Если я забуду тебя…

VI

Если вы живете в удовольствиях и не знаете сильных изменений судьбы, тогда молите богов, чтобы они никогда не посылали вам слишком больших успехов. Большего и неожиданного успеха надо бояться больше, чем поражения, потому что успех заставляет нас преувеличивать свои силы, пытаться совершить невозможное или противозаконное, и в конце концов как и Икар упал с высоты после попытки долететь до солнца, так и мы идем к полной катстрофе. Я сразу же предложил это поучение, когда размышлял о ходе войны между римлянами и евреями и о событиях, случившихся после поражения Цестия Галла. Именно полный разгром, глубина унижения, перенесенного римлянами, стали той приманкой, что довела евреев до гибели. Действительно, если какой-нибудь бог жалел бы уничтожить этот народ, вряд ли он смог бы сделать его конец более бесспорным, чем дав ему вначале войны вкус абсолютной победы. И это опьяняющее вино успеха полностью лишило евреев чувства меры, так что они утратили всякое представление о силе Рима и собственной слабости. Ликуя они решили, что все римские полководцы глупцы, вроде Цестия Галла, и забыли, что самая мощная империя мира располагает людьми, которые не являются не глупцами, ни мерзавцами, и что разгром одного легиона и выигранная война это вовсе не одно и то же. До чего же правильно было сказано, что тот, кто выигрывает первое сражение очень часто проигрывает последнее.

Когда новости о поражении Цестия Галла наконец-то были сообщены императору Нерону, он слегка отвлекся от развата, в который был погружен, и постарался найти полководца, который бы смог восстановить порядок в Иудее. Человек, которого он выбрал для выполнения этой задачи, происходил из малоизвестной сабинской семьи и звался Тит Флавий Сабин Веспасиан, полководец, отличившийся в военных кампаниях как в Британии, так и в Германии во время правления Клавдия. С моей точки зрения это был хороший выбор. В свое врем Веспасиан был большим другом моего отца, и дом, где он родился, находился всего в нескольких милях от нашего имения недалеко от города Реата. Как только трирема, доставившая полководца из Александрии, вошла в гавань Кесарии, я присоединился к легионерам, собравшимся поблизости, чтобы взглянуть на человека, которого так обласкала судьба. Через одного из трибунов мне удалось передать сообщение, что я, Луций Кимбер, сын его старого друга, служу в Двенадцатом легионе в Кесарии.

Как только Веспасиан узнал об этом, он послал своих людей, чтобы они привели меня во дворец прокуратора. Я обнаружил его окруженного офицерами высокого ранга, включая его сына Тита и многих трибунов. Не могу отрицать, что я был несколько смущен присутствием столь важных лиц, так как хотя опыт, полученный мною на начальном этапе мятежа, и делал меня в военном отношении ветераном, я был всего на всего юнцом перед людьми, окружающими Веспасиана, которого по большей части состарились в многочисленных кампаниях. Веспасиан сердечно приветствовал меня, собственноручно налил мне в кубок вина и предложил сесть. Затем он с нетерпением стал расспрашивать о своем старом друге Флавии Кимбере, и я рассказал ему, что и мой отец, и мой брат были убиты во время мятежа, и что теперь я один являюсь носителем нашего имени. Эта весть возбудила в Веспасиане негодование, особенно когда я поведал ему об избиении римского гарнизона в Иерусалиме. Однако, у меня не было намерения возбуждать дальнейший гнев римлян против евреев, ведь, как вы знаете, мои симпатии были разделены, и я все еще надеялся, что мятеж удастся подавить без большого кровопролития. И потому я рассказал о событиях, которые привели к беспорядкам и описал нетерпимость Гессия Флора.

— Мятеж, — говорил я, — дело рук фанатиков и грабителей, этих зелотов и сикариев. Если бы власть была у первосвященников и фарисеев, был бы заключен мир и установлен порядок. Было бы трагично, если бы целая страна была разрушена из-за проступков кучки фанатиков.

Веспасиан согласился с этим, но добавил, что если мятеж быстро распространится и охватит не только Иудею, но и Галилею, Самарию и Идумею, то ему придется предпринять жесткие меры для восстановления порядка. Недопустимо, заявил он, чтобы римляне, разбившие в боях величайшие народы, терпели неповиновение такого маленького народа как евреи. Сразу стало очевидно, что имеет в виду Веспасиан, так как римляне решительно поднялись, вознамерившись полностью подавить бунт. Весь день по улицам Кесарии сновали вооруженные люди. В добавлению к нашему несчастному Двенадцатому легиону, который после позорной утраты орлов стал посмешищем для римской армии, Веспасиан привел с собой Пятнадцатый легион, знаменитый своей доблестью. А его сын Тит добавил к этому числу еще Пятый и Десятый легионы, доставленные морем из Александрии. Три царя — Агриппа, Антиох и Соем — вновь предложили огромные множество полуобученных всадников и аравийских лучников. Веспасиан принял эти войска без особого восторга, так как не особенно врил в воинские способности этих вспомогательных войск. Когда же цари сказали ему, что желают сопровождать свои войска, он вежливо посоветовал им оставаться дома и заниматься своими царствами. Фактически, он дал понять, что в этой компании никогда не будет пяти главнокомандующих.

Как же влияет на войско великий полководец! Даже в лучших условиях армия Цестия Галла была всего на всего неорганизованной толпой. Армия Веспасиана по контрасту была необыкновенно эффективной военной машиной. Решив раз и навсегда избавиться от позора предыдущего поражения, Веспасиан не давал войскам передышки, он беспрестанно мурштровал их и обучал всем аспектам военного искусства. Ни одна деталь не прошла мимо его внимания, и он не щадил себя, лишь бы войска имели достаточно провианта. Он всегда был среди войск, и говорил он не только с трибунами и центурионами, но и с простыми легионерами, деля с ними все трудности маневров, проводимых в Сирии, которые и правда до того напоминали настоящую войну, что в учебных сражениях несколько человек погибли. Ничего он не требовал с большей суровостью, чем немедленного подчинения приказам и постоянной готовностью ко всему. В лагере часто раздавались неожиданные тревоги, учебные сражения начинались в любое время дня или ночи. Легионеры должны были находиться в состоянии постоянной готовности к маршу, и он лично вел их, иногда всю ночь пешком, чтобы совершить неожиданное нападение в намеченном месте. Под влиянием усиленной дисциплины войско, испорченные командованием Цестия Галла и Гессия Флора, вновь обрели мужество и стали выглядеть и действовать, как полагается римским войскам. Однако Двенадцатый легион по прежнему шел без орлов, и Веспасиан не позволял им получить новые орлы, до тех пор, пока они доблестью не искупят позорного поражения от рук сикариев.

Не будет ничего плохого, если я кратко опишу внешность Веспасиана и его сына Тита, которым было суждено поднять из грязи венец Цезарей, брошенный туда Нероном и подобными ему, и которые восстановили блеск империи, существовавший при Августе. Веспасиан говорил на латинском языке с сильным акцентом, характерным для обасти сабинян. В то время, когда он принял командование в военной компании против евреев, ему было за шестьдесят, он состарился в военных лагерях и сражениях во многих войнах. Лицо его было широким, кожа морщинистой, дубленой, с застывшим на лице выражением человека, тужащегося на горшке, так что кто-нибудь из его друзей мог пошутить, спросив: «Вы всегда облегчаете желудок?». Его внешность больше подходила процветающему крестьянину, а не великому полководцы, его вкусы были самыми простыми, а поведение непритязательно. Он не пытался, как Нерон, заниматься искусством, и когда перед ним появлялись поэты, чтобы прочесть свои стихи, или же ораторы для чтения своих декламаций, он обычно засыпал и так громко храпел, что оратору приходилось кричать, чтобы расслышать собственный голос. Такое поведение не было умышленным и, проснувшись, он смиренно извинялся за свою невежливость, а затем опять засыпал, как только оратор возобновлял свои декламации. Строгий в вопросах дисциплины, когда дело касалось легионов, по природе он был добр, не обладая тем жестким мстительным духом, что проявляли Тиберий, Калигула и Нерон. Его недостатком, если это вообще можно назвать недостатком, была скупость, ему тяжело было расставаться с монетой, попавшей ему в руки. Но учитывая жалкое состояние государственных финансов, доставшееся в наследство после всех выходок Нерона, его скупость была скорее достоинством, чем пороком. Для человека его возраста его физическая выносливость была поразительна и вызывала всеобщее восхищение, ведь он превосходил своих солдат и в марше, и в верховой езде, весело перенеся трудности, которые казались им почти непереносимыми.

О сыне Веспасиана Тите невозможно говорить без восторга, потому что это был тот человек, которого сама природа предназначила для важной роли на сцене жизни. К тому времени, когда он прибыл в Кесарию с легионами из Александрии, ему было тридцать лет — красивый, хорошо сложенный мужчина, двигающейся с удивительной грацией и достоинством, как человек, хорошо осознающий свою власть, но слишком скромный, чтобы ее подчеркивать. Хотя он был невысок, он был необычайно силен и прекрасно владел всеми видами вооружений, был замечательным наездником. Его память была поразительной. Он имел способности почти во всех искусствах, с равной готовностью произнося речи и сочиняя стихи по латыни и по гречески. Он обладал также удивительной способностью имитировать почерки, что давало ему возможность часто шутливо говорить, что если он потерпит неудачу во всем остальном, он всегда сможет заработать на жизнь подделками. По своим склонностям он был милосерден до того, что это превращалось в недостаток, так как во время осады Иерусалима он не один раз ставил под угрозу собственные войска, стараясь избежать разрушения города. Однако, надо признать, что у него была слабость к разгульному образу жизни в те периоды, когда он не был занят серьезными делами. Его пиры длились до рассвета, и он развлекался не только с девушками, но и с евнухами, которых у него было очень много. Его страсть к царице Беренике, сестре Агриппы, была хорошо известна, но человек вряд ли бы был человеком, если бы не обладая парочкой слабостей.

Незадолго до того, как должна была быть проведена большая атака, Веспасиан вновь вызвал меня во дворец прокураторов. Я нашел его сидящим в небольшой комнате вместе с Титом, обсуждающим стратегию предстоящей кампании. По отцовски взяв меня за руку, Веспасиан со следующими словами подвел меня к сыну:

— Это молодой ветеран войны в Иудее, который видел, как сикарии убили его отца, а зелоты — брата. Он знает Иерусалим и многие его секреты. Он сын моего старого друга Флавия Кимбера, с которым я мальчишкой играл на улицах Реаты. Тит, я поручаю его твоим заботам, в качестве члена твоего личного штаба, так как он говорит по-еврейски, а в войне чем лучше ты понимаешь противника, тем больше твои шансы на победу.

Так судьба улыбнулась мне, приблизив к Титу, на чьи плечи позднее легло все ведение войны. В то время он командовал Пятым легионом, и я не знал ни одного римского полководца, который командовал бы своими войсками более доблестно. Существует много полководцев вроде Цестия Галла, которые предпочитают вести военные кампании в удобных палатках, не сталкиваясь с риском и опасностями на полях войны. Тит был не таким. Он отбирал и обучал отряд кавалерии и лучников, которые составляли ударную силу его легионов. С этим отрядом он врывался в сражение, используя своих хорошо обученных кавалеристов для поддержки тех частей, чьи ряды начинают подаваться назад. Он всегда был в гуще сражения и был открыт для всевозможных опасностей. Я несколько раз видел, как он был полностью окружен врагом, и ему грозила неминуемая гибель. Однако удача сделала его своим любимцем, и хотя он то и дело подвергался опасностям, он ни разу не был ранен. Что касается меня, то членство в личном штате Тита заставило меня приобрести умение как в обращении с оружием, так и в искусстве войны. Особенно я стремился изучать машины, используемые римлянами для взятия укрепленных городов, так как предполагал, что нашей самой сложной задачем будет взятие городских стен, и в этом я не ошибся.

К весне наши войска были полностью обучены и готовы к действию. После этого мы прошли маршем из Сирии в Галилею, которая будучи самой северной тетрархией, должна была быть подчинена первой, чтобы когда Веспасиан пойдет на Иерусалим не получить удар в спину.

Ныне Галилея разделена на верхнюю и нижнюю часть, с севера гранича с Финикией, на юге с Самарией, а на востоке с Иорданом и Геннесаретским озером, которое иначе называют Тивериадским морем. Из всех еврейских земель эта самая плодородная местность, самая разнообразная и самая красивая. Эту землю можно было бы назвать местом самых честолюбивых устремлений природы, потому что столь богато разнообразие ее растительности, что кажется, будто Натура старается превзойти саму себя даже в том, чтобы насильно свести вместе те растения, что обычно не растут рядом. Почва здесь столь плодородна, что на ней разрастаются все виды деревьев, а температура воздуха — столь смешанна, что прекрасно соответствует всем этим видам. Например, грецкий орех, для которого нужен холодный воздух, просто процветает здесь, а рядом финиковые пальмы, которым требуется жаркий воздух, и фиговые деревья, оливы, для которых необходим более умеренный климат. Именно это счастливое состязание многих климатов, словно каждый из них утверждает свои права на эту землю, обеспечивает это плодоносящее разнообразие, превосходящее все ожидания человека, и сохраняет его самым чудесным образом. Виноград и фиги плодоносят здесь десять месяцев в году, да и другие фрукты тоже долго приносят урожай.

Более того, Галилея полна естественных чудес, большая часть которых находится у Геннесаретского озера. Озерная вода здесь очень вкусная и приятная для питья, так как со всех сторон озеро является чистым и окружено песчаным берегом. Воды его всегда холодные, чем можно было бы ожидать, и сохраняют свою прохладу даже после того, как воду разливают в кувшины. В водах озера водится много разнообразной рыбы, вкус которой славится по всей Иудее. Именно отсюда начинает свой бег река Иордан, священная для евреев, происхождение которой столь загадочно, что кажется, будто она берет начало из красивой пещеры у Панейона[40], откуда Иордан течет в болотистое озеро Семех[41], потом в Геннесаретское озеро, а оттуда вдоль восточной границы Иудеи изливается в соленое Асфальтовое озеро. Фактически, река таинственным образом поднимается из маленького озера, называемого Чашей, которое и вправду напоминает чашу, будучи абсолютно круглым. Вода в нем всегда стоит на одном уровне и никогда не переливается. Вот из этой чаши до пещер Панейона и течет скрытая под землей река Иордан, что было выяснено, когда в воду Чаши бросили мякину, позднее всплывшую в Иордане[42].

И теперь эта богатая земля Галилеи после начала восстания оказалась под управлением еврейского полководца Иосифа бен Маттафия, который позднее перейдя к римлянам сменил имя на Иосифа Флавия. Это был человек, который одно время жил в Риме, был принят при дворе Нерона и обласкан его женой Попеей. Будучи знаком с военным искусством римлян, он обучал галилейское войско на римский манер и старался противостоять нашим силам теми же маневрами, что использовали мы. Однако, в этом он не стяжал больших успехов, так как евреи не склонны к дисциплине и редко придерживаются приказов, будучи очень импульсивными, трудно контролируемыми и любящими не подчиняться распоряжению своих офицеров. И потому мы без особого труда справились с войсками Иосифа и прошли по Гилилее, опустошая окрестности. Нельзя было не печалится, видя опустошение, пришедшее в это цветущее место, видя, как вырубаются сады и виноградники, разрушаются деревни, вытаптываются посевы, а у жителей отнимают запасы продовольствия, чтобы кормить завоевателей. Вскоре нам уже нечего было захватывать в Галилее, кроме укрепленных городов Иотапаты, Гамалы и Гисхалы, из которых самым важным городом была Иотапата, потому что именно в этом городе укрывался Иосиф с остатками своего войска.

Для осаждающих Иотапата была просто кошмаром, ведь со всех сторон она была защищена природой, будучи воздвигнутой на вершине горы и окруженной отвесными скалами. Только на севере можно было приблизиться к городу, но подход преграждался мощной стеной. Мучения, которые нам пришлось вынести под этими стенами, и правда вызывают страх. Наши тараны колотили в эту стену двадцать дней, лишь для того, чтобы за проломом открылся до того крутой путь, что легионеры с трудом могли подняться по нему. Когда солдаты начали карабкаться по скале, защитники нагрели большие котлы с маслом и вылили их на головы римлян, из-за чего те упали вниз, корчась словно гусеницы. Обжигающая жидкость въелась в их плоть под доспехами, так что они не могли избавиться от мучений иначе, чем призвав своих товарищей перерезать им горло и тем самим положить конец их страданиям. Этот опыт сильно обескуражил легионеров, и я не могу сказать, как долго бы продлилась наша борьба в этом проклятом месте, если бы из города к нам не перебежал человек и не посоветовал, что когда часовые защитники уснут, мы могли бы незамеченными войти в город.

Той же ночью мы, самые близкие последователи Тита, приготовились сопровождать его в город Иотапану. Прокравшись через пролом в стене, мы взобрались на крутой склон и приблизились к крепости. Словно для того, чтобы помочь нашему плану, на город опустился туманный покров, приглушающий звук наших шагов. Когда розовый восход окрасил туман в алый цвет, мы пробрались в крепость и обнаружили, как и утверждал информатор, что изнуренные часовые, растянувшись спят на полу. Мы все собрались и по знаку Тита одновременно перерезали их глотки. Затем, пока разгорался рассвет, мы ввели в город свою армию, и когда жители проснулись, они обнаружили римлян внутри городских стен. Когда они выбегали из своих домов, мы убивали тех, кто оказывал сопротивление. Захваченных мужчин заставляли прыгать через обрывы, опоясывающие город, что вызывало у легионеров спортивный интерес. Молодых женщин и детей увели в плен. Так мы захватили город Иотапату.

Везде мы искали Иосифа бен Маттафия, но не могли обнаружить, пока группа солдат не обнаружила молодой женщины, поднимающейся из земли вроде Прозерпины из преисподнии. Тут мы обнаружили пещеру, в которой прятались полностью вооруженные люди. Наши солдаты сразу побежали за хворостом, намереваясь уничтожить их с помощью пламени, потому что никто не осмеливался войти в пещеру, боясь, что его изрубят в куски. Когда до Веспасиана дошла весть об их плане, он немедленно поспешил к пещере и приказал легионерам бросить факелы, пока он не выяснил место пребывания Иосифа бен Матафия. Затем, повернувшись к молодой женщине, он велел мне спросить по арамейски, не в пещере ли Иосиф бен Маттафия. Она ничего не ответила на мой вопрос, что разгневало Веспасиана. Он велел солдатам раздеть девушку и принести орудия пыток, которые обычно используются, для того чтобы развязать зыки слишком молчаливым пленникам. При виде этих орудий она неожиданно стала очень разговорчивой и заявила, что Иосиф и правда в пещере и хочет перейти к римлянам, но находящиеся с ним евреи отказываются отпустить его, клянясь убить его как предателя прежде, чем он покинет их. Я перевел эти слова Веспасиану, который послал меня и трибуна Никанора ко входу в пещеру, где мы, подняв правые руки, поклялись Иосифу в его безопасности, если он выйдет. Я не сомневался, что Иосиф поверит Никанору, потому что они были знакомы в Риме, однако же он не мог бежать от людей, которые были с ним.

Иосиф был родом из семьи священников, он был фарисеем и обучался их самым тайным учениям. Кроме того он следовал духовной дисциплине ессеев, которой, как говорят, удостаивались тем, что обладали способностью предсказывать образы грядущего. И он, находясь в крайне бедственном положении, страстно молился Богу и войдя в состояние экстаза, что иногда случается с людьми, подвергающимися великой опасности, осознал, что смерть не коснятся его — Бог сохранит ему жизнь, чтобы он мог стремиться к спасению своего народа. И потому он предложил своим людям сыграть с ним в кости, и если его очко будет меньше, чем у них, они смогут перерезать ему горло, но если он выиграет — он сможет зарезать своего противника, что было довольно справедливо, так как все они были отчаянными людьми, решившими скорее умереть, чем попасть в руки римлян.

Когда наши солдаты услышали об этой игре, они столпились у входа в пещеру, чтобы посмотреть, что происходит внизу, и я не могу припомнить более волнующей игры в кости. Удача Иосифа казалась чудом, потому что каждый раз, когда он бросал кости, очко, которое ему выпадало, было выше, чем у его противника, который после этого вытягивал шею и был должным образом заколот. Так все и шло, пока в пещере невзгромоздилась гора трупов, а каменный пол не стал липким от пролитой крови. А в центре этой бойни сидели лишь два человека — Иосиф и последний из его людей. Напряжение среди зрителей достигло предела, когда солдаты заключали пари на то, будет ли Иосиф бен Маттафий в последнем броске победителем или нет. Но он, отбросив кости, приставил оружие к горлу своего товарища и умолял его во имя всемогущего Бога не рисковать своей жизнью, а принять милость Рима. У легионеров вырвался недовольный крик, они были возмущены прекращением столь интересной игры и презрительно упрекали Иосифа в трусости. Веспасиан, услышав шум, приказал, чтобы оба немедленно поднимались из заваленной трупами пещеры, и чтобы им дали чистую одежду и еду. Таким было удивительное спасение Иосифа Флавия, но я не могу сказать, было ли это результатом божественного проведения или же феноменальной удачей.

Веспасиан велел мне сблизиться с Иосифом, и хотя ноги пленника были скованы цепями, с ним обращались с большим уважением, чем с другими пленниками. От него я узнал многое о еврейской религии, которую очень хотел понять, ведь как я уже говорил, этот Иосиф был священником и изучал таинства как фарисеев, так и ессеев. Рассматривая таинство есеев и власть по предсказыванию будущего, который, как утверждают, они обладают, я убежден, что Иосиф действительно имел такие способности и довольно странно их использовал. Когда Веспасиан сказал ему, что отправит его к Нерону, он попросил о личной встрече с Веспасианом и Титом, на которой я присутствовал как переводчик, потому что в то время Иосиф очень плохо говорил по гречески. А он, устремив странный взгляд на Веспасиана и, как казалось, найдя в себе что-то вреде внутренней силы, объявил, что Веспасиану нет нужды отправлять его к Нерону, потому что дни Нерона сочтены.

— Ты, Веспасиан, будешь Цезарем, — провозгласил он. — А пока можешь заковать меня самыми тяжелыми цепями, сторожить еще тщательнее, потому что ты не только мой господин, но и хозяин земель, морей и всего человечества. И, конечно, если от имени Бога я говорю то, чего нет, то я заслужу наказание самым строгим заключением.

Речи Иосифа Флавия была встречена Веспасианом с некоторым скептицизмом, так как он не сомневался, что этот еврей старается просто польстить ему. Тем не менее он провел расследование среди людей, захваченных нами в Иотапате, и обнаружил, что Иосиф предсказал, что город будет взят на сорок седьмой день осады, и что он сам будет живым захвачен римлянами. После этого Веспасиан почувствовал больше уважения к пророческому дару Иосифа и всегда держал его при себе, хотя и закованного, так как не желал видеть, как он сбежит.

Захватив последние укрепления Галилеи, Веспасиан обратил внимание на три другие тетрархии. И такова была энергия его бонвых действий, что в течении года Самария и Идумея были покорены. В самой же Иудее единственной крепостью, остающейся в еврейских руках, был Иерусалим.

Как раз в это время в Риме начались потрясения, которые положили конец правлению династии императоров Клавдиев и подготовили основу для восхождении династии Флавиев. Веспасиан вернулся в Кесарию и стал готовить армию к последнему походу на Иерусалим, когда неожиданно в городе появился Лициний Муциан, ставший правителем Сирии вместо Цестия Галла. Этот человек был старым надежным другом Веспасиана и обладал большим влиянием в Риме. Он появился во дворце прокураторов в середине пира, устроенного Веспасианом для своих офицеров, и подойдя к полководцу, объявил голосом, который все услышали, что из Рима прибыл гонец, привезший весть о смерти Нерона. И когда мы вытаращив глаза собрались вокруг него, он сообщил нам некоторые детали о том, как сенат объявил Нерона врагом народа, и как он был приговорен к смерти по закону предков. Однако этот вид казни не показался Нерону привлекательным, так как обычно приговоренного раздевали догола и закрепляли его шею в вилкообразном столбе. А потом перед собравшимся народом розгами засекали до смерти, процедура, занимавшая несколько часов и предлагавшая народу увлекательное зрелище.

— Ха-ха, ему это не понравилось! — кричал Муциан. — Он бежал из Рима на виллу Фаона и велел выкопать себе могилу, а пока копал, все время пел, лепетал и восклицал: «Какой артист умирает!» Но даже когда его могила была закончена, он не мог собраться с мужеством самому положить конец своей жизни, все время возился с кинжалами, которые принес, проверяя их острие, чтобы убедиться, достаточно ли они наточены. Затем, он услышал приближающийся стук копыт, это подъзжали всадники, чтобы взять его, и простонал стих из Илиады: «Топот быстроногих лошадей звучит в моих ушах». Он опять приставил к горлу кинжал, но даже тут не мог найти мужества, чтобы заколоться, пока Эпафродит, его секретарь, не толкнул его руку, так что кинжал перерезал горло Нерона, хотя и не очень аккуратно. Люди так обрадовались, услышав о его смерти, что надели фригийские колпаки. В то же время ему устроили прекрасные похороны. Они стоили двести тысяч сестерциев.

Такова была смерть существа, которого мой отец справедливо называл «римским мясником». Он умер через четырнадцать лет после восхождения к власти, на тридцать втором году жизни и с ним пресеклась династия императоров Клавдиев. Как только Муциан закончил говорить, все мы устремили свои глаза на Веспасиана, ведь мы знали, что у Нерона не было наследников, и корона Цезаря лежала, если можно так выразиться, в сточной канаве, где ее мог подобрать любой полководец, у которого было достаточно легионов, чтобы поддержать свои притязания. Но казалось Веспасиана не привлекала слава императора, и он спросил Муциана, кто участвует в этой гонке. Услышав, что Гальба, которого поддерживают испанские легионы, является наиболее приемлимым кандидатом в императоры, он заявил, что если Гальба жаждет заполучить это достоинство, то он сможет его получить. И больше ничего не говорил о возможности стать Цезарем.

Тем временем дела римлян пришли в полный беспорядок, и гражданская война в Италии столь расширилась, что Веспасиан, всесто того, чтобы идти на Иерусалим, оставался в Кесарии, держа в готовности легионы на случай необходимого действия. Не успели пройти несколько месяцев, как в Риме на форуме был убит Гальба. Императором стал Отон. Но на этом несчастья Рима не закончились. Легионеры, находящиеся в Германии под командованием Вителлия, не желавшие признавать Отона, взбунтовались и выступили против императора, разбив его войска и вынудили его покончить жизнь самоубийством. В Италии воцарилась такая неразбериха, что оба, и Тит и Муциан уговаривали Веспасиана идти на Рим, потому что выходки Вителлия было до того скандальны, что казалось, он станет вторым Нероном.

— Этот обжора проглотит всю империю! — кричал Муциан. — Он устраивает по четыре пира в день и каждый стоит четыреста тысяч сестерциев. Да ведь просто для того, чтобы отпраздновать его прибытие в Рим, ему подали две тысячи отборных рыб и семь тысяч птиц. В одном блюде он смешивает печень щуки, мозг фазана и павлина, молоки миноги и языки фламинго — все это доставляет ему на специальных тритемах со всех концов империи, от Парфии до Геркулесовых Столбов. Он столь же жесток, сколь и жаден, и столь же ленив, сколь и жесток. Неужели ты будешь сидеть и бездействовать, когда богатство империи исчезает в желудке этого обжоры?

Тут Веспасиан вздохнул, ведь он был скуповат, и всякая расточительность сильно расстраивала его. И все же, когда его принялись с большим жаром уговаривать принять титул Цезаря и выступить против Вителлия, он сморщился и шутливо объявил, что поседев среди опасностей войны, он хочет мирно умереть в своей постели.

— Вспомните, — говорил он, — как умирали Цезари. Со времен Тиберия ни один из них не умирал естественной смертью. Разве Калигула не был заколот, а Клавдий отравлен, Нерон принужден покончить с собой, Гальба убит, а Отон тоже доведен до самоубийства? И я должен добавить к списку жертв еще и имя Веспасиана?

Так он отвергал наши предложения.

Когда офицеры узнали о решении Веспасиана, они были вне себя от гнева, потому что были твердо убеждены, что их командующий должен стать императором. К тому же в то время существовало множество пророчеств, что в Иудее появится великий царь и будет править миром, это пророчество евреи принимали на счет своего Мессии, а наши легионеры относили к Веспасиану. Из-за того что он отклонил такую великую честь около сотни солдат вне себя от гнева ворвались во дворец прокуратора и окружили Веспасиана, приставив свои мечи к его горлу и поклялись, что вонзят их в его плоть, если он не примет титула Цезаря. А он с благородством и юмором, редким в столь неприятный момент, попросил их убрать свои мечи, потому что они его щекочут. А затем в мгновенье ока он назвал их многими нелестными именами за то, что они дерзнули щекотать своими мечами шею их старого полководца.

— Но раз уж я умру в любом случае, — сказал он, — я могу принять ваше предложение и умереть Цезарем.

После его слов они чуть не сошли с ума от радости. Подняв его на плечи, они пронесли его по всему лагерю, а затем по главным улицам Кесарии. И весь город гремел от криков «Слава Цезарю!», и всю ночь длилось ликование, потому что солдаты обожали Веспасиана.

Несколько днями позже, когда все было готово к его отправке в Италию, чтобы вести легионы в Мезии[43] против Вителлия, Веспасиан вызвал меня и велел своим слугам привести и Иосифа. Повернувшись к своему сыну Титу, стоящему рядом, он сказал:

— Разве не должен этот замечательный предсказатель, который так правдиво предвидел будущего, быть освобожден от своих уз и получить свободу?

Он вызвал кузнеца, и железные цепи были сбиты с ног Иосифа. Затем Веспасиан спросил, как долго будет править в качестве Цезаря, что смутило Иосифа, так как в этот момент его пророческая сила не действовала. Но учтя возраст Веспасиана, он сделал предположение и сказал, что десять лет, и это было не так уж и далеко от истины.

Веспасиан передал Титу всю задачу по завершению войны в Иудее и дал ему несколько дельных советов.

— Старайся, — говорил он, — как можно меньше разрушать. Разоренные провинции не могут платить. Ты не сможешь выдоить корову, если отсечешь ей вымя.

Таким был типичный деревенский юмор Веспасиана, а также его заботы о деньгах, ведь он понимал необходимость доходов. Позднее, став Цезарем, он установил плату за общественные туалеты, не считая эту субстанцию столь низкой, чтоб ее нельзя было трансформировать в золото.

Что же до дальнейших действий Веспасиана, о том, как его сторонники разбили силы Вителлия у Кремоны и убили в Риме самого Вителлия, то все эти события хорошо отображены другими авторами и не имеют связи с моим рассказом, за исключением того, что они показывают правдивость пророчества Иосифа. Для римлян возвышение Веспасиана означало окончания длиной ночи ужаса и жестокости, длившейся почти пятьдесят лет — практически с последнего периода правления Тиберия. Но если над Римом солнце восходило, то оно заходило над Иерусалимом, причем так трагично и в такой крови, что я был обеспокоин.

Лишь к весне первого года правления Веспасиана[44] Тит смог наконец приступить к последней фазе компании в Иудее, так как неясность исхода борьбы Веспасиана с Вителлием заставляла его держать свои легионы в постоянной боеготовности, чтобы в случае нужды бросить их на помощь отцу. Однако к весне все было готово, легионы отдохнули и получили подкрепление, и стальная петля римской силы готова была захлебнуться вокруг города. Об условиях жизни в Иерусалиме, восторжествовавших в то время, поведал мне Горион бен Никодим, бежавший из города и нашедший убежище у римлян за пару дней до начала нашей кампании в Иудее. Горион бен Никодим был одним из тех молодых еврейских аристократов, что в добрые старые довоенные времена посещал пиры Мариамны, и которого вместе с другими послами Синедрион отправил дать клятву Метилию в тот роковой день сдачи дворца Ирода. Этот человек, отчаявшись от существующего положения вещей и обнаружив, что подвергается постоянной опасности погибнуть из-за своей принадлежности к партии друзей Рима, в конце концов бежал из Иерусалима и укрылся в горах. Окрестности Иерусалима были до того опустошены, что даже дикие звери умирали в полях, и он добрался до Кесарии, находясь на грани голодной смерти. Запасы, которые он взял с собой из города, были украдены разбойниками, которые чуть ли не до смерти избили его. Когда солдаты обнаружили его, ползущего по брусчатке перед дворцом прокуратора, так как он был слишком слаб, чтобы стоять, они отнесли его, как он и просил, к Титу. Я как раз был там, когда его внесли в комнату, и я даже не узнал в этом оборванном, окровавленном скелете того самого Гориона бен Никодима, который когда-то пировал у Мариамны, надушенный и напомаженный, с бородой, завитой по моде халдеев, наряде, сотканном из серебряных нитей. Когда ое увидел меня, его глаза расширились от ужаса, ведь он думал, что я призрак, восставший из мертвых, чтобы преследовать его. Он сам видел, как меня убили во время избиения римского гарнизона, и как Мариамна вынесла меня за город, чтобы там похоронить. Взяв его за руку, я успокоил его и заявил, что ему не надо бояться, что рана, полученная мною от Элеазара, не была смертельной. Затем я обратился к Титу и попросил разрешения взять Гориона бен Никодима, перевязать его раны, накормить и напоить его, прежде чем он поведает нам о событиях в Иерусалиме.

Когда позднее мы вновь собрались в зале с колоннами, из которого открывался вид на гавань Кесарии, мы ожидали рассказа Гориона бен Никодима. Он частично оправившись в результате заботы врача-грека, принадлежащего Титу, полулежал среди нас, его лицо поблескивало от притираний, глаза были все еще впалыми и хранили выражения человека, который видел такое, что лучше бы забыть. Воздев руки к небесам, он оплакивал оставленный город, говоря:

— Несчастный Иерусалим, какое зло сотворено в твоих стенах! Как можешь ты надеяться избежать Божьего гнева, когда твои собственные дети рвут тебя на части и нечестиво оскверняют твои святые места. О Цезарь! — воскликнул он обращаясь к Титу — мы всегда называли Тита Цезарем, хотя фактически он был только сыном Цезаря — Скорее спеши к Иерусалиму, чтобы освободить его от страданий, которые навлек на него его собственный народ, ведь ни одно чужеземное войско не могло бы быть более жестоким, чем те разбойники, что теперь хозяйничают в городе.

Тит серьезно посмотрел на Гориона бен Никодима и спросил, считает ли он возможным сохранить город.

— Мой отец не желает, — заявил он, — и я не желаю, чтобы город лежал в развалинах или был разрушен священный Храм. Я сделаю все, что возможно, чтобы сберечь город. Потому что какую пользу принесет нам, римлянам, разорение земли и превращение населенных городов в места смерти? Можно ли получить дань с трупов? И разве прославится империя, руша все вокруг? Этот мятеж начался в правление Нерона и возник из-за безобразного правления Гессия Флора. Но Нерон мертв, и Флор мертв, и правлению ужаса и зла пришел конец. Чего намереваются достичь евреи, бросая вызов Риму? Мой отец не мстителен. Мы лишь желаем, чтобы евреи признали власть прокураторов, и мы позаботимся, чтобы это был добродетельный человек, а не второй Флор. И мы хотим, чтобы они заплатили дань, в оплату той защиты, что они получат, от их врагов. Римские войска ведут сражения, которые при других обстоятельствах им пришлось бы вести самим. Потому взимаемая Римом с правинций дань, является платой за предоставляемую защиту. Без наших легионов они будут сметены варварами, которые словно волки поджидают на дальних границах, готовые ворваться и уничтожить нашу цивилизацию.

На эти слова Горион возблагодарил Бога за то, что он поместил на место Цезаря такого мудрого человека.

— Если бы еврейский народ имел настоящих вождей, — произнес он, — мудрость ваших целей была бы чевидна для каждого. Как может один город устоять против всей мощи Рима, и что нам пользы, если Иерусалим будет разрушен? Но увы! Мы словно тело без головы.

Он стал более подробно описывать положение в Иерусалиме. Город, говорил он поделен на части между тремя военными силами, каждая из которых в равной степени разрушительна. Элеазар[45] и стража Храма заняли Святилище, зелоты под предводительством Иоанна Гисхальского заняли портики Храма, а Симон бен Гиора занял Верхний и Нижний город. Многие священники и большинство влиятельных людей убито зелотами вскоре после избиения римского гарнизона. Отчаявшись в усилиях контролировать зелотов, Элеазар и первосвященник Маттафий позволили Симону бен Гиоре и его сикариям войти в город. Они и правда вытеснили из города зелотов, загнав их за портики Храма, но они также потеснили Элеазара и его храмовую стражу за стены Святилища. Когда они изгнали зелотов и установили контроль над Верхним и Нижним городом, они выступили против первосвященника Маттафия и без всякой жалости убили его и двух его сыновей. И все, кто принадлежал к проримской партии, и еще не были убит зелотами, нашли свою смерть или же были брошены в тюрьму.

— Мы, — воскликнул Горион, искренне обращаемся к Титу, — те, что имеем состояние в Иерусалиме, от души считаем тебя освободителем города. Точно так же как туша разрывается шакалами, так и город раздирают на части, захватившие власть преступники. Нигде миролюбивые жители не могут найти защиту, потому что зелоты обрушились на город с горы Мория. А то, что упускают зелоты, довершают сикарии. Зернохранилища, достаточные для того чтоб вынести осаду, уничтожены. Даже во внутренних дворах Храма нет безопасности, потому что все священники у алтаря беззащитны перед убийственными балистами Симона бен Гиоры. Все то оружие, что римляне хотели использовать против нас, мы теперь используем друг против друга! И мы используем его даже безжалостней, потому что они по крайней мере щадили Храм. Но Симон бен Гиора, в яростных попытках выбить оттуда Элеазара и зелотов, не столь сдержан и безжалостно швыряет камни в священный Храм. Увы, несчастная страна, какая сила сможет спасти тебя от подобного зла?!

Горион бен Никодим больше не мог говорить, он спрятал лицо в ладонях и заплакал. Иосиф тоже не мог сдержать своих слез, и отвернулся, вытирая рукавом глаза. Тит, обнаруживший себя в странном положении человека, на которого смотрят как на защитника того самого города, на который он собирался напасть, как мог утешал их.

— Я не могу не думать, — произнес он, — что Бог, которому вы поклоняетесь, и который так часто выводил вас из опасностей, придет к вам на помощь и по крайней мере защитит свое собственное Святилище. Бесспорно, в Иерусалиме должны остаться люди, которые не утратили здравого смысла, и которые могут убедить народ подняться против преступников, и тем самым спасти и свои жизни, и свой священный город. И потому не отчаивайтесь. Завтра мои легионы выступят против Иерусалима и через несколько дней подступят к его стенам. Я не предприму никаких усилий против городских укреплений, пока не использую все возможные средства для заключения мира. Может быть, преступники, о которых ты говорил, и кажутся неисправимыми, но вид римских легионов может заставить их призадуматься. Силы, которые я поведу против города, нельзя презирать, как ты убедишься, когда завтра они выйдут из Кесарии.

Тит не преувеличивал. Редко мне приходилось видеть зрелище, внушающие большее благоговение, чем эти четыре легиона со вспомогательными силами — армия, превышающая шестьдесят тысяч человек — которые вышли из Кесарии в направлении Иерусалима. Впереди, словно подвижный щит, двигалась кавалерия и лучники, чьей задачей было разведывать засады, поскольку Тит был расчетливым полководцем и не желал привести свои войска в ловушку, как это сделал ленивый глупец Цестий Галл. За ними двигались тяжело вооруженные пехотинцы. Они находились здесь для защиты мастеровых, чья задача заключалась в подготовке дороги для марша легионов, потому что римляне никогда не продвигаются без предварительного расчищения дорог, чтобы вся масса войска могла двигаться без всяких препятствий. За ними двигался главнокомандующий, окруженный копьеносцами и другими войсками, вооруженными пиками, за которыми следовала кавалерия легиона. Потом везли гигантскую балисту с метательными камнями, каждая машина возвышалась над марширующими солдатами, и их тянули множество мулов. Дальше следовали штандарты, перед которыми вышагивали трубачи, окружая орлы, находящиеся во главе каждого римского легиона, которые и правда являлись самыми сильными и царственными из всех птиц и символизируют решимость Рима завоевать мир. За ними, по шесть человек в ряд, ряд за рядом шла мощная колонна марширующих люлей, сердце легиона, чьи шлемы и нагрудники блестели в солнечном свете. Во всем мире нет воинов, которые были бы лучше вооружены, чем эти легионеры, потому что кроме длинного щита, каждый нес два меча — короткий с правой стороны, и более длинный с левой. Они так же несли пилу и корзину, кирку, топор, кожаные ремни, крюк и провизию на три дня. За ними следовали слуги легиона и вьючные животные. А за всеми ними тяжеловооруженные пехотинцы и еще один щит из кавалерии, чтобы защищать тылы.

Именно в таком порядке шагали легионеры и смотрящие на них не могли не понимать, сколь грозную силу они представляют. Они шли не как люди из плоти и крови, но напоминали какую-то безжалостную машину, способную смести все преграды на своем пути.

За пределами Кесарии Тит разделил легионы, отправив Пятый легион на Эммаус, а Десятый легион был отправлен на Иерихон[46], в то время как сам последовал дорогой между гор с Двенадцатым и Пятнадцатыми легионами, сопровождаемый значительным количеством сирийских вспомогательных войск. К ним были добавлены две тысячи отборных воинов из войск Александрии и три тысячи стражников с Евфрата. Все это огромное множество людей шло по той самой дороге, что оказалась столь опасной для Цестия Галла. Однако теперь мы не испытывали трудностей, потому что движущейся заслон из кавалерии и лучников убеждал нас, что дорога, раскинувшаяся впереди, открыта и кроме того, эта часть страны уже была усмирена Веспасианом, и мало кто остался чтобы мешать нашему продвижению.

И вот мы, выйдя из-за гор, стали подниматься на крутой холм, который называется горой Скопус и располагается прямо перед северным предместьем города. Это меньше чем в миле от сердце Иерусалима, и с холма можно было рассмотреть главные здания города и громаду Храма, сверкающую издалека. Почти четыре года прошло с того дня, когда я в последний раз смотрел на этот город, годы непрекращающегося беспорядка и разрушений, в ходе которых я из неопытного юнца превратился в ветерана. И вот когда я стоял там вместе с Иосифом и смотрел на знакомые очертания Иерусалима, я вспомнил тот ясный радостный день, когда вместе с Британником ехал в город, моя кровь кипела от возбуждения, а сердце воспламенялось от страстного желания увидеть Ревекку.

Увы, как они кажутся далеки — счастливые дни мира. Я оглядывался на них через поток более близких воспоминаний, вспоминал ужасные поражения, трудные победы, события, которые словно туман лежали между мной и моим прошлым, затмевая тени, которые когда-то были столь живы. Течение времени, как и предсказывал мой отец, притупило мою воспоминания. Однако в одном мои чувства остались неизменны. Мысль о Ревекке по прежнему преследовала меня, и любовь к ней оставалась такой же сильной и несокрушимой. Как только я увидел Иерусалим, множество мыслей захлестнуло мое сознание. Я знал, что она все еще в городе. Незадолго до своего бегства из города ее видел Горион бен Никодим. Теперь городу грозило разрушение, римляне подступали к его стенам. Как я мог проникнуть в Иерусалим и вывести ее оттуда до разрушения города?

Чем больше я думал об этом, тем больше отчаивался. При Цестии Галле, в условиях слабой дисциплины, я вполне мог совершить собственную экспедицию в город для спасения Ревекки. Однако при Тите такие личные дела были просто немыслимы. Он прекрасно знал, что делается в войсках, и не одно действие нельзя было совершить, чтобы он об этом не знал. В конце концов я переговорил об этом с Иосифом, у которого были те же беды, так как его родители и жена находились в городе. Похоже, у нас не было возможности войти в Иерусалим, и мы оба согласились, что единственное, что мы можем сделать для тех, кого любим, так это всеми силами способствовать сдаче города до того, как война и голод погубят и город и население.

Пока мы стояли на горе Скопус, глядя на Иерусалим, легионеры вокруг нас во всю готовили лагерь. Этот лагерь должен был служить и для Двенадцатого и для Пятнадцатого легионов — Пятый легион расположился на некотором расстоянии позади — и по римскому обычаю имел форму большого квадрата. Внешние земляные работы напоминали стену и на равном расстоянии друг от друга были украшены башнями. Между башнями располагались огромные баллисты, которые швыряли камни и зажигалки или скорпионы, как называли эти тяжелые горящие стрелы. В каждой стене лагеря находились ворота, достаточно широкие для входа и выхода вьючных животных и военных отрядов, отправляющихся в атаку. Внутри стен лагерь был разделен на квадраты с открытым пространством в центре, вокруг которого размещались палатки командиров. Палатка Тита находилась в центре, а перед ней стояли раки, где покоились орлы. Между рядами палаток находились открытые пространства, напоминающие параллельные улицы. Фактически, римский лагерь повторял город, раскинувшийся на ночь, с рынком, храмом, ремесленными мастерскими и торговыми лавками, и даже с судом, так как всякие разногласия разбирались собранием офицеров и не терпелись никакие проявления беспорядка.

Тот, кто хотел бы понять причину величия Рима, не мог бы сделать лучше, чем пожить некоторое время в римском военном лагере, потому что там они нашли бы те качества, что выделяли римлян из всего остального человечества и дали им возможность господствовать над миром. Порядок и дисциплина проявляются здесь во всем, даже в самом малом. Время сна, стражи, подъема и принятия пищи — все объявляется звуком труб, и ничто нельзя делать без этого сигнала. Утром солдаты приходили к своим центурионам и приветствовали их, а центурионы шли к трибунам. Те в свою очередь собирались перед командующим войсками, который называл им пароль и отдавал приказы. Таким образом во всем была видна дисциплина, ничего не оставалось на волю случая, каждое действие планировалось заранее.

В этом отношении римляне сильно отличаются от евреев, чьи атаки осуществляются с необычайным воодушевлением, но без всякого плана, и у которых нет подходящих офицеров и вождей, но каждый мнит себя полководцем. И я не сомневался тогда, что именно это отсутствие дисциплины было причиной того, что римляне столь легко справились с евреями, хотя у них не было недостатка в мужестве и числе, а укрепление их города были не менее крепки, чем в любом другом городе мира. Но без дисциплины они ничего не могли достичь.

И здесь мне надо остановиться, чтобы описать существующее в Иерусалиме положение вещей в то время, как наши войска приближались к городу. Пришел праздник Пасхи[47], и город был забит паломниками, а также тысячами людей, что бежали от приближающихся римлян. Иосиф Флавий утверждал, что в Иерусалиме было три миллиона человек, и хотя я считаю это преувеличение, город был забит как никогда раньше. Большая часть страданий, которые город испытал во время осады, была причиной того, что Иерусалим был переполнен, когда на него обрушились легионы римлян.

Перед восходом утра Пасхи Элеазар смотрел со стен Святилища на склоны горы Мория. Не знаю, каковы были тогда его мысли, но подозреваю, что горькие. Он, представлявший себя вождем Израиля, а свою храмовую стражу в качестве основы для национального войска, был осажден во внутренних дворцах Храма не римлянами, а зелотами и сикариями. Как Пандора со своим ящиком, он высвободил силы, которые не мог контролировать. И теперь он был узником этих сил, чья мощь угрожала не только его существованию, но и существованию всего еврейского государства.

Когда в город пробрался дневной свет, а звуки шофара приветствовали восход, множество евреев поднялись по склонам горы Мория, чтобы приготовить жертвы в этот святой день. Количество этих паломников было столь велико, что казалось, будто вся гора покрыта ими, и они сплошной массой вливаются во двор неевреев и по ступеням приближаются к стенам Святилища. Элеазар с огорчением смотрел вниз на людские толпы, которые так плотно сгрудились у ворот, что многие были задавлены. Хотя немыслимо было даже подумать, чтобы он мог закрыть ворота перед своими соплеменниками и тем самым не дать им возможность предложить жертвы в самый священный праздник, он все же содрогнулся при мысли, что надо впустить всю эту толпу, боясь, что зелоты или, еще того хуже, сикарии могут воспользоваться возможностью, чтобы вытеснить его из этого последнего укрепления. Но крики становились все громче и люди выражали негодование швыряя в него комками овечьего помета и гнилыми фруктами, и он почувствовал, что нужно впустить по крайней мере некоторую часть тех, кто хочет совершить жертву.

После этого он поставил несколько своих людей во дворе женщин и объявил, что одни ворота будут открыты, но никто их носящих оружие не будет пропущен внутрь. Позволив примерно тремстам паломникам войти во двор, он осторожно открыл одну сторону Красивых ворот, бронзовой махины, которая была столь тяжела, что для того, чтобы сдвинуть створку с места требовалось двадцать человек. Затем триста человек были впущены во двор Святилища, и встали перед парапетом священников, за который никто, кроме священников, не мог зайти. Каждый привел свою жертву священнику, который вел овец на алтарь и закалывал их в соответствии с ритуалом, описанным еще при Моисее. В этом плане пасхальные жертвы начались достойно и проходили в полном порядке к огромному облегчению Элеазара и стражи Храма.

Но когда зелот Иоанн Гисхальский узнал, что ворота открыты, он сразу помчался в Храм с тремястами вооруженными людьми. Скрыв лицо от стражи, он смог пробраться во двор Святилища, и никто даже не заметил, что он и его спутники несли мечи, потому что они так повесили оружие, что оно болталось под мышкой на плече и было скрыто под плащами, которые обычно носят мужчины. Почти та же идея пришла в голову Симону бен Гиоре, что доказывает, что сознание мошенников работает в одном направлении. Он тоже провел во внутренний двор отряд вооруженных сикариев. Зелоты, даже не старались притворяться, что они приносят жертву, сразу взялись за дело, которое для них заключалось не в поклониии Богу, а в том, чтобы изгнать Элеазара. Как только сикарии поняли, что зелоты пришли раньше них, они тоже вытащили мечи и напали на зелотов с тыла, так как Симон бен Гиора ненавидел Иоанна Гисхальского даже больше чем Элеазара.

И вот началась трехсторонняя битва, где зелоты бросились на храмовую стражу, сикарии на зелотов, а Элеазар сражался и с теми, и с другими, стараясь отбросить их прочь со двора Святилища. В ходе своих нечестивых атак ни сикории, ни зелоты не проявили уважения к священному месту, где развязали схватку, но перескочили через парапет в пустое пространство.

Когда Элеазар и его люди подались назад, они продолжали преследовать его до самого входа в святилище, и я не сомневаюсь, что они последовали бы за ним, даже если бы он укрылся в Святая Святых, до того они были лишены почтения к самому священному строению их собственного Храма. В ходе этого отчаянного сражения они не заботились, кого убивали, но смешали кровь священников с жертвенной кровью на алтаре и рубили невинных, пришедших предложить свои жертвы, так что великолепный мраморный пол святого дворца стал скользским от крови, а воздух заполнился не молитвами, а стонами умирающих. Если бы до войны кто-нибудь мне сказал, что евреи будут творить подобное друг с другом в собственном Святилище, я бы счел его клеветником. Даже сейчас я не понимаю, почему Бог, глядя на землю и видя подобные мерзости, не обрушил с небес огонь или не разверз землю, чтобы поглотить этих нечестивых убийц.

Но хотя небеса оставались ясными, и с них не обрушился огонь, из огромных толп снаружи раздался страшный крик, который становился все громче, пока не превратился в вопль, перешедший в плач. Столь сильно в нем звучал страх и ужас, что он проник даже в сознание озверевших убийц во внутренним дворе и моло по малу они перестали стараться убивать друг друга, а застыли в изумлении, словно преступники, схваченные на месте преступления. Затем Элеазар посмотрел на Симона бен Гиору, а Симон взглянул на Иоанна Гисхальского, и с их лиц сбежала краска, потому что растерянные крики во внешних дворах сложились в слова:

— Римляне! Римляне подходят!

В этот момент даже эти люди были охвачены страхом, потому что все трое опустились на окровавленный пол двора и склонили головы, умоляя Бога о прощении. Потом каждый из них подал руку другому, поклявшись самой священной клятвой, что они оставят свои распри, разрывающие город на части, и обратят все свои силы против общего врага. Они торжественно вышли из внутреннего двора, подняись на стену, окружающую Святилище, глядя на гору Скопус и Масличную гору. На расстоянии они разглядели блеск римского оружия и смутные очертания возвышающихся военных машин, так как три больших легиона — Пятый, Двенадцатый и Пятнадцатый — вышли из долин и шли узкими колоннами по окружающим горам, поднимаясь на гору Скопус, чтобы подготовить лагерь. В то же время с другой стороны ручья Кедрон они увидели Десятый легион, подошедший по Иерихонской дороге, который начинал на Масличной горе первые земляные работы.

Тит не терял времени, выполняя данное Иосифу обещание. Как только легионы подготовили свой лагерь, он призвал нас и велел мне сопровождать Иосифа и трибуна Никанора к стене города, чтобы предложить жителем Иерусалима пощаду от римлян, если они прекратят мятеж, примут праведливого прокуратора и как раньше заплатят дань. Не могу сказать, чтобы эта экспедиция привела меня в восторг. Ведь мы все трое не имели никакой защиты, кроме наших доспехов, и не владели средствами спасения, кроме скорости наших лошадей. Я уже кое-что знал о коварстве грабителей и фанатиков, захвативших власть в городе. Более того, я не мог не задаваться вопросом, с кем, собственно, мы сможем вести переговоры, если все вожди партии мира мертвы? Но, несмотря на дурные предчувствия, я последовал за Иосифом, одержимый надеждой спасти Ревекку.

Мы остановились в долине Кедрон, в восточной части города, недалеко от входа, известного как Водные ворота. И конечно, получилось так, что мы предстали перед большим количеством жителей, потому что на стене толпились люди, сгрудившись так тесно, что, казалось, раздавят друг друга. И у меня не бывло ни малейшего сомнения, что многие из этих людей с радостью выслушали бы послание Иосифа, но боялись показать свои истинные чувства, потому что сикарии, главенствующие в этой части города, выискивали всех, кто проявлял проримские симпатии, хватали и казнили любого, кто хотя бы заикался о сдаче. И потому, когда они увидели Иосифа, они кричали на него, оскорбляли, называя предателями страны и подлым дезертиром, заслужившим самую мучительную смерть, которую только можно изобрести. Когда мы передали им послание Тита, они закричали, что скорее умрут свободными людьми, чем останутся жить римскими рабами, на что Иосиф разразился длинной речью, стараясь обратить их к здравому смыслу. Однако, они заставили его замолчать, выпустив на нас рой стрел, одна из которых задела Никанора в плечо, так что он вскрикнул. Затем, видя нашу неловкость, они неожиданно открыли Водные ворота, из которых вышло много вооруженных людей. Здесь уж мы сочли, что требуется быстрота. И так как мы находились слишком далеко, чтобы возвращаться на гору Скопус, мы со всей возможной скоростью стали подниматься на Масличную гору к все еще строющумуся лагерю Десятого легиона. Наши преследователи не колеблясь ни мгновения, устремились по склону, словно порывистая волна, и достигли того места, где велись земляные работы. Не останавливаясь, они атаковали легионеров, которые были захвачены врасплох в собственном лагере, без оружия под рукой и без доспехов на теле. Не способные к сопротивлению, они отступили еще выше, а в это время из Водных ворот высыпали свежие силы вооруженных людей и бросились на отступающих римлян.

Теперь все погрузилось в хаос. Поднялась такая пыль, что едва можно было отличить друга от врага. У Никанора кровь хлестала, как у прирезанной свиньи, у Иосифа сбили шлем, а меня нападающие чуть не стащили с лошади. Мы увертывались и сражались среди незавершенных земляных укреплений Десятого легиона, без всякой поддержки, попросту не имея возможности двигаться, и я уверен, что нас бы всех истребили, если бы сам Тит с эскадроном ветеранов не спустился галопом с горы Скопус и не напал на атакующих с тыла. Это дало возможность Десятому легиону укрепить свои земляные стены, которые они возводили со всей возможной скоростью, будучи униженными мыслью, что сам Цезарь видел их бегство. Сражение, однако, было очень тяжелым, пока нам наконец не удалось отбросить сикариев за Кедрон к воротам Иерусалима, ведь евреи сражались с яростной энергией, а их было очень много. Но они не имели представления о дисциплине и о военном маневрировании и потому тратили свои силы в беспорядочных атаках, в чем нам очень повезло, иначе бы они разгромили целый легион.

После такого печального опыта мы вернулись в лагерь на горе Скопус, перевязали рану на плече Никанора и голову Иосифа, так как он получил сильный удар камнем, и на лбу у него красовалась шишка величиной с куриное яйцо. Тит пылал негодованием и сразу же отдал приказ всем трем легионам передвинуть лагерь и разровнять всю землю между Скопусом и Иерусалимом, чтобы можно было подойти к стенам и начать штурм. Эта работа по подготовке дороге началась немедленно, и нельзя было не удивляться скорости, с которой она осуществлялась, ведь земля между горой Скопус и городом была изрезана многими оврагами, через которые было невозможно протащить осадные машины. Их торопливо засыпали, а все прочие препятствия были уничтожены. Все дома были снесены, фруктовые деревья вырублены, ограды разрушены, сады выкорчеваны. Это опустошение было печальным видом для каждого знающего Иерусалим, ведь северное предместье славилось своими садами, веселыми цветами и рядами чудесных деревьев, таких как акация, знаменитой как запахом своих цветов, так и смолой, которая очень ценна для приготовления лекарств. И однако же не много потребовалось времени, чтобы все это уничтожить и утрамбовать бывшие сады. Развалины домов и оград были выровнены до нужного уровня, обеспчивающего прохождение военных машин.

Перенеся лагерь, мы начали атаки на город Иерусалим. Один большой лагерь был подготовлен для Пятого, Двенадцатого и Пятнадцатого легиона, а Десятый легион был оставлен на Масличной горе с приказом напасть на город с севера. Наш лагерь располагался у западной стороны города, напротив места, называемого могилой Иоанна Гиркана[48] несколько севернее башни Гиппик. Что же до плана нашего нападения на город, то Тит изложил его на совете трибунов, на котором я присутствовал благодаря своему знанию города. Вот слова Тита, насколько я их запомнил:

— Многим из вас может показаться, что нападая на город с севера, мы лишь осложняем свою задачу, так как все мы знаем, что в этом месте город защищен тремя идущими одна за другой стенами, в то время как на юге всего лишь одна стена. Однако, я посоветовался со своими советниками Иосифом Флавием и Луцием Кимбером, которые прекрасно знают город. Оба они уверили меня, что предпринимать какие-либо попытки против южной стены было бы безумием, так как ее нельзя разрушить, поскольку она необыкновенно толстая и выстроена на скале. Более того, в том месте нет пригодной для лагеря земли, склоны долины Гинном, особенно в месте, называемом Тофет, столь крутые, что сильно затруднят движение наших легионов и делают его совершенно невозможным для кавалерии. Две стены на севере, однако, не слишком велики. Первая была выстроена Агриппой во времена Клавдия, но не завершена, потому что он боялся гнева Цезаря. Теперь евреи достроили ее до высоты сорока футов, но они строили ее в спешке, и она не особенно крепкая и потому перед штурмом будет полностью разрушена нашими машинами. За первой стеной находится часть города, называемая Бет-Зетой, через которую мы проберемся ко второй стене, которая, как я уже говорил, не крепче первой. За этой стеной лежит Нижний город или Акра, очень населенное место, где живут в основном ремесленники. Затем мы подойдем к третьей стене, самой старой, закрывающей Верхний Город, которая на востоке соединяется с крепостью Антония, а на западе с укреплениями дворца Ирода. Именно здесь нас ждут наибольшие трудности. Все, кто видели укрепления Антония, утверждают, что приблизиться к ней с севера почти невозможно, из-за покрытия из гладкого камня, по которому никто бы не смог забраться наверх. Гораздо легче к Антонию можно приблизиться через портики, которые соединяют крепость с Храмом, но у нас нет доступа к этим портикам. Лично я не верю, что атака крепости с севера невозможна, ведь можно довольно быстро выстроить такую осадную башню, которая дала бы нам возможность сбросить со стен защитников, а потом стены подрыть и разрушить. Однако необходимо, чтобы мы захватили крепость Антония и Храм, потому что тот, кто владеет Храмом, владеет и городом. Поэтому Пятый, Двенадцатый и Пятнадцатый легионы совершат наступление с запада, а Десятый легион начнет штурм внешний стены с востока. Мы будем планировать соединить силы перед второй стеной, а затем используем все свои машины при нападении на Антонию и Верхний город. И к тому же я очень надеюсь, что еще до того, как мы подойдем к тому месту, защитникам станет ясна глупость дальнейшего сопротивления, поскольку мой отец, а так же и я сам, желает, чтобы мы по возможности избежали разрушения города и Храма.

На этом совет закончился и командующие отправились проверить установку баллист. Но Иосиф, видя огромные машины, устремленные к небу и зная по опыту Иотапаты, какое опустошение они могут произвести, попросил у Тита позволения на попытку уговорить защитников сдаться. Однако, как только он приблизился к стене, они обрушили на него свои проклятия, называя его предателем и ренегатом, и всеми мерзскими словами, которые только могли измыслить, и в конце концов пустили в него такое количество стрел, что он лишь чудом остался жив. Он удрученно вернулсяв лагерь, и Тит отдал приказ начать бамбардировку.

Осадные машины были очень большими, особенно машины Десятого легиона. Для того, чтобы оттащить блоки машин на позицию, требовалось тридцать человек. Эти машины могли метать камни весом до девяносто фунтов на расстояние тысяча четырехсот футов. Иосиф Флавий, который испытал действие этих машин, говорил мне, что их сила была ужасающая, так его друг, чья голова оказалась на пути камня, не только потерял голову, но ее отнесло на триста футов от тела. Однако, народ Иерусалима не желал испытывать страх перед баллистами. И правда, по их поведению можно было предположить, что мы решили устроить им развлечение, а не стараемся их уничтожить. Наблюдая за машинами, они толпились на стене словно мухи и кричали на римлян. Когда бы не летел в них камень, часовые на башнях кричали «Сынок идет», так они издевательски называли наши снаряды, потому что еврейское слово камень (ха-эбен) напоминает на их языке слово сын (ха-бен). И правда, они без всякого труда замечали камни, из-за того, что они были белыми и издавали свистящий звук, благодаря чему они быстро уворачивались от летящих камней и издевались над ними. Все это ужасно бесило солдат, которые из сил выбивались, поддерживая баллисты, и, конечно, не желали быть посмешищем для евреев. Сначала наши люди стали красить камни в черный цвет, чтобы сделать их менее заметными, а когда и это не сработало, отказались от камней и стали бомбардировать защитников города большими горящими корзинами. Вскоре это превратило их смех в вопль страданий, потому что эта пылающая масса смолы, сернокислой соли и греческого пожитника горела словно в аду, расплескивая по их телам комки горящей смолы, которые нельзя было убрать, чтобы не содрать и горящую кожу. Более того, эти огненные шары поджигали и находящиесяза стеной дома, еще более усиливая неудобства защитников.

Затем Тит приказал соорудить три башни, каждую семидесяти футов высоты, с которых защитники на стенах должны были подвергаться постоянному обстрелу аравийских лучников. И пока эти лучники держали в напряжении мятежников на стенах, для последней атаки были подготовлены мощные тараны. Самая большая из машин принадлежала Пятому легиону и благодаря своей мощи таран был известен как Виктор[49]. Эта машина состояла из ствола огромного дуба, гладковытесанного и обитого с одной стороны массивным куском железа, напоминающим баранью голову. Этот мощный ствол был на канатах подвешен к деревянной раме и раскачивался туда и сюда при помощи усилий сорока человек, по двадцать с каждой стороны. Вся машина могла двигаться вперед на колесах, а для того, чтобы защитить управляющих ею людей, с обеих сторон машины находились щиты, покрытые толстой кожей, способной отклонять стрелы врага. В целом эта конструкция больше всего напоминала остроконечную крышу огромного дома, но будучи почти целиком сделанная из дерева, она была особено уязвима для огня. И потому наши башни были особенно важны, так как без защиты, которую они обеспечивали, тараны не смогли бы избежать огня, так как защитники все время пытались их поджечь.

И вот днем мы напали на людей, находящихся на стене, а ночь была испорчена непрекращающимися ударами огромных таранов, когда они час за часом ударялись о камень, ведь когда стенобитные машины начинали работать, их никогда не останавливали, а поддерживали в рабочем состоянии, время от времени сменяя солдат, когда они совершенно изнемогали. При таких условиях ни нападающие, ни защитники не имели возможностей выспаться, потому что евреи все время совершали ночные вылазки и пытались горящими головнями спалить осадные машины. А затем нас взбудоражило неожиданное шумное падение одной из наших башен, с которой дождем посыпались аравийские лучники, и это так взбудорожило римлян, что они бросились прочь, вообразив, что сами боги опрокинули сооружение, хотя на самом деле башня упала из-за того что была небрежно построена.

В конце концов мащные удары Виктора пробили в стене круглую дыру, в которую, каждую минуту ожидая атаки защитников, мы осторожно влезли. Однако к нашему уивлению, мы нашли город пустым, потому что Симон бен Гиора забрал своих людей, считая излишним защищать внешнюю стену, если она проломлена. Тогда мы быстро подбежали к воротам и распахнули их, впуская римское войско в ту часть города, что называется Бет-Зетой, и которая еще в начале войны была разрушена Цестием Галлом и до сих пор лежала частично в развалинах. Здесь мы разбили новый лагерь в месте, которое было известно как Ассирийский лагерь, где, как утверждают, Господь уничтожил войска Сеннахериба[50]. Захват римлянами Бет-Зеты произошел двадцать пятого мая.

Тит не тратил времени зря, а немедленно бросил свои легионы на вторую стену, и с таким результатом, что эту вторую стену мы проломили всего через пять дней, после того, как разрушили первую. Тит вместе со своим окружением и с тысячью легионерами проник через пролом в стене в Нижний город. Тут мы оказались в месте, где находились дровяные сараи, жаровни, кузницы и лавки с одеждой, разбросанные среди множества узких улочек, где жил беднейший люд Иерусалима. И вот здесь стремясь пощадить город и избежать разрушения всего, что можно было спасти, Тит совершил ошибку, котораz чуть было не стоила нам жизни. Войдя в Нижний город, он не только не расширил пролома в стене, но и не позволил своим войскам убивать схваченных людей, а так же поджигать дома. Он даже хотел дать сикариям возможность покинуть город, если они желали продолжить борьбу, вот каков был нрав этого человека. Но этот мерзавец Симон бен Гиора, видя, как Тит желает пощадить город и прийти к соглашению, вообразил, что в рядах римлян есть скрытая слабость и что так же, как и войска Цестия Галла, они могут неожиданно, без всяких причин отступить, ведь он помнил победу над Галлом, из которой вынес убеждение, что у римских войск существует привычка неожиданно отступать и для его удобства залезать в ловушку, где их можно уничтожить. И вот пока несчастные жители радовались великодушию Тита и благодарили Бога, что их скромные жилища спасены, Симон бен Гиора прошел через Нижний город, угрожая смертью любому, кто заговорит о мире. А увидев, как римляне пробираются по узким улочкам, где кавалерия была беспомощна и даже пехотинцам было бы трудно сражаться, он решил, что римляне отданы ему в руки и бросил против них всех, кого мог собрать.

Должен признаться, когда я увидел, как многочисленны наши враги и в какой беспорядок погрузились римляне, я счел, что никто из нас живым из Нижнего города не выберется. Свора сикариев была вокруг нас, воздух стал плотным от криков и снарядов. Зажатые в узких вонючих улочках, мы не могли совершать маневры, как это принято у римлян, но должны были сражаться каждый за себя. И в добавление к нашим несчастьям сикарии сделали то, чего избегал Тит, а именно подожгли непрочные дома, среди которых находились мы. Вот теперь то наше положение стало действительно опасным, и были моменты, когда казалось, все мы будем перебиты в пылающих переулках. Даже сам Тит чуть не погиб. В конце концов, мы бросили лошадей, ставших неуправляемых из-за страха перед пламенем, и соединили сплошной стеной свои щиты, в то время как за нами, защищаемые нашими щитами, отряд аравийских лучников выпускал по нападающим тучи стрел. Точно так же все улицы были закрыты рядами легионеров, за которыми находились лучники. И, конечно, в этот ужасный день я научился ценить аравийцев, ведь только благодаря их умению мы в конце концов смогли отступить к пролому в стене. Наши лица были покрыты сажей горящих улиц, волосы и наряд были подпалены и пропахли дымом. Наши потери были не очень велики, хотя многие легионеры были сильно обожжены. Однако, мы утратили Нижний город и лишь чудом избежали катастрофы. Когда мы выбрались, к Титу явились Сабин и несколько других трибунов, умоляя его больше заботиться о себе и не бросаться в гущу сражений, ведь так как он сын Цезаря, все надежды римской империи могут зависить от его выживания. Однако, Тит ответил, что полководец должен находится со своими людьми. Кстати, эту точку зрения разделяют не все полководцы.

Прошли три дня, прежде чем мы вернули Нижний город, и это была не легкая задача, так как Симон бен Гиора сконцентрировал свои силы у пролома и мы были вынуждены пробираться через стену сикариев. В этот раз Тит отказался от всех мыслей щадить город, но полностью разрушил на севере всю стену и снес жалкие жилища, среди которых мы недавно попали в ловушку. Затем, вновь передвинув лагерь, он отдал приказ отдыхать перед последним нападением на внутреннюю стену. Во время периода отдыха он воспользовался временем, чтобы выплатить жалованье солдатам, поведя эту процедуру как великолепное, внушающее благоговение зрелище, которое, как он надеялся, окажет воздействие на евреев. И вот на большом открытом пространстве, которое раньше занимали дома Нижнего города, но которое теперь было выровнено так, что не осталось и следа от строений, он приказал пройти всей четырем легионам в полном великолепии их нарядного облачения. День был проведен в чистке и полировании нагрудников, шлемов и доспехов центурионов, украшенных фигурами из золота и серебра. Лошадей чистили, пока их шкуры не заблестели, были вынесены великолепные попоны для коней трибунов и центурионов. И невозможно было, когда все четыре легиона собрались вместе, ряд за рядом, сдержать возглас удивления при виде этой массы сверкающих нагрудников и сияющих шлемов. В окружении младших офицеров и трубачей перед каждым легионом находились орлы. С боку каждого легиона стояли конные трибуны и центурионы, за ними легковооруженные пехотинцы, затем тежеловооруженная пехота, с копьяносцами позади, их копья были устремлены в небо, словно лес. Я видел, как Иосиф, стоя рядом со мной, вновь и вновь оглядывал это грозное множество, так как впервые видел легионы во всем блеске их славы.

— Какая мощь! Какой порядок! — не переставая бормотал он. — Какая сила у римлян!

И я не мог не думать, что втайне он благодарит свою звезду, что находится на стороне римлян, а не евреев.

— Если это не убедит их, — сказал он мне, — тогда ясно, что Бог скрыл лицо от нашего народа и лишил его разума. Смотри, народ Иерусалима! Учись мудрости, пока еще возможно. Что могут сделать твои яростные, необузданные толпы против подобной силы?

Народ Иерусалима бесспорно отозвался на приглашение Иосифа, потому что вся длина внутренней стены и северная сторона Храма были забиты зрителями. Крыши домов за стеной были заполнены людьми, тянущими шеи, и в городе не было ни одного местечка, которое не было бы забито людьми. Верхний город был запружен народом почти до неправдопадобной степени, потому что когда Тит осадил город, он уже был переполнен благодаря наплыву беженцев и множества паломников, пришедших в Иерусалим на праздник Пасхи. А теперь еще жители Бет-Зеты и большая часть жителей Нижнего города укрылись от наступления римлян в Верхнем городе. Должно быть, в этом небольшом пространстве за внутренней стеной собралось более миллиона человек.

Через четыре дня, когда было уплачено всем солдатам, а никаких предложений о сдаче от осажденных не поступало, Тит разделил свое войско на две больших части и приготовился к последнему главному штурму. С восточного фланга, глядящего на крепость Антонию, он разместил Пятый и Двенадцатый легионы, поручив им задачу штума крепости и захвата Храма и горы Мория. На западном фланге он разместил Десятый и Пятнадцатый легионы, в чью задачу входил штурм Верхнего города и горы Сион. Не откладывая, на башнях началась работа, необходимая в подобных операциях. Эти сооружения были огромны, потому что должны были возвышаться на такую высоту, чтобы атакующие господствовали над защитниками, что в случае с крепостью Антония требовало возвести башню более ста футов высотой. Дело было начато тридцатого мая и закончилось лишь шестнадцатого июня. Солдаты потели и ругались под палящим солнцем, которое в это время года смотрит вниз не слишком то нежно. Было немало легионеров, погибших до того, как башня была возведена, потому что зелоты под командованием Иоанна Гисхальского получили от Симона бен Гиоры некоторые осадные машины, захваченные у Двенадцатого легиона. Когда они научились лучше управлять ими, баллисты и зажигательные снаряды устроили страшное опустошение среди римлян, находящихся ниже крепости, так как у них не было никакой защиты от камней. Так что Двенадцатый легион получил горький опыт, подвергаясь обстрелу своих собственных осадных машин, и я не сомневаюсь, что они проклинали Цестия Галла, из-за некомпетентности которого машины достались врагу.

Наконец осадные работы были завершены, и вечером пятнадцатого июня мы стали готовиться к штурму. В общей сложности напротив разных частей внутренней стены было возведено четыре башни. Рядом с башнями размещались тараны, а гигантский Виктор находился напротив башен крепости Антония. Однако Тит вновь остановился и вместо того, чтобы пустить в ход тараны отправил вперед Иосифа, потому что надеялся, что его слова могут убедить защитников.

Стоя у крепости Антония, там где под ней он мог найти защиту, если бы его слушатели стали швырять камни, Иосиф произнес свою лучшую речь, что это последняя возможность спасти город. Речь была длинной, со ссылками на историю, и в ней говорилось, что Бог, чьи пути неисповедимы, обходит народы и по очереди дает им розгу империи, и никакое желание человека не может изменить этот факт. Когда-то эта власть была дана египтянам, затем ассирийцам, потом лидийцам, персам, македонцам, а теперь эта власть отдана в руки римлян. Бог на стороне римлян, и уступая римлянам, они выполняют Божью волю. На что, допытывался он, могут они расчитывать, когда большая часть города находится в руках римлян? Даже если римляне ничего не предпримут против внутренних стен, разве у ворот уже нет двух врагов, которых не удержат никакие стены? И хотя у них есть оружие против римлян, что они могут использовать против болезней и голода? Даже если их стены окажутся неприступными, могут ли они надеяться спастись от голодной смерти? Пусть оставят свое тщетное сопротивление и надеятся на снисходительность римлян, которые предпочтут выгоду мстительности, не желая получить в свои руки разоренную страну и обезлюдевший город.

— О жестокосердные! — кричал он, воздевая руки к народу, собравшемуся на укреплениях. — Отбросьте свое оружие, почувствуйте сострадание к своей стране, которая уже сейчас клонится к падению. Оглянитесь и вглядитесь в красоту, которую вы предаете. Какой город! Какой Храм! О безжалостные создания, более бесчувственные, чем камень, есть ли что-либо более достойное спасения, чем все это? И если вы без сожаления смотрите на богатство вашего города, пожалейте хотя бы свои семьи, пусть каждый из вас посмотрит на детей, жену или родителей задолго до того, как они станут жертвами войны или же голода. И у меня в городе есть близкие мне люди: мой отец, моя мать и моя жена. Древний и прославленный род подвергается опасностям. Возможно, вы думаете, такое предложение делается ради них. Ну так убейте их, если хотите. Возьмите мою кровь в качестве цены за ваше спасение. И я сам готов умереть, если своей смертью смогу привести вас к порогу мудрости.

Таким было последнее обращение Иосифа Флавия. Пока он говорил, вечерний свет померк, и мы стояли в сумерках, едва различая очертания людей на стене. Некоторое время народ молчал, и мы надеялись, что его слова произвели некоторый эффект, что вожди наконец решатся на сдачу. Потом, после молчания пришел ответ, громкий и более ужасный, чем все яростные слова. Огромная башня, возведенная напротив Антония и стоившая Пятому легиону семнадцати дней беспрерывного труда, неожиданно стала крениться, словно от землетресения. Я видел, как Иосиф в ужасе посмотрел на строение, а затем отпрыгнул с его пути, когда башня рухнула. И еще больше страха в этой странной сцене добавило то обстоятельство, что земля под башней стала испускать огромное количество черного дыма, который через мгновение сменился плящущими языками алого пламени, словно к нашим ногам вырвалось пламя ада. В сгущающихся сумерках стены города и испуганные лица римлян были странно освещены жутким светом, и когда люди в страхе попятились назад, огонь начал пожирать лежащую башню, над которой так долго и так тяжко трудились легионеры. Что поразило ужасом сердца солдат, так это не само падение башни, а тот страшный и загадочный способ, при помощи которого это произошло. Так как это пламя вырывалось из земли, то казалось, что оно идет из самой преисподни. Тогда мы не знали, что пока римляне были заняты сооружением башни, Иоанн Гисхальский точно так же был занят, подкапывая ее, и что все сооружение подпиралось деревянными опорами над пещерой, набитой хворостом, сернокислой солью и смолой, только и ждущих, чтобы их подожгли.

Пока мы в ошеломлении стояли, глядя на этот, казалось бы, неправдоподобный пожар, произошло еще более потрясающее нападение, потому что ворота города открылись и из них выбежали три человека, вооруженные только горящими факелами. Один из них хромал, и потому довольно странно подпрыгивал и ковылял, при этом все трое, освещенные пламенем полыхающей башни, казались скорее странными фантастическими существами, а не людьми. Они бросились прямо в дым, к огромному тарану Виктор, и раньше, чем кто-нибудь смог им помешать, подожгли его. Тут легионеры пришли в себя от изумления и бросились вперед, стараясь потушить пламя, но трое зелотов разжигали огненные препятствия, словно были неуязвимы для пламени. Было жутко ведеть этих людей, движущихся в самом центре огня и отгоняющих тех, кто мог бы его потушить, нагромождающих большее количество головней, чтобы разжечь еще более яростное пламя. Их волосы опалило, плоть потрескалась отжары, и все-таки они добровольно шли на смерть, которую большинство людей считают самой ужасной, смеясь и издеваясь над нами из самого пламени, пока все сооружение не рухнуло на них, погребя их тела под горящими обломками.

Теперь, видя нас охваченными всевозможными неприятностями, зелоты Иоанна Гисхальского объединились с силами сикариев и под предводительством Симона бен Гиоры вышли из ворот, столь неожиданно и столь яростно совершив нападение, что Пятый и Двенадцатый легионы были отброшены даже за сам лагерь. Только охрана лагеря осталась на своем месте, потому что часовым, выставленным перед каждым римским лагерем, затрещается отступать под угрозой смерти. Так они стояли в одиночестве под яростными атаками, пока их товарищи, устыдившись, что бросили их, не вернулись в сражение и не сдержали продвижение атакующих. И наконец Тит со своей кавалерией и лучниками напал на фланги евреев и принудил их отступить в город.

Как тщетен героизм, если он разлучен с мудростью. Эти еврейские воины, обрушившие наши башни, сжегшие тараны и отбросившие за лагерь целые два легиона, конечно, были героями, но их действия сделали гибель города более верной и уменьшили шансы на прощение тем, кто находился за стенами, так как вид разрушенных башен и дымящийся остов Виктора разгневал Тита, который и так был слишком терпелив. Что до солдат Пятого и Двенадцатого легиона, то они поклялись войдя в город убивать всех без жалости, ведь теперь перед ними стояла задача восстановить башни, древесину для которой им придется тащить даже с еще большего расстояния, так как все деревни вблизи города были вырублены. Что же до Тита, то он созвал совет из своих офицеров и, выслушив их мнение, заявил следущее:

— Что за бессмыслица, что за глупость в этом их неповиновении мне! Разве я не сделал все, чтобы пощадить город? Разве я не стремился всеми средствами спасти его жителей? Или этот город населен сумасшедшими, которые даже не в состоянии понять, какая им уготована судьба? Отныне я умываю руки.[51] Бесспорно их Бог отвернулся от них, иначе они бы прислушались ко мне и спасли свою святыню. Пусть будет так. Я не могу изменить силу Рока. Что же до будущего, то я приму советы обеих партий. Тем, кто говорит, что мы должны взять город штурмом, я отвечу: «Да, мы постараемся сделать это, как только будут возведены новые осадные сооружения». Тем, кто говорит, что мы должны заставить работать на нас голод, я отвечу: «Да, мы используем голод в качестве оружия, потому что он сражается на нашей стороне». Для того, чтобы никакое продовольствие не могло проникнуть в город, мы выстроим стену, которая окружит их со всех сторон. А когда стена будет завершена, мы возобновим работы над башнями.

Как только решение было принято, оно начало осуществляться. Войско принялось за работу с таким энтузиазмом, что он казался неестественным. Каждый отряд в легионе состязался с другим, кто будет строить скорее, в то время как центурионы и трибуны побуждали своих солдат к еще большим стараниям, предлагая награду самым быстрым строителям. Что до местоположения стены, то она шла прямо через развалины Бет-Зеты к долине Кедрон, потом вдоль Масличной горы, затем через ущелье Силоам, далее мимо гробницы Ирода к своему началу. Вся стена, которая была более пяти миль длиной и к которой было пристроино не менее тридцати фортов, была возведена в потрясающе короткое время, всего за три дня, что заставило меня задуматься о том, каким процветающим и красивым местом была бы земля, если бы мы уделяли искусству мира хотя бы десятую часть того мастерства, что отдаем на войну.

С завершением стены набитый людьми город охватил голод. Запасы зерна, которые могли бы поддержать народ, были уничтожены в ходе братоубийственной распри между лидерами: Симоном, Иоанном и Элеазаром. На улицах города изможденные люди шатались словно пьяные. Дети с открытыми ртами и вздувшимися животами сидели у дверей, слишком слабые, чтобы играть или просто стоять. Мертвых было столько, что их уже не хоронили. Сначало трупы перебрасывали через стену, так что ее основание было осквернено гниющими телами. Затем, когда силы оставили их, они стали сбрасывать тела в овраги, и гора трупов была столь велика, что под воротами из них вытекал гной, и Тит, делая обход, мог и видить, и чувствовать их запах, и потому он воздел руки к небесам, призывая богов в свидетели, что он не ответственен за тот кошмар, что обрушился на этот город. А так как люди продолжали умирать на улицах, то их тела затаскивали в пустующие дома, укладывать в комнатах, а потом закрывали весь дом. Все это происходило в самый жаркий месяц лета, и город испускал жуткий смрад. А в безоблачном синем небе вечно кружил рой черных стервятников, постоянных спутников умирающего Иерусалима.

Тит, испытывая отчаяние от их долгого сопротивления и безусловного отказа от его милости, решил быть как можно безжалостнее, надеясь жестокостью достичь того, чего не мог добиться добротой. Он отдал приказ, что каждый, кто выйдет из города и будет захвачен, при сопротивлении должен будет подвергнуться наказанию через распятие. Теперь в ночные часы постоянно встречались беглецы из города, когда голодающие проскользывали через ворота в надежде собрать немного травы в долине Кедрон. И так велик был их голод, что пучек травы продавался в городе за две аттические драхмы, и даже сухой овечий помет собирали и ели. Теперь уже солдаты поджидали тех, кто искал еду, налетали на них и хватали всех, кого видели, не пытаясь отличить тех, кто сопротивлялся, от тех, кто этого не делал. Жара и испытываемые неудобства, скука осады и ненависть, испытываемая к евреям, делали солдат более жестокими, чем обычно. Не удовольствуясь тем, что они бичевали свои жертвы перед тем, как распять их на кресте, они тратили много времени и изобретательности, подвергая пленников рязличным пыткам, подвешивая некоторые над ложем из раскаленного до красна древесного угля, плеская на других кипящее масло или горящую смолу, смешенную с серой. И они не удовлетворялись, распиная людей нормальным способом, но развлекались, прибивая их во всевозможных странных позах, перекручивая и искривляя их тела, причем в такой степени, что даже ломали им кости, стремясь достичь нового эффекта. Целых пятьсот крестов было возведено на пологом склоне Масличной горы и в долине Ганном, и каждый день тела снимали и на их место прибивали новые жертвы, а воздух постоянно звенел откриков пытуемых, чьи сливающиеся голоса казались хором трагедии, говорящим на языке страдания медленно умирающего города.

Для меня эти жаркие летнии дни были достаточно мрачными. Я был в постоянном беспокойстве, боясь, что Ревекка может оказаться среди тех, кто пытался бежать из города и кого захватили солдаты. Тот же страх охватил и сердце Иосифа, который ничего не знал о судьбе родителей и жены. Каждый день, когда позволяло время, мы бродили среди несчастных, распятых на крестах, с жалостью глядя на их искаженные лица, страшась возможности, что те, кого мы любим, могут оказаться среди распятых. И еще больший ужас поднимался в нас из-за полной беспомощности. Город медленно и мучительно умирал, но мы ничего не могли сделать, чтобы облегчить его страдания. Безумные фанатики, захватившие власть в городе, не способны были прислушться к голосу здравого смысла. Высшие священники были либо мертвы, либо заключены в тюрьму. Старая партия мира более не имела голоса в делах города. Как бы не желал Тит прекратить жестокости, не оставалось никого, с кем бы он мог обсудить условия сдачи. Симон бен Гиора и Иоанн Гисхальский были непрошибаемыми для разума фанатиками. Что же до Элеазара, то возможно, он и понял кое-что, но он был осажден во внутренних дворах Храма и попросту не мог обсуждать с римлянами сдачу, даже если бы и хотел.

Как потом я узнал, и Ревекка и ее муж были все еще живы, хотя люди в городе умирали как мухи. Их жизнь была полна опастности, так как сикарии контролировали Верхний город и в поисках еды безнаказанно врывались в дома богатых, убивая всех, кто оказывал хоть малейшее сопротивление.

Иосиф бен Менахем не сопротивлялся, исповедуя учение, которое гласило: «А кто хочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».[52] И потому, когда сикарии ворвались к нему в дом и стали требовать еды, он не поднял шума, и не стал притворяться, что у него ничего нет, а спокойно отвел в кладовую и предложил брать то, что хотят. Сикарии решили, что Иосиф бесспорно безумен, и обращались с ним с тем почтением, что заслуживают сумасшедшие. Так что они не стали делать то, что обычно творили в домах богатых. Они не пытали его, чтобы обнаружить, где спрятано его богатство, ведь он сам дал им все, что они хотели. Они даже не изнасиловали его жену, потому что Ревекка приняла предосторожность, спрятавшись в помещении, которое выстроила в подвале дома без ведома мужа. Это помещение она считала просто необходимым, учитывая особенности веры своего мужа, потому что Иосиф бен Менахен настаивал на буквальном исполнении учения рабби Иисуса. По этой же причине она не сказала ему о существовании этого потайного укрытия, но будучи практичной женщиной, снабдила его пищей, пока еду еще можно было купить, хитро скрыла вход в комнату, чтобы никто не знал о ее существовании. Все это я впоследствии узнал от самой Ревекки, ведь как и предсказывала Мариамна, мы вновь встретились.

И потому, когда большинство семей Верхнего города умирало от голода, Ревекка в тайне и страхе пекла в подвале кусочки пресного хлеба, пригодные для того, чтобы смягчить муки голода. Иосиф же даже не спрашивал, откуда берется хлеб. Он ел как можно меньше, отдавая большую часть жене, которая выкармливала своего второго ребенка, а ее первый ребенок умер во младенчестве. Они ели втайне и в спешке, не решаясь даже закрыть наружную дверь во время еды, так как сикарии неизменно вышибали любую дверь, считая их беспорным признаком того, что у семьи есть пища. В конце концов выпечка стала слишком опасной, ведь запах хлеба можно почувствовать, и они ели сухую муку, разбавляя ее малым количеством воды, потому что теперь не хватало даже воды, так как акведук был разрушен, а купальня Силоам была в руках римлян.

Когда муки почти не осталось, Ревекка взяла последнюю горсть и, поровну поделив ее, отдала половину мужу.

— Ешь, — сказала она. — Это все. Потом мы умрем.

Она сказала это без всяких чувств, ведь смерть стало обычной, во многих домах целые семьи лежали мертвыми, и некому было их похоронить. Но Иосиф, хотя и мало думал о себе, был тронут, думая о своей молодой жене и ее малыше и решил выйти из города, чтобы собрать немного травы на склоне Масличной горы. В ответ Ревекка покачала головой и сказала, что даже если он избежит смерти от рук людей Симона, которые хватали всех, кто старался покинуть город, и убивали их как предателей, то его без сомнения замучают и распнут римляне.

— Это мне надо идти, — сказала она. — Дай мне умереть первой, потому что я виновата и заслужила смерть.

Иосиф постарался утешить ее, но Ревекка по-прежнему была охвачена чувством вины.

— Нас предупреждали, — сказала она. — К нам был послан праведный рабби и передал это предупреждение. Я не стала слушать и высмеяла его. Я думала Бог на нашей стороне, и он отдал римлян в наши руки. Но сейчас все наши победы забыты, наш город умирает, а Симон бен Гиора стал худшим тираном, чем Гессий Флор, ведь он осквернил двор Святилища и запачкал алтарь кровью священников. Рабби все это предсказывал, и всего этого мы могли бы избежать, если бы я прислушалась к его словам и выполнила пророчества Мессии. Как правильно говорил рабби: «Помните жену Лота». Но жена Лота одна поплатилась за то, что оглянулась назад, в то время как я втянула нас обоих в гибель города. Если бы ты ушел вместе со всеми и оставил бы меня здесь, я бы не чувствовала себя виноватой в твоей смерти.

Иосифа бен Менахема не столько интересовало ее чувство вины, сколько ее вера, так как он очень надеялся обратить ее в свою веру. И вот, услышав, как она говорит о пророчестве рабби Иисуса, он спросил, не считает ли она теперь, что этот Иисус и вправду был Мессией, обещанным Богом. Она ответила, что не знает, но конечно он правдиво предсказал все, что обрушилось на Иерусалим.

— Если бы я поверила в пророчество! — с горечью сказала Ревекка. — Лучше было бы рисковать погибнуть в горах, чем медленно умирать от голода в мертвом городе. Как я буду кормить малыша? У меня совсем нет молока. Я уже потеряла нашего первенца, моего маленького Самуила. Неужели я потеряю и второго? Должно быть, так сулил Бог, это наказание, которое я должна понести за то, что отвергла его посланца. Может быть, он осудил всех нас, так как мы должно быть ужасно грешили, если такое горе обрушилось на Иерусалим.

При этих словах запавшие глаза Иосифа бен Менахема зажглись религиозным пламенем. Взяв жену за руку, он попросил ее обратиться к Сущему, который, даже если он не поможет им в этой жизни, по крайней мере дарует им блаженство в глядущем мире. Пусть она примет его веру и обратиться к Христу, и тогда на Страшном суде она будет в числе избранных. Но Ревекка, как и большинство женщин будучи очень практичной, ответила, что с радостью продала бы свое место в будущем мире за хорошую еду и возможность спасти своего малыша в этом мире. Пока Иосиф думал о спасении ее души, она думала о спасении своего ребенка, Пока он мечтает о небесах, она думала о хорошо приготовленных обедах, которыми когда-то наслаждалась во дворце первосвященника.

— Я бы с радостью спаслась, — сказала она. — Я бы с радостью обратилась к твоему Господу Иисусу, но я не желаю спасения в будующем мире. Я хочу его сейчас. Если он и вправду сын божий и сидит среди ангелов по правую руку от Бога, почему он не спасет этот город от обрушившихся на него несчстий? Почему он не прострет свою длань и не избавит нас от римлян и сикариев?

Иосиф ответил, что должно быть Господь не хочет спасать город, если он предсказал его разрушение. Разве он не сделал для Иерусалима все, что мог, когда пришел сюда во плоти? Разве он не воскликнул: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»[53] И разве народ Иерусалима не требовал его крови, а когда Пилат дал им возможность выбирать, не предпочли грабителя Сыну Божьему?[54] И разве с того времени и до наших дней они не предпочитали грабителей, жестоких сикариев, осквернивших Святилище, чья жестокость принуждает римлян разрушить город?

— Ведь не римляне губят Иерусалим, — говорил Иосиф. — Это работа сикариев, убивших многих священников и правителей народа и оставивших нас без вождей, так что мы даже не можем принять предложенную римлянами милость. Но суд Господа справедлив. Их же устами он проклял этот народ. Ведь они кричали: «Смерть Ему, а отпусти нам Варавву!»[55] Вот теперь в городе и правят сыны Вараввы.

Но Ревекка не слушала его, ее мысли были заняты малышом, слабо хнычущим у нее на руках. Она поднесла его к груди, но крохотное существо не нашло спокойствие, ведь у нее не было ни капли молока. Иосиф, видя, что его жена не в том настроении, чтобы вести разговоры о вере, вздохнул и посетовал на приземленность женского ума. Затем, жалее ее и ребенка, он сказал, что выйдет ночью из городских ворот, проскользнет мимо стражи, соберет травы и вновь вернется к ней. И так как другой возможности, кроме голодной смерти не было, Ревекка в конце концов согласилась отпустить его.

Рано утром, когда часовые дремали у ворот, Иосиф проскользнул мимо вместе с еще несколькими несчастными и в темноте направился к склонам Масличной горы. Здесь в темноте он ощупью собирал траву, которая, как он надеялся, была съедобной, ведь он не знал, что именно собирает. Он складывал траву в маленький мешечек, который спрятал под одежду, потому что сикарии часто грабили возвращающихся в город, какие бы жалкие запасы не делали жители. Однако Иосиф не нашел дорогу назад. Ворота были закрыты, а между ним и городом находился эскадрон римской кавалерии, чьей обязанностью было совершать объезд и хватать тех, кто пытался покинуть город. Они называли себя «рыбаками» и в ту ночь в их улов попал Иосиф бен Менахем и еще триста человек из города. Они согнали их вместе и загнали за ограду. Затем, когда над городом занялся восход, они взяли их и распределили среди солдат для казни. Солдаты собрались вокруг своих жертв, развлекаясь тем, что изобретали для них различные испытания, чтобы посмотреть на сколько выносливы евреи. Они приказывали им есть свинину, или поклоняться статуе Цезаря, или проклясть Бога, а когда они отказывались, начинали пытать их, чтобы выяснить, какие страдания могут вынести эти голодные существа перед тем как умрут либо нарушат свой закон. И вот, когда они дошли до Иосифа бен Менахема, они потребовали, чтобы он проклял Бога и почтил Цезаря. Когда он отказался сделать это, они крепко связали его и сунули его ноги в огонь, и держали до тех пор, пока его плоть не почернела. Затем, отправив его на крест, они перевернули его тело, так что ноги прибили с одной стороны, а руки с другой.

Я бы ничего не узнал об этом, если бы в тот день Иосиф Флавий не услышал, что солдаты захватили некоторых его друзей, и не попросил у Тита разрешения освободить их, что и было позволено. И вот вместе с Иосифом я пошел к лесу крестов на Масличной горе, чтобы помочь ему найти друзей. Жара в тот день была немилосердной и вся гора мерцала и копошилась под пылающим солнцем. Вокруг нас висели нагие тела мужчин и женщин, некоторые мертвые, другие еще живые, их тела изогнуты и почернели, концы сломанных костей торчат через разорванные мышцы. Огромные черные мухи роились над телами, а грифы и вороны, сидевшие на крестах, выклевывали глаза жертв даже до того, как они умирали. Кругом стоял смрад гниения, а жаркий воздух был таким плотным, словно был заполнен личинками. Казалось, мы попали в ад, и лишь вид пылающего солнца убеждал нас, что мы находимся не в преисподней, а на земле среди дьявольских пыток.

Я расстался с Иосифом, которому не удалось найти своих друзей, и чувствуя, что не могу более выносить смрад, я отвернулся и начал взбираться по склону, чтобы уйти из этого ужасного места. И тут слабый голос позвал меня по имени. Я повернулся и увидел недалеко от меня перекрученное тело, прибитое к кресту, ноги обожжены в огне, язык почернел от жажды. Я не мог узнать этот обнаженный скелет, но взяв бурдюк с водой, который нес, поднес его к губам этого человека, вливая ему в рот воду. Затем, отогнав мух, вившихся вокруг его глаз, я пристально взглядывался в него, но все еще не мог узнать. С большим трудом с распухших губ он сумел выдавить несколько слов, с трудом пытаясь вздохнуть, потому что его положение делало дыхание почти невозможным.

— Я Иосиф, — произнес он. — Иосиф бен Менахем, муж Ревекки.

Я в изумлении уставился на него. Здесь в муках, умирал человек, который одно время был моим врагом, богатый, красивый молодой человек, который увел у меня Ревекку, человек, которого я ненавидел и поклялся убить. Теперь, заикаясь от волнения, я хотел узнать, что с ней.

— Где Ревекка? — закричал я. — Она жива?

— Жива, но голодает. Все, кроме сикариев, голодают. Найди ее, Луций. Позаботься о ней.

Его дыхание перешло в хрип агонии, тело напряглось в неправильном положении. Ненависть, которую я когда-то испытывал к нему, сменилась состраданием. Как и все мы, он был беспомощной марионеткой в грандиозной, но бессмысленной трагедии, где каждый принужден играть свою роль. Если бы роли были распределены немного иначе, я мог бы висеть на этом кресте, а Иосиф бен Менахем стоять на моем месте.

— Я поговорю с Титом, — заявил я. — Он даст мне разрешение снять тебя с креста. Ты же хочешь жить, Иосиф бен Менахем?

Его глаза смотрели на меня через поток смерти. Они уже были затуманены, но в их глубине я увидел блеск предвкушения, пламя религиозного пыла, что освещает конец многим умирающим верующих.

— Разве я променяю небеса, где смогу еще раз взглянуть в лицо своему Господу, на эту юдоль слез? Я не могу жить. Мое время кончилось.

Агония сотрясала его изможденое тело. Пламя в его глазах потухло, и он вновь превратился в измученное животное, страдающее от непереносимой боли.

— О Луций! — закричал он. — Сократи мои мучения. Даруй мне смерть!

Я мгновение смотрел на него, удивляясь странности наших судеб. Деяние мести превратилось в акт милосердия. Ненавистный враг превратился в друга. Я с радостью спас бы его, если бы это было возможно, но я знал, что он не выживет, и что снимая его с креста, мы только добавим ему страданий. Я вытащил меч, и закрыв рукой его глаза, чтобы он не мог смотреть на меня, вонзил меч ему под ребро, в сердце. Кровь хлынула потоком и запачкала мне руку. Он склонил голову и улыбнулся мне, а потом поднял глаза к небу и сказал:

— Господи, в руки твои предаю дух свой!

Я стоял погруженный в мысли и в моей памяти всплыли слова рабби Малкиеля: «Месть напоминает плоды, растущие у Асфальтового озера, которые привлекательны внешне, но неприятны на вкус».

Я порцеловал Иосифа бен Менахема в мертвые губы, а когда его тело сняли с креста, сам похоронил его в долине Кедрон.