 7 — бронза.
В могильнике Гентал найдены три грушевидные каменные (мрамор?) булавы, бронзовый черешковый нож (или наконечник дротика) листовидной формы, четырехгранное шило (табл. 99, 4–7), две подвески, свернутые в полтора оборота из раскованного листочка золота, и близкая по форме серебряная подвеска. Исследователь справедливо сопоставил этот материал с находками Манаского кургана, вскрытого в 1970 г. Но сравнение Гентальских гробниц с Утамышскими курганами представляется нам менее убедительным (Магомедов М.Г., 1977, с. 17–20). Эти памятники хронологически не связаны между собой. Гентал скорее всего более близок по времени возникновения такому известному могильнику, как Гинчинский, к описанию которого мы переходим.
Могильник Гинчи был открыт в 1956 г. в Гидатлинской долине — близ высокогорного сел. Тидиб у хут. Гинчи (правый берег р. Гидерил-ор). Раскопки его в разные годы вели М.И. Пикуль, Д.М. Атаев, В.М. Котович. Полное его изучение и монографическое описание принадлежит М.Г. Гаджиеву, который сумел определить культурное и хронологическое место этого памятника среди древностей Северо-Восточного Кавказа (Гаджиев М.Г., 1962, с. 166–188; 1964а, с. 233–259; 1969а, с. 10 и след.).
На территории могильника вскрыто 15 склепов, две детские гробницы и 15 захоронений в глиняных сосудах. Склепы представляли собой сооружения, впущенные в специально подготовленные ямы. Стены их, сложенные насухо из хорошо подобранных, но необработанных камней, образовывали камеры двух форм — четырехугольные и овально-круглые. В этом смысле сооружения Гинчинского могильника несколько напоминают Чохские склепы, но, пожалуй, склепы Гинчи имеют более развитые формы. Так, для склепа 5 М.Г. Гаджиев предполагает «своеобразный способ перекрытия в виде невысокого ложного свода, центральные плиты которого, по-видимому, поддерживались четырьмя столбами (из дерева — В.М.), опиравшимися на ниши» (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 103). Для перекрытия некоторых из склепов использовались, помимо каменных плит, деревянные настилы.
Между постройкой круглоплановых и четырехугольных склепов нет особого разрыва во времени, на что указывает сходство инвентаря, найденного в тех и других сооружениях, однако круглоплановые постройки, типологически связанные с реально существовавшими жилыми домами эпохи раннего металла, представляются более древними. М.Г. Гаджиев пишет о гинчинских склепах: «Некоторые наблюдения стратиграфического характера, а именно сочетание обеих форм (нижняя часть круглая, верхняя четырехугольная) в одном склепе, или, в другом случае, разрушение части стены круглого склепа при сооружении четырехугольного документируют только процесс постепенного вытеснения одной формы склепа (круглой) другой (четырехугольной), сосуществовавших на протяжении определенного промежутка времени» (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 105).
В силу сказанного представляется, что склепы Гинчинского могильника хронологически как бы смыкаются с сооружениями Чоха и урочища Гентал, являя собой следующую ступень в развитии подобных построек.
Величина Гинчинских склепов при высоте до 1,65 м довольно разнообразна. Для овально-круглых небольшие размеры — 3,70×3,40 м (склеп 2), наименьшие — 1,85×1,65 м (склеп 3); для четырехугольных — от 2,30×2,20 м (склеп 4) до 1,60×1,50 м (склеп 11), причем, как правило, все склепы к основанию расширяются на 0,10-0,25 м. Земляной пол у некоторых построек прикрыт тонкими каменными плитками (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 14 и след.). Обряд погребения, практиковавшийся в Гинчи, довольно сложен. Лишь пять склепов в Гинчи представляли могилы, предназначенные для одного-двух умерших, основная их масса независимо от формы являлась местом коллективных захоронений (табл. 99, А-Г). Они располагались в три-пять ярусов, которые разделялись плитами или даже специальными перекрытиями (склепы 9 и 13). Количество погребенных в них весьма велико — от 16 до 50 человек. М.Г. Гаджиев рассматривает ярусность склепов и явное стремление отделить умерших друг от друга, как начало процесса замены коллективных захоронений индивидуальными (в социальном плане — обособление отдельных семей от больших патриархальных коллективов). Как пример можно привести склеп 5, в котором было погребено 50 человек, но эта могильная постройка, помимо того, что имела пять ярусов, была еще разделена вертикально поставленными плитами на отдельные отсеки, содержавшие до трех скелетов. Эти отделения М.Г. Гаджиев сравнивает с особыми погребальными сооружениями — каменными ящиками, обычно содержащими останки одного умершего (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 110).
В склепах обнаружены скелеты в сидячем, скорченном и вытянутом положениях, причем то или иное положение характерно для каждого склепа. Так, в склепе 5 преобладали сидячие костяки, в склепе 2 — скорченные на правом или левом боку, в склепе 3-13 из 16 костяков лежали вытянуто на спине. Интересно, что положение умерших в каждом склепе от яруса к ярусу заметно меняется, хотя четкие закономерности в этом отношении пока не выявлены (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 20–37, 40–57, 112). Умерших погребали в склепах с заметным стремлением обращать их головами на восток с отклонениями к северу или югу.
В процессе раскопок могильника обнаружены три очажные ямы, обложенные небольшими валунами, даже внутри склепа 2 найден слой кострища; кости скелета, лежавшего под ним, были обуглены. Как видно, очищение умерших огнем имело место во время похорон (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 112–114).
Детские гробницы (их две) представляли собой такие же склепы в три-пять рядов каменной кладки (диаметр одного 0,72 м при высоте 0,40 м, диаметр другого 0,75-0,90 м, высота 0,50 м), но с костями одиночных детских захоронений (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 90, 91, 115).
15 детских захоронений найдены и в крупных глиняных сосудах. Все они лежали возле трех склепов (5, 9, 13) и были обращены устьем на юг и юго-запад. Каждый такой сосуд, отличавшийся массивностью и высотой (до 58 см), содержал по одному скелету, которые, вероятно, лежали на боку, головой к горловине (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 91–101, 115–117).
В связи с необычностью ритуала, практиковавшегося при захоронении детей, М.Г. Гаджиев сделал предположение, что у населения, оставившего Гинчинский могильник, «существовал сложный погребальный обряд, требовавший хоронить покойников по возрастному принципу: взрослых в склепах, детей в гробницах, а младенцев в сосудах» (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 116). С этим можно было бы согласиться, если бы не малое количество детских захоронений, приходящиеся на огромное (более 180 человек) захоронение взрослых. В древности дети умирали очень часто, об этом свидетельствуют специальные исследования. Вероятно, общество, оставившее Гинчинский могильник, не избежало этой участи. Необычность встреченных в Гинчи могил (небольших гробниц и кувшинов) заставляет думать, что таким образом хоронили далеко не всех детей. К сожалению, в данном случае можно строить только предположения, не предлагая ничего вполне конкретного. Сам обряд захоронений в кувшинах не может считаться характерным для Северо-Восточного Кавказа. Проникнув в эту часть страны из Средиземноморья и Малой Азии, он не удержался здесь надолго. И совершенно справедливо М.Г. Гаджиев отмечает обычность для местной культуры самих сосудов, которые служили погребальными урнами (высокие, с узким дном, покрытые обмазкой) (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 117). При более длительной практике кувшинных захоронений можно было бы ожидать изготовления специальных сосудов, служивших только для погребений. Если же учесть наличие, правда, пока что только одного такого захоронения в приморской части Дагестана у сел. Берикей (Круглов А.П., 1958, с. 142), мимо которого издревле проходил путь в страны Востока, то, пожалуй, можно уже более определенно говорить о реальных связях Дагестана с Передней Азией. Инвентарь Гинчинского могильника детально опубликован (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 119 и след.), ограничимся здесь лишь его суммарным описанием.
Керамические изделия в основном представлены сосудами, в тесто которых было введено большое количество толченого камня (дресвы). Крупные сосуды (в том числе погребальные урны) формировались из широких колец, слепленных между собой. По способу обработки поверхности М.Г. Гаджиев делит посуду на две категории: сглаженно-лощеную и покрытую грубой обмазкой. Для посуды первой категории более всего характерен нарезной (углубленный) орнамент в виде поясков со свисающими вниз заштрихованными треугольниками, елочного узора, отдельных насечек, углублений в виде точек и кружочков. Посуда с грубой поверхностью украшена налепными валиками с насечками, отдельными налепами в виде шишечек, дуговидных двузубцев и трезубцев. Сочетание обоих видов орнаментации было встречено лишь на одном гладком сосуде, декор которого содержал валик и заштрихованные углы (табл. 99, 8).
По форме гинчинская посуда делится на несколько групп. Это плоскодонные, довольно приземистые горшки с округлым корпусом, без ручек или одной-двумя ручками (табл. 99, 11, 14, 22). Не менее часто встречаются сосуды более вытянутых пропорций, но с закругленным корпусом. В отличие от предыдущих они часто покрыты обмазкой (табл. 99, 9, 12, 14). В Гинчи имеется серия сосудов баночной формы с почти вертикальными стенками. Они покрыты обмазкой и лишь край устья у них заглажен (табл. 99, 13, 20).
Помимо указанных групп посуды, в захоронениях встречались миски с широким устьем и небольшим дном. Они снабжены одной-двумя ручками, поверхность у них часто залощена, но встречены отдельные экземпляры, покрытые обмазкой (табл. 99, 16–19). Плоскодонную посуду завершает группа кружек и плошек разных форм (табл. 100, 1–7). Они служили для разливания жидкостей. Некоторые из кружек миниатюрны (табл. 100, 8-10), но по форме близки крупным сосудам и, возможно, как предполагает М.Г. Гаджиев, служили для ритуальных целей (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 126, 127).
Таблица 100. Дагестан. Предметы из могильника Гинчи близ сел. Тидиб (по М.Г. Гаджиеву).
1-18 — глина; 19, 20 — кремень; 21, 22, 37 — гагат (гишер); 23 — кость; 24–29 — сердолик; 30–36, 38–54 — бронза.
В Гинчи обнаружены в большом количестве круглодонные сосудики. Эти небольшие горшки имеют по одной ленточной ручке, прикрепленной к тулову немного ниже устья (табл. 100, 11–16). Сосуды такой оригинальной формы, не встречающиеся в соседней Чечне, очевидно, являются характерными для Дагестана эпохи развитой бронзы (Марковин В.И., 1972в, с. 289).
Среди других керамических изделий следует упомянуть булаву шаровидной формы с коническим отверстием (табл. 100, 17), сделанную по типу каменных булав, а также глиняную модель колеса с широкими ступицами (табл. 100, 18).
Каменные изделия в Гинчи малочисленны: два кремневых наконечника стрел с выемчатым основанием (табл. 100, 19, 20) и бусы кольцевидной, конической и бочонковидной формы (табл. 100, 21, 22, 24–29). Сделаны они из горного хрусталя, сердолика и гагата — камней, встречающихся в Дагестане.
Большую коллекцию вещей представляют металлические изделия, преимущественно украшения, изготовленные из мышьяковистой и мышьяково-оловянистой бронзы (содержание мышьяка от 0,1 до 3 %, олова — от 0,1 до 7 %. Бронза, содержащая олово, шла на изготовление украшений, из мышьяковистой бронзы изготовлены браслеты, иглы, обломки с рельефным узором; (см.: Гаджиев М.Г., 1969а, с. 160. Табл.; Кореневский С.Н., 1980б, с. 37–45).
Браслеты представлены двумя вариантами: пластинчатые, с несомкнутыми концами (табл. 100, 41) и многовитковые, свернутые из толстого прута (табл. 100, 39). Более 100 височных подвесок найдено в склепах. Они имеют округлую и овальную формы. Согнуты, как правило, в полтора оборота, из массивной проволоки круглого сечения (табл. 100, 42, 43) и из раскованного листка металла (табл. 100, 40). Последняя разновидность подвесок получает особенно большое распространение к концу эпохи бронзы. В тот же период стали широко употребляться в качестве украшений полусферические колпачки (подвески), служившие, очевидно, украшениями головных уборов. В Гинчи их найдено не очень много (табл. 100, 50). Однако наряду с ними здесь обнаружены украшения, типичные для северокавказской общности и лишь изредка встречающиеся в горном Дагестане. Это каплевидные подвески (табл. 100, 45–47), подвески в виде колечек с ушком, покрытые выпуклым, литым узором (табл. 100, 30–33). Интересны 12 булавок с различными навершиями (Гаджиев М.Г., 1964б, с. 185–189). Их можно разделить по форме наверший на три типа: с навершиями в виде волют (рогов) (табл. 100, 34), в виде полукруга с отверстием в середине и опущенными вниз краями (табл. 100, 35, 36, 38, 48), с дисковидными навершиями (они также имеют отверстия; табл. 100, 49, 51–53). Разнотипные булавки были широко распространены в эпоху бронзы (ими скрепляли одежду и одновременно украшали ее). Они встречаются в древностях всего Кавказа и за его пределами — в Иране, Малой и Средней Азии (Марковин В.И., 1960, с. 95, 96, рис. 43; Гаджиев М.Г., 1964б, с. 138). Однако для некоторых районов они имеют свои характерные черты. Одна из среди найденных в Гинчи булавок первого типа отличается оригинальной формой. Вот как описывает ее М.Г. Гаджиев: навершие у нее «плоское, со сплошной верхней линией и с завитками в неполный оборот. В месте соединения со стержнем на навершии имеется отверстие» (длина ее 14 см; табл. 100, 44). Вполне возможно, что эта вещь может рассматриваться как чисто «местный, дагестанский вариант столь широко распространенных булавок с завитками» (Гаджиев М.Г., 1964б, с. 139). Пожалуй, местный вкус отражает и второй тип булавок с «опущенными вниз краями» (табл. 100, 35, 36, 38).
Описание изделий из металла можно завершить указанием на три иглы, снабженные раскованным ушком (табл. 100, 54).
Изделия из кости ограничиваются проколками, сделанными из обломков трубчатых костей животных, наконечником стрелы, круглой подвеской с «отростком на конце», колечками-цилиндриками и катушкообразными бусами (табл. 100, 23).
Украшения, найденные в Гинчи, могут быть дополнены пастовыми бусами и бисером.
Описанный могильник Гинчи не является единственным памятником этого рода. Некрополи со склепами, в том числе круглоплановыми, не редкость для центральной части горного Дагестана. Так, у сел. Гагатль, близ поселения Галгалатли II, был обнаружен могильник со склепами круглой формы. Они содержали массовые захоронения с предметами близкими некрополю в Гинчи (Гаджиев М.Г., Магомедов Р.Г., 1985, с. 83–92, рис. 2–5). В сел. Кули также была обнаружена «колодцеобразная гробница с коллективными захоронениями» (Котович В.Г., 1961, с. 37). Два склепа, находившиеся у аула Муги (местность Гургенчала-Хаб), были описаны Р.М. Мунчаевым (Мунчаев Р.М., 1958, с. 47, 48; 1961, с. 26). Однако наибольшую близость гинчинским склепам, особенно по обнаруженному в них инвентарю, имеют гробницы, исследованные у сел. Ирганай (бассейн р. Аварское Койсу). Их массивные камеры сухой кладки (наружные размеры крупного склепа 2,80×1,85 м при высоте 1,65 м, внутренние — 2,10×1,05 м при высоте 1,48 м) были перекрыты огромными плитами. Содержимое одного из склепов оказалось двухъярусным. В нем сохранились останки нескольких взрослых людей и вместе с ними отдельные детские кости (позвонки, молочные зубы). К сожалению, характер погребений полностью выяснить не удалось, неполнота расчищенных склепов может быть объяснена как следствие «обряда вторичного захоронения, либо предварительного расчленения трупов» (Погребова М.Н., 1961, с. 109–111, 119). Инвентарь ирганайских склепов состоял из кремневых стрел с выемчатым основанием, навершия булавы грушевидной формы, сердоликовых и раковинных бус, подвесок из зубов медведя (табл. 101, 1–5). Но самое главное — 12 керамических сосудов, сходство которых с гинчинской посудой несомненно. Это сосуды баночной формы, горшки довольно округлых форм, конические чашеобразные сосуды (некоторые с обмазкой) и круглодонные небольшие горшочки (табл. 101, 6–9). Они сопоставляются как с материалами Гинчи, так и с находками из Манасских катакомб, датируя ирганайские склепы серединой II тысячелетия до н. э. (Погребова М.Н., 1961, с. 115, 116, 121). Интересна также резная костная пряжка, найденная в одном из склепов Ирганая. Она изображает стилизованную фигуру человека и, видимо, украшала жреческий костюм во время культовых действий (Магомедов Р.Г., 1990, с. 44–48, рис. 1, 2).
Таблица 101. Северо-Восточный Кавказ. Древности эпохи бронзы.
1–9 — сел. Ирганай (Дагестан), склеповый могильник (по М.Н. Погребовой); 10–34 — сел. Асланбек-Шерипово (Чечня), могильник Гатын-Кале (по В.И. Марковину).
1 — камень; 2–4 — кремень; 5 — кость; 6–9, 28–34 — керамика; 10, 11, 17, 18, 22–24, 26, 27 — бронза; 12, 13 — сердолик; 14, 15 — гагат (гишер); 16, 20, 21 — паста; 25 — морская раковина.
К памятникам типа Гинчи-Ирганай в определенной степени примыкают отдельные погребения в гробницах, обнаруженные на Миатлинском курганном поле (близ б. сел. Миатлы, бассейн р. Сулак). Здесь также встречались склепообразные сооружения, содержавшие не только бронзовые листовидные ножи, каменные (сердоликовые бусы) рубленого типа и прочий инвентарь, характерный для эпохи бронзы, но и круглодонные сосудики (Канивец В.И., Березанская С.С., 1959, с. 69, 82, рис. 5, 10, и 14, 1; Костюченко И.П., 1959, с. 97, 98, 107, 108, табл. II, 15 и рис. 16, 4). Вероятно, к этому кругу памятников относятся и некоторые склепы, обнаруженные Е.И. Козубским в начале века у сел. Новый Чиркей. Они, к сожалению, должным образом не исследовались и были отнесены к позднему времени (Козубский Е.И., 1902, с. 162; Иессен А.А., 1935, с. 34; Zakharov А.А., 1931, p. 159–166; Мунчаев Р.М., 1954, с. 13). Новейшие раскопки курганного поля со склепами показали его древность. Под насыпями наряду с грунтовыми ямами и каменными ящиками были найдены гробницы, сложенные насухо и перекрытые плитами, содержавшие как круглодонные горшки, так и сосуды, покрытые обмазкой (Гаджиев М.Г., 1975а, с. 107, 108). К этому же кругу памятников можно отнести и склепы, обнаруженные у сел. Сергокала (Пикуль М.И., 1953, с. 167).
Все отмеченные памятники можно, хотя и весьма условно, называть памятниками гинчинского типа. Именно эти памятники Р.М. Мунчаев считал возможным рассматривать как генетически связанные «с предшествующим этапом развития местной культуры» (Мунчаев Р.М., 1961, с. 26).
Отмеченная связь, хорошо подкрепленная детальным анализом всего материала одного из ведущих памятников этого круга — могильника Гинчи, позволила хронологически поставить его вслед за комплексами, обнаруженными в Карабудахкенте II, Гоно и нижнем (третьем) слое Верхнегунибского поселения. Однако, когда речь зашла об абсолютных датировках Гинчи и близких ему памятников, то определенного единства во взглядах не обнаружилось. Так, В.И. Канивец датировал Гинчинский могильник серединой II тысячелетия до н. э. (Канивец В.И., 1957, с. 165); В.Г. Котович и Н.Б. Шейхов считали памятники гинчинского облика несколько более древними (Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960, с. 343, 344). М.Г. Гаджиев, постаравшийся для гинчинских склеповых комплексов наметить определенные хронологические этапы, весь могильник датирует временем от XIX–XVIII до XII вв. до н. э. (Гаджиев М.Г., 1960а, с. 157). Таким образом, по М.Г. Гаджиеву, материалы памятников типа Карабудахкент II и Гоно хронологически почти смыкаются с гинчинским кругом древностей эпохи бронзы. Следует отметить и еще один немаловажный фактор. В 1959 г. В.И. Канивец, рассматривая древности бассейна р. Сулак (Миатлы и др.), выделял особый «миатлинский этап» в развитии эпохи бронзы Дагестана. По его мнению, этот этап, следуя за «сигитминским» (с памятниками типа Сигитминского поселения), характеризуют такие древности, как Чохские склепы, Чиркейские курганы и пр. (Канивец В.И., 1959, с. 50, 51). Таким образом, соединив памятники предгорных частей Дагестана с памятниками, расположенными в глубинах Дагестана, В.И. Канивец поставил вопрос об их определенном культурном единстве. В дальнейшем отдельные специалисты стали говорить о «манасско-гинчинском» этапе бронзового века Дагестана, относя его ко времени около 1700–1400 гг. до н. э. (Котович В.М., 1965, с. 248; История Дагестана, 1967, т. 1, с. 54). Очевидно, в основу датировки взяты отдельные литые украшения с выпуклым узором, встречающиеся в памятниках Дагестана и характерные в основном для второго этапа бытования северокавказских древностей (по старой хронологической схеме; см.: Марковин В.И., 1960, с. 69). К сожалению, до сих пор нет обоснования синхронизации памятников, выведенных в название этапа, ибо в культурно-историческом плане трудно сопоставлять манасские катакомбы с Гинчинскими склепами. На это уже указывалось в литературе (Марковин В.И., 1968, с. 314).
Однако сам М.Г, Гаджиев, описывая Гинчинский могильник, рассматривал его как один из памятников «локального варианта культуры бронзового века Дагестана II тысячелетия до н. э.», включая в его ареал бассейны рек Аварского Койсу и Кара-Койсу (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 169, 170). Несколько позже, в 1976 г., он предложил выделить особую «гинчинскую культуру», датировав ее первой половиной II тысячелетия до н. э. Правда, детально не были указаны характерные черты культуры. В состав ее памятников оказались включенными такие объекты, как Манас, Чиркей, Чох, Ругуджа и другие, а также ранее неизвестный могильник Галгалатли (у сел. Гагатль Ботлихского района). Действительно, этот некрополь, состоящий из круглоплановых склепов с коллективными захоронениями, содержал керамику четырех типов, напоминающую гинчинскую и инвентарь, характерный для эпохи (булавка с «роговидными завитками», иглы с ушком, височные кольца в полтора оборота, пластинчатые браслеты, височные подвески со щитком (в форме свернутого «лаврового» листа), трубочки-пронизки с рельефным узором, разделители, подвески с ушком и пр.). Близки могильнику Гинчи и найденные здесь бусы из морских раковин, гагата, сердолика и бронзы (Гаджиев М.Г., 1969б, с. 103; 1975, с. 13, 14; Котович В.Г., 1978б, с. 74; Гаджиев М.Г., Магомедов Р.Г., 1985, с. 83–92, рис. 2–5). Рядом с могильником обнаружено синхронное поселение, получившее название Галгалатли II. Оба памятника отнесены к гинчинской культуре и датированы в пределах первой половины II тысячелетия до н. э. (Гаджиев М.Г., Магомедов Р.Г., 1985, с. 83, 92). Данные памятники авторами исследований неоднократно сопоставлялись с известным могильником Гатын-Кале.
Могильник Гатын-Кале находится в горной Чечне, близ сел. Асланбек-Шерипово (теперь Гатын-Кале), занимая ровное плоскогорье у речки Вердыахк (ущелье р. Чанты-Аргун) (Марковин В.И., Кузнецов В.А., 1961, с. 109, рис. 5). Здесь было вскрыто 37 погребальных сооружений. Они располагались четырьмя параллельными рядами, что, возможно, соответствует участкам с могилами близких родственников. Однако могильник использовался длительное время, так как некоторые захоронения перерезают более ранние, хотя и не нарушают общей планировки.
В Гатын-Кале преобладают захоронения в ямах (14 случаев) длиной до 2,10 м. Они углублены в грунт до 1,70 м, некоторые из них обрамлены по краям отдельными камнями. Глубокие могильные ямы содержали наиболее поздние захоронения. Так, яма могилы 32 была разрушена более глубокой ямой погребения 33 (табл. 102, Б), содержавшего вытянутый скелет (Марковин В.И., 1963а, с. 98, 105). В ямах (за исключением могилы 33) были обнаружены скорченные захоронения (в двух могилах этого типа найдены лишь отдельные кости). Умершие лежали в преобладающем большинстве на правом боку, кисти их рук обращены к лицу. Головой они повернуты к югу и юго-востоку. Захоронения в ямах сопровождались большим количеством сосудов, расположенных у западной или восточной стены могилы (табл. 102, А).
Таблица 102. Могильник Гатын-Кале у сел. Асланбек-Шерипово (Чечня). Раскопки В.И. Марковина, 1956–1959 гг.
А — погребение 1 (план и разрез); Б — погребение 33; В, Г — могила 7 в склепе (В — остатки захоронений и инвентарь на глубине 0,3–1 м; Г — парное захоронение на дне склепа).
1-18 — инвентарь из разных могил.
1 — кремень; 2–4, 6-11, 14, 15, 18 — бронза; 5, 12, 13 — кость; 16, 17 — камень.
В Гатын-Кале обнаружены также 13 склепов. Они имеют только прямоугольную форму и сооружались в специальных котлованах, вырытых в щебне. Камни сухой кладки плотно пригонялись друг к другу таким образом, чтобы камера имела ровные стены (длина склепов до 2,20 м, ширина до 1,67 м, наибольшая глубина 1,5 м).
Склеповые сооружения Гатын-Кале содержали скорченные и вытянутые захоронения. Во многих могилах находились останки нескольких умерших. Так, в могиле 7 найдено 12 погребенных, двое из них (мужчина и женщина) лежали вытянуто, будучи обращены головами на северо-запад, от других умерших сохранились только отдельные кости (табл. 102, В, Г). Не исключено, что в склепах хоронили иногда только отдельные части скелетов, сохранившиеся при ритуальных действиях, связанных с обрядом вторичных погребений (табл. 102, В).
Следует еще отметить, что в Гатын-Кале найдены небольшие могилы в ямах, обложенные камнями. Они предназначались для одиночных погребений. Совершенно уникальны круглые ямы, обложенные камнями, и одна могила почти овальной формы, отдаленно напоминающая склеп. Эти могилы не содержали скелетов. Вероятно, они являлись кенотафами, т. е. могилами с символическими захоронениями (Марковин В.И., 1963а, с. 106–109).
Некоторые стратиграфические наблюдения позволили предположить, что в Гатын-Кале наиболее ранним типом сооружений являются неглубокие ямы, затем стали погребать в более глубоких ямах, несколько позже возникли склепы, а вслед за ними — каменные ящики и близкие им сооружения с каменными обкладками. Однако, подчеркивая такую хронологическую последовательность возникновения погребальных конструкций, нельзя отрицать возможность их сосуществования в определенное время (Марковин В.И., 1963а, с. 110).
Инвентарь могильника Гатын-Кале разнообразен. Особенно велика керамическая коллекция. Она состоит из 250 сосудов, которые по чисто внешним признакам, прежде всего, по фактуре наружной поверхности, могут быть разделены на три группы: 1. Сосуды с залощенной поверхностью, с хорошо отформованными ручками, которые у места прикрепления к сосудам окружены выпуклым бортиком и тщательно примазаны к стенкам (табл. 103, 4, 8). Орнамент нанесен лощилом, но встречается и выпуклый, налепной узор, в том числе и в виде стилизованной головки овцы. 2. Сосуды с ровной, но не очень гладкой поверхностью. Ручки петлевидные и в виде колец (табл. 103, 6, 7, 9, 14). Орнамент — редкие налепы в виде конусов, шишечек и пр. 3. Сосуды, покрытые грубой обмазкой, со следами пальцев (табл. 103, 1–3). Декор у этих сосудов редок, обычно сводится к налепному валику с вмятинами. Сглажены только венчик и иногда плечики сосуда.
Таблица 103. Керамическая посуда из могильника Гатын-Кале (сел. Асланбек-Шерипово в Чечне. По В.И. Марковину) (1-14).
Внутри этих групп можно выделить 11 типов сосудов, отличающихся по форме. Среди них отсутствуют круглодонные сосуды. В Гатын-Кале преобладают крупные сосуды вытянутых пропорций (при относительно небольшом дне). Они напоминают ведра, да и в высоту достигают 47 см (табл. 103, 1, 3). Отдельные из них вместо ручек имеют налепы-ушки (табл. 103, 5). Далее следуют кувшины с несколько суженным горлом, сосуды биконических и шарообразных форм, миски и кружки (табл. 101, 25–32, 34; 103, 10–14).
Таким образом, керамика из Гатын-Кале напоминает гинчинскую, но она не аналогична ей. Так, в Гатын-Кале более всего ведрообразных сосудов, в Гинчи их немного и те в основном исполняли функции погребальных урн. Вместе с тем, несомненно, гатынкалинская посуда содержит явные и преобладающие черты, которые сближают ее с керамикой дагестанских памятников (Марковин В.И., 1963а, с. 111–122).
Металлические изделия Гатын-Кале изготовлены из сплава на медной основе с примесью мышьяка (от 0,25 до 14 %) и сурьмы (до 1,7 %). Наличие сурьмы в бронзе изделий, как замечает Е.Н. Черных, характерно для археологических предметов, происходящих из восточных районов Кавказа (Черных Е.Н., 1963, с. 136–138).
Среди гатынкалинских находок выделяется проушной топор (из погребения 33) с широким лезвием и круглым выступающим обухом (табл. 102, 14). Он литой. Этого рода орудия довольно редко встречаются в памятниках Чечни и Дагестана (Марковин В.И., 1966, с. 117, 121, 122, рис. 2, 1, 2, 7; Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 77–81, рис. 1). В могилах 7 и 27 найдены листовидные ножи с хорошо выделенным черешком (табл. 102, 10). Из других металлических предметов следует отметить четырехгранные шилья (табл. 102, 2, 3) и украшения — булавки с волютными (роговидными) навершиями (табл. 102, 4). Они были обнаружены в шести могилах. Две булавки этого типа под «рогами» имели сильно расплющенные лопасти, отдаленно напоминая булавки из Дигории (Осетии). Три булавки имели дисковидные (круглые) навершия, украшенные выбитым узором и отверстием (табл. 102, 8). Из четырех могил происходят многовитковые браслеты, свернутые из бронзового прута треугольного сечения. Один из браслетов имеет заходящие концы и ромбический щиток. Массовым материалом являются височные подвески (кольца) в полтора оборота. Они имеют круглую (табл. 101, 10, 11) и овальную форму и изготовлены из круглого прута или раскованного кусочка металла. Среди них выделяются подвески М-образной формы (табл. 102, 9), близкие украшениям кобанской культуры. Три полусферических колпачка были обнаружены в склепе 7. В центре их проделано отверстие, а края покрыты пунсонным узором. Серию украшений завершают подвески с ушками, пронизки и разделители. Почти все они покрыты литым выпуклым узором (табл. 101, 17, 22–24, 27; 102, 6, 7). Эти изделия широко распространены в памятниках северокавказской общности.
В Могильнике Гатын-Кале в склепе погребения 30 обнаружены два каменных топорика (целый и обломок), сделанные из зеленоватой змеевиковой породы (табл. 102,17). Они похожи на кабардино-пятигорские топорики гладкого варианта. Интересны две булавы грушевидной формы (одна в обломке — из мергеля, другая — из магматической породы, в ее канале сохранился бронзовый клинышек, которым была укреплена рукоять; табл. 102, 15,16). Среди бус выделяются бусы рубленого типа из сердолика, горного хрусталя, гагата, плотного известняка. Бусами и подвесками служили также целые, только просверленные и сточенные в виде кружочков раковины каспийских моллюсков Cardium sp., Didacna trigonoides (Pallas) (табл. 101, 12–15, 19, 25) и др. Встречены также бусы из бронзы и стеклянной пасты, последние являются предметами, переднеазиатского и ближневосточного импорта (табл. 101, 16, 20, 21, 26), отдельные пряслицевидные предметы из кости и подвески в виде стерженька с колечком (табл. 102, 12, 13). Таков инвентарь, который характеризует могильник Гатын-Кале. В 1960 г. все открытые нами погребения были разделены на три хронологические группы и датированы в пределах от 1700 до 1400 г. до н. э. (Марковин В.И., 1963а, с. 131–133) и отнесены к памятникам северокавказской культуры, но с существенной оговоркой, что этот могильник может рассматриваться как определенное звено, непосредственно связанное с каякентско-харачоевской культурой эпохи поздней бронзы (Марковин В.И., 1963а, с. 135). Тогда же могильник Гатын-Кале и характеризующие его древности сопоставлялись с такими памятниками Чечни и Дагестана, как Миатлинские курганы и Харачоевский некрополь (Марковин В.И., 1960б, с. 64, 130). В настоящее время, осмысливая старый материал, происходящий из Чечни, — отдельные находки из сел. Мескеты (каменный топор, булавка с волютами), из Веденского района (многовитковые браслеты, бронзовый тесловидный топор), сел. Дарго (бронзовый проушной топор) и другие (Марковин В.И., 1966, с. 117, 119, 121, рис. 1, 4, 10; 2, 3, 10) и новейшие данные, полученные в результате раскопок Бельтинского могильника и других, можно по-иному рассматривать Гатын-калинский комплекс и весь круг близких ему памятников.
Раскопки могильника Бельты 2 (у сел. Бельты Ножай-Юртского района Чечни) были начаты в 1978 г. Обнаружено 54 погребения, которые по типам могильных сооружений могут быть разбиты на три группы: «гробницы, стенки которых выложены сухой кладкой» (склепы); каменные ящики; грунтовые ямы. Преобладают могилы в виде склепов (23 погребения). Далее следуют ящики и затем захоронения в ямах. В некоторых склепах кладка сочетается со стенами из вертикально поставленных плит (Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 79–82, 91, 96, 97, рис. 10, 15, 16). Такие гробницы рассматриваются как сооружения переходного типа — от склепа к ящику (Ерзункаева К.З., 1979, с. 16).
Для склепов характерны коллективные захоронения в виде расчлененных останков. В отдельных гробницах встречены скорченные одиночные и парные погребения. Ящики и грунтовые ямы служили индивидуальными могилами, причем «большинство каменных ящиков содержало погребения детей младшего возраста» (Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1986, с. 6–9).
Могильные конструкции большей частью вытянуты с запада на восток, погребенные ориентированы головой на восток. Коллективные и одиночные захоронения содержали большое количество предметов, в каменных ящиках в основном были найдены глиняные кружки, грунтовые ямы часто не имели вещей.
Глиняная посуда близка по своим формам гатын-калинской. Это — сосуды, напоминающие ведра с округлым корпусом и устьем в виде раструба, баночные сосуды, одноручные горшки и кружки, довольно глубокие миски. Многие из них покрыты грубой обмазкой. Декор несложен — валики с нарезкой, охватывающие горло сосудов, отдельные налепы, реже встречаются угловатые врезы и беспорядочные штрихи, разбросанные по всему корпусу сосудов. Некоторые экземпляры снабжены ручками полушарной («энеолитической») формы и выступающими ушками.
В могильнике Бельты 2 собрана большая коллекция бронзовых изделий — листовидные ножи-кинжалы с небольшим черенком, бронзовые булавки, многовитковые браслеты, височные подвески, в основном двух типов — мелкие из массивного прута и более крупные (из раскованного листа металла), конусовидные подвески, полусферические колпачки и подвески с ушком (опубликована одна из них с литым, выпуклым узором).
Изделия из камня представлены булавами грушевидной и уплощенно-шаровидной формы, наконечниками стрел с выемчатыми основаниями (сделаны из кремня) и топориками. Они имеют выступающие ребрышки по внешнему краю. Из сердолика и гагата были сделаны бусы уже описанных нами форм. Пастовый бисер и бусы, в том числе «рогатые», рассеченные на дольки, часто встречались в женских захоронениях. Ожерелья дополняли крупные просверленные каспийские раковины и дисковидные бусы, выточенные из них. Бельгийскую коллекцию можно завершить упоминанием костяных просверленных булавок, подвесок из зубов хищников, продырявленных эпифизов крупных животных (они напоминают пряслица) и приостренных наконечников стрел (Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1986, с. 9–12, рис. 3–5; 1988, с. 80, 82–98, рис. 1-17). Здесь, конечно, перечислены лишь основные находки.
Следует обратить внимание на декор некоторых предметов. Это, прежде всего, пунсонная орнаментика на бронзовых булавках (в виде солнечных крестообразных дисков), конусах и полусферических колпачках (узор в виде лучей и концентрических кругов). Пунсон свидетельствует не о столь раннем возрасте памятника. На это же указывает обилие широколопастных височных подвесок. Два опубликованных каменных топорика также покрыты врезанным узором — насечками и зигзагами (Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1988, с. 79, 90, рис. 9, 1, 2). Можно думать, что и эти предметы относятся к более позднему времени, чем основная масса изящно выгнутых топориков кабардино-пятигорского типа. Однако мы не считаем, что их можно относить, как и аналогичный топорик из сел. Мартан-Чу (случайная находка) к первым векам I тысячелетия до н. э., «если не к концу II тысячелетия до н. э.», как предлагают В.Б. Виноградов и С.Л. Дударев (Виноградов В.Б., Дударев С.Л., 1977, с. 25, 30). Они считают, что подобные топоры, могут принадлежать более раннему времени. Сейчас Бельтинский могильник датируется в пределах 1600–1400 гг. до н. э. и рассматривается в качестве «материнского» памятника и недостающего промежуточного звена на пути сложения «западного варианта каякентско-харачоевской культуры» (Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1986, с. 22; 1988, с. 78; Ерзункаева К.З., 1979, с. 13).
Для того чтобы более строго подойти к вопросу о дате могильника Бельты 2 и его месте в системе памятников эпохи бронзы Северо-Восточного Кавказа, следует вспомнить еще три могильника, обнаруженных в Чечне.
1. Могильник у сел. Дай. Опубликовано три погребения — в яме, в склепе и в каменном ящике. В первой могиле лежал вытянутый костяк, головой обращенный к западу. В склепе, сложенном сухой кладкой, умерший лежал скорчено, на левом боку, головой на северо-запад. В ящике находились останки ребенка. Инвентарь — сосуды почти баночных форм, миски и кружки, бронзовые булавки с волютным навершием и пронизки; кремневые вкладыши и выемчатый наконечник стрелы (Ошаев М.Х., 1982, с. 30–43, рис. 1, 2).
2. Могильник Саади-Катар у сел. Комсомольского (Урусмартановский р-н). Исследовано два погребения в грунтовых ямах со скорченными костяками. Основной инвентарь — сосуды шаровидных форм с суженным горлом, отвернутым венчиком и четко обозначенными плечиками (ручки на самой широкой части тулова и чуть ниже его; орнамент налепной, в том числе в виде концентрических кругов), яйцевидной формы высокие двуручные сосуды, одноручные кружки, каменная грушевидная булава, игральные кости (альчики) с просверленным краем, бронзовые наконечник стрелы с пирамидальным жалом, «пуговка» и пронизка, а также каменный предмет, напоминающий оселок (с двумя отверстиями). На территории могильника, помимо того, были найдены пять глиняных статуэток животных, кремневые вкладыши и выемчатые наконечники стрел. Вероятно, данные находки (особенно статуэтки) более позднего происхождения (Багаев М.Х., 1986, с. 66–73, рис. 1–4).
3. Могильник у сел. Бачи-Юрт (на р. Гонсол). Открыто девять групповых могил со скорченными костяками. Основной инвентарь — миски, высокие и низкие сосуды округло-биконических форм, с ручками (в том числе «энеолитического вида») и без них. Орнаментальные псевдоручки, поясок, елочного узора. Некоторые сосуды покрыты обмазкой. Металлических изделий мало — это мелкие и крупные лопастные височные подвески (Ошаев М.Х., 1979, с. 51–69, рис. 1–4).
Если могильники Гинчи, Гатын-Кале имеют, несомненно, культурное сходство, которое может быть объяснено общей для них подосновой — куро-аракской культурой эпохи ранней бронзы (Марковин В.И., 1972в, с. 289; Гаджиев М.Г., 1991, с. 234–238), то теперь к ним можно присоединить еще и такие памятники, как Саади-Катар и в меньшей степени Бачи-Юрт. Далее мы поставили бы могильники Дай, затем Бельты 2 и Дуба-Юрт (из последнего могильника происходят каменный топор и сосуды округло-биконической формы (см.: Виноградов В.Б., Рунич А.П., 1969, с. 98, 126, рис. 6, 1–3). Таким образом, выстраивается ряд памятников, подводящих к возникновению каякентско-харачоевской культуры. Они могут являться тем несколько условным «недостающим промежуточным звеном», о котором писали археологи Чечни и Ингушетии (Виноградов В.Б., Ерзункаева К.З., 1979, с. 13–17; Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1986, с. 22). Датировать комплекс названных памятников довольно сложно. Время их возникновения может охватывать большой период — с конца III тысячелетия до н. э. и почти все II тысячелетие до н. э. от его начала до последней четверти. Р.Г. Магомедов, деля гинчинскую культуру на две фазы, датирует их так: первую — переходом от ранней бронзы к средней, т. е. с последней четверти III тысячелетия до н. э. и до XVIII в. до н. э.; вторую фазу — от XVII–XVI вв. до н. э. и переходом к поздней бронзе — XV в. до н. э. (Магомедов Р.Г., 1992, с. 16). Его схема мало отличается от принятых нами датировок.
В 1974 г. М.Г. Гаджиев предложил новую трактовку гинчинской культуры. Прежде всего, им был расширен ее ареал за счет включения всей юго-восточной части Чечни с такими памятниками, как Курчалоевское поселение (Марковин В.И., 1963б, с. 64–67; Ошаев М.Х., 1971, с. 72, 73) и могильники Гатын-Кале, Харсеной и Дуба-Юрт (Гаджиев М.Г., 1974а, с. 24–28). Следует заметить, что могильник в Дуба-Юрте почти не содержал находок, его сопоставление с могильником Гинчи требует проверки. Харсенойский могильник обладает своими особенностями. В нем, к примеру, обнаружены не склепы, а могилы в виде ям. Инвентарь Харсеноя к тому же не содержал круглодонной посуды.
Несомненно, Гатын-Кале и Гинчи содержат близкие, но опять-таки не идентичные материалы, а то сходство, которое прослеживается по конструкции склепов прямоугольного плана, отдельным формам керамики и литым подвескам северокавказского типа, свидетельствует об относительной одновременности данных памятников и общей подоснове в их происхождении. Само название «гинчинская культура» несколько суживает представление о всем многообразии памятников, которые уже известны в Дагестане и Чечне. Было бы вернее называть данную культуру «гинчинско-гатынкалинской» по наименованиям двух ведущих памятников древности. Такое объединение устранило бы отмеченные несоответствия. Но и в этом случае возникают определенные сомнения.
Если для гинчинской культуры утверждается, что «она сложилась на основе северо-восточного локального варианта куро-аракской культуры раннебронзовой эпохи» (Гаджиев М.Г., 1974а, с. 28), то здесь надо было бы уточнить степень (или формы) ее связи с памятниками «карабудахкентско-гонобского этапа», которые хронологически занимают промежуточное место между «куро-араксом» и «гинчи».
М.Г. Гаджиев выделяет не только гинчинскую культуру эпохи средней бронзы, но и для «центральной части приморского Дагестана» — великентскую, для «района среднего Сулака» — присулакскую культуру (Гаджиев М.Г., 1987б, с. 40). Не вызывает никакого возражения правомерность выделения двух последних культур, да и гинчинская культура вполне закономерна как название особого историко-культурного региона, охватывающего горную зону Дагестана, тогда для Чечни было бы более верным выделение особой гатынкалинско-харсенойской культуры, которая в дальнейшем с выявлением новых памятников, вполне возможно, будет разделена на две культуры. Для всех названных культур характерны общие черты, прослеживаемые в отдельных типах керамики, технологии ее изготовления, приемах орнаментации и системах узора, в металлическом и каменном инвентаре. Имеют место и общие черты в погребальном ритуале, деталях могильных конструкций, что указывает на определенную близость в идеологических представлениях тех древних обществ, которыми были оставлены памятники, объединяемые в названные культуры. В свою очередь, Р.Г. Магомедов памятники гинчинской культуры делит на два локальных варианта: юго-восточный (койсугский, по названию четырех Койсу-притоков р. Сулак) и северо-западный (ичкерийский)[66] (Магомедов Р.Г., 1992, с. 15). Данное членение только подчеркивает неоднородность «гинчинской» культуры, о чем уже говорилось выше. В силу сказанного подчеркнем, что всю прикаспийскую часть Кавказа можно рассматривать как восточнокавказскую культурно-историческую общность. К сожалению, границы названных культур, входящих в нее, сейчас еще не могут быть четко намечены, так как пока изучено крайне мало опорных памятников данной общности. Но нет сомнения, что они будут выявлены. В определенной степени высказанное мнение поддерживается Р.Г. Магомедовым. Он только предлагает выделяемую общность называть «восточнокавказской метакультурной общностью», считая такое понятие более широким, объединяющим «несколько целостных компонентов» (Магомедов Р.Г., 1992, с. 15).
К сожалению, поздняя фаза эпохи развитой бронзы представлена в основном могильниками. Можно назвать лишь одно из поселений, затронутое раскопками. Оно находится у сел. Ирганай Унцукульского р-на, на правом берегу р. Аварское Койсу. Занимая участок, ограниченный глубоким оврагом и скалистой возвышенностью, оно, можно считать, было неплохо защищено естественным образом. В процессе раскопок выявлено помещение, стены которого были несколько углублены в материк и достигали толщины 0,40 м. Полы глинобитные. В них зафиксированы два очажных пятна и яма, достигавшая в глубину до 1,10 м. С внешней стороны помещения также находились три очага, обложенных камнями. В культурном слое встречались зернотерки ладьевидной формы, костяные проколки, просверленные клыки животных. Вся найденная керамика лепная, покрытая в основном обмазкой, реже — лощением. Это довольно большие сосуды с венчиком-раструбом, широким туловом и небольшим дном. Горловина у них заглажена и отделяется налепным валиком от тулова, покрытого обмазкой. Далее следуют горшки со слегка отогнутым венчиком и расширяющимся корпусом. Они также часто покрыты обмазкой. Помимо них, встречены баночные сосудики и небольшие, очевидно, круглодонные сосуды (со слабым лощением?). Эта керамика напоминает посуду, найденную в Ирганайских склепах. Декор керамики беден — валики с защипами или косыми и вертикальными нарезками (найдены фрагменты, на которых валики образовывали треугольники). Есть и вдавленный орнамент в виде кружочков, параллельных линий, зигзагов, ромбов и т. д. (Атаев Д.М., Погребова М.Н., 1974, с. 28–33).
Завершая ознакомление с памятниками эпохи бронзы, следует вспомнить могильник, обнаруженный М.Х. Ошаевым в 1966 г. у сел. Эгикал в Ингушетии. Исследованные здесь склепы вместе с гробницами Ирганая, Гинчи и некоторыми другими памятниками отдельные исследователи причисляют к разряду составных дольменов. Тем самым Северо-Восточный Кавказ оказался ими искусственно включенным в ареал культуры дольменов. Научный анализ подобных построений уже нашел свое отражение в литературе (Марковин В.И., 1982а, с. 25–27, 30, 31; 1984, с. 6, 7), и здесь мы не станем касаться этого вопроса. Однако древности Эгикала представляют огромный интерес.
Три склепа, исследованные в Эгикале (работы В.И. Марковина в 1966 г., М.Б. Мужухоева в 1976 г.), сложены из рваного камня и перекрыты необработанными обломками скал. Наибольший и хорошо сохранившийся из них был повернут фасадом на юг. Его камера площадью 1,80×1,10 м и высотой 1,75 м была оборудована сланцевыми полками, которые поддерживались каменными упорами и хорошо подтесанными брусками (табл. 104, А, Б). На них укладывали умерших. Склепы предназначались для массовых захоронений. В исследованных склепах найдены останки пяти, восьми и 14 человек. Покойников окружал богатый инвентарь — баночной и котловидной формы горшки довольно грубой лепки, биконической формы сосуды и плошки. Посуда орнаментирована скупо — это отдельные налепы и прочерченный узор (табл. 104, 1-11). Помимо керамики, найдены изделия из бронзы: крупные бляхи, покрытые пунсонным орнаментом (возможно, служили поясными пряжками), булавки с дисковидным навершием, игла, височные подвески (в том числе и двойные), браслеты и колпачки (табл. 104, 12–16, 18–20, 22, 24). Среди предметов вооружения необходимо назвать обломок кинжала с продольными желобками и наконечник копья «кахетинского типа» с длинной трубкой (табл. 104, 23, 25). В основном металлические изделия изготовлены из мышьяковистой бронзы, но копье, кинжал и одна булавка сделаны из оловянистой бронзы. Среди находок можно назвать еще кремневый наконечник стрелы, сурьмяную бляху конической формы, бусину-разделитель с циркульным узором (табл. 104, 17, 21) и бусы из стеклянной пасты.
Таблица 104. Ингушетия. Склеповый могильник у сел. Эгикал (раскопки В.И. Марковина, 1966 г.).
А — фасад склепа 2 (пунктиром показаны внутренние части); Б — реконструкция расположения погребальных полок в склепе 2.
1-25 — инвентарь склепов.
1-11 — керамика; 12–16, 18–20, 22–25 — бронза; 17 — кость; 21 — сурьма.
Наличие предметов из бронзы, легированной оловом, пунсонного и циркульного орнамента на некоторых изделиях, бляшек из сурьмы позволяет относить склепы Эгикала, скорее всего, к началу второй половины II тысячелетия до н. э., что не исключает датировки отдельных предметов более ранним возрастом (Марковин В.И., 1970, с. 85–92; 1982а, с. 27–31).
Описанные склепы не только увеличивают количество археологически изученных памятников подобного рода, но и показывают истоки возникновения склепов с полками, которые особенно широко бытуют в средние века в среде вайнахов (чеченцев и ингушей), осетин и хевсуров. В этом их главная историческая ценность и существенные отличия от склеповых могильников, относимых к гинчинской культуре.
Итак, мы ознакомились с основными памятниками, характеризующими эпоху бронзы Северо-Восточного Кавказа. В определенной степени они позволяют восстановить экономические и бытовые черты в жизни древнего населения данного региона.
Долгое время считалось, что жители Северо-Восточного Кавказа эпохи бронзы, в частности Дагестана, занимались полукочевым скотоводством, т. е. на лето частично откочевывали в горы, используя для выпаса мелкого рогатого скота яйлаги — альпийские пастбища (Миллер А.А., 1935, с. 41–51; Круглов А.П., 1946, с. 134). Однако изучение географических особенностей Северо-Восточного Кавказа (наиболее тщательно они были изучены в Дагестане) позволило утверждать, что хозяйство древних местных племен не было столь примитивным, как это казалось. Уже с энеолита их экономической базой являлось оседлое земледельческо-скотоводческое хозяйство, базировавшееся на освоении местных пахотных и пастбищных угодий и, вероятно, даже на использовании для посевов эндемичных зерновых культур — пшеницы, ржи и пр. (Вавилов Н.И., 1957, с. 116, 121; Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977, с. 48). Специалисты считают, что первые признаки производящего хозяйства, в том числе земледелия, наметились здесь еще в эпоху мезолита (Котович В.Г., 1974, с. 58, 59; Гаджиев М.Г., 1980б, с. 8; Амирханов Х.А., 1987, с. 148, 149, 177 и след.). Несомненно, в эпоху бронзы, когда широко использовались каменные мотыги, серпы с кремневыми вкладышами, молотильные доски, специальные печи для сушки и поджаривания зерна, ямы-зернохранилища (поселения Верхний Гуниб, Галгалатли I, Мекеги, Чиркей, Ирганай и др.), земледелие носило целенаправленный характер, совершенствуясь на протяжении всей эпохи бронзы (Котович В.Г., 1961б, с. 285–287; Котович В.М., 1965, с. 211–215; Магомедов Р.М., Дзагурова В.П., 1969, с. 6; Гаджиев М.Г., 1974б, с. 56–57). Отдельные находки образцов зерновых культур уточняют ассортимент посевов на полях. Так, на Верхнегунибском поселении были найдены остатки обугленных зерен мягкой пшеницы (Triticum aestivum L.) и голозерного ячменя (Hordeum vulgare var. nudum). Отпечатки твердой пшеницы (Triticum durum Dest) на стенках сосудов были обнаружены в катакомбах кургана 3 у ст. Манас. Отпечаток пшеницы неопределимого вида сохранился на керамике одного из Миатлинских курганов (Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977, с. 67, 68, рис. 10). Можно думать, что в эпоху бронзы появились первые террасовые поля (Котович В.Г., 1961, с. 288; Агларов М.А., 1974; Гаджиев М.Г., 1980б, с. 10, 11). Это подтвердилось пробными раскопками на одной из террас Верхнего Гуниба, в результате которых был получен материал, идентичный поселенческому (Котович В.М., 1965, с. 216). Такие поля существенно увеличили посевные площади в горных районах Дагестана и Чечни. Техника возведения их довольно сложна. Это и особые способы запашки, и искусственное выравнивание естественных горных уступов, и даже сооружение опорных стен (Агларов М.А., 1964, с. 179–184; 1974, с. 62, 63).
Некоторые косвенные данные в определенной степени свидетельствуют о плужной запашке полей, применявшейся еще в эпоху бронзы. Таковы лингвистические материалы, указывающие на общность названий пахотных орудий в дагестанских языках (Бокарев Е.А., 1961, с. 17; Османов М.О., 1974, с. 68–72), и глиняные рельефы (табл. 88, 1, 2) на Верхнегунибском поселении с изображением, как считают, сцен пахоты (Котович В.М., 1965, с. 160–169, рис. 57; Котович В.Г., 1965, с. 10, 11).
Для территории Чечни и Ингушетии материалов, характеризующих земледелие в древности, не очень много. Это отдельные находки зернотерок, а в могильнике Гатын-Кале даже каменной мотыги и семян конопли (Cannabis sativa) (Марковин В.И., 1963а, с. 98, 134). Все эти данные с определенной полнотой указывают на наличие довольно развитого земледелия в горах Северо-Восточного Кавказа в эпоху бронзы.
Другой важной отраслью хозяйственной деятельности древнего местного населения являлось скотоводство — разведение крупного и мелкого рогатого скота. Подсчеты костных материалов по дагестанским памятникам, относящимся в основном ко II тысячелетию до н. э., позволяют говорить, что на одну голову крупного рогатого скота приходилось от 1,6 до трех голов мелкого — овец и коз (Золотов К.Н., 1961, с. 288, 289, табл. 1, 2; Котович В.М., 1965, с. 217, 218; Котович В.Г., 1965, с. 12). Однако не надо думать, что этим фактом как-либо документируется преобладающее значение овцеводства. В.Г. Котович убедительно показал, что основой скотоводства являлось разведение коров, так как «мясная продуктивность одной головы крупного рогатого скота соответствует продуктивности примерно четырех голов мелкого, по молочной продуктивности крупный рогатый скот стоит еще выше» (Котович В.Г., 1961б, с. 292). Это обстоятельство при отмеченном выше соотношении указывает на превалирующее разведение коров в эпоху бронзы. Такое направление скотоводства располагало к оседлости населения, что подтверждается также наличием костей домашней свиньи, занимающих среди остеологических остатков третье место. Подобные данные получены для Верхнегунибского, Мекегинского, Ирганайского, Усишинского и других поселений (Котович В.М., 1965, с. 217; Котович В.Г., 1961б, с. 293). Однако такое заключение лишь условно применимо к территории Дагестана. Для Чечни и Ингушетии мы вообще почти не располагаем аналогичными материалами, так как древние поселения здесь почти не изучались, хотя нижние слои Курчалоевского зольника дают близкое соотношение костных остатков (раскопки В.И. Марковина). Можно думать, что и в этой части Восточного Кавказа скотоводство имело такое же направление, как и на территории Дагестана. Интересно, что обезлесение отдельных горных районов В.Г. Котович связывает с порубками мелколесья на корм скоту, широко практиковавшимися в древности (Котович В.Г., 1961б, с. 295).
Несомненно, охота служила некоторым подспорьем в хозяйстве, давая, помимо мяса, мех, кожу, рога и кость для различных поделок. Имеющиеся данные позволяют говорить о преобладании добычи копытных животных, в меньшей степени охотились на медведей, рысей, зайцев и др. (Котович В.М., 1965, с. 217, 218). Это объясняется в первую очередь обилием самых различных копытных на Кавказе (туры, олени, серны и др.). Охота на них нашла свое отражение не только в костных остатках, но и в наскальных изображениях (табл. 105, 1–3), уже достаточно хорошо изученных на территории Дагестана (История Дагестана, 1967, т. 1, с. 80; Котович В.М., Марковин В.И., Хехнева Т.Д., 1974, с. 20–24, рис. 2, 3).
Таблица 105. Дагестан. Памятники древнего искусства.
1 — хребет Нарратюбе, у б. сел. Кумторкала, наскальная гравировка (по В.И. Марковину); 2 — наскальная живопись из Гунибского района (по В.М. Котович); 3 — наскальная живопись, сел. Кара Лакского р-на (по В.М. Котович); 4 — изваяние из сел. Экибулак (по М.Г. Гаджиеву и М.М. Маммаеву).
Находки подвесок и бус из каспийских раковин (моллюски Cardium sp. и Didacna trogonoides Pallasu), обнаруженные в таких отдаленных от побережья горных могильниках, как Гинчи, Ирганай, Гатын-Кале, Бельты 2, на Верхнегунибском поселении и в инвентаре других памятников, указывают на связи горцев с населением поморья, а возможно, даже о выходах их к морю и о вполне вероятном морском промысле (рыболовстве, бое тюленей и пр.).
Мы не будем останавливаться детально на отдельных хозяйственных производствах, которые имели место в среде древнего населения. Ясно, что изготовление глиняной посуды являлось в основном уделом женщин, как это имело место в недалеком этнографически зафиксированном прошлом (Е.М. Шиллинг, Л.И. Лавров, Б.А. Калоев и др.). Несомненно, определенный вес в домашних производствах имело изготовление изделий из кости, камня, дерева.
Анализ металлических изделий, обнаруженных в северо-восточной части Кавказа, показывает некоторое отличие их химического состава от состава металла западной его части (Черных Е.Н., 1963, с. 137, 138; Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984, с. 25–27). Однако следует осторожно говорить о местной металлургии в эпоху бронзы (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 161, 162; Марковин В.И., 1972в, с. 289). Ближайшие месторождения, расположенные по Главному Кавказскому хребту (в пределах Дагестана и Чечни), представлены полиметаллическими рудами, выплавка меди из которых весьма затруднительна даже в наши дни. Тут не может быть допускаемой иногда прямолинейности: есть руда — имеется металл (Котович В.М., 1965, с. 223, 228: История Дагестана, 1967, т. 1, с. 73; Мирзоев Р.Н., 1978, с. 12, 17). Для эпохи ранней бронзы заметна зависимость местных мастеров от металлургических центров Закавказья — речь идет и о самом металле, и о формах найденных предметов (Кореневский С.Н., 1978, с. 42–45). Даже для времени средней (развитой) бронзы можно говорить о двух центрах изготовления бронзовых топоров — прикубанском и терском, точнее, североосетинском (Кореневский С.Н., 1981, с. 40, 41), но это не дает права говорить об отсутствии местных очагов металлообработки. Об их возможном наличии свидетельствуют состав металла многих изделий, их форма и декор (Мирзоев Р.Н., 1978, с. 9–15; Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984, с. 25, 26). Однако об объеме местного производства и широте обмена бронзовыми изделиями сейчас говорить пока еще трудно (Магомедов С.М., 1974, с. 79).
Если возникают большие трудности при интерпретации экономической основы древнего общества, то тем более сложно представить социальные отношения, имевшие место в древности. Зная, что жители эпохи бронзы умели не только строить дома сложной планировки, но даже укреплять свои поселки, что они обладали мастерством в обработке металла, камня, возводили террасы, прокладывали дороги и тропы к морю, к перевалам, можно априорно думать — их социальный строй не был примитивным. Уже укрепления вокруг поселков заставляют предполагать о наличии военных стычек, а значит, и выделении военачальников-вождей. Развитие скотоводства и земледелия могло привести к появлению избыточного продукта и способствовать межплеменному обмену. Однако количество и качество могильного инвентаря лишь в какой-то степени свидетельствуют о возникновении имущественного и социального неравенства, ведь нам при этом остаются неизвестны ритуальные требования к захоронениям тех или иных лиц. В древности, несомненно, имели место военные действия с их удачами и неудачами, что могло способствовать возникновению ранних, патриархальных форм рабства. Но и это лишь общие выводы, которые трафаретны и мало подкреплены фактами. К сожалению, ими пестрят многие работы обобщающего характера (История Дагестана, 1967, т. 1, с. 76, 77; Очерки истории Чечено-Ингушетии, 1967, т. 1, с. 12–15). В подобных суждениях многое требует значительных проработок. Более реален путь к подобным реконструкциям методом сравнения археологических материалов с этнографическими данными (Марковин В.И., 1982в, с. 3 и след.). Так, рассмотрение данных о Верхнегунибском поселении с его сложной многокомнатной системой планировки жилых объемов позволяет говорить о патронимии (по М.О. Косвену), т. е. о существовании больших патриархальных семей (Котович В.М., 1965, с. 237), что подтверждается массовостью захоронений в отдельных склепах.
Археологический материал указывает также на тесное общение племен Северо-Восточного Кавказа со своими соседями. Ими являлось в первую очередь население других районов Северного Кавказа — носители культур северокавказской общности. Так, находки литых изделий из бронзы, украшенных выпуклым узором, в Гинчи, Харсеное, Гатын-Кале, Великенте и других могильниках, а также каменных топориков «кабардино-пятигорского типа» ясно указывают на наличие подобных контактов. Связи со степным населением, в первую очередь с теми племенами, которые известны по катакомбным захоронениям, в определенной степени документируются Манасскими курганами, хотя это требует еще проверки. Главный Кавказский хребет с его вечными снегами не являлся большим препятствием. Перевалы, пересекающие его, связывали восточные районы с Закавказьем, а через посредство местного населения и с переднеазиатским миром. Подобные, опосредствованные связи действительно имели место, на что указывают находки некоторых видов бронзового оружия в пределах Дагестана (Котович В.Г., Котович В.М., 1973, с. 77–81; Мирзоев Р.Н., 1976, с. 39, 40; Кореневский С.Н., 1984, с. 344 и след.).
Переходя к упоминанию культовых памятников, мы не будем заново описывать погребальные сооружения со всеми характерными для них чертами. Любым типом могил документируется глубокая вера в существование загробного мира с его «потребностями», близкими или полностью аналогичными земным. Об этом красноречиво свидетельствует погребальный инвентарь: посуда, вероятно содержавшая пищу, украшения, вооружение.
Однако верования древнего населения Северо-Восточного Кавказа не ограничивались только заупокойным ритуалом. Ряд памятников, кстати являющихся произведением искусства, дает некоторое представление о сложности верований в эпоху бронзы.
В 1965 г. у сел. Башликент в урочище Шахсенгер были обнаружены два каменных изваяния в виде грубо отесанных плит с едва намеченными плечами и головой (Маммаев М.М., 1989, с. 82, 269, рис. 126). Эти изваяния, достигающие в высоту до 1,90 м, В.Г. Котович и М.М. Маммаев по относительной древности и стилю готовы сопоставлять с известными стелами Нальчикской гробницы (Котович В.Г., 1966, с. 49, рис. 100–102; Маммаев М.М., 1989, с. 82).
Более реалистическое изображение человеческой фигуры представляет собой стела, находящаяся у сел. Каякент. У нее отмечены голова и широко расставленные руки. У этого изваяния (1,45×1,19×0,24 м) заметна попытка изобразить лицо с характерным приостренным подбородком (Markovin W.I., Muntschajew R.M., 1988, s. 39, 40, abb. 13). Если ее условно поместить в один ряд с башликентскими стелами, то можно наметить изобразительную эволюцию такого рода памятников — от примитива до реалистически трактованных статуй. Именно таким изваянием является каменная стела, найденная в 1968 г. у подножия горы Истисутау, возле хут. Экибулак (Дагестан). Эта фигура (1,30×1,17×0,33 м) в отличие от предыдущих, несмотря на плоский рельеф обработки, выполнена как объемная статуя. У нее намечены нос, рот, глаза, сросшиеся брови, четко выделено лицо с резко выступающим подбородком (табл. 105, 4). Голова ее имеет заостренные уши, а длинные волосы трактованы струйчатыми полосами, идущими от лба к спине (они «зачесаны» назад). Руки статуи согнуты в локтях и ладонями прижаты к плоской, но тщательно обозначенной груди в виде крупных лопастей. Стела была найдена на кургане, окруженном кромлехом, и, как считают исследователи, была использована как простой камень для перекрытия каякентско-харачоевского захоронения (вторичное использование). Датируют они ее «начальными веками II тысячелетия до н. э.» (Гаджиев М.Г., Маммаев М.М., 1977, с. 52–57, рис. 1; Маммаев М.М., 1989, с. 82, 83, 270, рис. 127).
Описанные антропоморфные стелы, очевидно, также связаны с погребальным культом, но ими, вероятно, некогда были отмечены не рядовые захоронения, а могилы племенных вождей или жрецов. Здесь имеет место воплощенное в камне обожествление соплеменников, чей образ мог способствовать благополучию живых людей.
На территории Дагестана, в его предгорьях и высокогорных районах найдено большое количество наскальных изображений. Все они приурочены к выходам скал с относительно ровными поверхностями, служившими для рисунков своеобразным полотном. В предгорьях их выбивали точечными ударами или процарапывали острым орудием, в горных районах наносили краской, преимущественно охрой разных оттенков — от желтого до красно-коричневого. Таковы гравировки, обнаруженные у селений Капчугай, Уйташ, Ленинкент, у г. Буйнакск, в бассейне р. Самур и других местах предгорного Дагестана (Марковин В.И., 1954, с. 324 и след.; 1958, с. 147–162; 1990, с. 85–88; Лавров Л.И., 1959, с. 175–180; Дибиров П.М., 1959, с. 223–225; Häusler А., 1963, s. 896, 897, taf. XVIII, XIX; Канивец В.И., Марковин В.И., 1977, с. 58, 59; Маммаев М.М., 1989, с. 81, 268, рис. 124).
Рисунки, сделанные красками (писаницы), и гравировки сейчас найдены в более, чем 40 пунктах Гунибского, Гумбетовского, Лакского, Кулинского, Дахадаевского и других районов Дагестана (Котович В.М., 1960, с. 92–95; 1971а, с. 97–98; 1974, с. 29 и след.; Исаков М.И., 1966, с. 24, 61, 64; Табл. 17, 18; Исрапилов М.И., 1991). Среди гравировок и писаниц могут быть выделены стилистически близкие рисунки, характеризующиеся линейно-контурной манерой изображения (табл. 105, 1–3). При всей своей схематичности они живо передают характер животных, позы всадников и пр. (Марковин В.И., 1954, с. 326, 327, рис. 2, 3; 1958, с. 148, 151, рис. 1, 5; Исаков М.И., 1961, с. 253, 254; История Дагестана, 1967, т. 1, с. 80; Кильчевская Э.В., 1968, с. 31, 32; Котович В.М., 1971б, с. 129, 130; 1974, с. 39–41, рис. 17, 18).
Можно думать, что все эти изображения, включая солярные сюжеты и отдельные знаки плодородия, наносились на скалы с целью магически способствовать успеху в реальной охоте, увеличению поголовья домашних и диких животных, с надеждой на помощь великого светила — солнца в земледелии и во всех житейских делах (Котович В.М., 1974, с. 41–45; 1980, с. 28–36; 1984, с. 11–20; 1986, с. 6–18; Марковин В.И., 1974, с. 55, 56; 1990, с. 85–89). Датировка упоминаемых наскальных рисунков эпохой бронзы аргументируется как сопоставлением их с древней вазовой живописью, так и отдельными находками того времени, сделанными возле них (Марковин В.И., 1954, с. 328, рис. 4а; 1958, с. 155, 158; 1990, с. 85–88; Häusler А., 1963, s. 897; Котович В.М., 1974, с. 39, 40).
Рассматривая отмеченные наскальные гравюры и живопись, следует отметить в них ритмичность, умение подчеркнуть наиболее характерное в экстерьере тех или иных животных и то чувство меры, которое придает древним изображениям исключительную художественность и законченность истинных произведений искусства (Марковин В.И., 1974, с. 55).
Декор керамической посуды с его скупой орнаментикой в виде отдельных налепов и прочерченного узора также в определенной степени указывает на его символико-магическое значение. Таковы выпуклые бычьи и бараньи рога (букрании), конусовидные налепы — соски и груди, с несомненностью связанные с надеждой на плодородие и изобилие. В этом отношении особенно интересны уже упоминавшиеся глиняные рельефы, найденные в Верхнегунибском поселении (табл. 88, 1, 2). На них, по мнению В.М. Котович, изображена пашня, по которой идет парная запряжка быков, осеняемая лучами солнца (концентрические окружности или спирали). Эта сцена, по ее мнению, свидетельствует о наличии в Дагестане эпохи бронзы аграрного культа (Котович В.М., 1965, с. 165, 166).
Не останавливаясь на мелких деталях, связанных с культами, следует заметить, что они плотной сетью опутывали жизнь древнего человека, регламентируя ее и устанавливая всевозможные запреты и обязательства. Сказанное, выходя за рамки нашего издания, хорошо документируется этнографическими наблюдениями, широко освещенными в соответствующих трудах (работы М.О. Косвена, Е.М. Шиллинга, Л.И. Лаврова, Л.С. Панек, С.Ш. Гаджиевой, Б.А. Калоева, М.О. Османова, А.Г. Булатовой, А.О. Булатова, Г.А. Сергеевой и др.).
Археологи-кавказоведы культуру энеолита и бронзы Северо-Восточного Кавказа условно, для удобства, называют иногда культурой «обмазанной керамики». Прослеживая ее появление по меньшей мере с IV тысячелетия до н. э., они соотносят такую же керамику с носителями восточнокавказского (дагестано-вайнахского) проязыка местного, аборигенного населения (История Дагестана, 1967, т. 1, с. 84, 85). Таким образом, описанный нами материал при всей спорности некоторых высказанных здесь суждений можно почти полностью связывать с культурой местных, коренных народов — дагестанцев, чеченцев и ингушей. Дальнейшие археологические исследования в пределах Северо-Восточного Кавказа углубляют наши знания о столь далеком времени в их истории, каким является эпоха бронзы.
Глава 5 Каякентско-харачоевская культура (В.И. Марковин)
Эпоха поздней бронзы Северо-Восточного Кавказа изучена менее полно, чем предшествующий период. Обычно памятники того времени в литературе объединены под названием «каякентско-харачоевская культура». Термин этот впервые предложил Е.И. Крупнов в 1940 г. (Крупнов Е.И., 1940, с. 14). Он связан с названиями двух селений — дагестанского Каякент и чеченского Харачой (Хорочой)[67], в окрестностях которых исследовались весьма характерные памятники культуры.
Первый из них — могильник у ст. Каякент (неподалеку от одноименного селения) был обнаружен в 1898 г., когда здесь прокладывали железнодорожную линию, и изучался В.И. Долбежевым. Ему удалось раскрыть 34 захоронения в каменных ящиках (Долбежев В.И., 1898, с. 76 и след.; ОАК за 1898 г., с. 141–162). Второй могильник у сел. Харачой изучал в 1937 г. А.П. Круглов. Им было раскопано 50 погребений (Круглов А.П., 1949, с. 111–128). Материалы этих некрополей явились эталонами для последующего изучения культуры. Если В.И. Долбежев дал лишь первую характеристику сделанных им находок, даже не пытаясь их датировать (ОАК за 1898 г., с. 157–162), то А.П. Круглов ставил определенные задачи — установление абсолютной хронологии харачоевского и подобного ему могильников, «определение их места в кругу иных памятников Северного Кавказа и Закавказья» (Круглов А.П., 1946, с. 111, 112). Он неоднократно вплоть до 1942 г. обращался к добытым им материалам, пытаясь проследить единую линию развития в местных древностях на протяжении III–I тысячелетий до н. э. (Кушнарева К.Х., 1958, с. 14). Однако история изучения каякентско-харачоевской культуры не ограничивается только лишь сказанным. Она сложна, и полного ее историографического обзора не имеется (Марковин В.И., 1969а, с. 10–14; Котович В.Г., 1978б, с. 46–50).
До того, как был открыт Каякентский могильник, и позже, почти до 1932 г., никто серьезно не занимался изучением аналогичных памятников (Мунчаев Р.М., 1954, с. 7–20). Каякентский могильник стоял тогда «совершенно изолированно среди других памятников Кавказа» (Круглов А.П., Артамонов М.И., 1938, с. 6). Австрийский ученый Ф. Ганчар считал даже, что он относится к эпохе меди (Das kupferzeitliche Stadium) и синхронен майкопско-новосвободненским древностям, принимая при этом каякентские каменные ящики за дольмены (Hančar F., 1937, s. 242, 280, 284, abb. 24). Но А.А. Иессеном были предприняты разведочные работы в Дагестане, которые позволили, по словам Р.М. Мунчаева, впервые представить «относительную датировку открытых здесь памятников и их первую историко-культурную характеристику» (Мунчаев Р.М., 1954, с. 22). Тогда А.А. Иессеном были зафиксированы отдельные могильники с каменными ящиками у селений Новый Чиркей, Ишкарты, Турчи (Иессен А.А., 1935а, с. 33–36). Так территория Дагестана начала заполняться древностями, близкими Каякенту. С открытием Харачоевского могильника встал вопрос о той культуре, которую представляют он и аналогичные ему памятники (Берикей, Дарго, Белгатой и др.). А.П. Круглов, изучив их специфические особенности и сопоставив с могильником у сел. Каякент, писал: «Памятники Северо-Восточного Кавказа начала I тысячелетия до н. э. могут быть выделены в самостоятельную культуру, которая может быть названа хорочоевской по селению, у которого расположен наиболее изученный могильник». По его мнению, носители выделенной им культуры отставали в развитии от своих северных и южных соседей (Круглов А.П., 1946, с. 133, 134)[68], хотя он же считал возможным говорить о синхронности этой культуры кобанским древностям (Круглов А.П., 1946, с. 133). Однако А.А. Иессен придерживался иной точки зрения, считая, что «памятники типа Хорочоя и Кая-Кента» не находят «точек соприкосновения с кобанскими могильниками» (Иессен А.А., 1935б, с. 152, 153). Лишь в полном издании труда А.П. Круглова редакцией были внесены термины «каякентско-хорочоевская культура» и «могильники каякентско-хорочоевского типа». Там же памятники культуры датируются IX–VIII вв. до н. э., выступая, таким образом, в определенной степени синхронными кобанским древностям (Круглов А.П., 1958, с. 92, 93). В этой работе заметно стремление автора к выделению двух групп памятников, характерных для восточных и западных районов Северо-Восточного Кавказа (Круглов А.П., 1958, с. 66).
В послевоенные годы Е.И. Крупнов серьезно занялся изучением самых различных вопросов, связанных с древностями этой части Кавказа. В тот период он отказывается от ранее высказанной точки зрения, что население, оставившее Каякентский могильник и жившее в VI–V вв. до н. э., являлось «осколком этиунов-удинов», бежавших от натиска халдов из страны Этиуни (бассейн р. Арпачай — притока Аракса в Армении) и переселившихся в Кавказскую Албанию (Крупнов Е.И., 1940, с. 17, 18). Теперь он меняет и датировку культуры, относя ее в более глубокую древность — 1200-700 и даже 400-м годам до н. э. (Kroupnov Е., 1962, p. 11–13; Крупнов Е.И., 1965, с. 339–341).
Раскопки могильника у сел. Тарки (рядом с г. Махачкала), известного еще в дореволюционное время (Исаков М.И., 1966, с. 35), оживили интерес к каякентско-харачоевским древностям. В 1947 г. Е.И. Крупнов вскрыл здесь пять погребений (Крупнов Е.И., 1951б, с. 209 и след.; Исаков М.И., 1947, с. 278–280). Затем в 1948–1949 гг. К.Ф. Смирнов исследовал еще 14 древних могил, датировав их «от начала I тысячелетия до н. э. до раннескифского времени, т. е. VII–VI вв. до н. э.» (Смирнов К.Ф., 1951, с. 254). Он считал, что материалы Таркинского могильника дают право говорить об особой «таркинской группе» древностей этого времени, для которой, по его мнению, характерны «общие черты как с каякентской, так и с хорочоевской» группами могильников. Иначе говоря, Таркинский могильник обладал смешанностью «характернейших черт» двух основных групп памятников каякентско-харачоевской культуры (Смирнов К.Ф., 1951, с. 257). В дальнейшем руководимая им экспедиция исследовала подобные могильники у селений Карабудахкент, Учавлах, Ачису и в других пунктах. Изучались также соответствующие впускные могилы в курганной группе у ст. Манас (Смирнов К.Ф., 1951, с. 254; Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 184, 186).
Материалы археологических работ, проведенных на территории Северо-Восточного Кавказа к 1953 г., легли в основу кандидатской диссертации Р.М. Мунчаева, в которой уделено некоторое внимание и интересующим нас древностям. В этой монографии говорится о каякентско-харачоевской культуре как о «генетически связанной с предшествующим этапом развития местной культуры» (Мунчаев Р.М., 1953, с. 13) — очень верный тезис, подтвержденный дальнейшими исследованиями. Интересно, что А.А. Иессен глубоко чувствовал археологическую специфику Северо-Восточного Кавказа и всегда рассматривал памятники типа Каякента-Харачоя как «генетически восходящие к местной культуре предшествующего времени» (Иессен А.А., 1956, с. 15). Р.М. Мунчаев и в последующие годы стремился изучить характерные черты самой культуры и ее более древнюю подоснову (Мунчаев Р.М., 1958, с. 41–47).
Важной вехой в археологическом изучении Дагестана явились работы в бассейне р. Сулак, начатые в 1955 г. под руководством В.И. Канивца. Они позволили собрать новые материалы и подойти к новым, принципиально важным обобщениям.
В.И. Канивец, рассматривая памятники бассейна р. Сулак, разделил их на три хронологических этапа, начиная с рубежа III–II тысячелетия до н. э. Это «сигитминский», «миатлинский» и, наконец «каякентско-харачоевский этап», которому отведены последняя треть II тысячелетия до н. э. и рубеж II — начало I тысячелетия до н. э. (Канивец В.И., 1959, с. 50, 51). Интересно, что первым двум этапам им даны названия по местным, сулакским памятникам (Сигитминскому поселению и Миатлинским курганам), и только для наиболее позднего этапа, благодаря всеобщему характеру его памятников, он оставляет традиционное название, взятое от культуры.
Подводя итоги археологического изучения Дагестана с 1918 по 1959 г., В.Г. Котович и Н.Б. Шейхов уделили значительное место вопросам, связанным с каякентско-харачоевской культурой. Они пришли к выводу, что периодизация, предложенная В.И. Канивцом, очень растянута. Это культура «двух-трех столетий», но она целиком относится к эпохе бронзы и не может быть синхронна кобанской и другим культурам I тысячелетия до н. э., отражая «этническую общность», характерную для Дагестана (Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960, с. 342–345). Как видно, оба автора снова говорят о каякентско-харачоевских памятниках не только как об этапном явлении, а, прежде всего, как об особой культуре эпохи бронзы.
В.М. Котович выделяет на Верхнегунибском поселении особый пласт, связанный с каякентско-харачоевскими памятниками. Развивая мнение В.Г. Котовича о хронологии памятников Дагестана, она оперирует тремя этапами: это «карабудахкентско-гонобский», «манасско-гинчинский» и каякентско-харачоевский. Начинает она свою периодизацию с конца III тысячелетия до н. э. В этой шкале памятники интересующего нас круга снова рассматриваются как этапные и датируются 1400–1100 гг. до н. э. (Котович В.М., 1965, с. 242250). В.М. Котович подчеркивает преемственную связь древностей этапа с «культурой предшествующего» времени («манасско-гинчинского этапа»), а наиболее поздняя дата его (1100 г. до н. э.) «определяется началом бытования в Дагестане памятников переходного этапа от бронзы к раннему железу» (Котович В.М., 1965, с. 249, 250).
Как мы видим, к 1965 г. все еще не были установлены более или менее стабильные хронологические рамки памятников каякентско-харачоевского типа и их историческое место в культурном развитии древнего населения Северо-Восточного Кавказа. Особенно четко заметна борьба мнений, если еще раз напомнить, что Е.И. Крупнов в эти же годы датировал каякентско-харачоевскую культуру периодом от XII в. до н. э. и почти до VII, а то и IV в. до н. э., иллюстрируя свое мнение в виде двух таблиц. И время бытования культуры, как и хронологическая последовательность соответствующих памятников, представлялись ему «именно в том виде», как они были изображены на этих графических таблицах (Крупнов Е.И., 1965, с. 339–341). Его даты противоречили мнению других археологов. Так, в предисловии к книге М.И. Пикуль «Эпоха раннего железа в Дагестане», он писал: «далеко не бесспорной мне кажется тенденция автора каякентско-харачоевскую культуру Северо-Восточного Кавказа относить только к бронзовому веку» (Крупнов Е.И., 1967, с. 6). Е.И. Крупнов считал, что даты, полученные для древностей восточного региона кобанской культуры «могут служить определенными хронологическими эталонами» для разработки хронологии центральнокавказской, каякентско-харачоевской и других культур (Крупнов Е.И., 1969, с. 18).
В 1969 г. вышла книга В.И. Марковина, специально посвященная каякентско-харачоевской культуре. В ней был обобщен известный к этому времени материал по 93 памятникам. Хронологически они были разбиты на три периода, которые охватывают время приблизительно от 1300 до 900–800 гг. до н. э. (близки скифскому времени), намечены локальные черты по отдельным группам памятников (Марковин В.И., 1969а). К сожалению, в книгу был введен такой памятник, как Дагбашский-Зандакский могильник (раскопки М.И. Пикуль и В.И. Марковина в разные годы), отдельные комплексы которого содержат некоторые черты как каякентско-харачоевской (в керамике, металле), так и кобанской культур (более всего в металле) (Марковин В.И., 1969а, с. 18, 31, 35 и др.). Синкретически своеобразный характер материалов, полученных в Зандаке, явился поводом для выделения особой «зандакской культуры» (Давудов О.М., 1974, с. 32–40), а так как комплексы Зандакского могильника еще полностью не опубликованы, то довольно аморфны границы этой новой культуры и ее хронологические рубежи (конец II начало I тысячелетия до н. э. и до IV в. до н. э. (см.: Давудов О.М., 1974, с. 39). В то же время В.И. Козенкова, не отрицая смешанный облик зандакского материала, относит его по сути дела целиком к кобанской культуре, имеющей прямое отношение уже к эпохе железа (Козенкова В.И., 1977, с. 21 и след.), что, конечно же, не позволяет верно оценить историческое значение данного памятника (Марковин В.И., 1980в, с. 318–321), важного для изучения довольно поздних, пережиточных культурных явлений, связанных с каякентско-харачоевскими племенами в зоне их контактов с носителями кобанских традиций.
М.И. Пикуль, рассматривая небольшой материал своих раскопок в Зандаке (Дагбаше), куда более справедливо рассматривала его как отражающий переходный момент от бронзы к железу, «когда еще сохраняются многие черты, присущие эпохе поздней бронзы», имея в виду каякентско-харачоевскую культуру (Пикуль М.И., 1967, с. 19–22).
Развернувшиеся археологические работы в Дагестане и Чечне увеличили количество новых памятников каякентско-харачоевской культуры. Это обстоятельство позволило В.Г. Котовичу поставить вопрос о «необходимости пересмотра сложившихся представлений» об их историческом месте в хронологии. Своеобразная схема такого пересмотра была представлена им в тезисах доклада, прозвучавшего в Тбилиси в 1971 г. на Всесоюзной археологической конференции (Котович В.Г., 1971, с. 19–21). В.Г. Котович, прежде всего, выступал против «омолаживания» культуры, ибо в 70-е годы появилось стремление не ограничивать поздний этап бытования каякентско-харачоевских памятников пред скифским временем. Так, В.Б. Виноградов писал: «По-моему убеждению, каякентско-харачоевская культура не исчезла повсеместно одновременно с бронзовым веком», а «продолжала свою эволюцию». Это дало повод датировать поздний этап культуры VII–IV вв. до н. э. (Виноградов В.Б., 1972, с. 265, 312). Мнение В.Г. Котовича, изложенное в упоминавшихся тезисах, он отказался принять (Виноградов В.Б., 1974, с. 5).
В 1978 г. вышла большая статья В.Г. Котовича, в которой автор довольно весомо обосновал свое мнение по хронологическим вопросам. Сравнивая инвентарь памятников типа Каякента-Харачоя с предметами «северокавказской культуры» III этапа и Переднего Востока, он датировал его «третьей четвертью II тысячелетия до н. э.». Далее, В.Г. Котович рассматривает эти памятники не как объекты особой культуры, а как материал, отражающий определенный этап в историческом развитии древнего населения Северо-Восточного Кавказа, который, в свою очередь, сменяется «талгинским этапом», а затем «зандакско-мугерганским» (Котович В.Г., 1978б, с. 74–76). Не касаясь здесь всех сторон этой работы, следует заметить, что выделенный В.Г. Котовичем «этап» хронологически мало отличается от времени, отведенного В.И. Марковиным для существования всей культуры (с комплексами талгинского типа). Что же касается аналогий, приводимых им для «этапных памятников», то они кажутся беглыми и не очень прочными (с одной стороны, Северный Кавказ, с другой — Передний Восток). В целом работа, проделанная В.Г. Котовичем, оказалась очень полезной. Она показала всю сложность работы над таким, казалось бы, однородным материалом, каким представляются памятники каякентско-харачоевского типа. Уже само применение к ним таких терминов, как «культура» и «этап», отражающих совершенно разные понятия, свидетельствует о различном методическом подходе разных ученых к этим памятникам. Одни (если говорить о «культуре») видят в них законченное эпохальное явление, отражающее за единообразным археологическим материалом некое этническое единство, которое можно распространить на территорию, занятую данной культурой, другие (когда речь идет об «этапе») — определенный, хронологически очерченный и закономерный период в историческом развитии общества (вне связи с этносом), нашедший отражение в археологическом материале. Однако к этому вопросу мы еще вернемся в конце главы.
В 1939–1940 гг., когда А.П. Круглов работал над своей монографией, были известны единичные памятники культуры (Круглов А.П., 1958, с. 51, 52). К 1950 г. в Чечне и Дагестане было обнаружено 18 могильников (Смирнов К.Ф., 1951, с. 254–257). Сейчас их известно уже около 100 (карта 7). В основном это погребальные памятники — преимущественно грунтовые могильники и изредка отдельные впускные захоронения в курганных насыпях (Манас, Чирюрт, Миатлы). Среди погребальных сооружений преобладают каменные ящики. Материалом для них служили мергель, известняк, песчаник, сланец. Для устройства могилы рыли, как правило, небольшую яму и в ней устанавливали каменные плиты, образующие стены ящика (табл. 106, 1, 4). Большей частью каменные ящики сделаны наспех, плиты между собой не скреплены, иногда одна, а то и две стенки сооружения собраны из двух-трех обломков камня (могильники в сел. Ишхой-Юрт, Харачой, Белгатой). Для перекрытия чаще всего употреблялись тонкие пласты горных пород. Однако изредка встречаются сооружения, плиты которых старательно обтесаны. Таков, например, ящик 46 в Харачое (Круглов А.П., 1958, с. 136).
Карта 7. Основные памятники каякентско-харачоевской культуры.
а — памятники культуры.
1 — г. Избербаш; 2 — ст. Каякент; 3 — сел. Берикей; 4 — сел. Великент; 5 — пос. Инчхе; 6 — г. Дагестанские Огни; 7 — сел. Карабудахкент; 8 — ст. Манас (Каркома-хола); 9 — сел. Уйташ; 10 — пос. Тарки; 11 — пос. Алибурикент; 12 — курорт Талги; 13 — сел. Ленинкент; 14 — урочище Капчугай; 15 — урочище Кумторкала; 16 — сел. Учавлах; 17 — пос. Ачису; 18 — ст. Алмало; 19 — сел. Кафыр-кумух; 20 — г. Буйнакск; 21 — сел. Манас-аул; 22 — сел. Буглен; 23 — сел. Ишкарты; 24 — сел. Нижний Дженгутай; 25 — сел. Верхний Чирюрт (Нижняя Сигитма, Кабарты-кутан); 26 — сел. Миатлы; 27 — сел. Старый Чиркей (Бураганшоб); 28 — сел. Новый Чиркей; 29 — сел. Гагатль; 30 — сел. Новолакское; 31 — сел. Гуниб (Верхний Гуниб); 32 — сел. Урма; 33 — сел. Чох (Нохала-ад); 34 — сел. Леванта; 35 — сел. Кичи-Гамри; 36 — сел. Маджалис; 37 — сел. Мамай-Кутан; 38 — сел. Мугерган; 39 — сел. Нутюг; 40 — урочище Акяр; 41 — пос. Новый Дейбук (Казмаляр); 42 — сел. Параул (Мискинбулак); 43 — г. Хасавюрт; 44 — сел. Анди; 45 — сел. Харачой; 46 — сел. Дарго; 47 — сел. Белгатой; 48 — Зандак (Дагбаш); 49 — сел. Ишхой-Юрт; 50 — сел. Бачи-Юрт; 51 — сел. Хиндой; 52 — сел. Курчалой; 53 — сел. Ведено; 54 — сел. Дуба-Юрт; 55 — сел. Согунты; 56 — сел. Гунн; 57 — Гатын-Кале.
Таблица 106. Северо-Восточный Кавказ. Отдельные захоронения каякентско-харачоевской культуры, петроглифические изображения и ритуальная чаша.
1, 3, 4, 10 — Харачой, погребения 35, 17, 18 и 36 (по А.П. Круглову); 2 — Алибурикент, одиночное захоронение (по М.И. Пикуль и В.И. Марковину); 5, 6 — Нижняя Сигитма, каменные блоки с изображениями (по К.А. Бредэ); 7 — Берикей, каменная плита с изображением (по Б.Е. Дегену); 9, 11, 12 — наскальные изображения из Манас-аула, Нижнего Казанища и Ленинкента (по В.И. Марковину); 13 — чаша из погребения 15 в Каякенте.
Дно каменных ящиков часто представляет собой выровненный грунт, только в ящике 2 у сел. Гагатль в Дагестане оно было выложено мелкими камнями (Круглов А.П., 1958, с. 52, 139). По форме камеры известны сооружения вытянуто-прямоугольной конфигурации, затем квадратные и близкие квадрату.
Ящики удлиненной формы большей частью содержат захоронения взрослых людей. Сооружения, приближающиеся по форме к квадрату, особенно характерны для Каякентского (ящики 24, 25, 29, 33) и Талгинского (ящики 1, 2,4, 8, 9, 12) могильников. В них обнаружены погребения взрослых людей и детей (ОАК за 1893 г., с. 153 и след.; Исаков М.И., 1957, с. 126 и след.).
Ящики квадратной формы встречаются редко и содержат останки детей. Размеры ящиков невелики. Вытянуто-прямоугольные имеют в длину от 1,60 до 0,90 м, ширину около 0,70-0,50 м, глубина их достигает от 0,50 до 0,30 м. Самой мелкой удлиненной гробницей надо считать погребение 11 в Харачое: 0,70×0,55 м (Круглов А.П., 1958, с. 108). Камеры, близкие квадрату, варьируют от 0,90×0,80 и до 0,55×0,45 м (высота неизвестна). Чисто квадратные ящики мелки: 0,60×0,60 м (Талги, погребение 3), 0,50×0,50 м (Харачой, погребение 38) (Исаков М.И., 1957, с. 128; Круглов А.П., 1958, с. 132) и других близких им размеров.
Грунтовые могильники с каменными ящиками не сохранили внешних признаков, однако в древности некоторые из них могли иметь надмогильные сооружения. Так, могильник у склона горы Таркитау (юго-западнее Махачкалы) имел небольшие каменные выкладки-оградки, вытянутые с севера на юг, и стелы. Некоторые могилы были отмечены обломками скал (Марковин В.И., 1969а, с. 33, рис. 10). Стелообразными камнями был отмечен один из ящиков Новодейбукского могильника (сел. Казмаляр; см.: Марковин В.И., 1980а, с. 35). У сел. Старый Чиркей (местность Бураганшоб) обнаружена кольцевая каменная оградка над ящиком 3. Диаметр ее около 2 м (табл. 106, 8; Путинцева Н.Д., 1959, с. 16; Марковин В.И., 1969а, с. 33, 34, рис. 11). Каменная оградка в виде полукольца окружала захоронение 22 в ящике на Таркинском могильнике (Смирнов К.Ф., 1951, с. 236, рис. 4). Каменным кольцом был обрамлен и каменный ящик в кургане 4 третьей группы у сел. Миатлы (Канивец В.И., 1959, с. 40; Костюченко И.П., 1959, с. 101, 102). Выкладки из отдельных камней и валунов располагались вокруг некоторых захоронений Харачоевского могильника (погребения 2, 16, 31, 42, 43). В диаметре подобные ограды достигали 7 м. Выкладки зафиксированы и на могильнике Гагатль (Круглов А.П., 1958, с. 53, 54, 130). Можно думать, что в свое время они были видны на поверхности кладбищ.
Стелы — вертикально поставленные камни, помимо могильника у горы Таркитау, отмечены у отдельных могил в Харачое (погребения 22, 39) и на Таркинском могильнике. Возвышались они у головы и иногда одновременно служили боковой стенкой ящика.
Однако могильники содержат не только каменные ящики. В одном лишь Харачое обнаружены захоронения под завалом камней (погребение 15), в округлых и прямоугольных ямах, обложенных по краям камнями (погребения 17, 21, 25, 26, 37; табл. 106, 3), в простых ямах без обрамления (погребения 28, 29, 41, 44, 48) и в яме, обложенной деревом (погребение 22). Такие захоронения (Круглов А.П., 1958, с. 52, 53 и др.) от всех 53 раскопанных могил в Харачое составляют примерно 1/5 часть. В Каякенте неизвестны могилы вне ящиков, а в Таркинском могильнике было исследовано одно захоронение (8), вероятно совершенное в яме, но сверху перекрытое каменной плитой (Крупнов Е.И., 1951б, с. 215). Вполне возможно, что обилие ям в могильниках данной культуры и предшествующего времени является локальной, специфической особенностью для территории Чечни. Так, захоронения в могильнике у сел. Бачи-Юрт обнаружены только в ямах, а этот памятник, судя по инвентарю, смыкается с каякентско-харачоевской культурой (Ошаев М.Х., 1979, с. 51–70).
В Харачоевском могильнике был исследован также один склеп (погребение 36; табл. 106, 10). Он был составлен «не из вертикальных камней, а из хорошо подобранных камней, положенных в несколько рядов; для заполнения щелей между большими камнями вставлены мелкие камни» (Круглов А.П., 1958, с. 131. рис. 54). Это могильное сооружение в памятниках культуры занимает одиночное положение, но находит многочисленные аналоги в памятниках предшествующего времени (Гатын-Кале, Миатлы, Гинчи и др.).
Захоронения на некрополях имеют четкую планировку. Независимо от типа могильных сооружений (ящики, ямы) расположены они правильными рядами (Каякент, Харачой, Талги, Гагатль и др.; см.: Круглов А.П., 1958, с. 54, 55, 100, рис. 22; Исаков М.И., 1957, с. 127, рис. 52; ОАК за 1898 г., с. 141, рис. 1). В Таркинском могильнике ящики были расположены в один ряд (Смирнов К.Ф., 1951, с. 246).
Основная масса погребений харачоевского могильника ориентирована по длине с юго-запада на северо-восток (24 могилы), с юга на север (20 могил) и с юго-юго-запада на северо-северо-восток (восемь могил). Могила, вскрытая в сел. Дарго, была вытянута с юго-запада на северо-восток (Круглов А.П., 1958, с. 100), ящики сел. Ишхой-Юрт ориентированы с юга на север (Марковин В.И., 1969а, с. 36, рис. 14). Иное направление имели гробницы у сел. Белгатой — они были вытянуты с востока на запад (Круглов А.П., 1958, с. 97), преимущественно с такими же ориентировками зафиксированы ящики и в Каякенте, хотя здесь встречены также захоронения, лежавшие по направлению с севера на юг (ОАК за 1898 г., с. 142; Крупнов Е.И., 1940, с. 8).
Захоронения, обнаруженные в бассейне р. Сулак (Верхний Чирюрт, Миатлы, Новый и Старый Чиркей), преимущественно ориентированы с юга на север, реже встречены направления с юго-запада на северо-восток и с юго-юго-запада на северо-северо-восток (Костюченко И.П., 1959, с. 95, 101, 108, 115, 116, 120). Подобные ориентировки погребенных зафиксированы и в районе г. Махачкалы (Тарки, Алибурикент) (Крупнов Е.И., 1951б, с. 225; Смирнов К.Ф., 1951, с. 244; Марковин В.И., 1969а, с. 36, 38, рис. 15, 3). В могильниках, расположенных у курорта Талги и сел. Берикей и Маджалис, костяки в основном были ориентированы с юго-запада на северо-восток (Исаков М.И., 1957, с. 126 и след.; Круглов А.П., 1958, с. 142–146).
Возможно, разница в ориентировке может указывать на какие-то локальные группы, существовавшие внутри культуры. Намечается разница и в планировке могил. Так, в Харачое и Гагатле их ряды тянулись с юго-запада на северо-восток, а в Каякенте — в противоположном направлении (с северо-запада на юго-восток).
Во многих погребальных сооружениях независимо от конструкции и ориентировки обнаружены скорченные костяки. Только детские скелеты, и то лишь в редких случаях, находились в вытянутом положении (Каякентский могильник — погребения 26, 33, Таркинский могильник 1 — погребения 7, 9) (ОАК за 1898 г., с. 153, 155; Смирнов К.Ф., 1951, с. 244). Скорченные костяки имеют два основных положения: на боку и сидя. Представляется, что положение умерших на боку более всего характерно для западных районов Северо-Восточного Кавказа, в более восточных преобладало ритуальное усаживание покойников. Хотя, следует оговориться, в ряде памятников сочетаются оба обряда (могильники у курорта Талги и у сел. Тарки).
На правый бок укладывали тела умерших мужчин, на левый — женщин (Круглов А.П., 1958, с. 55, 56). Покойника в основном старались класть так, чтобы он был направлен головой к югу (имеются отклонения: юго-запад, юго-восток), реже к западу или востоку (сел. Белгатой; см.: Круглов А.П., 1958, с. 97; Магомедов А.Р., 1980, с. 50).
Сидящие костяки размещались по углам ящиков, лицевыми частями черепа обращены на запад, реже встречались другие направления (Каякентский могильник; см.: ОАК за 1898 г., с. 142 и след.; Мискинбулакский могильник у сел. Параул; см.: Котович В.М., 1978, с. 80, 86; могильник у сел. Новый Дейбук (Казмаляр); см.: Марковин В.И., 1980, с. 35).
В захоронениях каякентско-харачоевской культуры, помимо предметов, сопровождавших умерших, часто встречаются угольки — следы каких-то культовых действий, а также кости животных — остатки заупокойной пищи. В Харачое близ могилы 31 удалось обнаружить две ритуальные ямы с остатками углей и обожженных костей животных (Круглов А.П., 1958, с. 58, 59). Три подобные ямы («костища») величиной до 1,70×1,40 м найдены возле каменных ящиков Мискинбулакского могильника (Котович В.М., 1978, с. 84, 85).
Среди каменных ящиков культуры не очень часто, но встречаются отдельные сооружения без «малейших признаков человеческих костяков». Таковы 10 ящиков в Мискинбулаке. Они содержали изделия из бронзы, керамику, кости крупного и мелкого рогатого скота. В каждом «было найдено много древесных угольков». Так как эти ящики составляли половину из всех обнаруженных здесь сооружений, то В.М. Котович не решается называть их кенотафами (Котович В.М., 1978, с. 81, 82, 84, 88). Вероятно, оснований для этого у исследовательницы нет. Отметим также, что каменные ящики без человеческих останков были зафиксированы и на Тахиркалинском могильнике (Магомедов А.Р., 1980, с. 47–50).
Размещение погребального инвентаря в могилах культуры и его состав были строго регламентированы. Почти в каждой могиле обычно стоит от одного до трех сосудов, и они размещены в строго определенных местах. В захоронениях у селений Белгатой, Дарго, Ишхой-Юрт, Харачой сосуд располагался возле черепа (иногда перед его лицевыми частями), в углу могильного сооружения. Только один раз в Харачое (погребение 20) отмечено положение сосуда у ног костяка (Круглов А.П., 1958, с. 114–117). Менее определенное место занимали сосуды в могильнике Тахиркала на р. Манас (Магомедов А.Р., 1980, с. 51) и в подкурганных могилах, раскрытых в бассейне р. Сулак. Здесь сосуды обнаружены у головы, в ногах, по углам и возле грудной клетки (Канивец В.И., Буров Г.М., 1956, с. 49; Канивец В.И., 1959, с. 47; Костюченко И.П., 1959, с. 95, 102, 110, 120, рис. 7). В ящиках, исследованных в районе г. Махачкалы (могильники у сел. Тарки), сосуды размещались в основном по углам и вдоль стен (Смирнов К.Ф., 1951, с. 237–243). В.И. Долбежев, исследовавший Каякентский могильник, отмечает, что крупная керамическая посуда встречалась ему сразу же за перекрытием, а «мелкая же посуда, в форме плошек и вообще с широким отверстием, находилась обыкновенно на дне гробницы» (ОАК за 1898 г., с. 142). Очевидно, крупный сосуд в Каякентском некрополе опускали во время похорон перед самым закрытием гробницы.
Интересна еще и одна деталь. Для памятников западных районов характерно наличие в могилах одного сосуда (только в погребении 50 Харачоевского могильника найдено два сосуда, см.: Круглов А.П., 1958, с. 57), а для более восточных районов культуры, начиная от бассейна р. Сулак, — двух-трех и более. Так, в могильнике Кабартыкутан (сел. Верхний Чирюрт) в ящике 3 в «каждом углу, кроме южного», находилось по сосуду (Пикуль М.И., 1951, с. 160). По три сосуда находилось в отдельных погребениях могильников у сел. Тарки, ст. Манас и сел. Мамай-Кутан (Смирнов К.Ф., 1951, с. 238; Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956, с. 180; Котович В.Г., 1959, с. 138). До пяти сосудов было в погребениях Талгинского могильника (Исаков М.И., 1957., с. 128, 129).
Итак, для всей территории культуры общими являются следующие характерные особенности: преобладание погребений в каменных ящиках, их четкая планировка, наличие в основном скорченных и одиночных захоронений, следы ритуальных действий с огнем в могилах, закладка в могилы мясной заупокойной пищи. Наряду с такими общими признаками можно отметить и чисто местные черты, которые встречены в узких локальных районах. Это наличие стел, кромлехов, оградок, которые характеризуют далеко не все могильники. Далее сочетание в одном некрополе каменных ящиков с другими погребальными сооружениями, различные ориентировки могил и даже их рядов, разница в позе погребенных (сидя и лежа на боку) и их направлении относительно стран света, разные расположение и число сосудов в могилах.
Уже описание памятников Северо-Восточного Кавказа эпохи бронзы (см. предыдущую главу) дает возможность заметить определенную связь памятников ранней и развитой бронзы с каякентско-харачоевскими, хотя следует оговориться, что в ту эпоху каменные ящики встречаются довольно редко. Вероятно, прототипом их следует считать ямы, обложенные по краям камнями (подобные могилы обнаружены в Гатын-Кале). Как справедливо отмечает Р.М. Мунчаев, к концу II тысячелетия до н. э. каменные ящики «являются основным и почти единственным типом сооружений Дагестана, да, пожалуй, и всего Северо-Восточного Кавказа» (Мунчаев Р.М., 1973, с. 11). Замена склепов, служивших для коллективных захоронений, каменными ящиками, использовавшимися в основном для одиночных покойников (Марковин В.И., 1969а, с. 39)[69], не является каким-либо противоречием. В.Г. Котович объясняет данный факт «не изменениями в этническом составе населения», а социальными причинами — возрастанием роли малых семей (Котович В.Г., 1958, с. 56).
И этот переход от склепов к каменным ящикам происходил постепенно: в четырех подкурганных захоронениях, раскрытых у сел. Верхний Чирюрт (хутор Зурамагенд, VII группа), найдены каменные ящики, инвентарь которых может быть отнесен к предшествующему времени (Канивец В.И., Буров Г.М., 1956), а керамика находит аналогии в миатлинских склепах (Канивец В.И., Березанская С.С., 1959, с. 69, 74, рис. 5; 9, 1) и памятниках типа Гатын-Кале-Гинчи.
Уже говорилось о наличии кромлехообразных оград вокруг отдельных погребальных сооружений культуры. Они хорошо известны по ряду памятников Северо-Восточного Кавказа эпохи развитой бронзы. Ими окружались курганы и отдельные могилы (Гинчи, Чох, Кули и др.). В этом отношении интересен кромлех, обнаруженный еще в XIX в. у сел. Старый Чиркей. В него были «вписаны» каменные ящики (Комаров А.В., 1872, с. 113, 114). Даже такие детали, как стелы, известны среди более ранних памятников эпохи бронзы (Гатын-Кале, Экибулак и др.). Такие могильники, как Гоно, Гинчи, Харсеной, Гатын-Кале, имели четкую планировку могил. Эти данные так же, как и скорченное положение погребенных, с несомненностью указывают на генетические связи памятников предшествующего времени с древностями каякентско-харачоевского круга.
Обратимся к вещевому материалу культуры. Наиболее массовыми являются керамические изделия, встречающиеся в могильниках и на поселениях. Сделаны они, вероятно, от руки, без применения гончарного круга. Некоторые сосуды поэтому несимметричны, имеют скошенные днища и устья. В изломе черепок серо-черного цвета, глина имеет комковатую структуру, в ней ясно заметны частицы глинистого сланца. Такой состав глины характерен для керамики всех этапов эпохи бронзы Северо-Восточного Кавказа. Поверхность сосудов серо-черная и красная.
Керамика культуры, как и посуда предыдущего времени, по способу обработки наружной поверхности может быть разделена на две группы: 1) посуда, покрытая грубой обмазкой еще до обжига, обычно ею обмазано только тулово, которое налепным валиком отделяется от сглаженной шейки и венчика; 2) посуда с довольно ровной поверхностью.
К.Ф. Смирнов специально изучал керамику Таркинского могильника. Его типология неплохо увязывается с материалом всего обширного региона культуры. Он группирует посуду данного могильника по трем разновидностям (Смирнов К.Ф., 1951, с. 248–251). Нами предложена семичленная типология керамики, характерной для разных памятников культуры. Эту типологию (Марковин В.И., 1969а, с. 42–59, рис. 18–20, 23–25) В.Г. Котович считает довольно сложной, сведя ее к трем основным типам (Котович В.Г., 1978б, с. 58–61; 1982, с. 56–59, рис. 7). Попытаемся учесть мнение К.Ф. Смирнова и В.Г. Котовича.
1-й тип посуды (табл. 107) — это наиболее распространенные и самые крупные сосуды с широким туловом и непропорционально узким дном (они редко имеют ручки). Венчик сильно отогнут наружу (тип А по К.Ф. Смирнову и I тип по В.И. Марковину и В.Г. Котовичу). Среди них встречаются покрытые обмазкой (сохраняют следы движения пальцев) и гладкие. Иногда обмазку заменяют комочки глины или имитация ее штрихами. Таковы черепки посуды из Таркинского могильника, у ст. Манас (погребения 4 кургана 2), могильника у сел. Учавлах (табл. 107, 7, 16) (Крупнов Е.И., 1951а, с. 213, рис. 5, 1; Смирнов К.Ф., 1951, с. 254, 255, рис. 14, 5; Марковин В.И., 1969а, с. 43, 45, рис. 17, 1, 4, 6). Довольно гладкие сосуды, покрытые штриховкой и «елочкой», найдены в Каякенте (ГИМ. Инв. 40753; табл. 107, 3, 11, 12). Размеры сосудов этого типа варьируют в высоту примерно от 40 до 30 см, но могут быть и больше, при этом диаметре тулова у них на 5–7 см меньше высоты сосуда, диаметры дна составляют примерно 1/3 высоты, а величина устья — немногим ее больше.
Таблица 107. Керамика каякентско-харачоевской культуры из Дагестана (1–5, 7, 8, 10, 11, 14–18) и Чечни (6, 9, 13, 19).
1 — сел. Новый Чиркей, овраг Ачи (работы Н.Д. Путинцевой); 2 — сел. Берикей, погребение 3 (работы А.П. Круглова); 3, 11, 12 — сел. Каякент, погребения 10, 18, 23 (работы В.И. Долбежева); 4 — окрестности Махачкалы; 5 — сел. Тарки (работы В.И. Марковина); 6, 9, 13, 19 — сел. Харачой, погребения 29, 38, 40 и из раскопа (работы А.П. Круглова); 7, 16 — ст. Манас, курган 2, погребение 4 (работы К.Ф. Смирнова); 8 — сел. Мамай-Кутан; 14 — г. Буйнакск, полигон (коллекция Б.И. Гаджиева); 15 — сел. Учавлах; 17, 18 — сел. Тарки из засыпки (работы Е.И. Крупнова).
Декор керамики этого типа состоит из налепных валиков (иногда они расположены в два-три ряда), имеющих вмятины, нарезки и наколы; выступов в виде псевдоручек, налепов в виде рожек (наподобие буквы М) и трезубца; нарезного орнамента (штрихи, горизонтальная и вертикальная «елочка», заштрихованные углы и зигзаги). Весь этот декор редко можно видеть на одном сосуде, хотя в целом посуда данного типа (табл. 107, 3-12, 14, 15) производит впечатление богато орнаментированной (Марковин В.И., 1969а, с. 47–51, рис. 16–21; Маммаев М.М., 1989, с. 238, рис. 91).
Разница в степени заглаженности корпуса и в орнаменте позволяет пока еще предположительно выделить три территориальные группы памятников, в которых встречаются подобные сосуды: 1) Восточная Чечня. Здесь чаще всего встречается керамика, покрытая густой обмазкой с преобладанием в декоре налепных валиков; 2) Северный Дагестан до условной линии г. Избербаш-Учавлах-Урма; керамика в большинстве случаев также покрыта обмазкой, но в ее декоре сочетаются налепные валики, отдельные налепы и нарезной орнамент; 3) Южный Дагестан; характерны грубо заглаженные сосуды, обмазка редка, преобладает прочерченный орнамент, иногда дополненный отдельными налепами и валиками с наколами.
2-й тип посуды — эту керамику К.Ф. Смирнов и В.Г. Котович объединяют с предыдущей. Однако нам кажется, что сосуды данного типа, будучи близкими по форме предыдущим, имеют некоторое своеобразие: они менее крупные (не выше 25–23 см), приземистые (у них широкое дно и не так сильно отвернуто устье), слабо орнаментированы. Известно их немного. В могилах они заменяют более распространенные сосуды 1-го типа (так, в Харачое, в погребениях 20 и 34, обнаружены только такие сосуды; табл. 108, 27, 28). Декор одного из подобных, но не сохранившихся сосудов (из могилы 26 в Харачое) А.П. Круглов описывает так: «ручка воспроизводит нос, дугообразные валики — брови, а округлые выпуклости — глаза» (Круглов А.П., 1958, с. 61). К сожалению, этот сосуд обнаружить не удалось. Керамика этого типа известна также из Ачису, Чиркея, окрестностей Махачкалы, Талги, Карабудахкента и других пунктов (Марковин В.И., 1969а, с. 54).
Таблица 108. Керамика каякентско-харачоевской культуры из Дагестана (3, 4, 6–8, 10–12, 14–17, 19–26, 29) и Чечни (1, 2, 5, 9, 13, 18, 27, 28).
1 — сел. Белгатой, погребение 6 (работа А.В. Мачинского); 2, 9, 18, 27, 28 — сел. Харачой, погребения 7, 8, 35, 18, 34 и 20 (работы А.П. Круглова); 3 — сел. Мамай-Кутан (работы В.Г. Котовича); 4, 7, 14 — сел. Тарки, могильник 2; 5 — район г. Грозного; 6 — сел. Кабарты-Кутан; 8, 26 — пос. Тарки, могильник 1, погребение 16 и 39; 10–12, 16, 17 — сел. Каякент, погребения 31, 13, 16, 9, 17 (работы В.И. Долбежева); 13 — сел. Курчалой, зольник; 15 — урочище Капчугай; 19, 25 — окрестности Махачкалы; 20 — Кичи-Гамри, ящик 1; 21 — урочище Ачису; 22, 29 — сел. Старый Чиркей, Бураганшоб (работы Н.Д. Путинцевой); 23 — курорт Талги, погребение 3 (работы М.И. Исакова); 24 — гора Тарки-Тау.
4, 7, 8, 14, 21, 26 — работы К.Ф. Смирнова; 6, 20 — работы М.И. Пикуль; 13, 15, 24 — работы В.И. Марковина.
3-й тип посуды (тип Б по К.Ф. Смирнову) — у В.Г. Котовича этот тип керамики назван вторым, в нем объединены типы 3 и 5, выделенные в 1969 г. В.И. Марковиным (Марковин В.И., 1969а, с. 54–57; Котович В.Г., 1978б, с. 58; 1982, с. 57). С таким обобщением можно согласиться, что позволяет уменьшить типологическую расчлененность.
Сосуды данного типа имеют несколько округло-вытянутое неширокое тулово, довольно устойчивое дно и отвернутый венчик — иногда в виде раструба (у некоторых сосудов устье равно ширине корпуса или несколько его превышает). Отдельные экземпляры покрыты обмазкой (табл. 108, 18, 19, 22, 26). Высота до 35–25 см. Декорировка бедна, хотя и напоминает по своему расположению декор сосудов первого типа. Довольно характерно орнаментирован сосуд из могильника у сел. Белгатой (погребение 5): «на месте перегиба от венчика к стенкам — орнамент в виде валика с нарезками, к которому как бы подвешены Небольшие, дугообразно изогнутые валики, располагающиеся четырьмя группами, по две в каждой» (Круглов А.П., 1958, с. 97). В целом декор сосудов довольно скуп (табл. 108, 23–25). Иногда даже отсутствует (Марковин В.И., 1969а, с. 54–56). У двух сосудов, найденных в Мискинбулаке, на заглаженной части близ устья «имеется по два сверленых круглых отверстия, вероятно предназначенных для закрепления веревочкой ручки» (Котович В.М., 1978, с. 89, рис. 4–6).
4-й тип посуды (не учтен К.Ф. Смирновым и В.Г. Котовичем) — для него характерны сосуды биконической (острореберной) формы. Дно у них широкое и почти такой же величины устье (венчик почти не отогнут), имеют по одной ручке. Такие сосуды найдены в Харачое (погребение 8), Белгатое (погребение 6) и Мамай-Кутане (табл. 108, 1–3) (Круглов А.П., 1958, с. 99, 106, рис. 21, 2; 26, 3; Котович В.Г., 1959, с. 137, табл. VI, 9; Марковин В.И., 1969а, с. 55).
5-й тип посуды (6-й тип по работе В.И. Марковина) — это керамика баночных форм: приземистые, округлые или слегка угловатые сосуды с устьем, немного обращенным внутрь (высота варьирует от 39 до 6 см). Вероятно, употреблялись в качестве кухонной посуды. Основные находки сделаны на бытовых памятниках (зольник у сел. Курчалой, поселений Хиндой, Новолакское, Нижняя Сигитма, культурные слои в Капчугае). Изредка подобной формы сосуды встречаются и среди могильного инвентаря (Харачой — погребение 35, Ишхой-Юрт, Тарки 2 и др.; табл. 108, 4–9). Эта керамика почти лишена декора (Смирнов К.Ф., 1951, с. 249, 252, рис. 12, 8, 9; Круглов А.П., 1958, с. 110, 131, рис. 32, 4; Марковин В.И., 1963б, с. 65, 67, рис. 23, 16).
6-й тип посуды (в работе В.И. Марковина 7-й тип, у В.Г. Котовича лишь упоминается) — в основном миски и чаши конической формы (дно узкое, устье широко развернуто), с почти не выделенной шейкой. Таковы сосуды из поселения близ сел. Анди, из могильников у селений Тарки, Мамай-Кутан, Берикей, Тахиркала, Мискинбулак и др. (Крупнов Е.И., 1951, с. 213, рис. 5, 2; Смирнов К.Ф., 1951, с. 249, рис. 12, 10; Круглов А.П., 1958, с. 94, 95, рис. 19, 2; Марковин В.И., 1969а, с. 58, рис. 25, 1–8; Котович В.М., 1978, с. 89, рис. 4, 2; Магомедов А.Р., 1980, с. 54, 55, рис. IV, 5). Особенно много их найдено в Каякентском могильнике (погребения 9, 11, 13, 16, 17 и др.; табл. 108, 10–12, 16, 17). Здесь почти не было могил, на дне которых не лежала бы «плошка» (ОАК за 1898 г., с. 145 и след.). Вероятно, такое обилие чашек и дало повод B.Г. Котовичу говорить о них как о посуде, «представленной только в каякентской группе могильников» (Котович В.Г., 1978б, с. 60). Сосуды данного могильника орнаментированы резным узором.
Таковы основные типы керамики, характерной для каякентско-харачоевских памятников. Несмотря на своеобразие ее форм и декора, появление этой посуды было подготовлено всем предшествующим развитием местной керамики. Уже в памятниках ранней и развитой бронзы встречалась керамика, покрытая обмазкой. Формы описанной посуды (с узким дном и устьем-раструбом, биконические и баночные сосуды, чаши пр.) также появляются в предшествующее время (Каякентское, Великентское, Верхнегунибское и другие поселения, могильники Карабудахкент II, Гоно, Гатын-Кале, Гинчи, Бельты 2 и др.). Даже декор в виде налепных валиков, резного узора, выпуклых рожек, трезубцев, «буквы М» и пр. известен на посуде более раннего времени (курганы у ст. Манас, поселение Каякент, нижние слои Курчалоя, могильник Нохала-ад у Чоха и др.). Таким образом, керамические находки лишний раз подчеркивают связь каякентско-харачоевских памятников с предшествующими этапами эпохи бронзы (Котович В.М., 1965, с. 199, 200; Марковин В.И., 1969а, с. 51, 54, 55, 57, 59; 1963а, с. 119–121; Гаджиев М.Г., 1969а, с. 128–130; Котович В.Г., 1978а, с. 73; 1982, с. 57–59).
Для культуры в целом более всего характерны сосуды 1-го типа. Их форму можно считать руководящей. Затем следует посуда 3-го и 5-го типов. Интересно, что к разным районам Северо-Восточного Кавказа приурочена керамика с преобладанием определенных орнаментальных элементов. Так, на территории Восточной Чечни это в основном налепные валики; для большей части Дагестана (до условной границы Избербаш-Учавлах-Урма) — сочетание налепных валиков и прочерченного узора, южнее чаще всего встречается керамика с прочерченным узором и отдельными налепами (исключение составляют район Дагестанские Огни-Маджалис; местные памятники содержат керамику с налепными валиками).
Помимо посуды, среди изделий из глины можно еще отметить предмет в виде катушки (табл. 108, 14), найденный в гробнице могильника Тарки II (Смирнов К.Ф., 1951, с. 245, 253, рис. 13, 8). Модель колеса из Капчугая (Марковин В.И., 1954, с. 329, рис. 46) и пряслица из Курчалоя (Марковин В.И., 1969а, с. 60, 61, рис. 26, 3, 4; табл. 108, 13, 15).
Металлические изделия в памятниках культуры встречаются редко. Это оружие, орудия труда и украшения. К сожалению, пробы металла предметов почти не производились. Исследования находок Харачоевского могильника показали, что многие вещи сделаны из бронзы со следами олова, хотя в браслетах оно не отмечено (Круглов А.П., 1958, с. 79, 80, табл. 4), но металлические находки из Курчалоевского зольника (раскопки В.И. Марковина) оказались изготовленными по старой рецептуре — из мышьяковистой бронзы (анализы Е.Н. Черных, 1965 г.). Как видно, за время существования культуры происходило изменение в составе бронзовых сплавов — переход от мышьяковистой бронзы к оловянистой (Черных Е.Н., 1966, с. 92, рис. 26).
Уже давно было обращено внимание на то, что в составе погребальных памятников культуры почти отсутствует вооружение (Круглов А.П., 1958, с. 78). Подобных находок зафиксировано немного: 1) медный (?) наконечник стрелы листовидной формы с плоским широким черешком (длина 6,9 см); погребение 3 могильника у сел. Берикей (Круглов А.П., 1958, с. 73, 144); 2) «наконечник бронзового втульчатого копья» или «медный копьевидный нож» (длина 17 см); найден М.И. Исаковым в Таркинском могильнике (Исаков М.И., 1957, с. 131; Крупнов Е.И., 1951б, с. 210, 222)[70]; 3) бронзовый листовидный нож (длина 12,6 см, ширина 3,3 см; табл. 109, 1); найден в ящике у сел. Тарки (Смирнов К.Ф., 1951, с. 242, 255, рис. 14, 4; Марковин В.И., 1969а, с. 60, 61, рис. 26, 7); 4) бронзовый нож-кинжал (длина 17 см; табл. 109, 2); Талгинский могильник, погребение 1 (Исаков М.И., 1957, с. 126, 128, рис. 53, 1; Марковин В.И., 1969а, с. 60, 61, рис. 26, 6; Котович В.Г., 1978б, с. 62, рис. 2, 10); 5) бронзовый «копьевидный нож с продольным ребром» (длина 15 см; табл. 109, 3), Талгинский могильник, погребение 6 (Исаков М.И., 1957, с. 129, 130; 1966, с. 33, 34, № 434, табл. 4, 5); 6) бронзовый листовидный нож с черенком; обнаружен в ящике у сел. Кафыркумух (Котович В.Г., 1978б, с. 69, рис. 2, 7). Имеются еще неясные сведения о находке «бронзового копья» в местности Хаченег у сел. Леваши (Марковин В.И., 1969а, с. 62).
Таблица 109. Каякентско-харачоевская культура. Бронзовые предметы из Дагестана (1–5, 7-10, 12–14,20, 22) и Чечни (6, 11, 15, 18, 19, 21).
1 — сел. Тарки, каменный ящик; 2, 3, 13, 20 — курорт Талги, погребения 1 и 6; 4, 8 — сел. Тарки, могильник 2; 5 — сел. Каякент; 6, 11, 15, 18, 19, 21 — сел. Харачой, погребения 2, 46, 5, 16; 7, 22 — сел. Новый Чиркей, овраг Ачи; 9 — сел. Учавлах; 10, 14 — ст. Манас, погребение 1 кургана 1; 12 — сел. Маджалис; 16 — г. Буйнакск, могила XXVI-?; 17 — сел. Кабарты-Кутан.
1 — работы В.И. Марковина; 2, 3, 9, 13, 20 — работы М.И. Исакова; 4, 8, 10, 14 — работы К.Ф. Смирнова; 7, 22 — работы Н.Д. Путинцевой; 12 — работы Б.Е. Дегена; 16 — работы Ф.А. Афанасьева; 17 — работы М.И. Пикуль.
Среди орудий труда можно отметить два бронзовых шила четырехгранной формы с приостренными концами (длина до 8,5 см; табл. 108, 4, найдены в разрушенных ящиках у сел. Тарки (Марковин В.И., 1969а, с. 60, 62, рис. 26, 5).
В каякентско-харачоевских погребениях преобладают находки металлических украшений (браслеты, налобные ленты, различные подвески). Браслеты характерны для женских захоронений. Однако в могильнике Тарки II на костях левой руки мужского скелета были обнаружены три браслета (Смирнов К.Ф., 1951, с. 241, 242, 253, рис. 9, 1; 13, 1). В Харачое (погребение 46) на руках мужского костяка также находилось по браслету (Круглов А.П., 1958, с. 71, 137, рис. 62, 10, 11). Наиболее распространенным — первым типом являются массивные браслеты, согнутые в виде овального или круглого кольца (величина 8×7 и 7×7 см; табл. 109, 5–7). Концы у них сближены и слегка приострены или ровно обрезаны (Тарки, Харачой — погребения 2, 5, 16, 27, 29, овраг Ачи у селений Чиркей, Каякент, Мамай-Кутан, Миатлы, хут. Тахиркала). Сечение прута круглое, овальное или подтреугольное (Крупнов Е.И., 1940, табл. 1, 1; Смирнов К.Ф., 1951, с. 102, 253, 255, рис. 13, 1, 4; 14, 1, 2; Круглов А.П., 1958, с. 114, 121–123, рис. 47, 9, 10; Котович В.Г., 1959, с. 137, табл. VI, 7; Марковин В.И., 1969а, с. 22, 63, 64, рис. 5, 11, 12; 27, 1–6; Магомедов А.Р., 1980, с. 56, 57, рис. 5, 5). Данный тип браслетов впервые был выделен К.Ф. Смирновым (Смирнов К.Ф., 1951, с. 252).
Браслеты второго типа сделаны из проволоки неравномерной проковки. Свернуты они не аккуратно, один или оба конца заострены, но не сомкнуты (табл. 109, 8). Такие браслеты найдены в могильниках у селений Тарки, Каякент (погребение 17), у курорта Талги, Мискинбулаке (Крупнов Е.И., 1951б, с. 215; Смирнов К.Ф., 1951, с. 252, 253, рис. 13, 1; ОАК за 1898 г., с. 150; Исаков М.И., 1959, с. 128, рис. 53, 3; Котович В.М., 1978, с. 91, рис. 3, 54, 55).
Третий тип браслетов — это кольца неправильной формы с заходящими концами, из проволоки круглого сечения (табл. 109, 9, 10). Известны по находкам в Маджалисе, Учавлахе, Манасе (курган 1, погребение 1), Бураганшоб у Старого Чиркея (Круглов А.П., 1958, с. 146; Исаков М.И., 1959, с. 218, 219, 231, № 27, табл. III, 2; Путинцева Н.Д., 1959, с. 15, 16, табл. XVII, 2, 4; Марковин В.И., 1969а, с. 63, 54, рис. 27, 10, 12).
Четвертый тип браслетов — тонкие полосы металла с заходящими друг за друга концами (табл. 109, 11). Лучше всего представлены в Харачоевском могильнике (Круглов А.П., 1958, с. 137, 138, рис. 62, 10, 11).
Пятый тип браслетов — довольно толстые полосы бронзы овального и подтреугольного сечения с расплющенными и закругленными концами. Концы заходят друг за друга (табл. 109, 12). Найдены в Дарго, Маджалисе, Миатлы (погребение 1 кургана XI группы), Кабарты-Кутане (Круглов А.П., 1958, с. 71, 100, 146; Костюченко И.П., 1959, с. 18, рис. 23, 1; Пикуль М.И., 1959, с. 158, рис. 2, 1).
Шестой тип браслетов представляет собой массивные стержни (толщиной до 1 см), изогнутые в виде подковы (табл. 109, 13, 14). Подобные браслеты, правда несколько более широкие, А.А. Иессен считал ножными (Иессен А.А., 1935в, с. 158, рис. 26, 2). В описываемых памятниках они встречаются редко. Найдены в Кафыркумухе (Государственный музей Грузии, № 143-13; Марковин В.И., 1969а, с. 64, 65, рис. 28, 2, 3), Манасе (курган 1, погребение 1), Талги (Смирнов К.Ф., 1951, с. 252; Исаков М.И., 1957, с. 126, 128, рис. 53, 2), Мискинбулаке и Инчхе (Котович В.М., 1978, с. 89, 97, 98, рис. 3, 55, 56; 6, 7).
Среди других украшений следует отметить наперстные кольца с несомкнутыми концами и в виде спиралек (могильники Тарки II, Учавлах, Каякент — погребения 20, 31, 32). Более массовыми являются находки височных подвесок (привесок). Это своеобразные прототипы серег. Они характерны для женских захоронений (при мужском скелете найдены в могильнике Тарки II). Очевидно, подвески нашивались к головному убору (волосяному мешку) у виска. В каякентско-харачоевских памятниках они встречаются в виде круглых и овальных колечек с разведенными в разные стороны концами. Сделаны из бронзового прута (до 3 см в высоту; табл. 109, 18–20). Такие подвески известны на Кавказе с III тысячелетия до н. э. В памятниках описываемого круга известных среди находок из Харачоя (погребения 2, 16, 22, 44). Тарки II, Талги (погребение 1), Каякента (погребение 11), Кабарты-Кутана и др. (Смирнов К.Ф., 1951, с. 252, 253, рис. 13, 2; Исаков М.И., 1957, с. 252, 253, рис. 13, 2; Круглов А.П., 1958, с. 103 и след., рис. 25, 3, 4; Пикуль М.И., 1959, рис. 22; ОАК за 1898 г., с. 147). В Мискинбулакском могильнике височные подвески круглой и овальной формы встречались в связках — соединенными по семь штук вместе. Там же был найден особый вид подвесок «в виде округлого или подковообразного кольца с незамкнутыми концами, один из которых слегка раскован» (Котович В.М., 1978, с. 90, рис. 3, 44–46).
Более крупные пластинчатые подвески (до 7,5 см в высоту) имеют овальную форму. Лопасти у них сильно расширены и закруглены (табл. 109, 15, 16). Они встречаются очень часто и характерны для культуры в целом. Перечисление подобных находок в соответствующих могильниках заняло бы много места, и здесь мы его опускаем (Марковин В.И., 1969, с. 66, 67, рис. 28, 8-11). В Кабарты-Кутане найдены массивные подвески (из прута толщиной до 0,6 см) почти подпрямоугольной формы (Пикуль М.И., 1959, с. 159, рис. 2, 4). Такого рода украшения (табл. 109, 17) в противоположность предыдущим подвескам нехарактерны для культуры, но известны по памятникам типа Зандакского могильника (Марковин В.И., 1964, с. 85, рис. 24, 8).
Головной убор женщин украшали также специальные накосные трубочки, полушарные и конусовидные колпачки (табл. 109, 21, 22; 6, 1–4). Детальное описание их дано А.П. Кругловым, а список подобных находок приведен В.И. Марковиным. Здесь же следует сказать, что подобные украшения можно считать типичными для каякентско-харачоевской культуры (Круглов А.П., 1958, с. 66–68; Марковин В.И., 1969а, с. 67; Котович В.Г., 1982, с. 62).
Из бронзы делали также налобные бляхи и ленты. Такие находки сделаны в могильниках у курорта Талги, селений Нижний Дженгутай, Кичи-Гамри, Каякент (бляхи), Гюхрак (бляха) и Тарки (бляха и лента). Эти предметы иногда украшены пунсонным (выбитым) орнаментом и имеют отверстия для пришивания (табл. 110, 5, 7, 8, 12) (Крупнов Е.И., 1940, с. 12; Смирнов К.Ф., 1951, с. 238, 249, 252, рис. 12, 11; 13, 7; ОАК за 1898 г., с. 150; Пикуль М.И., 1953, с. 109, 112; Маммаев М.М., 1989, с. 20, 179, рис. 6; Давудов О.М., Хангишиев Г.Д., 1991, с. 53, рис. 4, 2). Фрагментированность этих блях дала повод думать, что некоторые из них могли быть навершиями булавок (Котович В.Г., 1978б, с. 64). Это требует проверки. Настоящие булавки, служившие для скрепления одежды и состоявшие из закругленного волютообразного навершия и иглы, известны, к сожалению, только в обломках (Талги, Кафыркумух, Маджалис, Тарнаир — теперь в пределах г. Махачкалы). Они миниатюрны (табл. 110, 10, 11) и этим отличаются от более ранних находок (Марковин В.И., 1969а, с. 69). Вероятно, застежкой служила бронзовая пластинка, снабженная крючком (табл. 110, 6). Она была найдена в гробнице могильника Тарки II (Смирнов К.Ф., 1951, с. 253, рис. 6). В Мискинбулаке обнаружены небольшие круглые бляшки с перемычкой на обороте, служившие пуговицами (Котович В.М., 1978, с. 12, рис. 3, 30, 39). Единичной является находка ворварки (табл. 110, 13) из погребения 35 могильника Тарки I[71] (Смирнов К.Ф., 1951, с. 249, рис. 12, 5).
Таблица 110. Каякентско-харачоевская культура.
Предметы из бронзы (1-15), сурьмы (16–20), кости (23, 24), кремня (25–28), сердолика (29–35), гагата (36, 38), янтаря (37), стеклянной пасты (39–43) и морских раковин (44, 45), найденные в Чечне (1–4, 17–20, 22, 25, 26, 30, 31, 33, 35–37, 41, 44, 45) и Дагестане (5-16, 21, 23, 24, 27–29, 32, 34, 38–40, 42, 43).
1, 2 — сел. Ведено; 3, 4, 17–20, 22, 30, 31, 35–37, 41 — сел. Харачой, погребения 2, 27, 5 и 29; 5, 6, 14 — сел. Тарки, могильник II; 7, 11, 15, 38 — курорт Талги, погребения 6, 1, 12; 8 — из района сел. Тарки; 9, 21, 40 — сел. Каякент, погребения 17, 25 и 2; 10 — сел. Маджалис; 12, 13, 23, 24, 39, 42, 43 — сел. Тарки, могильник 1, погребения 37, 35, 3 и 1, а также из засыпки; 25, 26, 44, 45 — сел. Курчалой, зольник; 27 — сел. Старый Чиркей, Бураганшоб; 28 — сел. Карабудахкент, поселение; 29 — сел. Кафыркумух; 32 — сел. Новый Чиркей, овраг Ачи; 34 — гора Таркитау, каменный ящик.
1, 2 — коллекция Н.В. Орла; 3, 4, 10, 17–20, 22, 30, 31, 35–37, 41 — работы А.П. Круглова; 5, 6, 12–14, 23, 24, 39, 42, 43 — работы К.Ф. Смирнова; 7, 11, 15, 38 — работы И.М. Исакова; 25, 26, 34, 44, 45 — работы В.И. Марковина; 27, 32 — работы Н.Д. Путинцевой; 28 — разведки М.Н. Погребовой и В.И. Марковина.
Среди металлических находок следует упомянуть бронзовые бусы и каплевидные подвески (Тарки II, Талги, Мискинбулак, Капчугай; табл. 110, 14, 15; Марковин В.И., 1969а, с. 68; Котович В.М., 1978, с. 82, рис. 3, 21), а также изделия из сурьмы. Они могли нашиваться на одежду и служить украшениями: бусами, пронизками, подвесками. Вероятно, они отливались на месте, для чего использовались месторождения сурьмяного блеска — антимонита (стибинита). Бусы-пронизки имеют форму кружочков, цилиндриков, четырехгранников и пятигранников. Среди подвесок можно видеть ромбы с решетчатым узором, кружки с выпуклым перекрестием, волютные и «лапчатые» отливки (табл. 110, 16–22). Подобные находки сделаны в Харачое (погребения 2, 12, 25, 29), Ведено, Миатлы, Мамай-Кутане, Буйнакске, Каякенте. Эти предметы опять-таки характерны для каякентско-харачоевской культуры (Марковин В.И., 1969а, с. 69, 70).
Изделия из кости в памятниках культуры редки. Это амулеты из зубов свиньи и овцы (табл. 110, 23), обнаруженные в ящиках у сел. Старый Чиркей, в Харачое (погребения 17 и 31) и Тарки I (раскоп 1949 г., кв. 6б; работы К.Ф. Смирнова); игральные кости (альчики) — овечьи астрагалы, также иногда находимые в могилах (Тарки I, Харачой и др.; табл. 110, 24). Однако, несомненно, костяные орудия (особенно шилья-проколки) широко использовались в быту. Так, в культурном слое у скалы с наскальными изображениями в Капчугайском ущелье (бассейн р. Шураозень, увал 6) были найдены подобные приостренные кости (Марковин В.И., 1954, с. 328, 332, рис. 4а, 16, 17). Целую серию таких проколок содержал зольник у сел. Курчалой в Чечне (Марковин В.И., 1969а, с. 70, 61, рис. 31, 1–8). Судя по находкам, сделанным в этом же зольнике, из кости могли делать продолговатые пуговицы, лощила и пр.
Трудно сказать об объеме использования каменных изделий в быту. Подобные предметы встречаются далеко не часто. Первое место среди них занимают кремень. Это отдельные отщепы и осколки, встречаемые в могилах (к примеру, Харачой — погребения 8, 13, 16, 18, 19, 21, 26, 42, 46; Белгатой — погребение 6; см.: Круглов А.П., 1958, с. 97, 106, 110, 114 и др.), которые могли употребляться для высекания огня. Затем следует упомянуть выемчатые наконечники стрел, покрытые тонкой ретушью (табл. 110, 27, 28). Они найдены в ящике 3 у сел. Старый Чиркей (Путинцева Н.Д., 1959, с. 16), в Капчугае и Чиркутане возле скал с изображениями (Марковин В.И., 1954, с. 328, 333, рис. 4а, 8, 23, 24, а также работы 1987 г.). В Таркинском могильнике в погребениях 7 и 39 были обнаружены каменные шары (диаметром до 5 см), которые могли употребляться для метания с помощью пращи (Смирнов К.Ф., 1951, с. 232, 240).
С памятниками каякентско-харачоевской культуры можно, вероятно, связывать отдельные находки кремневых вкладышей для серпов (табл. 110, 25, 26), зернотерки, терочники, точильные оселки и прочие каменные изделия, употреблявшиеся в быту (Марковин В.И., 1969а, с. 71–73, рис. 32).
К изделиям из камня следует отнести многочисленные бусы, большей частью шаровидной и цилиндрической формы (табл. 110, 29–43). Они изготовлялись в основном из местных цветных камней — халцедонов, сердоликов, гагата (гишера), реже — из мрамора, кальцита, твердых метаморфических пород и привозного янтаря. Обычно местные бусы имеют двухстороннее сверление и довольно грубую обработку. Найдены во многих памятниках культуры (Марковин В.И., 1969а, с. 73–76, рис. 33, 1-16). В состав ожерелий входили бусы, изготовленные из раковин морских (каспийских) моллюсков рода Cardium и Didacna. Они имеют дисковидную форму. Иногда среди бус нанизывали и продырявленные раковины (табл. 110, 44, 45). Такие находки сделаны в Харачое (погребения 2, 27, 31, 37, 38), Тарки, Миатлы, Берикее, Каякенте, Маджалисе (сводку см.: Марковин В.И., 1969а, с. 76).
Изредка среди каменных и раковинных бус встречаются импортные бусы и бисер, сделанные из стеклянной пасты разных тонов: белого, желтоватого, светло-зеленого, коричневого (табл. 110, 39–43). Это уплощенный бисер, цилиндрические бусы (иногда они покрыты штриховкой), рифленые шарики и «рогатые» бусины (с выступами — «бородавками»). Многие захоронения культуры содержат подобные находки (Марковин В.И., 1969г, с. 76). Описанный материал является основным для суждения о жизни древнего населения Северо-Восточного Кавказа.
Обычно, когда пишут о каякентско-харачоевской культуре, то всю территорию Дагестана и Чечено-Ингушетии отводят под ее ареал (Крупнов Е.И., Магомедов Р.М. и др.). Это не отвечает действительным фактам. Пока памятники культуры почти неизвестны в горной части этих регионов, и только сам факт преемственной связи каякентско-харачоевских древностей с предшествующими фазами развития эпохи бронзы в местных условиях позволяет надеяться, что такие памятники еще будут обнаружены. Сейчас трудно детально очертить границы распространения каякентско-харачоевских памятников, особенно их северную часть. По этому поводу возникают порой разногласия. Например, такие пункты с интересующими нас находками, как Хиндой, Курчалой, Бачи-Юрт (в Чечне), В.А. Козенкова вводит в ареал кобанской культуры (Козенкова В.И., 1977, с. 8, 52, 53, 61, рис. 1), хотя в первых названных пунктах найдена керамика, характерная для каякентско-харачоевской культуры и более раннего времени при полном отсутствии здесь типичного для Кобани металла и керамики (Марковин В.И., 1963б, с. 64–67; 1966, с. 124, 125, рис. 3, 1; 1969а, с. 17, 43, рис. 3, 5; 16, 2–5). В Бачи-Юрте действительно был найден комплекс кобанских вещей, но в целом в районе этого села известны пока что памятники опять-таки каякентско-харачоевского облика. Этого мнения придерживаются многие специалисты (Мунчаев Р.М., 1961, с. 60, 62; Виноградов В.Б., 1972, с. 254; Ошаев М.Х., 1979, с. 50 и след.).
Таким образом, четкое определение границы культуры в пределах Чечни — дело будущего. Однако эту границу лишь приблизительно можно наметить по линии, идущей от сел. Дуба-Юрт на р. Аргун (Круглов А.П., 1938, с. 5) к селениям Курчалой и Ишхой-Юрт (здесь обнаружены могильники). Далее к пос. Верхний Чирюрт и г. Хасавюрт, затем к г. Махачкале, выше которого памятники культуры мало известны (отдельные находки у ст. Алмало) (Марковин В.И., 1963б, с. 64–67; 1969а, с. 16, 78, рис. 2). Южная граница культуры также довольно условна. За г. Дербентом ее памятники почти неизвестны, однако за р. Самур, уже в пределах Закавказья, сделаны отдельные находки, имеющие поразительное сходство с описанными. Таков сосуд, найденный в Лагодехи и обладающий «сходными чертами с каякентской посудой», такова также керамика из гробниц, открытых у селений Шудух, Пендбад и Баду (Крупнов Е.И., 1940, с. 17). Сосуд каякентско-харачоевского типа с широким развернутым устьем и маленьким дном был обнаружен у ст. Хачмас (Александрович-Насыфи Дж., 1929, с. 262–265, рис. 14, 15), подобного типа керамические обломки известны и из поселения Ибрагим-Халилтепе в Кубинском районе Азербайджана (Нариманов И., Шахвердиев И., 1965, с. 93) и с территории Апшеронского полуострова — возле селений Шувеланы и Мардакяны (Асланов Г.М., 1965, с. 85; Джафарзаде И.М., 1948, с. 90, 91). Отмеченное сходство не ограничивается только одной керамикой. Оно прослеживается и в стиле отдельных групп наскальных рисунков и некоторых сурьмяных и бронзовых изделиях (Крупнов Е.И., 1940, с. 10; Марковин В.И., 1969а, с. 97, 98). Вероятно, сейчас не стоит доводить границы каякентско-харачоевской культуры до Апшерона, но, наверное, не следует также думать, что южные границы культуры четко укладывались в современные пределы Дагестана, не выходя на правый берег р. Самур. Они могли занимать отдельные отроги закавказских нагорий и плоскость, близко подходящую к бассейну р. Самур (карта 7).
Выше уже говорилось о тесной связи каякентско-харачоевской культуры с предшествующим временем. В настоящее время в науке нет иных мнений, а раз данный факт считается доказанным, то возникает необходимость хронологической увязки времени бытования данной культуры с более ранними этапами. К сожалению, сделать это не так просто (Марковин В.И., 1982б, с. 12, 13).
Если вспомнить датировки, предложенные для таких ярких, но более древних памятников, как Гинчи и Гатын-Кале (см. предыдущую главу), то станет ясно, что даже для них нет четких дат. М.Г. Гаджиев датировал Гинчи в 1969 г. временем «не позже конца первой четверти II тысячелетия до н. э. до XII в. до н. э.» (Гаджиев М.Г., 1969а, с. 155); в 1974 г. он доводил его функционирование до «второй половины II тысячелетия до н. э.», а далее, как замечает М.Г. Гаджиев, «была распространена каякентско-харачоевская культура» (Гаджиев М.Г., 1974а, с. 28). Могильник Гатын-Кале В.И. Марковин датировал в 1963 г. приблизительно от 1700 г. до н. э. до 1400 г. до н. э. (Марковин В.И., 1963а, с. 133). Сейчас эти даты в связи с общей тенденцией к удревнению эпохи бронзы Кавказа можно было бы немного углубить. А ведь оба упоминавшихся могильника предшествуют каякентско-харачоевской культуре и связаны с нею, судя по обнаруженному в них материалу.
Напомним те даты, которые относительно недавно были предложены В.Г. Котовичем для древностей каякентско-харачоевского круга. Памятники предшествующего времени («гинчинско-гатынкалинского этапа») он вслед за М.Г. Гаджиевым датирует «первой половиной II тысячелетия до н. э.»; памятники собственно каякентско-харачоевского типа — «третьей четвертью II тысячелетия до н. э.», а древности последующего времени («талгинского этапа») — «последней четвертью II тысячелетия до н. э.» (Котович В.Г., 1978б, с. 74). Помимо этого, им же предложен и еще один наиболее поздний этап («зандакско-мугерганский»), относимый к 1000-750 гг. до н. э. (Котович В.Г., 1978б, с. 62, рис. 2, таблица)[72].
Несколько позже некоторые отмеченные датировки были еще раз уточнены В.Г. Котовичем совместно с О.М. Давудовым. Прежде всего, названия этапов заменены литерными обозначениями. Это этап ПБI (поздняя бронза I, бывший «талгинский этап»), датируемый XIV–XIII вв. до н. э. Его характеризуют могильники Талгинский, Кабартыкутан, Мискинбулак и др.; затем ПБII — XII–X вв. до н. э. К этому этапу относится Мугерганский и другие могильники. Далее следует этап РЖI (раннее железо I–IX — первая половина VII в. до н. э.), уже выходящий за рамки описываемого нами времени (Котович В.Г., Давудов О.М., 1980, с. 41 и след.; см. также: Котович В.Г., 1982, с. 69–104)[73].
Как видим, несмотря на значительные усилия привести хронологию памятников Северо-Восточного Кавказа в какую-то систему, она пока еще находится в стадии разработки. Поэтому здесь будет дана периодизация культуры в самом предварительном плане, но с учетом уже сделанного специалистами.
Четкое членение культуры затруднительно хотя бы в силу того, что ранний этап ее развития «восходит к местной культуре предшествующего времени» (Иессен А.А., 1956, с. 15). Иначе говоря, носители ее являются «далекими потомками» более ранних фаз эпохи бронзы и энеолита (Федоров Я.А., 1960, с. 21–23; 1961, с. 4). Подобные высказывания вполне справедливы. Почти все памятники, рассмотренные в предыдущей главе (Гоно, Миатлы, Гатын-Кале, Верхний Гуниб и др.) содержат такие материалы, без учета которых нельзя представить развитие и каякентско-харачоевской культуры. На плавное, постепенное возникновение черт, характеризующих ее, указывает и Курчалоевский зольник (Марковин В.И., 1969а, с. 79). Показателен в этом отношении анализ каякентско-харачоевской керамики, предпринятый В.Г. Котовичем. Лишь на «талгинском этапе», по его мнению, нарушается непрерывная линия развития керамических форм и орнаментации (Котович В.Г., 1978б; 1982, с. 57, 58, 59–61, рис. 1). Мы бы продлили эту «линию» и к более позднему времени, так как «разрыв», о котором пишет В.Г. Котович, не столь уж сильно ощутим. Но в данном случае важен сам факт преемственной связи с более древним периодом. Однако это же обстоятельство позволяет считать, что первый этап культуры пока не может быть абсолютно четко ограничен. Датируя его примерно от 1600 до конца 1500 г. до н. э. (с учетом разработок В.Г. Котовича, О.М. Давудова, М.Х. Ошаева и др.), мы не будем особенно не правы, тем более, что на этом этапе только появляются «отличительные, этнодифференцирующие» черты культуры (Марковин В.И., 1969а, с. 80, 81; Котович В.Г., 1978б, с. 73; 1982, с. 69). К этому условному этапу опять-таки в самом предварительном плане можно отнести следующие памятники: отдельные погребения могильников 2 и 4 у сел. Бачи-Юрт, средние (условно) слои зольника в Курчалое, Карабухкентское поселение, Согунты, Гуни, Ведено (отдельные находки), Андийское селище.
Второй этап — время расцвета всех характерных черт культуры. Именно этот этап В.Г. Котович и называл собственно «каякентско-харачоевским» (Котович В.Г., 1978б, с. 72). Датировка его, предложенная указанным исследователем, кажется нам чрезмерно удревненной, тем более, что многие из предметов, встречаемых в соответствующих комплексах (листовидные ножи, височные подвески, булавки), имели длительное бытование и встречались не только в северо-восточной части Кавказа. Другие типичные для культуры, в первую очередь сурьмяные изделия, возникли, по мнению В.Г. Котовича, как подражания северокавказским украшениям. Вероятно, в таком случае украшения из сурьмы не могли появиться тут же вслед за северокавказскими изделиями из бронзы, а с некоторым опозданием, когда их прототипы были уже широко распространены. Этот факт следует учитывать, если говорить о подражании. Однако раннее появление бронзовых колпачков, раскованных и широких височных подвесок, характерных для культуры, но известных по таких ранним памятникам, как могильники в сел. Чох (Мунчаев Р.М., 1954, с. 44–47, рис. 11), Гинчи и Гатын-Кале, позволяет датировать этот этап более ранним временем, чем это делали раньше К.Ф. Смирнов, В.И. Марковин и др.
Дата второго этапа с учетом некоторых поправок В.Г. Котовича представляется примерно такой: от конца 1500 до 1250 г. до н. э. К тому времени можно отнести многие основные памятники культуры: Харачой, Каякент, Тарки, Берикей, Мамайкутан, Маджалис, Казмаляр (Новый Дейбук), район Махачкалы (Тарнаир), Ишхой-Юрт, Дарго, Белгатой, Капчугай, Хиндой, Миатлы, Гагатль, Старый и Новый Чиркей, Нижняя Сигитма (поселение), Новолакск (поселение) и др.
Третий этап — время заката культуры. Это, по В.Г. Котовичу, «талгинский» и «зандакский» этапы. Представляется, что данный этап неотделим от предшествующего времени. В недрах его происходит затухание ярких черт культуры. Так, крупнолопастные подвески почти исчезают, огрубляются волюты булавок, обмазка на керамике приобретает порой декоративный характер. Дата этого этапа довольно хорошо обоснована В.Г. Котовичем — от 1250 и почти до 1000 г. до н. э. (Котович В.Г., 1978б, с. 59–74, рис. 1, 2; 1982, с. 117). К такой датировке как ориентировочной разработке вполне можно присоединиться. Конечно, дальнейшие исследования уточнят ее, как и все предыдущие даты.
К данному этапу можно отнести памятники Талги, Мискинбулак (Котович В.М., 1978б, с. 79–93, рис. 1–4), Кабарты-Кутан, Нютюг, Гюхрак (Давудов О.М., Хангишиев Г.Д., 1991, с. 49–60) и др. Зандак как памятник переходного времени от эпохи бронзы к эпохе железа, содержащий определенные черты кобанской культуры, мы не считаем возможным рассматривать в качестве характерного для каякентско-харачоевской культуры. Его материалы носят узколокальный характер и, возможно, могут рассматриваться как особая культура, ареал которой занимал небольшой участок между племенной территорией двух культур — затухающей каякентско-харачоевской и крепнущей кобанской.
Таким образом, каякентско-харачоевская культура относится в основном к эпохе поздней бронзы. Однако и в начальных столетиях I тысячелетия до н. э. еще не угасают отдельные черты культуры. Они долго сохраняются в отдельных памятниках Северо-Восточного Кавказа (Зандак, Акяр, Мугерган и др.). В этом нужно усматривать не длительную «живучесть» культуры (Виноградов В.Б., 1972, с. 276 и след), а лишь стойкое сохранение ее отдельных черт в предметах быта и орнаментике у населения Северо-Восточного Кавказа в скифо-сарматское время и даже позднее (Марковин В.И., 1969а, с. 113, 114).
А.П. Круглов впервые сделал попытку выделить локальные особенности среди памятников культуры, наметив в ней два района: «западный» (для Чечни) и «восточный» (для Дагестана), хотя и не дал о них четкого определения (Круглов А.П., 1958, с. 52–59), Е.И. Крупнов считал вполне возможным утверждать только такую локализацию (Крупнов Е.И., 1951, с. 222). К.Ф. Смирнов, изучив материалы Таркинского могильника, рассматривал их как бы посредствующими между «западной» (харачоевской) и «восточной» (каякентской) группами. Это давало ему возможность фактически говорить о трех группах (Смирнов К.Ф., 1951, с. 255–257).
В дальнейшем была сделана попытка разработать этот вопрос более полно — было обращено внимание на локальные различия в устройстве погребальных сооружений и сопутствующих им конструкций, на позы погребенных, размещение сосудов в могилах, особенности керамического декора. Все эти черты позволили нам наметить пять локальных районов (группировок), которые могли соответствовать отдельным племенным группировкам (Марковин В.И., 1969а, с. 85–87, рис. 36 — карта).
Сам факт наличия отмеченных локальных групп, в предшествующее время менее четко ощутимых, позволяет говорить о памятниках каякентско-харачоевского круга как об объектах особой специфической культуры. К тому же на позднем этапе в западных районах региона ее памятники стали соседствовать с кобанскими. Можно сделать вполне очевидный вывод, что носители раннего этапа кобанской культуры потеснили в то время некоторую часть каякентско-харачоевского населения в горы. Поэтому трудно согласиться с учеными, рассматривающими эту культуру лишь как хронологический этап в развитии местных племен (Канивец В.И., 1959, с. 50, 51; Котович В.М., 1965, с. 249–252; Котович В.Г., 1978б, с. 72; 1982, с. 117, 118). Те данные, которые приводит В.Г. Котович в пользу осмысления культуры в качестве этапа, представляются требующими еще обоснования (Марковин В.И., 1969а, с. 88).
Древние племена — носители каякентско-харачоевской культуры являлись земледельцами и скотоводами. Селились они на высоких речных террасах (Курчалой), в долинах между гор (Карабудахкентское поселение), на Платовых поднятиях (Новолакское поселение) и по склонам гор (Анди, Хиндой). Поселения располагались на хорошо освещенных солнцем местах. Некоторое представление о таком поселении дают раскопки в Нижней Сигитме. Многокамерные жилые постройки воздвигались на каменном основании, верхняя часть их была глинобитной. Это были дома, имевшие до пяти помещений квадратной или округлой формы с площадью от 4–5 до 32 кв. м. Внутри них имелись очаги двух видов: расположенные на каменных настилах (они служили для хозяйственных целей), а также шестигранной формы (диаметром в 0,5–0,7 м), используемые, вероятно, для ритуальных церемоний. Полы в домах земляные, массивные двери поворачивались в пяточных камнях. Это были дома больших патриархальных семей (Канивец В.И., 1957, с. 159; Бредэ К.А., 1959, с. 25, 26; 1956, с. 102–114; 1957, с. 17–38).
Здесь следует снова вспомнить Верхнегунибское поселение, расположенное у сел. Гуниб (см. предыдущую главу). Верхний слой его В.М. Котович относит «к самому началу каякентско-харачоевского этапа», который датирует XIV–XIII вв. до н. э. (Котович В.М., 1963, с. 250). К тому времени поселение уже давно функционировало (с конца III тысячелетия до н. э.), его архитектурный облик устоялся; это были одноэтажные каменные дома, которые последовательно, ступенями возвышались друг над другом. Материалы интересующего нас слоя содержат до 61 % керамических обломков, покрытых обмазкой (в нижнем слое их было всего 40 %). Среди посуды преобладали горшки с сильно отвернутым краем, затем некрупные кувшины с четко выделенной шейкой и сосуды с резко обрезанным устьем (Котович В.М., 1965, с. 182, 183, рис. 63), т. е. формы керамики, которые характерны для культуры. Как особый вид керамической посуды В.М. Котович рассматривает «сковороды» — своеобразный вариант мисок с сильно утолщенным дном. Орнаментация верхнегубинской керамики данного слоя (Котович В.М., 1965, с. 185, рис. 64) не отличается от описанной нами. Материалы Верхнегунибского поселения дают также возможность более полно представить хозяйственную деятельность древнего местного населения.
Занятия земледелием документируются находками кремневых вкладышей (Курчалой, Берикей, Новолакское поселение и др.), песта (Карабудахкентское поселение) и ступки для дробления зерна (Харачой). Аналогичные предметы обнаружены в Верхнем Гунибе. Вероятно, в эпоху бытования каякентско-харачоевской культуры увеличилось количество террасовых полей, как и прежде, основными посевными культурами являлись голозерный ячмень и мягкая пшеница.
Большую роль в хозяйстве играло скотоводство. Подсчеты костных остатков с территории Нижне-Сигитминского поселения (площадь раскопа более 1200 кв. м) показали, что кости домашних животных здесь составляют 75,3 %, диких — 24,7 %. Среди домашних животных более половины их принадлежит крупному рогатому скоту, а затем мелкому (Котович В.Г., 1961, с. 291). Курчалоевский зольник также дал преобладающее количество костей крупного рогатого скота, далее свиней и овец. В Верхнем Гунибе, наоборот, заметно преобладание мелкого рогатого скота (до 61 %) (Котович В.М., 1965, с. 217, 218). Как видно, направление скотоводческого хозяйства в разных зонах (в высокогорьях и в предгорных районах) было различным.
Приведенные данные свидетельствуют об оседлом быте. Для перевозок и различных поездок использовалась лошадь под седло и в упряжке. На одном наскальном рисунке в ущелье Капчугая изображен всадник. Под ним видны подушки седла (Марковин В.И., 1954, с. 332, рис. 8). Наличие повозок документируется находками глиняных моделей колес (Капчугай, Курчалой и др.). Скорее всего, в натуре это были массивные деревянные изделия с мощной ступицей (табл. 108, 13, 15). В Берикее и возле Манас-аула обнаружены выбитые изображения арб-двуколок. Такого рода телеги наиболее удобны для использования в условиях гор. Они годились и для упряжки быков (табл. 106, 7, 9) (Круглов А.П., 1958, с. 144, рис. 69; Марковин В.И., 1961а, с. 127, 130, рис. 6; 1969а, с. 94, рис. 39, 1).
В хозяйстве не последнее место занимала охота. Среди найденных на поселении Нижняя Сигитма костей животных 27 % принадлежит представителям диких видов (олени, туры, серны, безоаровые козлы, кабаны, зайцы, птицы и пр.) (Золотов К.Н., 1961, с. 291). О составе охотничьих объектов можно судить и по наскальным изображениям (табл. 106, 5, 6, 9, 11, 12), открытым в районе Капчугая, Сигитмы, Буглена, Экибулака, г. Буйнакск и горных районах Дагестана (в Чечне такие рисунки пока не найдены). Всех отмеченных выше животных можно видеть и на древних гравировках, и в живописи. Охоту вели пешими и конными, используя луки (Канивец В.И., 1957, с. 160; Марковин В.И., 1959, с. 148 и след.; 1969а, с. 94, рис. 39; 1990, с. 84–88; Котович В.М., 1969, с. 92, 93; 1974; Канивец В.И., Марковин В.И., 1977, с. 58–66).
В охоте и пастушестве, очевидно, большую помощь человеку оказывала собака. Кости ее найдены на Нижне-Сигитминском поселении, в Верхнем Гунибе и Талгинском могильнике (Исаков М.И., 1957, с. 130; Котович В.М., 1965, с. 217).
В приморских районах местные жители, как видно, занимались также рыбной ловлей. Кости рыб обнаружены на многократно упоминавшемся Нижне-Сигитминском поселении. В зольнике у сел. Курчалой, расположенном вдалеке от Каспия, обнаружены отдельные бляшки севрюги Aeipenser stelatus и позвонки сазана Cyprinus carpis (определения Е.А. Цепкина). Как видно, древние жители умели заготавливать рыбу впрок, что способствовало распространению рыбных продуктов на далекие расстояния от мест лова.
Не будем останавливаться здесь на таких чисто домашних производствах, как изготовление глиняной посуды, ткачество, шитье, они в определенной степени освещены в литературе (Котович В.М., 1965, с. 211 и след; Марковин В.И., 1968, с. 96; Котович В.Г., 1982, с. 153 и след.).
Вполне возможно, что в эпоху ранней бронзы уже более интенсивно использовались местные рудные запасы, имеющиеся по Главному Кавказскому хребту (Котович В.М., 1965, с. 222 и след.), хотя в этом вопросе имеются неясности. Нами предполагалось, что металл могли привозить из хорошо известных в эпоху бронзы рудников Кедабека и Калакента в Закавказье (Марковин В.И., 1969а, с. 97–99, рис. 40). Однако с абсолютной уверенностью можно говорить только о местной металлообработке с древнейших времен (Гаджиев М.Г., 1986б, с. 32 и след.). Набор таких бронзовых украшений, как трубочки, колпачки, крупные пластинчатые височные подвески, указывает на существование особых центров их производства. Они могли изготовляться только в пределах культуры, так как за ее границами почти не встречаются. О том, что металл очень ценился, свидетельствует и редкость вооружения, украшений и вообще металлических изделий в могилах. Вместе с тем на территории Северо-Восточного Кавказа сделано много находок бронзового вооружения, связанного своим происхождением с Закавказьем (Марковин В.И., 1969а, с. 99–102).
Межплеменные связи, широкий обмен с соседями, документируемые археологическим материалом (находки предметов вооружения, различных бус, костей морских рыб, раковин морских моллюсков в горах и пр.), позволяют сделать вывод о высоком уровне жизни в среде племен — носителей каякентско-харачоевской культуры. Уже в эпоху средней бронзы можно было говорить о патриархальных общественных отношениях. К концу эпохи бронзы, несомненно, они еще более окрепли. Поселения носили патронимический характер. Такого рода населенным пунктом являлась Нижняя Сигитма с большими домами, в которых могли жить разросшиеся семейства с «патриархом» во главе. Вероятно, и могильные памятники с четкими рядами захоронений отражают не только родовые, но и патронимические связи.
Памятники каякентско-харачоевской культуры с определенностью документируют существование самых различных верований, которые сейчас, к сожалению, не могут быть сведены в определенную систему. Вера в загробную жизнь, очевидно, занимала значительное место в идеологических представлениях местных племен. В могилу (дом умершего) помещали сосуды с пищей, предметы быта. Как видно, загробный мир представлялся продолжением земного, в котором, скорее всего, женщина занимала подчиненное положение. Иногда это парные захоронения (Дарго, Чирюрт, Тарки II, Талги, Каякент), а порой — символизация подобного присутствия жены возле мужа. Находки женских украшений в мужских могилах (возможно, их положили вместе с косами; Харачой, погребения 31 и 46) можно рассматривать как отражение подобных верований (Круглов А.П., 1958, с. 86). Различия в ориентировках умерших женщин и мужчин также указывают на некоторую разницу в их отношении к божествам.
Верой в возможность предупредить несчастья, вызвать успех и благополучие можно объяснить орнаментику, покрывающую керамику и изделия из металла (Дебиров П.М., 1990, с. 36–41). Вероятно, талисманами служили и те модели колесиков, о которых уже говорилось (Марковин В.И., 1969а, с. 106–108). Культовым предметом можно считать курильницу (табл. 106, 13), обнаруженную В.И. Долбежевым в погребении 15 Каякентского могильника (ОАК за 1898 г., с. 148, 149, рис. 15а; Крупнов Е.И., 1940, с. 10, 11, рис. 1).
Особую серию памятников культуры представляют наскальные изображения, выявленные и относительно хорошо изученные в предгорьях Дагестана — у селений Верхний Чирюрт, Капчугай, Ленинкент, Буглен, Манас-аул, Кумторкала. Уйташ, в районе г. Буйнакска и других пунктах. Выполнены они на гладкой поверхности скал методом процарапывания (гравировки) и пунктирными (точечными) ударами. В основном это уже упоминавшиеся сцены охоты на различных животных: оленей, туров, кабанов, хищников (табл. 106, 9, 11, 12). У некоторых животных отдельными точками и штрихами обозначены наиболее уязвимые места (табл. 106, 11). Реже встречаются фигуры всадников и одиночные изображения сильно стилизованных человеческих силуэтов — мужчин и женщин с подчеркнутыми признаками пола, рисунки арб (табл. 106, 9). Подобные изображения, как предполагают многие ученые, наносились на скалы с пожеланием успешной охоты, удачи, плодородия, благополучия в пути. Эти рисунки, несомненно, являются отражением реальной обстановки в древности, природного окружения человека и позволяют довольно конкретно представить его жизнь, потребности и занятия. Вместе с тем они дают возможность изучить и эстетическую сторону жизни местного населения в древности: манеру рисовального искусства, художественное видение, приемы компоновки, владение линией и пр. К сожалению, до сих пор эта сторона наскальных рисунков изучена еще очень слабо (Дебиров П.М., 1966, с. 15–18; Марковин В.И., 1969а, с. 111; 1974, с. 53–57). Возле почитавшихся скал с изображениями устраивались стойбища и поселения, как это имело место в Нижней Сигитме, Чиркутане и других местах. Очевидно, люди и их быт были опутаны магией и ритуальными действиями. Вместе с тем можно сказать, что племена каякентско-харачоевской культуры не были отсталыми по сравнению с другими племенами Кавказа, как это предполагал А.П. Круглов (Круглов А.П., 1946, с. 134). Те черты их быта, которые кажутся, на первый взгляд, консервативными, даже архаичными, являются чисто местными, специфическими чертами, которые и отличают культуру местных племен от культуры соседнего населения Северного Кавказа и Закавказья. Каякентско-харачоевские племена жили той же культурной жизнью и пользовались теми же достижениями эпохи, что и граничившие с ними жители Кавказа.
Литература к части II
Абакаров А.И., Давудов О.М., 1993. Археологическая карта Дагестана. М.
Абрамова М.П., 1969. Погребение эпохи бронзы на Нижнем Джулате в Кабардино-Балкарии // Экспедиции Государственного Исторического музея. М.
Агларов М.А., 1964. Техника сооружения террасных полей и вопросы эволюции форм собственности у аварцев (до XX в.) // ИЗИИЯЛ, т. 13. (сер. ист.). Махачкала.
Агларов М.А., 1974. Переход к террасному земледелию и особенности общественного строя ранних земледельцев-горцев // Конф. «Формы перехода от присваивающего хозяйства к производящему и особенности развития общественного строя»: ТД. М.
Александрович-Насыфи Дж., 1929. Находка бронзового века около Хачмаса // Изв. Азкомсгариса. Баку. Вып. 4, тетр. 2.
Алексеева Е.П., 1971. Древняя и средневековая история Карачаево-Черкесии. М.
Амирханов Х.А., 1987. Чохское поселение. Человек и его культура в мезолите и неолите горного Дагестана. М.
Андреева М.В., 1977. К вопросу о южных связях майкопской культуры // СА. № 1.
Андреева М.В., 1978. Об изображениях на серебряных сосудах из большого Майкопского кургана // VII КЧ: ТД. Нальчик.
Андреева М.В., 1989. Курганы у Чограйского водохранилища: (Материалы раскопок экспедиции 1979 г.) // Древности Ставрополья. М.
Андреева М.В., 1990. Традиционные проблемы и новые пути их решения: (Несколько замечаний по поводу дискуссии об этнической принадлежности майкопской культуры) // СА. № 4.
Андреева М.В., 1991. Майкопские и куро-аракские сосуды в роли культурных знаков: Опыт сравнительного анализа // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Андреева М.В., Кореневский С.Н., 1987. Работы Ставропольской экспедиции // АО 1985 г.
Антонович В.Б., 1882. Дневник раскопок, введенных на Кавказе осенью 1879 года // Тр. предвар. ком. V АС в Тифлисе. М, т. 1.
Анучин Д.Н., 1883. Отчет о поездке в Дагестан // Древности. (Протоколы). М. Вып. 2/3.
Анучин Д.Н., 1884. Доисторическая археология Кавказа // ЖМНП. СПб. ч. CCXXXI, № 1.
Анучин Д.Н., 1893. Дольмены // Энцикл. слов. / Брокгауз и Ефрон. СПб, т. 12. (Статья подписана инициалами Д.Н.).
Анучин Д.Н., 1913. Дольмены // Энцикл. слов / Гранат, М. 7-е изд, т. 18.
Анфимов Н.В., 1987. Древнее золото Кубани. Краснодар.
Анфимов И.Н., 1988. Раскопки близ станицы Старонижестебловская // АО 1986 г.
Анфимов И.Н., 1992. Дольменная группа в верховьях р. Небуг // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Анчабадзе З.В., 1964. История и культура древней Абхазии. М. Археологические известия и заметки, 1897. М. № 5–6.
Артамонов М.И., 1948. Третий Разменный курган у ст. Костромской // СА. М.; Л. т. X.
Артамонов М.И., 1949. Раскопки курганов на р. Маныче в 1937 г. // СА. М.; Л. т. XI.
Артамонов М.И., 1967. Предисловие // Латынин Б.А. Молоточковидные булавки, их культурная атрибуция и датировка // Археол. сб. Гос. Эрмитажа. Л. Вып. 9.
Археологические исследования на Черноморском побережье в 1923–1924 гг., 1926 // Бюл. СКБК. Ростов-на-Дону. № 3/4.
Археологические исследования в РСФСР 1934–1936 гг., 1941. М.; Л.
Асланов Г.М., 1965. Новый комплекс археологических памятников Апшерона // Материалы сес., посвящ. итогам археол. и этногр. исслед. 1964 г. в СССР: ТД. Баку.
Атаев Г.Д., 1986. Бассейн реки Сулак в эпоху ранней и средней бронзы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Атаев Г.Д., 1987. Чиркейские курганы бронзового века // СА. № 1.
Атаев Г.Д., 1991. Керамика со шнуровым орнаментом из присулакских памятников эпохи бронзы // Горы и равнины Северо-Восточного Кавказа в древности и средние века. Махачкала.
Атаев Д.М., 1970. Могильник в местности «Чампар» у г. Махачкалы // УЗИИЯЛ, т. 20 (Сер. обществ, наук).
Атаев Д.М., Кушнарева К.Х., 1966. Два поселения в урочище Чинна (горный Дагестан) // КСИА. М. Вып. 108.
Атаев Д.М., Погребова М.Н., 1974. Поселение эпохи бронзы у сел. Ирганай Унцукульского района // МАД, т. 3.
Аутлев П.У., 1968. Вести из мира древности // Адыгейская правда, Майкоп. 10 янв.
Аханов И.И., 1961. Геленджикские подкурганные дольмены // СА. № 1.
Аханов И.И., 1963. Древняя стоянка в Геленджике // СА. № 3.
Ашик А.Б., 1846. О последних археологических раскопках в Керчи // ЖМВД. Кн. 4 (апрель).
Багаев М.Х., 1986. Новый могильник эпохи бронзы в Чечено-Ингушетии // Новое в археологии Северного Кавказа. М.
Байерн Ф.С., 1871. О древних сооружениях на Кавказе // ССК, т. 1.
Байерн Ф.С., 1882. Заметки о различного рода могилах, встречающихся на Кавказском перешейке // Изв. КОИА. Тифлис, т. 1, вып. 1.
Батчаев В.М., 1984. Погребальные памятники у сел. Лечинкай и Былым // Археол. исслед. на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972–1979 гг. Нальчик, т. 1.
Батчаев В.М., 1986. Былымский оборонительно-жилой комплекс эпохи бронзы // Новое в археологии Северного Кавказа. М.
Батчаев В.М., Кореневский С.Н., 1980. Находка оригинального топора в майкопском погребении у с. Лечинкай // КСИА. Вып. 161.
Батчаев В.М., Чеченов И.М., 1976а. Древние курганы у с. Чегем // Археология Северного Кавказа. VI КЧ: ТД. М.
Батчаев В.М., Чеченов И.М., 1976б. Итоги раскопок второй курганной группы у с. Кишпек // Археология Северного Кавказа. VI КЧ. М.
Березин Я.Б., 1979. Разведки к югу от Кисловодска // АК 1978 г.
Березин Я.Б., 1982. Работы в Предгорном р-не Ставропольского края // АО 1981 г.
Березин Я.Б., Хашегульгов Б.М., 1988. Курганы эпохи бронзы в районе Кисловодска // МИСК. Ставрополь. Вып. 15/16.
Берже А.П., 1875. Кавказ в археологическом отношении // Зал ОЛКА. Тифлис. Кн. 1.
Бестужев Г.Н., Резепкин А.Д., 1983. Новые находки из гробницы у станицы Новосвободной // КСИА. Вып. 176.
Бетрозов Р.Ж., 1970. Керамика из вновь открытого поселения эпохи ранней бронзы г. Нальчика // Вести. КЕНИИ. Нальчик. Вып. 4.
Бетрозов Р.Ж., 1972, Культура племен Центрального Предкавказья в эпоху раннего металла: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Тбилиси.
Бетрозов Р.Ж., 1974. Курган эпохи бронзы у селения Старый Черек // АЭС. Нальчик. Вып. 1.
Бетрозов Р.Ж. 1975. Раскопки курганов эпохи бронзы у с. Чегем // АО 1974 г.
Бетрозов Р.Ж., 1978. К вопросу о расселении племен майкопской культуры в центральных районах Северного Кавказа // VII КЧ: ТД. Нальчик.
Бетрозов Р.Ж., 1982. К древней истории племен Центрального Кавказа: (Энеолит и ранняя бронза). Нальчик.
Бетрозов Р.Ж., 1991. Происхождение и этнокультурные связи адыгов. Нальчик.
Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1980. Основные итоги раскопок курганов эпохи бронзы у селений Чегем I и Чегем II в 1973 г. // Археология и вопросы древней истории Кабардино-Балкарии. Нальчик. Вып. 1.
Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1984. Курганы эпохи бронзы у сел. Чегем I, Чегем II и Кишпек // Археол. исслед. на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972–1979 гг. Нальчик, т. 1.
Бжания В.В., 1967. История археологического изучения памятников энеолита и ранней бронзы в Абхазии // МААб. Тбилиси.
Бианки А.М., Днепровский К.А., 1988. Об одном из вариантов погребального обряда майкопской культуры // Вопр. археологии Адыгеи. Майкоп.
Бибикова В.И., 1967. К изучению древнейших домашних лошадей Восточной Европы // Бюл. Моек, о-ва испытателей природы. Отд. биол. № 3.
Биджиев Х.Х., 1980. Большой курган у аула Кубина в Карачаево-Черкесии // Северный Кавказ в древности и в средние века. М.
Биджиев Х.Х., 1988. Исследования в Карачаево-Черкесии и Ставропольском крае // АО 1986 г.
Бобринский А.А., 1891. Доклад о действиях Археологической комиссии за 1888 г. // ОАК за 1882–1888 гг.
Бобринский А.А., Мунчаев Р.М., 1966. Из древнейшей истории гончарного круга на Северном Кавказе // КСИА. Вып. 108.
Бокарев Е.А., 1961. Введение в сравнительно-историческое изучение дагестанских языков. Махачкала.
Бочкарев В.С., Бестужев Г.Н., Резепкин А.Д., Трифонов В.А., Шарафутдинова Э.С., 1987. Работы Кубанской экспедиции в 1985–1986 гг. // Всесоюз. конф. «Задачи советской археологии в свете решений XXVII съезда КПСС» в Суздали: ТД. М.
Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980. Работы Кубанской экспедиции // АО 1979 г.
Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д., Трифонов В.А., Бестужев Г.Н., 1983а. Работы Кубанской экспедиции 1989–1980 гг. // Древние культуры евразийских степей. Л.
Бочкарев В.С., Шарафутдинова Э.С., Резепкин А.Д., Трифонов В.А., Бестужев Г.Н., 1983б. Работы Кубанской экспедиции // Новые экспедиционные исследования археологов Ленинграда. Л.
Бредэ К.А., 1956. Отчет о раскопках в 1956 г. археологических памятников на Сигитме // Архив ИА РАН, Р-1. д. 1616.
Бредэ К.А., 1957. Отчет о дополнительных раскопках в 1957 г. на Нижнем Сигитминском поселении и городище, а также о разведке на прибрежных полосах низовьев Судака // Архив ИА РАН, Р-1. д. 1590.
Бредэ К.А., 1959. Новые поселения на Сулаке // Тез. докл. на науч. сес. ИИЯЛ Даг. ФАН СССР, посвящ. археологии Дагестана. Махачкала.
Бурков С.Б., 1991. Новые майкопские погребения из Чечено-Ингушетии // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Вавилов Н.И., 1957. Опыт агроэкологического обозрения важнейших зерновых культур. М.; Л.
Ващук П.М., Шилов Ю.П., 1991. К вопросу о контактах майкопской и трипольской культур // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Веселовский Н.И., 1910. Алебастровые и глиняные статуэтки домикенской культуры в курганах Южной России и на Кавказе // ИАК. Вып. 35.
Виноградов В.Б., 1968. Археологические разведки в Чечено-Ингушетии в 1965 г. // АЭС. Грозный, т. 2.
Виноградов В.Б., 1972. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в скифское время (VII–IV вв. до н. э.). Грозный.
Виноградов В.Б., 1974. Предисловие // Давудов О.М. Культуры Дагестана эпохи раннего железа. Махачкала.
Виноградов В.Б., 1991. Черты майкопского феномена в истории и культуре среднего Притеречья // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Виноградов В.Б., Дударев С.Л., 1977. Культовый зооморфный топорик-жезл из селения Мартан-Чу // Археология и вопросы атеизма. Грозный.
Виноградов В.Б., Ерзункаева К.З., 1979. Бельтинский могильник в системе древностей бронзового века Юго-Восточной Чечни // IX КЧ: ТД. Элиста.
Виноградов В.Б., Нарожный Е.И., Савенко С.Н., 1988. Работы Чечено-Ингушского университета // АО 1986 г.
Виноградов В.Б., Рунич А.П., 1969. Новые данные по археологии Северного Кавказа // АЭС. Грозный, т. 3.
Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1986, Бельтинский могильник эпохи бронзы: (Вопросы хронологии) // Проблемы хронологии погребальных памятников Чечено-Ингушетии. Грозный.
Виноградов В.Б., Хашегульгов Б.М., 1988. Бельтинский могильник эпохи бронзы: (Материалы раскопок 1978,1980 гг.) // Погребальный обряд древнего и средневекового населения Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Воронов Ю.Н., 1969. Археологическая карта Абхазии. Сухуми.
Воронов Ю.Н., 1971. История Абхазии с древнейших времен до раннего средневековья: (По данным археологии): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Воронов Ю.Н., 1979. Древности Сочи и его окрестностей. Краснодар.
Воронов Ю.Н., 1980. Рец. на кн.: Марковин В.И. Дольмены Западного Кавказа. М., 1978 // СА. № 3.
Гаджиев М.Г., 1962. Гинчинский могильник эпохи бронзы: (Предвар. сообщ.) // УЗИИЯЛ, т. 10.
Гаджиев М.Г., 1964а. О погребальном обряде племен горного Дагестана в бронзовом веке // УЗИИЯЛ, т. 13 (Сер. ист.).
Гаджиев М.Г., 1964б. Бронзовые булавки Дагестана эпохи бронзы // СА. № 4.
Гаджиев М.Г., 1969а. Из истории культуры Дагестана в эпоху бронзы (могильник Гинчи). Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1969б. Раскопки памятников бронзового века в горном Дагестане // АО 1968 г.
Гаджиев М.Г., 1974а. Дагестан и Юго-Восточная Чечня в эпоху средней бронзы // МАД. Махачкала, т. 5 (Древности Дагестана).
Гаджиев М.Г., 1974б. Древнее земледелие и скотоводство горного Дагестана // Конф. «Формы перехода от присваивающего хозяйства к производящему и особенности развития общественного строя»: ТД. М.
Гаджиев М.Г., 1975а. Чиркейский курганный могильник // Новейшие открытия советских археологов. Конф., посвящ. 250-летию Академии наук СССР: ТД. Киев, ч. 1.
Гаджиев М.Г., 1975б. К вопросу о происхождении и хронологии северокавказских топоров кабардино-пятигорского типа // V КЧ по археологии Кавказа. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1976. Могильник Галгалатли — памятник гинчинской культуры Северо-Восточного Кавказа // Археология Северного Кавказа. VI КЧ в Краснодаре: ТД. М.
Гаджиев М.Г., 1980а. Изучение памятников бронзового века в Прикаспийском Дагестане // АО 1971 г.
Гаджиев М.Г., 1980б. Древнее земледелие и скотоводство в горном Дагестане // Северный Кавказ в древности и в средние века. М.
Гаджиев М.Г., 1981. Керамика горного Дагестана эпохи раннего металла // Керамика древнего и средневекового Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1983а. Поселения горного Дагестана эпохи ранней бронзы // Древние и средневековые поселения Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1983б. Великентский склеп — памятник древней металлургии // Природа. № 8.
Гаджиев М.Г., 1985. Северо-Восточный Кавказ как географическая и этнокультурная область // Древние культуры Северо-Восточного Кавказа. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1986а. Погребальные обряды раннеземледельческих племен Дагестана // Обряды и культы древнего и средневекового населения Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1986б. О древней металлообработке в Дагестане // Studia praehistorica. С., 8.
Гаджиев М.Г., 1987а. Развитие культуры Дагестана в эпоху раннего металла: (Вопросы периодизации) // Этнокультурные процессы в древнем Дагестане. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1987б. Культура раннеземледельческих племен Северо-Восточного Кавказа (эпоха энеолита и ранней бронзы): Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Ереван.
Гаджиев М.Г., 1988. Камнеобработка в Дагестане в эпоху ранней бронзы // Промыслы и ремесла древнего и средневекового Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1989. Поселения и жилища Дагестана эпохи ранней бронзы: (К истории древней архитектуры) // Древняя и средневековая архитектура Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1990. К изучению искусства ранних земледельцев Дагестана // Памятники древнего искусства Дагестана. Махачкала.
Гаджиев М.Г., 1991. Раннеземледельческая культура Северо-Восточного Кавказа (эпохи энеолита и ранней бронзы). М.
Гаджиев М.Г., Кореневский С.Н., 1984. Металл Великентской катакомбы // Древние промыслы, ремесла и торговля в Дагестане. Махачкала.
Гаджиев М.Г., Магомедов Р.Г., 1985. Памятники гинчинской культуры у сел. Гагатль // Древние культуры Северо-Восточного Кавказа. Махачкала.
Гаджиев М.Г., Маммаев М.М., 1977. Каменные антропоморфное изваяние из Экибулака // Древние памятники Северо-Восточного Кавказа. (МАД, т. 4).
Газдапустаи Д., 1969. Могила эпохи средней бронзы в Северной Осетии // СА. № 2.
Галибин В.А., 1990. Древние сплавы на медной основе: (Основные принципы интерпретации) // Древние памятники Кубани. Краснодар.
Галибин В.А., 1991. Изделия из цветного и благородного металла памятников эпохи ранней и средней бронзы Северного Кавказа // Древние культуры Прикубанья. Л.
Гей А.Н., 1982. Раскопки курганов на Понуре // АО 1981 г.
Гей А.Н., 1985. Развитие представлений об энеолите — раннем бронзовом веке Предкавказья в связи с работами на новостройках Краснодарского края // Археол. исслед. в зонах мелиорации: Итоги и перспективы их интенсификации. Л.
Гей А.Н., 1991а. Майкопско-новосвободненский феномен в структурном и динамическом аспектах // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Гей А.Н., 1991б. Энеолитический слой поселения Мысхако // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Гей А.Н., Кореневский С.Н., 1989. Два погребения с трапециевидными бронзовыми бляхами из Ставрополья и Прикубанья // Древности Ставрополья. М.
Гиджрати Н.И., 1986. Новые данные о каменном веке Северной Осетии // Новые материалы по археологии Центрального Кавказа. Орджоникидзе.
Гобеджишвили Г.Ф., 1981. Бедени — культура курганных погребений. Тбилиси. На груз. яз. с рус. рез.
Городцов В.А., 1910а. Бытовая археология: (Курс лекций). М.
Городцов В.А., 1910б. Бахмутская миниатюрная каменная баба: (Ответ проф. Н.И. Веселовскому) // ИАК. Вып. 37.
Городцов В.А., 1927. Бронзовый век на территории СССР // БСЭ. М, т. 7.
Грен А.Н., 1907. Отчет о летней командировке в Хасавюртовский округ Терской области // Древности. М, т. 21, вып. 2.
Гриневич К.Э., 1951. Новые данные по археологии Кабарды // МИА. № 23.
Гумилевский И.С., 1951. Отчет о раскопках кургана № 1 на Константиновском плато близ г. Пятигорска // Архив ИА РАН, Р-1, д. 580.
Гумилевский И.С., 1952. Отчет о раскопках кургана № 2 на Константиновском плато близ г. Пятигорска // Архив ИА РАН, Р-1, д. 1495.
Давудов О.М., 1974. Культуры Дагестана эпохи раннего желез; Махачкала.
Давудов О.М., 1984. Отчет об итогах археологического исследования Великентского могильника летом 1983 г. // Архив ИА РАН, д. 9585.
Давудов О.М., Хангишиев Г.Д., 1991. Гюхракский могильник Горы и равнины Северо-Восточного Кавказа в древности и средние века. Махачкала.
Дебиров П.М., 1959. О художественных образах в народно-декоративном искусстве аварцев // УЗИИЯЛ, т. 6.
Дебиров П.М., 1966. Резьба по камню в Дагестане. М.
Дебиров П.М., 1990. Семантика мотива трехчастной композиции в рельефном орнаменте некоторых сосудов эпохи бронзы Дагестана // Памятники древнего искусства Дагестана. Махачкала.
Деген-Ковалевский Б.Е., 1939. Проблема датировки «больших кубанских курганов» // КСИИМК. Л. Вып. II.
Деген Б.Е., 1941. Курганы в Кабардинском парке г. Нальчика. МИА. № 3.
Деопик Д.В., Крупнов Е.И., 1961. Змейское поселение кобанской культуры // МАДИСО, т. 1.
Дергачев В.А., Манзура И.В., 1991. Европейский компонент майкопской культуры в контексте взаимосвязей центрально- и восточноевропейских общностей // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Державин В.Л., 1984. Погребения в каменных ящиках средней бронзы в степном Предкавказье // КСИА. М. Вып. 177.
Державин В.Л., 1985. О погребениях ямной культуры в степях Центрального Предкавказья // Археол. исслед. в зонах мелиорации: Итоги и перспективы их интенсификации. Л.
Державин В.Л., 1989. Погребения эпохи бронзы из курганов у хут. Веселая Роща: (По материалам экспедиции 1980 г.). / Древности Ставрополья. М.
Державин В.Л., 1991. Степное Ставрополье в эпоху ранней и средней бронзы. М.
Державин В.Л., Тихонов Б.Г., 1980. Новые погребения майкопской культуры в Центральном Предкавказье / КСИА. Вып. 161.
Джанхот И., 1992. Древний мегалитический некрополь в Усть-Сахрае // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Джапаридзе О.М., 1955. Ранний этап древней металлургии в Грузии. Тбилиси.
Джапаридзе О.М., 1959. Дольменная культура в Грузии // ТТГУ. Вып. 77. На груз. яз. с рус. рез.
Джапаридзе О.М., 1961. К истории грузинских племен на ранней стадии медно-бронзовой культуры. Тбилиси. На груз. яз. с рус. рез.
Джапаридзе О.М., 1976. К этнической истории грузинских племен по данным археологии. Тбилиси. На груз. яз. с рус. рез.
Джапаридзе О.М., 1991. Археология Грузии (каменный век и эпоха бронзы). Тбилиси. На груз. яз. с рус. и нем. рез.
Джафарзаде И.М., 1948. Археологические разведки на Апшероне // ИАН АзССР. № 6.
Динков А.Б., 1987. Некоторые итоги изучения поселения Большетегинское в Закубанье // Древности Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Дмитриев А.В., 1984. Поселение майкопской культуры на Мысхако // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Дмитриева Е.А., 1961. Фауна энеолитической стоянки Мешоко // СМАА. 2.
Днепровский К.А., 1984. Новые материалы эпохи бронзы из Уляпского курганного могильника // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Днепровский К.А., 1986. К вопросу о погребальных сооружениях майкопской культуры // XIV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Орджоникидзе.
Днепровский К.А., Яковлев А.А., 1988. Новое поселение эпохи бронзы в Закубанье // Материальная культура Востока. М., ч. 1.
Долбежев В.И., 1898. Археологические раскопки близ станции железной дороги Каякент Дагестанской области // Архив ИИМК РАН, д. 45.
Дьяконов И.М., 1966. Майкопские письмена: (К методике работы дешифровщика) // ВДИ. № 2.
Дьяконов И.М., 1968. Предыстория армянского народа, Ереван.
Ерзункаева К.З., 1979. Новое об эволюции погребального обряда эпохи бронзы в Восточной Чечне // Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный.
Збенович В.Г., 1974. Позднетрипольские племена Северного Причерноморья. Киев.
Золотов К.Н., 1961. Роль охоты и животноводства в хозяйственной жизни населения Дагестана в древности: (По остеологическим данным) // МАД, т. 2.
ИАК, 1910. Вып. 37 (Прибавление к выпуску).
ИАК, 1918. Вып. 65.
Иващенко М.М., 1935. Исследование архаических памятников материальной культуры в Абхазии. Тифлис.
Иерусалимская А.А., Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1963. Древние поселения у с. Серженьюрт в Чечено-Ингушетии // КСИА. Вып. 94.
Иессен А.А., 1935а. Работы на Сулаке // ИГАИМК. Вып. 110.
Иессен А.А., 1935б. К вопросу о древнейшей металлургии меди на Кавказе // ИГАИМК. Вып. 120.
Иессен А.А., 1941. Археологические памятники Кабардино-Балкарии // МИА. № 3.
Иессен А.А., 1947. Греческая колонизация Северного Причерноморья. Л.
Иессен А.А., 1950. К хронологии «больших кубанских курганов» // СА. Вып. XII.
Иессен А.А., 1951. Отчет о работах Кубанской археологической экспедиции в 1950 г. // Архив ИА РАН, д. 548.
Иессен А.А., 1956. Итоги и перспективы археологического изучения Северного Кавказа // Тез. докл. на пленарных заседаниях конф. по археологии Кавказа, состоявшейся в Ереване в октябре 1956 г. М.
Иессен А.А., 1961. Майкопская культура и ее датировка // Тез. докл. на заседаниях, посвящ. итогам полевых исслед. 1961 г. М.
Ильюков Л.С., 1979. Металлические «вилки» майкопской культуры // СА. № 4.
Инал-Ипа Ш.Д., 1965. Абхазы: (Ист.-этногр. очерки). 2-е изд. Сухуми.
Инал-Ипа Ш.Д., 1971. Страницы этнической истории абхазов. Сухуми.
Инал-Ипа Ш.Д., 1976. Вопросы этнокультурной истории абхазов. Сухуми.
Исаков М.И., 1947. Археологическая раскопка Таркинского могильника // Тр. I науч. сес. Дагестанской н.-и. базы АН СССР. Махачкала.
Исаков М.И., 1957. Талгинский могильник // КСИА. Вып. 67.
Исаков М.И., 1959. Археологические памятники Дагестана: (Материалы к археол. карте) // МАД, т. 1.
Исаков М.И., 1961. Чиркатинские древности в Дагестане // СА. № 4.
Исаков М.И., 1968. Археологические памятники Дагестана: (Материалы к археол. карте). Махачкала.
Исрапилов М.И., 1991. Солнечные календари Кегерского нагорья. Махачкала.
История Дагестана, 1967. М, т. 1.
История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII в., 1988. М, т. 1.
Историческая записка о деятельности императорского Московского археологического общества за первые 25 лет существования, 1980. М.
Кавтарадзе Г.Л., 1975. К вопросу о взаимоотношении раннебронзовых культур Центральной Анатолии и Северного Кавказа // Всесоюз. конф. «Античные, византийские и местные традиции в странах Восточного Черноморья»: Краткое содержание. Тбилиси.
Кавтарадзе Г.Л., 1983. К хронологии эпохи энеолита и бронзы в Грузии. Тбилиси.
Каменев Н.Л., 1870. Попытки археологических разведок в Кубанской области // Кубанские войсковые ведомости. Екатеринодар. № 47,48.
Каминская И.В., 1984. Раскопки курганов эпохи бронзы близ ст-цы Отрадной на Урупе // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Каминский В.Н., 1987. Раскопки курганов у ст. Михайловской в Закубанье // АО 1985 г.
Канивец В.И., 1957. Дагестанская археологическая экспедиция в 1956 г. // УЗИИЯЛ, т. 3.
Канивец В.И., 1959. Миатлы — новый памятник бронзового века в Северном Дагестане // МАД, т. 1.
Канивец В.И., Березанская С.С., 1959. Курганы бронзового века на Сулаке // МАД, т. 1.
Канивец В.И., Буров Г.М., 1956. Отчет о работах Чир-Юртовского отряда Дагестанской археологической экспедиции в 1956 г. // Архив ИА РАН, Р-1, д. 1626.
Канивец В.И., Марковин В.И., 1977. Наскальные изображения в долине реки Сулак // Древние памятники Северо-Восточного Кавказа. МАД. Махачкала, т. 6.
Кильчевская Э.В., 1968. От изобразительности к орнаменту. М.
Киселев С.В., 1940. Рец. на вып. КСИИМК, I–V // ВДИ. № 2.
Киселев С.В., 1965. Бронзовый век СССР // Новое в советской археологии. М.
Кияшко В.Я., 1968. Новое энеолитическое поселение на Нижнем Дону // АО 1967 г.
Кияшко В.Я., 1969. Раскопки Константиновского поселения // АО 1968 г.
Кияшко В.Я., 1979а. Параллели развития погребальных обрядов эпохи ранней бронзы в Приазовье и на Западном Кавказе // Проблемы эпохи бронзы юга Восточной Европы: (Тез. докл. конф., 3–6 декабря 1979 г.). Донецк.
Кияшко В.Я., 1979б. К вопросу о булавках эпохи ранней бронзы // IX КЧ: ТД. Элиста.
Кияшко А.В., 1991. К вопросу о взаимодействии степных и кавказских культурных традиций в эпоху бронзы // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Козаев П.К., 1991. К семантике сюжета на майкопском сосуде из с. Сунжа // Междунар. науч. конф. «Осетиноведение: История и современность». Владикавказ.
Козаев П.К., 1992. Новые данные к характеристике восточной группы памятников майкопской культурно-исторической общности // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Козенкова В.И., 1977. Кобанская культура. Восточный вариант // САИ. Вып. 2–5.
Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1963. Древние поселения у с. Сержень-Юрт в Чечено-Ингушетии // КСИА. Вып. 94.
Козенкова В.И., Крупнов Е.И., 1966. Древний Сержень-Юртовский поселок в ЧИ АССР: (По материалам 1964 г.) // КСИА. Вып. 106.
Козубский Е.И., 1902. Дагестанский сборник. Темир-Хан-Шура. Вып. 1.
Комаров А.В. (А.К.), 1972. Древние могилы в Дагестане // Изв. КО РГО. Тифлис, т. 1.
Комаров А.В., 1882. Пещеры и древние могилы в Дагестане // V АС в Тифлисе: Тр. подгот. ком. М.
Кондрашов А.В., Резепкин А.Д., 1988. Новосвободненское погребение с повозкой // КСИА. Вып. 193.
Кононенко А.П., 1987. Полированные «топоры-тесла» и их использование на поселении Мысхако // Древности Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Кононенко А.П., 1988. Дольменный комплекс близ города Новороссийска // XV КЧ по археологии Северного Кавказа (Тезисы). Махачкала.
Кореневский С.Н., 1974. О металлических топорах майкопской культуры // СА. № 3.
Кореневский С.Н., 1975. Комплекс бронзовых орудий майкопского погребения у ст. Псебайская // КСИА. Вып. 142.
Кореневский С.Н., 1978а. О металле эпохи ранней бронзы Дагестана // Памятники эпохи бронзы и раннего железа в Дагестане (МАД, т. 8).
Кореневский С.Н., 1978б. Новые данные по металлообработке майкопской культуры // VII КЧ: ТД. Нальчик.
Кореневский С.Н., 1979. Место бронзовых уникальных изделий, посуды, ювелирной утвари в металлообработке майкопской культуры // IX КЧ: ТД. Элиста.
Кореневский С.Н., 1980а. Погребение майкопской культуры из Кабардино-Балкарии // СА. № 1.
Кореневский С.Н., 1980б. О металле могильника Гинчи эпохи средней бронзы // Древние и средневековые археологические памятники Дагестана. Махачкала.
Кореневский С.Н., 1981. Втульчатые топоры — оружие ближнего боя эпохи средней бронзы Северного Кавказа // Кавказ и Средняя Азия в древности и средневековье. М.
Кореневский С.Н., 1983. О металле эпохи бронзы эшерских дольменов // КСИА. Вып. 176.
Кореневский С.Н., 1984. Новые данные по металлообработке докобанского периода в Кабардино-Балкарии // Археол. исслед. на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972–1979 гг. Нальчик, т. 1.
Кореневский С.Н., 1986. Раскопки курганов у г. Кисловодска в 1983–1984 гг. // XIV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Орджоникидзе.
Кореневский С.Н., 1988а. Два погребения майкопской культуры из Кисловодска // КСИА. Вып. 193.
Кореневский С.Н., 1988б. Охранные раскопки на Галюгаевском поселении майкопской культуры // XV КЧ по археологии Северного Кавказа. Махачкала.
Кореневский С.Н., 1988в. Археологические признаки социальной дифференциации в погребальном обряде эпохи энеолита ранней бронзы Центрального Предкавказья // Погребальный обряд древнего и средневекового населения Центрального Предкавказья. Орджоникидзе.
Кореневский С.Н., 1988г. К вопросу о месте производства металлических вещей Майкопского кургана // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Кореневский С.Н., 1989а. Галюгаевское поселение майкопской культуры: (По раскопкам 1985 г.) // I Кубанская археол. конф. Краснодар.
Кореневский С.Н., 1989б. Некоторые проблемы изучения майкопской культуры // Новое в методике археологических работ на новостройках РСФСР. М.
Кореневский С.Н., 1990а. Памятники населения бронзового века Центрального Предкавказья: (Неженские курганы эпохи бронзы района Кавказских Минеральных Вод). М.
Кореневский С.Н., 1990б. Новые источники по эпохам энеолита, ранней и средней бронзы в работах Предгорной экспедиции // XVI КЧ. Ставрополь.
Кореневский С.Н., 1990в. К дискуссии об этнической интерпретации майкопской культуры // СА. № 4.
Кореневский С.Н., 1991. К вопросу о Майкопе на среднем Тереке // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Кореневский С.Н., 1992. К вопросу о датирующих возможностях комплекса из нижнего слоя Эшерских дольменов Абхазии // РА. № 2.
Кореневский С.Н., 1993. Древнейшее оседлое население на среднем Тереке. М.
Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1982. Курган майкопской культуры у пос. Иноземцево // СА. № 2.
Кореневский С.Н., Петренко В.Г., 1989. Курганы у ст. Воровсколесской // Древности Ставрополья. М.
Кореневский С.Н., Отюцкий И.В., Охонько Н.А., 1991. Ташлянское поселение // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Коробкова Г.Ф., Шаровская Т.А., 1983. Функциональный анализ каменных и костяных изделий из курганов эпохи ранней бронзы у станиц Новосвободной и Батуринской // Древние культуры евразийских степей. Л.
Королев В.К., 1962. Могильник эпохи бронзы в окрестностях г. Кисловодска // СА. № 1.
Костюченко И.П., 1959. Раскопки Миатлинского курганного поля в 1955 г. // МАД, т. 1.
Котович В.Г., 1959. Новые археологические памятники Южного Дагестана // МАД, т. 1.
Котович В.Г., 1960. Отчет о работе 2-го Чиркейского отряда (1-го горного) Дагестанской археологической экспедиции // Архив ИА РАН, Р-1, д. 1949.
Котович В.Г., 1961а. Археологические работы в горном Дагестане // МАД, т. 2.
Котович В.Г., 1961б. К вопросу о древнем земледелии и скотоводстве в горном Дагестане // УЗИИЯЛ, т. 9.
Котович В.Г., 1965. О хозяйстве населения горного Дагестана в древности // СА. № 3.
Котович В.Г., 1966. Отчет о работе 3-го разведочного отряда ДАЭ в 1965 г. // Архив ИА РАН, Р-1, д. 3217.
Котович В.Г., 1971. Об историческом месте каякентско-хорочоевской культуры // Тез. докл., посвящ. итогам полевых археол. исслед. в 1970 г. в СССР: (Доп. вып.). Тбилиси.
Котович В.Г., 1974. Основные этапы социально-экономического развития раннеземледельческого населения Дагестана // Конф. «Формы перехода от присваивающего хозяйства к производящему и особенности развития общественного строя»: ТД. М.
Котович В.Г., 1978а. Археологические данные к древней истории Прикаспийского пути // Проблемы археологии. Сб, ст. в память М.И. Артамонова). Л. Вып. 2.
Котович В.Г., 1978б. К определению исторического места каякентско-харачоевской культуры // Памятники эпохи бронзы и раннего железа в Дагестане. Махачкала. (МАД, т. 8).
Котович В.Г., 1982. Проблемы культурно-исторического и хозяйственного развития населения древнего Дагестана. М.
Котович В.Г., Давудов О.М., 1980. О периодизации и хронологии памятников поздней бронзы — раннего железа на Северо-Восточном Кавказе // СА. № 4.
Котович В.Г., Котович В.М., 1973. Находки древних бронзовых топоров в Дагестане // Кавказ и Восточная Европа в древности. М.
Котович В.Г., Котович В.М., Магомедов С.М., 1980. Утамышские курганы // Северный Кавказ в древности и в средние века. М.
Котович В.Г., Шейхов Н.Б., 1960. Археологическое изучение Дагестана за 40 лет: (Итоги и проблемы) // УЗИИЯЛ, т. 8.
Котович В.М., 1961. Верхнегунибское поселение: (Предвар. сообщ. о раскопках 1958 г.) // МАД, т. 2.
Котович В.М., 1964. К истории дагестанского поселения и жилища на ранних этапах медно-бронзового века // УЗИИЯЛ, т. 12. (Сер. ист.).
Котович В.М., 1965. Верхнегунибское поселение — памятник эпохи бронзы горного Дагестана. Махачкала.
Котович В.М., 1969. Новые наскальные изображения горного Дагестана // АО 1968 г.
Котович В.М., 1971а. Изучение древних рисованных наскальных изображений в горном Дагестане // АО 1970 г.
Котович В.М., 1971б. Первые итоги изучения древних рисованных наскальных изображений в горном Дагестане // Тез. докл., посвящ. итогам полевых археол. исслед. в 1970 г. в СССР. Тбилиси.
Котович В.М., 1974. Опыт классификации древних писаниц горного Дагестана // Древности Дагестана (МАД, т. 5).
Котович В.М., 1976. Древнейшие писаницы горного Дагестана. М.
Котович В.М., 1978. Мискинбулакский могильник // Памятники эпохи бронзы и раннего железа в Дагестане. Махачкала. (МАД, т. 8).
Котович В.М., 1980. О некоторых верованиях раннеземледельческого населения Дагестана // Древние и средневековые археологические памятники Дагестана. Махачкала.
Котович В.М., 1984. Следы тотемических верований в древних изобразительных памятниках Дагестана // Мифология народов Дагестана. Махачкала.
Котович В.М., 1985. Курган Торпах-кала // Древние культуры Северо-Восточного Кавказа. Махачкала.
Котович В.М., 1986. Зооморфные образы древнеземледельческого культа плодородия в горном Дагестане // Обряды и культы древнего и средневекового населения Дагестана. Махачкала.
Котович В.М., Марковин В.И., Хехнева Т.Д., 1974. Древние и современные ареалы диких копытных на территории Дагестана // МАД, т. 3.
Круглов А.П., 1938. Археологические раскопки в Чечено-Ингушетии летом 1936 г. // Зал. ЧИНИИ. Грозный, т. 1.
Круглов А.П., 1940. Археологические работы на Северном Кавказе // КСИИМК. М.; Л. Вып. V.
Круглов А.П., 1946. Северо-Восточный Кавказ во II–I тысячелетиях до н. э.: (Тез. дис.) // КСИИМК. М.; Л. Вып. XIII.
Круглов А.П., 1949. Предскифские памятники Северо-Восточного Кавказа // Учен. зап. ЛГУ. Л. Вып. 13. (Сер. ист. наук).
Круглов А.П., 1958. Северо-Восточный Кавказ во II–I тысячелетиях до н. э. // МИА. № 68.
Круглов А.П., Артамонов М.И., 1938. Отчет о работах Северо-Кавказской экспедиции в Дагестане в 1937–1938 гг. // Архив ИИМК РАН, д. 41.
Круглов А.П., Пиотровский Б.Б. Подгаецкий Г.В., 1941. Могильник в г. Нальчике // МИА. № 3.
Круглов А.П., Подгаецкий Г.В., 1941. Долинское поселение у г. Нальчика // МИА. № 3.
Крупнов Е.И., 1938. Погребения эпохи бронзы в Северной Осетии // ТГИМ. М. Вып. 8.
Крупнов Е.И., 1940. Каякентский могильник — памятник древней Албании // ТГИМ. М. Вып. 11.
Крупнов Е.И., 1948а. Археологические памятники верховьев р. Тереке и бассейна р. Сунжи // Археологический сборник. ТГИМ. М. Вып. 17.
Крупнов Е.И., 1948б. Отчет о работе археологической экспедиции 1947 г. в Кабардинской АССР // Учен. зап. КНИИ. Нальчик, т. 4.
Крупнов Е.И., 1949а. Археологические исследования в Кабардинской АССР в 1948 г. // Учен. зап. КНИИ. Начальник, т. 5.
Крупнов Е.И., 1949б. Отчет о работе археологической экспедиции 1947 г. в Кабардинской АССР // Учен. зап. КНИИ. Нальчик, т. 4.
Крупнов Е.И., 1949в. Археологические исследования на Северном Кавказе // КСИИМК. Вып. 27.
Крупнов Е.И., 1950а. Археологические исследования в Кабардинской АССР в 1948 г. // Учен. зап. КНИИ. Нальчик, т. 5.
Крупнов Е.И., 1950б. Археологические работы в Кабарде и Грозненской области // КСИИМК. Вып. 32.
Крупнов Е.И., 1951а. Материалы по археологии Северной Осетии докобанского периода // МИА. № 23.
Крупнов Е.И., 1951б. Новый памятник древних культур Дагестана // МИА. № 23.
Крупнов Е.И., 1954. Прикаспийская археологическая экспедиция // КСИИМК. Вып. 55.
Крупнов Е.И., 1955. О состоянии и задачах изучения археологии Кавказа // КСИИМК. Вып. 60.
Крупнов Е.И., 1957а. Древняя история и культура Кабарды. М.
Крупнов Е.И., 1957б. Первые итоги изучения Восточного Предкавказья // СА. № 2.
Крупнов Е.И., 1957в. О происхождении и датировке кобанской культуры // СА. № 1.
Крупнов Е.И., 1958. Новые данные по археологии Северного Кавказа // СА. № 3.
Крупнов Е.И., 1960. Древняя история Северного Кавказа. М.
Крупнов Е.И., 1964а. Некоторые нерешенные вопросы первобытной археологии Кавказа // КСИА. Вып. 98.
Крупнов Е.И., 1964б. Древнейшая культура Кавказа и кавказская этническая общность // СА. № 1.
Крупнов Е.И., 1965. Раннежелезный век Северного Кавказа: (Опыт датировки памятников материальной культуры) // УЗИИЯЛ, т. 14.
Крупнов Е.И., 1967. Предисловие // Пикуль М.И. Эпоха раннего железа в Дагестане. Махачкала.
Крупнов Е.И., 1969. Об уточненной датировке и периодизации кобанской культуре // СА. № 1.
Крупнов Е.И., Мерперт Н.Я., 1963. Курганы у станицы Мекенской // ДЧИ. М.
Крушкол Ю.С., 1963. Археологические исследования древней Синдики (Анапский район) экспедициями Московского областного пединститута им. Н.К. Крупской // Учен. зап. Моск. обл. пед. ин-та, М. т. CXV, вып. 4. (Сер. Всеобщая история).
Кубланов М.М., 1959. К истории азиатского Боспора: (Новые археол. материалы с п-ва Фонтан) // СА. № XXIX–XXX.
Кудрявцев А.А., Гаджиев М.С., 1988. Дербент в эпоху ранней бронзы // XV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Махачкала.
Кузнецов В.А., 1959. Наземные гробницы на р. Кривой в Ставропольском крае // КСИА. Вып. 76.
Кузнецов В.А., 1966. Древние выработки медной руды в верховьях р. Большой Зеленчук // КСИА. Вып. 108.
Куйбышев А.В., Черносвитов П.Ю., 1984. Курганные погребения эпохи бронзы в ногайской степи // КСИА. М. Вып. 177.
Куфтин Б.А., 1949. Материалы к археологии Колхиды. Тбилиси, т. 1.
Кушнарева К.Х., 1958. Введение // Круглов А.П. Северо-Восточный Кавказ во II–I тысячелетиях до н. э. // МИА. № 68.
Лавров Л.И., 1936. Из поездки в Черноморскую Шапсугию летом 1930 г. // СЭ. № 4/5.
Лавров Л.И., 1959. Археологические разведки в верховьях реки Самура // МАД. T. 1.
Лавров Л.И., 1960. Дольмены Северо-Западного Кавказа // Тр. АбЯЛИ. Сухуми. 31.
Латынин Б.А., 1967. Молоточковидные булавки, их культурная атрибутика и датировка // Археол. сб. Гос. Эрмитажа. Л. Вып. 9.
Лесков А.М., 1984. Трехлетние раскопки Кавказской экспедиции в Адыгейской автономной области // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Махачкала.
Лесков А.М., 1985. Вступ. ст. // «Сокровища курганов Адыгеи»: Каталог выставки // Материалы Кавказской археологической экспедиции ГМИНВ 1981–1983 гг. М.
Лещенко А.Ф., 1925. О времени сооружения мегалитических памятников Северо-Западного Кавказа // Изв. ОЛИКК. Краснодар. Вып. 9.
Лещенко А.Ф., 1931. Матерiяли до орнаментики дольменiв на Пiвнiчно-Захiдному Кавказi // Антропологiя. Киïв. Вып. 4.
Лисицына Г.Н., Прищепенко Л.В., 1977. Палеоэтноботанические находки Кавказа и Ближнего Востока. М.
Ловпаче Н.Г., 1981. Разведки в Закубанье // АО 1980 г.
Ловпаче Н.Г., 1985. Могильник в устье р. Псекупса // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Ловпаче Н.Г., 1987. Работы экспедиции Адыгейского пединститута // АО 1985 г.
Ловпаче Н.Г., 1991. Истоки майкопской культуры, связь ее с природой и народами Кавказа // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Ловпаче Н.Г., 1992. Унакозовские пещеры — памятник протомайкопской культуры // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Ловпаче Н.Г., Дитлер П.А., 1988. Псекупское поселение № 1 // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Лунин Б.В., 1924в. Археологические исследования на Черноморском побережье в 1923–1924 гг. // Бюл. СКБК. Ростов-на-Дону. № 3–4.
Лунин Б.В., 1924б. Дольмены Черноморья // МАЮВР. Ростов-на-Дону. Кн. 1, вып. 1.
Любин В.П., 1966. Энеолитический комплекс из грота Шау-Легет (Северная Осетия) // КСИА. Вып. 108.
Магомедов А.Р., 1980. Раскопки Тахиркалинского могильника // Древние и средневековые археологические памятники Дагестана. Махачкала.
Магомедов М.Г., 1977. Гробницы эпохи бронзы в урочище «Гентал» // Древние памятники Северо-Восточного Кавказа. Махачкала. (МАД, т. 4).
Магомедов Р.Г., 1986. Культовые сосуды из Великентского катакомбного могильника // Обряды и культы древнего и средневекового поселения Дагестана. Махачкала.
Магомедов Р.Г., 1987. К изучению этнокультурной ситуации на Северо-Восточном Кавказе в эпоху средней бронзы // Этнокультурные процессы в древнем Дагестане. Махачкала.
Магомедов Р.Г., 1991а. К вопросу о юго-восточной границе распространения майкопской культуры // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Магомедов Р.Г., 1991б. О комплексах майкопской культуры на территории Дагестана // Горы и равнины Северо-Восточного Кавказа в древности и средние века. Махачкала.
Магомедов Р.Г., 1992. Горный Дагестан и Юго-Восточная Чечня в эпоху средней бронзы: (Гинчинская культура): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Магомедов Р.М., Дзагурова В.П., 1969. К истории земледелия в Дагестане. Махачкала.
Магомедов С.М., 1974. К вопросу о культурных связях племен Дагестана с племенами Северного Кавказа и степей Юго-Восточной Европы в эпоху средней бронзы // Древности Дагестана (МАД, т. 5).
Майков Л., 1882. Пятый археологический съезд в Тифлисе. СПб.
Маммаев М.М., 1989. Декоративно-прикладное искусство Дагестана: Истоки и становление. Махачкала.
Мариньи Тебу де, 1974. Путешествие в Черкесию // Адыги, балкарцы и карачаевцы в известиях европейских авторов XIII–XIX вв. / Сост. В.К. Гарданов. Нальчик.
Марковин В.И., 1954. Археологические памятники в районе сел. Капчугай Дагестанской АССР // СА. № 20.
Марковин В.И., 1958. Наскальные изображения в предгорьях Северо-Восточного Дагестана // СА. № 1.
Марковин В.И., 1959. О происхождении северокавказской культуры // СА. № 1.
Марковин В.И., 1960а. Изучение культуры племен Северного Кавказа эпохи бронзы // СА. № 2.
Марковин В.И., 1960б. Культура племен Северного Кавказа в эпоху бронзы (II тыс. до н. э.) // МИА. № 93.
Марковин В.И., 1961а. Древние изображения на скалах в районе г. Байнакска // МАД, т. 2.
Марковин В.И., 1961б. Археологические работы в Аргунском ущелье в 1958 г. // КСИА. М. Вып. 84.
Марковин В.И., 1963а. Новый памятник эпохи бронзы в горной Чечне (могильник Гатын-Кале) // ДЧИ.
Марковин В.И., 1963б. Археологические разведки в восточных районах Чечни // КСИА. М. Вып. 93.
Марковин В.И., 1964. Новые материалы по археологии Северной Осетии и Чечни // КСИА. М. Вып. 98.
Марковин В.И., 1966. Материалы по археологии горной части Восточной Чечни // АЭС. Грозный, т. 1.
Марковин В.И., 1968. Рец. на кн.: Котович В.М. Верхнегунибское поселение — памятник эпохи бронзы горного Дагестана. Махачкала, 1965 // СА. № 2.
Марковин В.И., 1969а. Дагестан и горная Чечня в древности: (Каякентско-хорочоевская культура) // МИА. № 122.
Марковин В.И., 1969б. Некоторые итоги археологических разведок в Северной Осетии // МАДИСО, т. 2.
Марковин В.И., 1970. Склепы эпохи бронзы у сел. Эгикал в Ингушетии // СА. № 4.
Марковин В.И., 1971. Курганы Константиновского плато у г. Пятигорска // КСИА. М. Вып. 127.
Марковин В.И., 1972а. Очерк изучения дольменов Прикубанья и Причерноморья // СМАА, т. 3.
Марковин В.И., 1972в. Рец. на кн.: Гаджиев М. Из истории культуры Дагестана в эпоху бронзы (Могильник Гинчи). Махачкала, 1969 // СА. № 1.
Марковин В.И., 1973а. Дольмены Западного Кавказа: (Некоторые итоги изучения) // СА. № 1.
Марковин В.И., 1973б. Ложнопортальные дольмены Причерноморья // Кавказ и Восточная Европа в древности. М.
Марковин В.И., 1974а. К охране дольменов — древнейших памятников архитектуры Западного Кавказа // Сообщ. НМС по охране памятников культуры МК СССР. М. Вып. 7.
Марковин В.И., 1974в. Дольмен без лаза в бассейне р. Кизинки (Прикубанье) // Древности Дагестана. (МАД, т. 5).
Марковин В.И., 1974г. Составной дольмен у сел. Адербиевка и дольменовидные гробницы в бассейне р. Кяфар // КСИА. М. Вып. 142.
Марковин В.И., 1974д. Дорогами и тропами Дагестана. М. 2-е доп. и испр. изд. — 1988).
Марковин В.И., 1976. Степи и Северный Кавказ: Об изучении взаимосвязей древних племен // Восточная Европа в эпоху камня и бронзы. М.
Марковин В.И., 1977. Дегуакско-Даховское поселение дольменной культуры в Майкопском районе // Сб. тр. археологии Адыгеи. Майкоп.
Марковин В.И., 1978. Дольмены Западного Кавказа. М.
Марковин В.И., 1979. Море и миграции древности // IX КЧ: ТД Элиста.
Марковин В.И., 1980а. Разведки в юго-восточных районах Калмыкии и предгорном Дагестане // АО 1979 г.
Марковин В.И., 1980б. О некоторых вопросах интерпретации дольменных и других археологических памятников Кавказа. // КСИА. М. Вып. 161.
Марковин В.И., 1980в. Рец. на кн.: Козенкова В.И. Кобанская культура. Восточный вариант (САИ. М., 1977. Вып. В2-5 СА. № 1.
Марковин В.И., 1980г. Отчет о работах Прикаспийской экспедиции в 1979 г. // Архив ИА РАН, Р-1, д. 8182.
Марковин В.И., 1982а. К вопросу о происхождении склепов г распространении составных дольменов на Северном Кавказе // КСИА. Вып. 169.
Марковин В.И., 1982б. К вопросу о хронологии археологических культур эпохи бронзы на территории Северного Кавказа // Новые памятники эпохи бронзы в Чечено-Ингушетии. Грозный.
Марковин В.И., 1982в. К вопросу о социально-экономической интерпретации древностей Кавказа // КСИА М. Вып. 176.
Марковин В.И., 1982г. Дольмены Западного Кавказа и морские миграции в древности // Първи Междунар. симпоз. «Тракия Понтика 1» (Созопол, 1979, 9-12 окт.). С.
Марковин В.И., 1983. Дольменные постройки в бассейне р. Кяфар // СА. № 3.
Марковин В.И., 1984. Новейшие вопросы изучения дольменов Западного Кавказа в связи с проблемой их происхождения КСИА. М. Вып. 177.
Марковин В.И., 1985а. Испун — дома карликов: (Заметки о дольменах Западного Кавказа). Краснодар.
Марковин В.И., 1985б. К вопросу о происхождении западнокавказских дольменов // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Марковин В.И., 1985в. Курган Псынако 1 — уникальный памятник дольменной культуры в Причерноморье Всесоюз. археол. конф. «Достижения советской археологии в XI пятилетке»: ТД. Баку.
Марковин В.И., 1987. Еще раз о племенах Западного Кавказа их происхождении и о северокавказской культурно-исторической общности // Кавказ в системе палеометаллических культур Евразии: (Материалы I симпоз. «Кавказ и Юго-Восточная Европа в эпоху раннего металла» в Телави-Сигнахи, 1983). Тбилиси.
Марковин В.И., 1988а. Некоторые вопросы осмысления древностей майкопской культуры // XV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Махачкала.
Марковин В.И., 1988б. К истории морских плаваний и миграций // Природа и человек. М.
Марковин В.И., 1990а. Спорные вопросы в этногенетическсм изучении древностей Северного Кавказа (Майкопская культура) // СА. № 4.
Марковин В.И., 1990б. Ответ на статьи, присланные в связи с дискуссией о майкопской культуре // СА. № 4.
Марковин В.И., 1990в. О хронологических группах наскальных изображений в северной части Дагестана // Проблемы изучения наскальных изображений в СССР. М.
Марковин В.И., 1991а. Курганы Псынако 1 как источник изучения спорных вопросов эпохи бронзы Западного Кавказа (Культура дольменов) // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Марковин В.И., 1991б. Курган Псынако 1 и дольменные памятники Западного Кавказа // Кавказ в системе палеометаллических культур Евразии: (Материалы II междунар. симпоз. Телави-Сигнахи, 1986). Тбилиси.
Марковин В.И., 1992а. Курган Псынако 1 и проблема происхождения кавказских дольменов // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Марковин В.И., 1992б. О некоторых археологических материалах из степного Ставрополья и ближайших земель // Исследования по археологии юга Восточной Европы. Элиста.
Марковин В.И., 1992в. Древнейшая архитектура на территории Северного Кавказа // Архитектурное наследство. М. Вып. 39.
Марковин В.И., Кузнецов В.А., 1961. Археологические разведки в ущельях рек Ассы и Аргуна в 1955 г. // Изв. ЧИРКМ. Грозный. Вып. 10.
Марковин В.И., Мужухоев М.Б., 1979. Некоторые итоги изучения древностей Чечено-Ингушетии // Археологические памятники Чечено-Ингушетии. Грозный.
Марковин В.И., Мунчаев Р.М., 1961. О двух типах каменных орудий Северного Кавказа // КСИА. Вып. 84.
Марковин В.И., Тешев М.К., 1986. Исследование кургана Псынако 1 близ Туапсе // АО 1984 г.
Массон В.М., 1973. Древние гробницы вождей на Кавказе: (Некоторые аспекты социол. интерпретации) // Кавказ и Восточная Европа в древности. М.
Махмудов Ф.Р., Мунчаев Р.М., Нариманов И.Г., 1968. О древнейшей металлургии Кавказа // СА. № 4.
Мелихов А.Н., 1960. Культурные связи племен Северного Кавказа и юга Европейской части СССР в эпоху бронзы // Зал. ОАО. Одесса, т. 1 (34).
Меллинк М.Д., 1991. Майкоп и анатолийские связи // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Мельник В.И., Орловская Л.Б., Савченко Е.Н., Сатеев О.И., Сорокина И.А., Ульянова О.А., 1987. Работы Мингрельского отряда // АО 1985 г.
Мерперт Н.Я., 1962. Раскопки Сержень-Юртовского поселения в 1960 г. // КСИА. Вып. 88.
Мерперт Н.Я., 1968. Древнейшая история населения степной полосы Восточной Европы: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. М.
Мерперт Н.Я., 1972. Древнейшие каменные крепости Болгарии // Новое в археологии: (Сб. в честь 70-летия А.В. Арциховского). М.
Мерперт Н.Я., 1974. Древнейшие скотоводы Волжско-Уральского междуречья. М.
Мизиев И.М., 1974. Большой Кишпекский курган // IV КЧ по археологии Кавказа: ТД. Орджоникидзе.
Мизиев И.М., 1984. Два кургана у сел. Кишпек и Кызбурун // Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972–1979 гг. Нальчик, т. 1.
Мизиев И.М., 1986. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик.
Мизиев И.М., 1990. О создателях майкопской культуры // СА. № 4.
Мизиев И.М., Бетрозов Р.Ж., Нагоев А.Х., 1973. Археологические раскопки 1972 г. в Кабардино-Балкарии. Нальчик.
Миллер А.А., 1909. Разведки на Черноморском побережье Кавказа в 1907 г. // ИАК. Вып. 33.
Миллер А.А., 1933. Работы Северокавказской экспедиции ГАИМК в 1932 г. // ПИМК. № 1/2.
Миллер В.Ф., 1888. Терская область: (Археол. экскурсии) // МАК, т. 1.
Милорадович О.В., 1956. Новые археологические находки в Грозненской области // КСИИМК. Вып. 64.
Минаева Т.М., 1947. Могила бронзовой эпохи в г. Ворошиловске // КСИИМК. Вып. 16.
Минаева Т.М., 1954. Археологические памятники Черкесии // Тр. ЧНИИ. Черкесск. Вып. 2.
Минаева Т.М., 1965. Курган эпохи бронзы близ села Старо-Михайловка // Новое в советской археологии. М.
Мирзоев Р.Н., 1976. К характеристике металлического оружия Дагестана эпохи средней и поздней бронзы // Археология Северного Кавказа. VI КЧ в Краснодаре: ТД. М.
Мирзоев Р.Н., 1977. К типологии предметов вооружения из раннебронзовых памятников Дагестана // Древние памятники Северо-Восточного Кавказа (МАД, т. 4).
Мирзоев Р.Н., 1978. Вооружение племен Северо-Восточного Кавказа в III–II тысячелетиях до н. э.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Тбилиси.
Мишина Т.Н., 1989. Курганы эпохи ранней бронзы Центрального Ставрополья // Древности Ставрополья. М.
Морган Ж. де, 1923. Доисторическое человечество. М.
Мунчаев Р.М., 1953. Эпоха меди, бронзы в истории Дагестана: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Мунчаев Р.М., 1954. Основные итоги и перспективы историко-археологического изучения Дагестана // Материалы научной сессии по истории народов Дагестана. Махачкала.
Мунчаев Р.М., 1958. Археологические исследования в нагорном Дагестане // КСИИМК. Вып. 71.
Мунчаев Р.М., 1959а. К истории археологического изучения Дагестана // МАД, т. 1.
Мунчаев Р.М., 1959б. Научная сессия по археологии Дагестана // СА. № 4.
Мунчаев Р.М., 1961а. Древнейшая культура Северо-Восточного Кавказа // МИА. № 100.
Мунчаев Р.М., 1961б. Новые данные по археологии Чечено-Ингушетии // КСИА. М. Вып. 84.
Мунчаев Р.М., 1962. Памятники майкопской культуры в Чечено-Ингушетии // СА. № 3.
Мунчаев Р.М., 1965. Катакомбная культура и Северо-Восточный Кавказ // Новое в советской археологии. М.
Мунчаев Р.М., 1968. Из истории раннебронзового века в Чечено-Ингушетии // АЭС. Грозный, т. 2.
Мунчаев Р.М., 1973. Бронзовые псалии майкопской культуры и проблема возникновения коневодства на Северном Кавказе // Кавказ и Восточная Европа в древности. М.
Мунчаев Р.М., 1975. Кавказ на заре бронзового века. М.
Мунчаев Р.М., 1986. Погребальные комплексы с сосудами на ножках из Бамутских курганов эпохи бронзы // Новое в археологии Северного Кавказа. М.
Мунчаев Р.М., 1991. Раннебронзовый век Северного Кавказа и проблема этногенеза вайнахов // Проблемы происхождения нахских народов. Всесоюз. науч. конф.: Тез. докл. и сообщ. Шатой.
Мунчаев Р.М., Мерперт Н.Я., 1981. Древнейшие раннеземледельческие поселения Северной Месопотамии. М.
Мунчаев Р.М., Нечитайло А.Л., 1966. Комплексы майкопской культуры в Усть-Джегутинском могильнике // СА. № 3.
Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1964. Бамутские курганы эпохи бронзы // КСИА. Вып. 98. М.
Мунчаев Р.М., Сарианиди В.И., 1966. Исследование Бамутского курганного могильника в 1963 г. // КСИА. М. Вып. 106.
Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1956. Памятники эпохи бронзы в Дагестане (курганная группа у станции Манас) // СА. Вып. XXVI.
Мунчаев Р.М., Смирнов К.Ф., 1958. Археологические памятники близ села Карабудахкент (Дагестанская АССР) // МИА. № 68.
Мунчаев Р.М., Чеченов И.М., 1969. Находка медного котла майкопской культуры в г. Нальчике // КСИА. Вып. 115.
Нариманов И., Шахвердиев И., 1965. Археологические материалы из Кубинского краеведческого музея // Археологические исследования в Азербайджане. Баку.
Научная сессия ИИМК АН СССР и Государственного Эрмитажа, посвященная археологии Закавказья, 1949 // КСИИМК. Вып. 24.
Нехаев А.А., 1981. Новое поселение майкопской культуры: (Предвар. сообщ.) // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Нехаев А.А., 1982. Новое поселение эпохи ранней бронзы в Прикубанье // XII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. М.
Нехаев А.А., 1983. Новое поселение майкопской культуры // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Нехаев А.А., 1985. Работы Адыгейской археологической экспедиции // Археологические исследования в зонах мелиорации: Итоги и перспективы их интенсификации. Л.
Нехаев А.А., 1986. Погребение майкопской культуры из кургана у села Красногвардейское // СА. № 1.
Нехаев А.А., 1987. Закубанье и степь в эпоху раннего металла // Древности Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Нехаев А.А., 1988. Новые погребальные комплексы майкопской культуры Закубанья // XV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД Махачкала.
Нехаев А.А., 1989. О соотношении бытовых и погребальных комплексов Закубанья // I Кубанская археол. конф.: ТД. Краснодар.
Нехаев А.А., 1990. Энеолитические поселения Закубанья // Древние памятники Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Нехаев А.А., 1991. О периодизации домайкопской культуры Северо-Западного Кавказа // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Нехаев А.А., 1992. Домайкопская культура Северного Кавказа // Археологические вести. СПб. 1.
Нехаев А.А., 1993. Памятники эпохи бронзы степного правобережья реки Кубани // Проблемы хронологии археологических памятников степной зоны Северного Кавказа. Ростов-на-Дону.
Нечаева Л.Г., Кривицкий В.В., 1975. Ирганайские гробницы эпохи бронзы и составные дольмены Северного Кавказа // V КЧ по археологии Кавказа. Махачкала.
Нечаева Л.Г., Мизиев И.М., 1969. Поселение раннего бронзового века на р. Урух // АО 1968 г.
Нечитайло А.Л., 1964. Археологические разведки Ставропольского музея в 1960 г. // МИСК. Ставрополь. Вып. 11.
Нечитайло А.Л., 1978а. Верхнее Прикубанье в бронзовом веке. Киев.
Нечитайло А.Л., 1978б. Антропоморфные алебастровые статуэтки в ранних памятниках северокавказской культуры // СА. № 2.
Нечитайло А.Л., 1979. Суворовский курганный могильник. Киев.
Нечитайло А.Л., 1984. О сосудах майкопского типа в степной Украине // СА. № 1.
Нечитайло А.Л., 1986. Взаимодействие племен степной Украины и Северного Кавказа в эпоху ранней бронзы // XIV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Орджоникидзе.
Нечитайло А.Л., 1988а. Новое об Усть-Джегутинском поселении майкопской культуры // XV КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Махачкала.
Нечитайло А.Л., 1988б. Особенности степных влияний на население майкопской культуры // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Нечитайло А.Л., 1989а. Усть-Джегутинское поселение в системе памятников майкопской культурно-исторической общности // 1 Кубанская археол. конф.: ТД. Краснодар.
Нечитайло А.Л., 1989б. Обусловленность связей древнего населения Украины и Кавказа // Духовная культура древнего населения Украины: ТД. конф. Киев.
Нечитайло А.Л., 1990. Распространение керамики с «обмазкой» в культурах Северного Кавказа и Украины // XVI КЧ по археологии Северного Кавказа: (Тез. докл.) Ставрополь.
Нечитайло А.Л., 1991а. Специфика культурных групп майкопской общности // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Нечитайло А.Л., 1991б. Связи населения степной Украины и Северного Кавказа в эпоху бронзы. Киев.
Нечитайло А.Л., 1992. Историческая характеристика одной из групп майкопской керамики // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Нечитайло А.Л., Рунич А.П., 1984. Погребение литейщика у станции Скачки близ Пятигорска // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Николаева Н.А., 1981. Периодизация кубано-терской культуры: Исторические судьбы КТК в катакомбную эпоху // Катакомбные культуры Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Николаева Н.А., 1983. Основные тенденции в сложении концепции среднебронзового века Северного Кавказа и Предкавказья в 50-70-е годы XX в. // Кочевники Азово-Каспийского междугорья. Орджоникидзе.
Николаева Н.А., 1986. Проблемы классификации, периодизации, хронологии и этнической атрибуции майкопской культуры в археологической литературе // Этнокультурные проблемы бронзового века Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Николаева Н.А., 1987. Кубано-Терское междуречье в эпоху ранней и средней бронзы: (Выделение и периодизация кубано-терской культуры): Автореф. дис. … канд. ист. наук. Л.
Николаева Н.А., 1989. Северная Осетия в ранне- и среднебронзовом веке // Учен. зал. КИПЦДСВ. М.
Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1974. Происхождение дольменной культуры Северо-Западного Кавказа (Прил. 1 к ст.: Сафронов В.А. Классификация и датировка памятников бронзового века Северного Кавказа) // Сообщ. НМС по охране памятников культуры МК СССР. М. Вып. 7.
Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1980. Курганный могильник эпохи бронзы у с. Дзуарикау // Проблемы археологии Северной Осетии Орджоникидзе.
Николаева Н.А., Сафронов В.А., 1982. Хронология ж происхождение майкопской культуры // Хронология памятников бронзового века Северного Кавказа. Орджоникидзе.
ОАК за 1882–1888 гг., 1891.
ОАК за 1895 г., 1897.
ОАК за 1896 г., 1898.
ОАК за 1897 г., 1900.
ОАК за 1898 г., 1901.
ОАК за 1899 г., 1902.
ОАК за 1900 г., 1902.
ОАК за 1901 г., 1903.
ОАК за 1902 г., 1904.
ОАК за 1903 г., 1906.
ОАК за 1904 г., 1907.
ОАК за 1905 г., 1908.
ОАК за 1907 г., 1910.
ОАК за 1908 г., 1912.
ОАК за 1909 и 1910 гг., 1913.
ОАК за 1911 г., 1914.
ОАК за 1912 г., 1916.
Онайко Н.А., 1974. Новый памятник майкопской культуры КСИА. Вып. 134.
Османов М.О., 1974. Географическая среда и производящие формы хозяйства: (По этногр. данным) // Конф. «Формы перехода от присваивающего хозяйства к производящему и особенности общественного строя»: ТД. М.
Охонько Н.А., 1988. Археологические памятники Ставропольской возвышенности и вопросы заселения центрального Предкавказья в древности и средневековье // МИСК. Ставрополь. Вып. 15–16.
Очерки истории Чечено-Ингушской АССР с древнейших времен до наших дней, 1967. Грозный, т. 1.
Ошаев М.Х., 1971. Новый памятник эпохи бронзы на территории Большой Чечни // Тез. докл., посвящ. итогам полевых археол. исслед. в 1970 г. в СССР (Археол. секции). Тбилиси.
Ошаев М.Х., 1979. Археологические работы у селения Бачи-Юрт // Археологические памятники Чечено-Ингушетии. Грозный.
Ошаев М.Х., 1982. Могильник у селения Дай // Новые памятники эпохи бронзы в Чечено-Ингушетии. Грозный.
Патокова Э.Ф., 1967. Обряд погребений усатовских курганных могильников // Зап. ОАО. Одесса, т. 2 (35).
Петренко В.Г., Мирошина Т.В., Кореневский С.Н., Воронина Р.Ф., 1977. Раскопки Ставропольской экспедиции // АО 1976 г.
Пикуль М.И., 1953. Отчет о работе Северного отряда Дагестанской археологической экспедиции 1953 г. // Архив ИА РАН, ф. 1, д. 1000.
Пикуль М.И., 1959. Раскопки на Сулаке в 1955 г. // МАД, т. I.
Пикуль М.И., 1967. Эпоха раннего железа в Дагестане. Махачкала.
Пиотровский Ю.Ю., 1977. Моздокские курганы эпохи бронзы (По материалам раскопок 1936 г.) // Археологический сборник. Л. Вып. 18.
Пиотровский Ю.Ю., 1984. Комплекс антропоморфных изображений Ульского аула и вопросы контактов населения Северного Кавказа в эпоху средней бронзы // Археологический сборник. Л. Вып. 25.
Пиотровский Ю.Ю., 1989. Редкие формы керамики ранней бронзы на территории Адыгеи: (По материалам работ Келермесской экспедиции Гос. Эрмитажа) // I Кубанская археол. конф. ТД. Краснодар.
Пиотровский Ю.Ю., 1990. К вопросу о «многокомпонентности» майкопской культуры // Проблемы древней истории Северного Причерноморья и Средней Азии (Эпоха бронзы и раннего железа). Л.
Пиотровский Ю.Ю., 1991. Датировка археологического комплекса Майкопского кургана (Ошад) и проблемы хронологии «майкопской» культуры // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Пиотровский Ю.Ю., 1993. «Майкоп» и Древний Восток // Памяти Б.Б. Пиотровского: Эрмитажные чтения. СПб.
Погребова М.Н., 1961. Ирганайский склеп эпохи бронзы // МАД, т. 2.
Попова Т.Б., 1957. К вопросу о курильницах «северокавказского типа» // СА. № 1.
Попова Т.Б., 1963. Дольмены станицы Новосвободной // ТГИМ: (Памятники культуры). Вып. 34.
Путинцева Н.Д., 1959. Отчет о полевых исследованиях 1-го Чиркейского отряда в 1959 г. // Архив ИА РАН, ф. 1. д. 1950.
V Археологический съезд в Тифлисе, 1881: Тр. предвар. ком. 1879 г. М, т. 1.
Рассамакин Ю.Я., 1991. О соотношении степных и новосвободненских памятников // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Резепкин А.Д., 1977. Рец. на кн.: Марковин В.И. Дольменная культура и вопросы раннего этногенеза абхазо-адыгов // СА. № 4.
Резепкин А.Д., 1981. Работы близ станицы Новосвободной // АО 1980 г.
Резепкин А.Д., 1982. О распространении дольменов Западного Кавказа // КСИА. Вып. 169.
Резепкин А.Д., 1983. Погребение вождей майкопской культуры // Новые экспедиционные исследования археологов Ленинграда. Л.
Резепкин А.Д., 1984. Результаты работ Майкопского отряда Кубанской экспедиции в окрестностях ст. Новосвободная в 1979–1983 гг. // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Резепкин А.Д., 1986. Работы Майкопского отряда // АО 1984 г.
Резепкин А.Д., 1987а. Типология мегалитических гробниц Северного Кавказа // Древности Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Резепкин А.Д., 1987б. К интерпретации росписи из гробницы майкопской культуры близ станицы Новосвободной // КСИА. Вып. 192.
Резепкин А.Д., 1988. Типология мегалитических гробниц Западного Кавказа // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Резепкин А.Д., 1989. Северо-Западный Кавказ в эпоху ранней бронзы: (По материалам погребальных памятников новосвободненского типа). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Л.
Резепкин А.Д., 1990. Музыкальный инструмент эпохи ранней бронзы // Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник 1989 г. Л.
Резепкин А.Д., 1991а. Культурно-хронологические аспекты происхождения и развития майкопской культуры // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Резепкин А.Д., 1991б. Курган 31 могильника Клады: Проблемы генезиса и хронологии майкопской культуры // Древние культуры Прикубанья. Л.
Романова Г.П., 1985. Палеоантропологическое изучение материалов эпохи ранней и средней бронзы из степных районов Ставрополья // Археологические исследования в зонах мелиорации: Итоги и перспективы их интенсификации. Л.
Ростовцев М.И., 1918. Эллинство и иранство на юге России. Пг.
Ростунов В.Л., 1984. К социальной интерпретации «рогатых кирпичей» раннебронзовой эпохи Северного Кавказа // Археология и вопросы социальной истории Северного Кавказа. Грозный.
Ростунов В.Л., 1988. Куро-аракские могильники Северной Осетии // Погребальный обряд древнего и средневекового поселения Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Ростунов В.Л., 1991. К вопросу об этнокультурных процессах в предгорной зоне Северной Осетии в III тысячелетии до н. э.: (По материалам погребальных памятников) // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Ростунов В.Л., Козаев П.К., 1990. К вопросу о взаимосвязях майкопской и куро-аракской культур // Древнейшие общности земледельцев и скотоводов Северного Причерноморья. Кишинев.
Ртвеладзе Э.В., 1965. Раскопки курганов на Константиновском плато: Отчет // Архив ИА РАН, Р-1, д. 3230.
Рунич А.П., 1967. Энеолитическое поселение близ Кисловодска // СА. № 1.
Рунич А.П., Формозов А.А., 1972. Новые памятники первобытной культуры в районе Кавказских Минеральных Вод // КСИА. Вып. 132.
Русов А.А., 1882. Отчет о летних и осенних археологических работах (1880) в Южном Дагестане // V АС в Тифлисе: Тр. подгот. ком. М.
Рысин М.Б., 1990. Датировка комплексов из Эшери // СА. № 2 (с аналогичным названием и текстом также см.: КСИА. 1990. М. Вып. 199).
Рысин М.Б., 1991. Майкопская общность и генезис культуры Строителей дольменов // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Рысин М.Б., 1992а. Закубанье в эпоху средней бронзы: (По материалам поселений предгорной зоны): Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб.
Рысин М.Б., 1992б. Керамика из поселения строителей дольменов в Майкопском районе // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Самоквасов Д.Я., 1887. Могильные древности Пятигорского округа // Тр. V АС в Тифлисе. М.
Самоквасов Д.Я., 1892. Основание хронологической классификации, описание и каталог коллекции древностей. Варшава.
Самоквасов Д.Я., 1908а. Могилы Русской земли. М.
Самоквасов Д.Я., 1908б. Описание археологических раскопок и собрания древностей. М.
Санжаров С.Н., 1979. Об одной категории металлических изделий эпохи бронзы юга Восточной Европы // Проблемы эпохи бронзы юга Восточной Европы: ТД. Донецк.
Сафронов В.А., 1966. О датировке Рухтинского погребального комплекса северокавказской культуры // КСИА. М. Вып. 108.
Сафронов В.А., 1968. Датировка Бородинского клада // Проблемы археологии. Л. Вып. 1.
Сафронов В.А., 1970. Хронология памятников II тысячелетия до н. э. юга Восточной Европы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Сафронов В.А., 1974. Классификация и датировка памятников бронзового века Северного Кавказа // Сообщ. НМС по охране памятников культуры МК СССР. М. Вып. VII: (Вопросы охраны, классификации и использования археологических памятников).
Сафронов В.А., 1978. Периодизация и хронология раннего и начала среднебронзового века Северной Осетии // VIII КЧ: ТД. Нальчик.
Сафронов В.А., 1979. Хронологическая система бронзового века предгорной полосы центральной и западной части Северного Кавказа // IX КЧ: ТД. Элиста.
Сафронов В.А., 1981. Катакомбные памятники предгорной зоны Северной Осетии // Катакомбные культуры Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Сафронов В.А., 1982. Хронология, происхождение и определение этнической принадлежности майкопской культуры по археологическим и письменным источникам // Хронология памятников бронзового века Северного Кавказа. Орджоникидзе.
Сафронов В.А., 1989. Индоевропейские прародины. Горький.
Сафронов В.А., 1990. Новые пути решения майкопской культуры // СА. № 4.
Сафронов В.А., Марченко И.И., Николаева Н.А., 1980. Исследования курганов в зоне Понуро-Калининской рисовой системы // АО 1979 г.
Сафронов В.А., Николаева Н.А., Гиджрати Н.И., Кочуров Е.В., Николаев Г.А., Пятых Г.Г., Тургиев Т.Б., 1978. Работы в Северной Осетии // АО 1977 г.
Селимханов И.Р., 1960. Спектральное исследование металлических предметов из археологических памятников Кавказа и установление их эпохи (III–II тысячелетия до н. э.) // Изв. АН Аз. ССР. (Сер. геол. — минерал, наук). Баку. № 1.
Сизов В.И., 1889. Восточное побережье Черного моря: (Археол. экскурсия) // МАК, т. 2.
Смирнов К.Ф., 1951. Археологические исследования в районе дагестанского селения Тарки в 1948–1949 гг. // МИА. № 23.
Смирнов К.Ф., 1952. Археологические исследования в Дагестане в 1948–1950 гг. // КСИИМК. Вып. 45.
Смирнов Я.И., 1909. Восточное серебро. СПб.
Сокольский Н.И., 1965. Раскопки в Кепах в 1962 г. // КСИА. Вып. 103.
Соловьев Л.Н., 1958. Новый памятник культурных связей Кавказского Причерноморья в эпоху неолита и бронзы — стоянки Воронцовской пещеры // Тр. АбИЯЛИ. Сухуми. Вып. 29.
Соловьев Л.Н., 1960. Погребения дольменной культуры в Абхазии и прилегающей части Адлерского района // Тр. АбИЯЛИ. Сухуми. Вып. 31.
Сорохтин Г.Н., 1915. Дольмены Черноморской губернии и Кубанской области // Юбилейный сборник Крымско-Кавказского горного клуба. Одесса.
Сорохтин Г.Н., 1916. Материалы к вопросу о дольменах Кавказа // Зап. МПИЧПК. Новороссийск. Вып. 1.
Сосранов Р.С., Черджиев Э.Л., 1990. Раскопки курганов в Моздокском районе Северной Осетии // XVI КЧ по археологии Северного Кавказа. Ставрополь.
Спицын А.А., 1889. Курганы с окрашенными костяками // ЗРАО, т. 11, вып. I и II.
Столяр А.Д., 1961. Мешоко — поселение майкопской культуры // Сборник материалов по археологии Адыгеи. Майкоп, т. 2.
Столяр А.Д., 1964а. Поселение Мешоко и проблема двух культур кубанского энеолита // Тез. докл. наук, сес., посвящ. итогам работы Гос. Эрмитажа за 1963 г. Л.
Столяр А.Д., 1964б. Энеолит Кубани в свете работ Северокавказской экспедиции (1957–1960, 1962–1963 гг.) // Государственный Эрмитаж: Тез. докл. на юбил. наук. сес. Л.
Стражев В.И., 1926. К Азантскому дольмену // Изв. АбНО. Сухуми. Вып. 4.
Сысоев В.М. 1898. Краткий археологический очерк Кубанской области (и Черноморской губернии) // КСб, т. 4.
Сысоев В.М., 1904. Археологическая экскурсия по Закубанью в 1892 г. // МАК, т. 9.
Талицкий Н.Е., 1912. Несколько слов о кавказских дольменах // Изв. ОЛИКО. Екатеринодар. Вып. 5.
Тешев М.К., 1986. Гробница Псыбе — памятник позднемайкопской культуры на Черноморском побережье // Новое в археологии Северного Кавказа. М.
Тешев М.К., 1988. Мегалитический архитектурный комплекс Псынако 1 в Туапсинском районе // Вопросы археологии Адыгеи. Майкоп.
Тменов В.Х., 1975. Курганы эпохи бронзы у станицы Новоосетинской Моздокского района СО АССР // МАДИСО, т. 3.
Тменов В.Х., 1980. Новые археологические памятники на территории Северной Осетии // Вопросы осетинской археологии и этнографии. Орджоникидзе. Вып. 1.
Толстой И.И., Кондаков Н.П., 1890. Русские древности в памятниках искусства. СПб, т. 3.
Трифонов В.А., 1983. Степное Прикубанье в эпоху ранней и средней бронзы: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Л.
Трифонов В.А., 1985. Переднеазиатские связи майкопской культуры: (Состояние проблемы) // Археология зарубежной Азии. Л.
Трифонов В.А., 1987а. Некоторые вопросы переднеазиатских связей майкопской культуры // КСИА. Л. Вып. 192.
Трифонов В.А., 1987б. Работы разведочного отряда // АО 1985 г.
Трифонов В.А., 1988. Работы разведочного отряда // АО 1986 г.
Трифонов В.А., 1989. О культурно-хронологическом соотношении майкопской, куро-аракской, северокавказской и дольменной культур на Северном Кавказе // I Кубанская археол. конф. Краснодар.
Трифонов В.А., 1990. Гуамский грот — новый многослойный памятник на Северо-Западном Кавказе // Древние памятники Кубани: (Материалы семинара). Краснодар.
Трифонов В.А., 1991а. Особенности локально-хронологического развития майкопской культуры // Майкопский феномен в древней истории Кавказа и Восточной Европы. Л.
Трифонов В.А., 1991б. Степное Прикубанье в эпоху энеолита — ранней бронзы // Древние культуры Прикубанья. М.
Труды V АС в Тифлисе (1881 г.), 1887. М.
Уваров А.С., 1876. Мегалитические памятники в России // Древности. М, т. 4, вып. 3.
Уваров А.С., 1878. Мегалитические памятники в России // Древности. М, т. 7, вып. 3.
Уваров А.С., 1887. К какому заключению о бронзовом периоде приводят сведения о находках бронзовых предметов на Кавказе // Тр. I АС в Тифлисе. М.
Уварова П.С., 1891. Кавказ. Абхазия, Аджария, Шавшетия. Посховский участок. М. ч. 2.
Уварова П.С., 1900а. О желательности исследования дольменов // Древности. М, т. 16.
Уварова П.С., 1900б. Могильники Северного Кавказа // МАК, т. 8.
Уварова П.С., 1902. Коллекция Кавказского музея // Museum Caucasium. Тифлис, т. 5. (Археология).
Уварова П.С., 1904. Несколько дополнительных сведений по вопросу о кавказских дольменах // МАК, т. 9.
Фармаковский Б.В., 1914. Археологический период в России. II: Майкоп // МАР. 34.
Федоров Г.С., 1977. Еще одна Манасская катакомба // Древние памятники Северовосточного Кавказа. Махачкала. (МАД, т. 6).
Федоров Я.А., 1960. Некоторые вопросы этногенеза народов Дагестана по данным археологии // СА. № 3.
Федоров Я.А., 1961. Происхождение кумыков: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.
Федоров Я.А., 1974. О дольменной культуре Западного Кавказа и ее носителях: (В порядке постановки вопроса) // Вести. МГУ. Сер. 8. История № 4.
Федоров Я.А., 1975. Место «майкопцев» в этнической истории Западного Кавказа // Веста. МГУ. Сер. 8. История № 5.
Фелицын Е.Д., 1904. Западнокавказские дольмены // МАК, т. 9.
Фисенко В.А., 1966. Учебное пособие по курсу истории СССР: (Лекции по археологии). Саратов.
Формозов А.А., 1961. Археологическое исследование пещер в верховьях, р. Белой в Краснодарском крае // Сб. материалов по археологии Адыгеи. Майкоп, т. 2.
Формозов А.А., 1962а. О хозяйстве племен майкопской культуры Прикубанья // КСИА. Вып. 88.
Формозов А.А., 1962б. Периодизация майкопских поселений // Историко-археологический сборник. М.
Формозов А.А., 1963. Новое о южных связях майкопской культуры // КСИА. М. Вып. 93.
Формозов А.А., 1965. Каменный век и энеолит Прикубанья. М.
Формозов А.А., 1966. Памятники первобытного искусства на территории СССР. М.
Формозов А.А., 1972. Поселения Адыгеи эпохи раннего металла // СМАА, т. 3.
Формозов А.А., 1973. Нальчикский курган // ВИ. № 12.
Формозов А.А., 1980. Рец. на кн.: Марковин В.И. Дольмены Западного Кавказа. М., 1978 // СА. № 3.
Формозов А.А., Столяр А.Д., 1960. Неолитические и энеолитические поселения в Краснодарском крае // СА. № 2.
Формозов А.А., Черных Е.Н., 1964. Новые поселения майкопской культуры в Прикубанье // КСИА. М. Вып. 101.
Хакуашев Е.Т., 1952. Новые археологические находки // Учен. зап. КНИИ. Нальчик, т. 7.
Хашегульгов Б.М., 1985. Участие волго-днепровских племен в этнических процессах на Северном Кавказе (конец III — первая половина II тысячелетия до н. э.) // Археология и краеведение в вузе и школе. Грозный.
Цалкин В.И., 1970. Древнейшие домашние животные Восточной Европы. М.
Цвинария И.И., 1979. Археологические раскопки в селе Отхара в 1975 г. // МААб. Тбилиси.
Цвинария И.И., 1990. Новые памятники дольменной культуры Абхазии. Тбилиси.
Чернопицкий М.П., 1987. Майкопский «балдахин» // КСИА. Вып. 192.
Черных Е.Н., 1963. Спектральные исследования изделий из могильника Гатын-Кале // ДЧИ.
Черных Е.Н., 1966. История древнейшей металлургии Восточной Европы. М.
Чеченов И.М., 1965. Новый памятник северокавказской культуры (II тысячелетие до н. э.) // Учен. зап. КЕНИИ. Нальчик, т. 23.
Чеченов И.М., 1969. Древности Кабардино-Балкарии: (Материалы к археологической карте). Нальчик.
Чеченов И.М., 1970. Гробница эпохи ранней бронзы в г. Нальчике // СА. № 2.
Чеченов И.М., 1973. Нальчикская подкурганная гробница. Нальчик.
Чеченов И.М., 1974. О локальных различных в памятниках майкопской культуры // IV КЧ по археологии Кавказа: ТД. Орджоникидзе.
Чеченов И.М., 1980. Богатые захоронения в кургане раннебронзового века у сел. Кишпек // Северный Кавказ в древности и средние века. М.
Чеченов И.М., 1984. Вторые курганные группы у селений Кишпек и Чегем // Археологические исследования на новостройках Кабардино-Балкарии в 1972–1979 гг. Нальчик, т. 1.
Чеченов И.М., 1990. К проблеме изучения древней истории Северного Кавказа // СА. № 4.
Чеченов И.М., 1992. Об этнокультурных связях Северного Кавказа с Восточным Закавказьем в эпоху ранней бронзы // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Чеченов И.М., Батчаев В.М., 1975а. Основные итоги раскопок эпохи бронзы у с. Лечинкай // V КЧ по археологии Кавказа. Махачкала.
Чеченов И.М., Батчаев В.М., 1975б. Новые находки древнейших каменных стел в Кабардино-Балкарии // V КЧ по археологии Кавказа. Махачкала.
Чеченов И.М., Батчаев В.М., 1976. Исследование курганов эпохи бронзы у селений Кишпек и Чегем II // АО 1975 г.
Чеченов И.М., Керефов Б.М., 1984. Основные итоги охранных раскопок курганов в Кабардино-Балкарии в 1981–1983 гг. // XIII КЧ по археологии Северного Кавказа: ТД. Майкоп.
Шамотульский А.И., 1967. Дольмены Черноморского побережья Кавказа // Туапсе и Туапсинский район. Краснодар.
Шилов В.П., 1982. Топор майкопской культуры в Калмыкии // СА. № 2.
Шилов В.П., 1984. Работы Волго-Донской экспедиции // АО 1982 г.
Шишлина Н.И., 1992. Население прикаспийских степей в конце эпохи ранней бронзы // XVII КЧ по археологии Северного Кавказа. Майкоп.
Штейн С.В., 1882. О пещерах и могилах в Дагестане // V АС в Тифлисе: Тр. подгот. ком. М.
Щепинский А.А., 1965. Об элементах общности культур III–I тысячелетий до н. э. в Крыму и на Кавказе // Материалы сес., посвящ. итогам археол. и этногр. исслед. 1964 г. в СССР. Баку.
Яковенко Э.В., 1980. Новые данные о контактах населения Северного Причерноморья с Кавказом в эпоху энеолита // Кавказ и Средиземноморье. Тбилиси.
Äuräpää A., 1993. Über die Streitaxtkulturen in Russland // ESA Helsinki. VII.
Bahnam Abu Al Soof, 1975. Uruk pottery: Origin and distribution. Baghdad.
Bell J.S., 1841. Journal d’une Residence en Circassie pendant les années 1837,1838 et 1839. P.T. 1.
Betancourt Ph.P., 1970. The Maicop copper tools and their relationship to Cretan Metallurgy // American Journal of Archaeology. V. 74, N 4. October.
Bonstetten A. de, 1865. Essai sur les Dolmens. Geneve.
Braidwood R.J., Braidwood L.S., 1960. Excavations at the Plain of Antioch. Chicago.
Chantre E., 1885. Recherches Anthropologiques dans le Caucase. P.; Lyon. T. 1.
Deshayes J., 1960. Les ontils de bronze de l’Indus au Danube (IV on II millénaire). P. 1–2.
Erckert R. von, 1887. Der Kaukasus und seine Völker. Leipzig.
Filip Jan., 1966. Enzyklopädisches Handbuch zur Ur- und Frühgeschichte Europas. Pr. B. 1.
Frangipane M., Palmieri A., 1983. A protourban centre of the late Uruk period // Perspectives on protourbanization in Eastern Anatolia: Arslantepe (Malatya): An interim report on 1975–1983 campaigns. Roma.
Gimbutas M., 1956. The pregistory of Eastern Europe. Cambridge. Pt. 1.
Hancar F., 1937. Urgeschichte Kaukasiens von den Anfängen seiner Besiedlung bis in die Zeit seiner frühen Metallurgie. Leipzig.
Häusler A., 1963. Südrussische und nordkaukasische Petroglyphen // Wessenschaftliche Zeitschrift der Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg. Ges.-Sprachw. XII. H. 11.
Jegorov M., 1929. Ein Kurgan bei der Kirche der Kolonie Nikolaevsk // ESA. 4.
Jvaščenko M.M., 1932. Beiträge zur Vorgeschichte Abchasiens // ESA. 7.
Kenyon Kathleen M., 1971. Burial Customs at Jericho // Annual of the Department of Antiquites of Jordan. Amman. 16.
Kroupnov E., 1962. A propos de la Chronologie de l’Age du Fer an Caucase Nord // VI Congres International des Sciences Préhistoriques et Protohistoriques. Moscau.
Makkay J., 1983. Metal forks as symbols of power and religion // Acta archeologia Academia scientiarum Hungaricase. Bp. 35 (3).
Marigny Taibout de, 1821. Voyage en Circassie fait en 1818. Bruxelles.
Marcovine V.I., 1963. Quelques résultats des etudes sur les monuments mégalithiques du Caucase Occidental // Archéocivilisation: (Antiquités nationales et internationales). P. N 14–16.
Markovine V.I., 1974. Dolmens des monts du Pré-Kouban (Caucase Occidental): Bassin de la riviere Kizinka // Archéocivilisation. P. № 11–13. (Nouvelle sér.).
Markowin W.I., Muntschajew R.M., 1988. Kunst und Kultur im Nordkaukasus. Leipzig.
Milojčić V., 1955. Zur Zeitstellung der Hammerkopfnadeln // Germania. B.H. 3.
De Montpereux Dubois, 1843. Voyage autour du Cauxase, chez les tcherkesses et les abkhases, en Colchide, en Géorgie, en Armenii et en Crimee. P.T. 5.
Morgan J. de, 1889. Mission scientifique au Caucase. P.T. 1.
Munchaev R.M., 1991a. The Caucasus in the 3rd millennium B.C. // Perspectives in archaeological research in the USSR. Roma.
Munchaev R.M., 1991b. Nordkaukasien in Neolithikum, Chalcolithikum und Frühbronzezeit // Die Kupferzeit als historische Epoche. Bonn. T. 1.
Pallas P.S., 1803. Bemerkungen auf eine Reise in südlichen Stathalterschaften des Russischen Reiches in den Jahren 1793 und 1794. Leipzig. Bd. 2.
Shaeffer C.F.A., 1948. Stratigraphie Comparée et Chronologie de l’Asie Occidentale (III et II millénaires). Oxford.
Schmidt A.V., 1929. Die Kurgane der Stanica Konstantinovskajy // ESA. 4.
Stronach D.B. Development and diffusion of metal type in the Carly bronze age Anatolia // AS. Z 7.
Tallgren A.M., 1911. Die Kupfer und Bronzezeit in Nord und Ostrussland // SMYA. Helsinki. 25.
Tallgren A.M., 1925. Zur frühen Metallkultur Südrusslands // Studien zur vorgeschichtlichen Archäologie Alfred Götze zu seinem 60. Geburtstage. Leipzig.
Tallgren A.M., 1926. La Pontide prescythique // ESA. 2.
Tallgren A.M., 1929. Etudes sur le Caucase du Nord // ESA. 4.
Tallgren A.M., 1931. Zu der nordkaukasischen frühen Bronzezeit // ESA. 6.
Ufuk Esin, 1969. Kuantatif Spektral analiz yardimiyla Anatolu’da Baslangicindan Asur kolonileri cagina kadar bakir vetune Madenciligi, Cilt I; Kisim I Metin, analiz ve tipoloji kataloglari; Cilt II; Kisim II Resim ve Haritalar. Istambul.
Ufik Esin, 1984. Tepecik, Tulintepe (Altinova-Elazig), Degirmentepe (Malatua) // Arkeometri ünitesi Bilimsel Toplanti Bildirilen Ankara.
Virchow R., 1883. Das Gräberfeld von Koban im Lande der Osseter. Kaukasus. B.
Zakharov A.A., 1931. Contributions to the Archaeology of Daghestar (Kozubski’s excavations in Northern Daghestan) // ESA. 6.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги