Этруски

V Время

Этруски верили в судьбу. Приученные повиноваться книгам оракулов, они чувствовали себя защищенными могуществом богов. Книги о предзнаменованиях судьбы (libri fatales) давали перспективу их жизни и жизни их городов. Для их народа боги запрограммировали существование в течение десяти веков. Но что они понимали под этим? Десять веков они должны были находиться под пристальным вниманием богов^[36]. Жизнь каждого, таким образом, была предопределена. Этруски считали, что все события их жизни находят свое отражение в печени, считавшейся главным жизненным органом в античности. Именно поэтому изучение этого органа позволяло им получать верный совет богов, которые не упускали случая посылать им определенные знаки. Для них не существовало ничего более безнадежного, чем отсутствие знаков: это означало, что человек оставлен богами.

Таким образом, время казалось ограниченным, строго определенным богами. Однако этруски не выглядели фаталистами, полностью подчиненными судьбе. Они получали немного свободы «играя» с божественными посланиями. Для этого им было достаточно, как в Риме, изменить интерпретацию того или иного знака, возможно, даже его полностью проигнорировать. Конечно, такая свобода была слаба, но она существовала. Понятие судьбы позволяло этрускам иметь свой взгляд на смерть, считать ее естественным этапом жизни, которая потом будет продолжаться в загробном мире.

Отсюда проистекало и понимание того, что бытие не линейно, то есть не имеет одного-единственного начала и четко определенного конца. Время у этрусков имело вид петли, и его циклический характер позволял восстанавливать прошлое. Живопись гробницы Франсуа из Вульчи дает этому красноречивый пример. Вел Сатис представлен там в одежде триумфатора: он победил римлян во время войны в IV веке до н. э. Другие фрески напоминают о сражении, в котором братья Целий и Авл Вибенна с Мастарной^[37] противостояли царю Рима Тарквинию. Третьи — показывают господство греков над троянцами и казни пленников, как это было в эпоху Мастарны, а также в эпоху Вел Сатиса. Послание ясно: Вибенна и Мастарна покорили Рим, город троянца Энея, эту новую Трою, подобно тому, как греки в свое время покорили город Приама. И вот во второй раз в этом циклическом ходе истории Вел Сатис, этрусский герой, одерживает победу над Римом и тем самым ставит себя в один ряд с греческими героями — победителями Трои. Его судьба повторяет судьбу Ахилла и его товарищей в сражениях с потомками Энея.

Эта вера в циклическое возвращение времени позволяла этрускам преодолевать фатализм и веру в судьбу, предначертанную священными книгами. Этруски были пропитаны оптимизмом, влечением к жизненным удовольствиям, и именно это можно увидеть на фресках, написанных на стенах их гробниц. Определение правил составления календаря было делом жрецов, но при этом каждый испытывал на себе течение времени. Единственная трудность состояла в том, чтобы совместить природное течение времени — действительно циклическое, что наглядно было видно по ежегодно зеленеющим деревьям — и течение времени человека, которое выглядело более линейным. Возможно ли возобновление или, по крайней мере, некоторое продление этого предопределенного срока? Вечный и назойливый вопрос, который терзал тосканцев, особенно под влиянием религий, пришедших с Востока. Если не принимать во внимание возможность жизни после смерти, необходимо было по крайней мере как-то отмечать время земной жизни, фиксировать какие-то метки: переход к зрелому возрасту, вступление в брак и т. д. Эти метки могли дать существованию какой-то ритм. Итак, ритм времени занимает особое место у этрусков, которые даже развили уникальную музыкальную технику, предназначенную для борьбы с повседневностью.

За исключением естественных смен сезонов, определение точных дат, подчиняющихся ритму времени, представляет собой достаточно сложную операцию. В Этрурии, как и в других древних цивилизациях, отсчет времени был доверен жрецам. Они же были и учеными, и их знания о звездах и мироздании помогали им в этом. Гадание и наблюдение за различными знаками также было возложено на них; мы должны помнить и о том, какое значение придавалось в древности астрологии (впрочем, смешанной с астрономией).

Жрецы устанавливали календарь путем наблюдения за фазами Луны, которые отмечали месяцы, в то время как при помощи Солнца определялись годы. Они определяли также количество дней, которые надо было добавлять к лунному месяцу, чтобы добиться согласования календаря с сезонами солнечного года, принимали решения о соединениях месяцев (иды, ноны), фиксировали начало нового года или конец века. Они определяли даты церемоний, жертвоприношений, праздников, игр. Все дошедшие до нас документы, касающиеся течения времени, наглядно демонстрируют, что речь идет о религиозном календаре. Мы обладаем по крайней мере двумя важными источниками, которые это доказывают: терракотовой черепицей из Капуи и замечательной льняной книгой, отрывки из которой сохранились на бинтах Загребской мумии. Праздники там отмечены с точностью до дня, с указанием божеств — получателей приношений и молитв, которые при этом надо было произносить. Это в определенной степени напоминает римские таблицы или так называемые «гувинские таблицы» на умбрском языке. Мы знаем несколько религиозных календарей этого типа в Древней Италии, и этрусское влияние в этом — особенно на Рим — похоже, не вызывает сомнений.

Римский календарь, действительно, многим обязан этрускам, но при этом имеется и ряд отличий. Так, например, расчет часов дня в Этрурии, согласно сведениям римского ученого Марка Терения Варрона, начинался в полдень, а не в полночь, как это делалось в Риме. Возможно, этруски остановились на этом потому, что момент, когда солнце находится в зените, не меняется в зависимости от времени года (в отличие от длины дней), и таким образом его просто было легче идентифицировать. Умбры также приняли такой же метод расчета дней. Другое отличие — то, что этрусские месяцы не начинались календами, название которых пришло из древней латыни и буквально означает «звать» (так как жрецы с появлением новой луны созывали народ, чтобы объявить ему о начале нового месяца). Мы не знаем, когда начинался этрусский месяц. С другой стороны, тосканцы знали иды и ноны^[38].

Слово «itis», давшее слово «idus» в латыни, возможно, было заимствовано римлянами из этрусского языка. Римский историк Амброзиус Макробиус (I, 15) утверждал, что это слово может обозначать «вера в Юпитера», то есть в свет, потому что в день полнолуния дневной свет ночью незаметно переходит в свет Луны. В особой роли полнолуния в лунном месяце в Этрурии, как и в раннем Риме, нет ничего удивительного. И здесь, и там иды были посвящены Юпитеру, которому каждый месяц жертвовалась овца. Что касается нон, то в Этрурии они, похоже, имели другую интерпретацию и перекрывали смысл римских нон — если верить Амброзиусу Макробиусу, согласно которому «у тосканцев ноны были более распространены, так как через каждые девять дней они приходили разговаривать о своих частных делах к царю».

Мы не знаем, сколько месяцев содержалось в этрусском году. Мы можем идентифицировать названия лишь восьми их них. Годы часто носили имена магистратов (zilaθ), как и в Риме, они отличались по выбранному консулу. В Вольсинии каждый новый год проходила религиозная церемония, во время которой в храме Нортии^[39] происходило забивание гвоздя (clavis annalis). В Риме аналогичная ежегодная церемония проходила в храме Юпитера. Вполне вероятно, что этрусский год, как и римский, начинался в марте.

Если подсчет лет легко определялся по гвоздям, забитым в храме Нортии (хотя мы и не знаем точной продолжительности года), то определение начала и окончания века было делом, гораздо более сложным. Речь здесь идет, как это можно было бы предположить, о периодах времени, равных ста годам. Продолжительность веков у этрусков была различна. Цензорин^[40], ссылаясь на Варрона, следующим образом объясняет нам церковный календарь («De die natali», XVII, 5–6): «В который день основывается город или государство, проживший дольше всех из рожденных в этот день определяет днем своей смерти размер первого века; а из тех, кто в этот день остается в государстве, опять же смерть проведшего самую долгую жизнь есть конец второго века. И затем так же размечаются сроки остальных». Однако дело усложнялось тем, что боги тоже могли указать на конец века свершением какого-то чуда. Но всевозможных божественных знамений было много, и не всегда можно понять их истинное значение! Согласно Варрону, этрусские хроники, написанные в их (этрусков) VIII веке, уточняют, сколько веков было отведено этому народу^[41].

Как видим, продолжительность веков могла варьироваться в зависимости от места и рекордов продолжительности жизни в различных городах. Если допустить, что этруски когда-то договорились об использовании единой хронологии, то как и с какого момента это произошло? По какому городу стали равняться другие? По самому древнему? Но какой город можно считать самым древним? Не пал ли выбор на самый священный для этрусков город, слывший «этрусскими Дельфами», где каждый год жрецы забивали очередной гвоздь в храме Нортии — то есть на Вольсинии?

Если следовать этой гипотезе и считать, что, с одной стороны, начало отсчета (согласно Варрону) приходилось приблизительно на 1050 год до н. э., и с другой стороны, что у первых веков продолжительность была равной и немного превышала сто лет, мы можем констатировать, что VIII век у этрусков начался приблизительно в 280–270 гг. до н. э. Предсказания нимфы Вегойи действительно касались волнений в Вольсинии, происходивших примерно в это время, незадолго до взятия города римлянами в 265 году до н. э. Но что думать тогда о других источниках, которые помещают конец VIII века в 88 год до н. э., IX века — в 44 год до н. э., а X века — в 19 год уже нашей эры? Надо также подчеркнуть противоречивость протяженности последних двух веков по сравнению с намного большей протяженностью семи первых веков, не говоря уже о чрезмерной протяженности VIII века. Более 180 лет — это очень много даже для тосканца, обладавшего очень хорошим здоровьем! Единственное объяснение этому, предложенное Д. Брикелем, состоит в том, что существовали две ошибки в расчетах: одна имела отношение к каждому городу, а другая — ко всей Этрурии в целом. Но доказательство этого остается трудным из-за нехватки информации.

Как же сами этруски относились к тому, что их века имели различную продолжительность? Фактически, века у них были идентичны поколениям, и их окончания могли толковаться по божественным знамениям, которые могли иметь различные интерпретации. Для этрусков каждое такое знамение означало еще один шаг к неизбежному концу. При этом подобное знамение у них не обязательно имело негативный характер. Во всяком случае, текст Цензорина не содержит ничего подобного. Между тем трудно поверить — особенно в последние этрусские века — что тосканцы смотрели на знамения без ощущения тревоги: приближение объявленного последним X века должно было вызывать у них чувство бессилия, которое провоцировало страх и еще большую религиозность.

Фрески этрусских гробниц изображают полуреальный мир, чрезвычайно оживленный и удивительно молодой — за некоторым исключением. Но очень трудно оценить возраст представленных персонажей, как почти невозможно узнать, какую жизненную позицию могли иметь древние тосканцы. С такими же трудностями мы встречаемся и в Риме самых древних времен, даже тогда, когда мы обладаем ясными историческими документами (что не является характерным для Этрурии). Тем не менее, справедливо предположить, что не должно было существовать больших различий между Римом и соседними городами, особенно в то время, когда городом Ромула управляли этрусские цари.

Нет большого риска в утверждении, что этруски, как и первые римляне, вероятно, разделяли жизнь человека на три периода (возраста): детство для того, кто еще не стал мужчиной; зрелый возраст для того, кто принимает участие в жизни города; старость для того, у кого нет больше сил активно действовать. Последнее состояние не означало исключения из общественной жизни, и старик мог быть востребован из-за своей мудрости. Затруднения начинаются только тогда, когда речь заходит о конкретном возрасте, в котором происходил переход из первого состояния во второе, а затем — в третье. Между тем мы не можем пренебрегать значимостью обрядов такого перехода в древних обществах, особенно перехода в мир взрослых. Такие обряды практиковались как в Этрурии, так и в Риме, но вот когда это происходило, еще предстоит определить. Наконец, не надо забывать, что у древних не было такого же отсчета времени, как у нас. Многие, по незнанию или из-за отсутствия интереса, недооценивали свой возраст и имели только эмпирическое знание о календаре. Только у аристократов и наиболее богатых людей были средства на обучение и на эпитафии, которые уточняли их возраст, их генеалогию и подводили итог их карьере. Наиболее бедные — крестьяне, ремесленники, вольноотпущенники и рабы, то есть большая часть населения — имели совсем иные заботы.

До того как право зафиксировало возраст совершеннолетия, то есть юридическую способность и уголовную ответственность, именно половая зрелость определяла момент входа во взрослый мир. В Риме отец семейства (paterfamilias) сам принимал решение о новом общественном статусе после экзамена физического состояния своего сына. Затем юристы установили единый возраст половой зрелости для всех, этот же возраст определил и время права законного вступления в брак: четырнадцать лет для юношей и двенадцать лет для девушек. С указанного возраста сыновья граждан этрусских полисов признавались способными брать в руки оружие и защищать родину. До этого возраста люди считались детьми, и их самих нужно было защищать. Они носили буллу (bulla) и белую тогу. Буллы — нагрудные украшения, иногда золотые, иногда бронзовые, а иногда (у самых бедных) и простые кожаные — были обнаружены в этрусских гробницах, датированных VII веком до н. э. Булла не выглядит чисто этрусским изобретением, но, возможно, что общественная ценность была ей придана именно этрусками. Внутри этого медальона лежал амулет — fascinum (фаллос), целью которого являлась защита от дурного глаза.

Почему ребенок должен был носить буллу? Помимо функции магической защиты, речь шла о своеобразном опознавательном знаке: дети, которые ее носили, были неприкосновенны, в отличие от молодых рабов, которых взрослые мужчины могли использовать для удовлетворения сексуальных желаний. Отличались ли правила этрусской морали от моральных правил Рима начальных времен? Мы этого не знаем, но обвинения, шедшие от иностранцев, позволяют думать, что они были менее строги, чем в Риме.

Вполне вероятно, что порог совершеннолетия изменялся вместе с политической и общественной эволюцией этрусских городов. Пришел момент, когда политическая организация потребовала лучшего структурирования общества и определения более точных правил, особенно с военной точки зрения. Подобная реформа произошла в Риме в течение VI века до н. э. с установлением центуриальных комиций и распределением населения по классам в зависимости от состояния. Стало необходимо пересчитать граждан, способных носить оружие, что предполагало необходимость определения различных возрастов. Эта наиважнейшая реформа была проведена этрусским царем Рима Сервием Туллием. Конечно, мы знаем, что в реальности эти новые постановления вошли в жизнь несколько позже, но тот факт, что они оказались приписаны этому царю-«иностранцу», не случаен. Этот человек — безусловно, исторический персонаж — возможно, проводил в Риме реформу, уже апробированную в его родном городе (Вульчи).

Сервий Туллий определил, что возраст, с которого человек уже может служить своему государству, составляет семнадцать лет, и распределил всех граждан на пять классов. Внутри каждого из них они делились на juniores и seniores, иначе говоря, на молодых и старых. Возраст, начиная с которого гражданин становился «сеньором», составил сорок шесть лет. Позже было решено, что эти «старые» могут еще быть полезны — но как резервисты — до достижения шестидесяти лет. Это стало границей, за которой гражданин уже освобождался от любых военных обязательств. Между тем в царскую эпоху именно возраст в сорок шесть лет считался порогом старости, и это могут подтвердить наши знания о средней продолжительности жизни.

Итак, будем считать, что между четырнадцатью (или семнадцатью) и сорока шестью годами этруск считался взрослым и активным. Если он был старше, речь шла уже о третьем возрасте жизни, то есть о старости. Стариков, однако, этруски не презирали; этрусские фрески и скульптуры позволяют думать, что их, напротив, уважали, что подтверждается культом предков. По крайней мере, у аристократии значимые люди из прошлого воплощали особенность семьи. Церемония похорон (с играми и пирами), надгробные слова, которые сохраняли память о человеке, маски-портреты — все это было заимствовано римлянами, без сомнения, у этрусков.

Во дворце Мурло стоит примерно двадцать статуй мужчин и женщин, и археологи смогли идентифицировать их как изображения предков. Мужчины изображены с бородами — есть версия, что это старики-римляне, ожидающие прибытия галлов в 390 году до н. э., полные достоинства и настолько неподвижные, что захватчики приняли их за статуи (так, во всяком случае, об этом рассказывает Тит Ливий).

В Тарквиниях гробница Щитов расположена вокруг атриума, как старинный римский дом. Многие поколения одной семьи представлены здесь. Можно выделить имя владельца гробницы (Larθ Velχa) и его супруги (Velia Seitiθi), а так же родителей Larθ Velχa: Velθur Velχa и Ravnθu Aprθnai. Мужчины носят бороду и имеют седые волосы. Пара предков находится в другом углу — они изображены сидящими на тронах, как если бы речь шла о божественной паре. Жена, Ravnθu, показывает своим внукам пальцем на мужа, как будто для того, чтобы указать им на ценность их предка.

В гробнице Обезьяны, в Кьюзи, мы видим старика с седыми волосами, который только что встал с места, на котором он вместе со своей супругой присутствовал на похоронных играх. Он направляется к скале, представленной около входа в гробницу, которая символизирует дверь в загробную жизнь. Это выглядит так, будто он уходит, чтобы присоединиться к своим предкам. Настал момент расставания. Но он не принадлежит прошлому; он входит в застывший мир безвременья из мира памяти, где он останется для своих потомков образцом, которому необходимо поклоняться и подражать.

♦ Вопрос продолжительности жизни

Разграничение возрастов жизни неизбежно ставит вопрос о средней продолжительности жизни. Бесполезно напоминать о разногласиях, царящих среди демографов, занимающихся античными временами, или перечислять затруднения, с которыми они сталкиваются: их множество, и они касаются главным образом римлян. Для этрусков задача эта выглядит почти неразрешимой — настолько недостаточно информации для анализа. Однако есть основания думать, что ситуация у них очень сильно отличалась от ситуации в Риме.

Уже древнегреческие философы спрашивали себя об этом. Платон, например, отмечал, что политический деятель достигает высших должностей обычно поздно (в пятьдесят лет, уточняет он). Согласно Аристотелю, каждый доходит до апогея своих физических способностей к тридцати годам, а умственных способностей — к пятидесяти годам. Но давайте оставим в покое расчеты и рекомендации врачей. В соответствии с установленными законом ступенями (cursus honorum) в Риме в последние годы Республики надо было иметь не менее сорока трех лет, чтобы стремиться к титулу консула. Мы можем привести примеры из ряда латинских авторов, которые гордо перечисляют рекорды продолжительности жизни, превосходящие показатель Катона, умершего в возрасте восьмидесяти пяти лет в полном расцвете своих интеллектуальных способностей. Можно также привести пример этруска Перпенны, умершего в 49 году до н. э. в возрасте девяноста восьми лет.

Тем не менее эти случаи исключительны. Римом руководила геронтократия, но, тем не менее, главная проблема для подавляющего большинства граждан заключалась в краткости жизни (этот вопрос, в частности, неоднократно затрагивал Сенека). Реальность была гораздо скромнее рекордов, и многие примеры говорят о том, что этруски могли достигать очень высоких постов в очень молодом возрасте. Известен, например, человек, который был «zilaθ» в двадцать четыре года.

Конечно, мы знаем, что нельзя полностью доверяться эпитафиям, данные которых могут быть искажены в пользу покойного. Но они, тем не менее, предоставляют интересные данные. Так, например, исследование, проведенное по более чем 4500 надписям, касающимся мужчин и примерно по 3500 надписям, относящимся к женщинам, показывает, что в Риме лишь 7,5 % мужчин достигали шестидесяти лет (2,4 % — восьмидесяти лет и 0,08 % — ста лет). Что касается женщин в возрасте шестидесяти лет, то их было в два раза меньше, чем мужчин, что было характерно для всего Древнего мира и объясняется многочисленными смертями женщин во время родов. Уровень детской смертности также был очень высок (некоторые специалисты не сомневаются в том, что эта цифра превышала 40 %). В любом случае, наибольшая смертность наблюдалась в первые девять лет, и ее уровень был не меньше 30 %. По оценкам, больше половины людей умирало в возрасте до тридцати лет, две трети — в возрасте до сорока лет. Политическая слава представляла собой, таким образом награду за длительность жизни и физическую стойкость.

Жак Эргон, который также проводил подобные исследования, основанные на более чем ста десяти этрусских надписях, получил среднюю продолжительность жизни в сорок один год. В порядке сравнения он напоминает нам, что средняя продолжительность жизни в Европе в 1800 году не превышала тридцати лет, а в 1900 году в Италии достигала сорока четырех лет. В целом можно утверждать, что средняя продолжительность жизни не должна была превосходить тридцать пять лет (не считая детской смертности), как в Риме в период Республики, так и в Этрурии. Некоторые демографы считают, что и эта цифра слишком завышена, и предпочитают говорить о двадцати пяти годах. В любом случае, это означает, что население Этрурии в целом было молодо (в Риме 36 % были моложе пятнадцати лет), и что лишь менее 10 % доживало до шестидесяти лет.

Эти различия, например, с нашей современной эпохой объясняют также и разницу между древним менталитетом и нашим. Многие не знали своего точного возраста, и это не имело для них никакой значимости, так как количество лет не было, как сегодня, критерием значительности человека. Большая часть населения почти не заботилась о старости, потому что каждый знал, что очень мало кто доживет до нее, а проблемы повседневной жизни просто не оставляли времени для подобных мыслей. Эта разница в мироощущении неизбежно отражалась и в отношении к смерти. Она занимала намного большее место в повседневной жизни, и древние были приучены с нею общаться. Они не боялись ее, как это делают наши современники. Но это не означало, что они были к ней безразличны.

Обряды занимали существенное место в религиозном мышлении древних. Они подчиняли время определенному ритму и отмечали этапы жизни людей, создавая условия их идентификации в общей эволюции города. Они позволяли им иметь ясное осознание своей интегрированности в общество. Для каждого отдельного человека были некоторые ключевые моменты его существования, которые определяли его личную эволюцию внутри общества. Обряды являлись также актами общественного признания. Таким образом, каждый должен был подчиняться навязанным правилам, в том числе в момент рождения, в момент, когда подросток входил в зрелый возраст, становясь активным и ответственным гражданином, потом сочетался браком и в самом конце, когда он умирал и получал последние почести от родственников по случаю своего ухода из жизни.

Об этрусских обрядах, отмечающих возрастной или биологический переход из одного состояния в другое, мы не знаем почти ничего, за исключением того, что касается похорон. Каким образом новорожденный признавался своим отцом и матерью? Нам это неизвестно. Обряд бракосочетания известен нам ненамного лучше. Одна колонна в городе Кьюзи показывает нам церемонию, которая напоминает обряд конфарреации (confarreatio)^[42] у римских патрициев. В Риме это была единственная форма союза, имевшая официальный характер и практически нерасторжимая. Другие типы браков ограничивались обычным соглашением между двумя семьями (девушки признавались достигшими брачного возраста в двенадцать лет, юноши — в четырнадцать лет). Возможно, речь шла о чем-то подобном и в Этрурии.

О погребальном обряде этрусков мы знаем намного больше, по крайней мере, об обряде погребения представителей высших общественных слоев. Это связано с наличием соответствующих изображений в гробницах, обнаруженных археологами. Известно также, какое место в этих церемониях занимали игры и пиры. Несколько изображений на колоннах в Кьюзи дают нам дополнительную информацию на этот счет. Мы видим там, например, подготовку одежды, предназначенной для одевания покойника, перед тем как выставить его тело перед домом, в маленьком (очевидно, деревянном) здании, в окружении плакальщиц и скорбящих членов семьи. В другом месте можно увидеть мужа, готовящегося к тому, чтобы дать своей покойной жене поцелуй прощания. А еще в одном месте показана похоронная процессия: покойник лежит на повозке, а за ним следуют люди в соответствующих церемонии одеждах.

В древние времена гробница, без сомнения, представляла собой в прямом смысле последнее убежище: умерший должен был продолжать там свое существование, и фрески предлагали ему те виды деятельности, которые занимали его в жизни (например, охота), смешивая символизм их значения с реализмом изображения. По мере развития веры в загробную жизнь фрески, а затем и скульптуры стали изображать символическое путешествие умершего в потусторонний мир, а также трогательные прощания, происходившие до того, как он закрывал за собой фатальную дверь, за которой его ждали таинственные сопровождающие вроде Харона или Тухулхи.

Самыми неизвестными обрядами (очень важными в древних обществах) для нас остаются обряды, связанные с инициацией и переходом в мир взрослых. Здесь нам не остается ничего, кроме как строить гипотезы. Именно эти обряды давали посвящение в новые граждане, но мы не располагаем никакими письменными документами по этому поводу. Впрочем, несколько свидетельств позволяет предположить значимость этих обрядов у тосканцев. Многие изображения, дошедшие до нас, показывают сцены, смысл которых остается для нас скрытым. Мы видим, например, ритуальное омовение ребенка. Это Марис, который имеет два прозвища: когда он еще не вошел в ванну (Marishalna), и когда он из нее уже вышел (Marisisminθians). Идет ли здесь речь о боге Марсе? Идентификация очень сложна. Возможно, ритуальное омовение связано с обрядом приобщения и предназначено для придания мужества или неуязвимости, о чем часто говорят греческие мифы. В средиземноморских мифах купание в морской воде придает магическое могущество, символизируемое дельфином, который якобы носит «кожу жизни», что означает власть и продолжительность жизни вплоть до бессмертия. Мир моря (mare, maris) ассоциируется с образом самца (mas, maris), а ритуальная ванна — с водным ритуалом «дельфинного» крещения.

Ритмические танцы и спортивные игры (особенно бег) во время обряда инициации напоминают греческие обряды (Гомер их описывает в «Илиаде», XVIII, 590–606), которые заканчивались браком, как свидетельством действительного вхождения в общество. В ту пору молодые люди из аристократических семей принадлежали к двум братствам — Дактилей и Куретов, которые были известны в Италии и в Этрурии. Надо отметить, что в значительной части фресок в этрусских гробницах изображен мир молодости. Без сомнения, молодые люди, состязавшиеся во время спортивных поединков, большей частью принадлежали к аристократическим ассоциациям. Подтверждением тому служит фриз сосуда, найденного в Тральятелле. Здесь можно увидеть человека, ведущего дикого козла, изображение лодки и козла, две сцены, показывающие любовные шалости влюбленной пары, а также различные сцены мифологического характера. Это что-то типа лабиринта, откуда выходят семь воинов со щитами, которые, похоже, танцуют (или бегут?), а также два вооруженных всадника, но без шлемов. Внутри лабиринта читается слово «TRVIA», которое надо ассоциировать не с Троей, а с латинскими глаголами amptruare и redamptruare, использовавшимися для описания движений танца вооруженных салиев^[43]. Если лабиринт наводит на мысли о власти ада, то становится ясно, что козел и эротические сцены связаны с ритуалом обращения к плодовитости в долатинской символике. Что касается главной темы, то она напоминает lusus Troiae, как это было описано Виргилием: двенадцать всадников выполняют танец очень сложной конфигурации, который поэт сравнивает с танцем в лабиринте. Асканий, сын Энея, возобновил эту игру (lusus) по случаю основания Альбы, причем вне всякого погребального контекста. Рисунки на вазе, датирующиеся VII веком до н. э., позволяют думать, что вначале lusus Troiae заключались в одновременных пеших и конных парадах и совершении обрядов инициации. Воспоминание об этом сохранилось в салийском ритуале.

Итак, хотя мы и не знаем символического смысла этого древнего ритуала, представляется, что он мог быть связанным с церемониями инициации молодых людей. Например, в Риме праздник Мамуралия (14 марта, канун нового года в первом календаре) кажется эхом именно этого обряда. В тот же день салии выгоняли из города человека, одетого в шкуру козы, что воплощало легендарного Мамурия Ветурия, то есть кузнеца, которому Нума поручил заботу о том, чтобы воспроизвести в одиннадцати экземплярах анкил, посланный Юпитером^[44].

Интересное исследование Л. Деруа позволило выявить этрусское происхождение имени Мамурий (Mamurius). Mar- (латинский корень, означающий «молот») лежит в основе имен Марс, Мамарс и Мамурс, хорошо известных по этрусским надписям. Суффикс -ce эквивалентен латинскому суффиксу -ius. Имя Мамурий обозначает кузнеца, который играл специфическую роль в древнем обществе. Ее функция и магическая власть заключались в добыче и переработке руды, а это давало ему способность быть инициатором для подростков. В древних цивилизациях юноши имели обычай символически изгонять своего инициатора, а днем принятия в общество новых граждан в Риме являлось 17 марта.

Кажется интересным отметить, что существование братств подростков в Этрурии было, вероятно, свойственно для аристократии. Ваза из Бизенцио, извлеченная из этрусского некрополя около озера Больсена и датируемая концом VIII века до н. э., дает нам иллюстрацию этого. Ее вершина покрыта любопытными маленькими бронзовыми статуэтками, держащими круглый щит в левой руке и палку в правой. Они, как кажется, жестикулируют каким-то странным образом. Люди словно танцуют вокруг связанного животного на вершине вазы. Предназначался ли этот магический танец для обеспечения защиты стад? Или это был обряд, связанный с охотой? Мы этого не знаем. Своим вооружением и своим танцем эти персонажи напоминают салиев. Но, возможно, речь идет только об обряде очищения.

Реальность и значимость обрядов инициации для подростков не вызывают никаких сомнений как в Этрурии, так и в других цивилизациях. Между тем ввиду недостаточности информации этот широкий пласт магического мышления древних ускользает от нас, лишая нас понимания того, что придавало смысл их существованию.

VI Религия

Сведения о религии этрусков сохранились лучше, чем о других сторонах их жизни. В вопросе религии этруски пользовались вполне оправданной и одновременно обманчивой репутацией, основанной на восхищении и почтительности, которые римляне испытывали к ним в этой области. Хорошо известна, например, знаменитая фраза историка Тита Ливия (V, 1, 6), в которой он описывает этот народ так: «А народ этот более всех других привержен религиозным обрядам, тем паче что отличается особым умением их исполнять». Эта репутация была вполне оправдана, так как этруски развили такое сложное религиозное искусство, что римляне попали под его влияние. По сути, это было единственное превосходство этрусков, которое они признали над собой, позаимствовав этрусскую религиозную практику и создав институт гаруспиков-предсказателей. Вместе с тем это была весьма обманчивая репутация, так как этруски не рассматривались другими народами (греками, например), как «самые религиозные из людей». Это признание пришло позже, а до этого тосканцы рассматривались в большей степени как прожигатели жизни или грозные пираты, чем как богомольцы!

Ко всему прочему, религия в процессе развития Этрурии была формализована относительно поздно, к середине VII века до н. э., причем произошло это под греческим влиянием, после принятия эллинских мифов, после начала имитаций их священной архитектуры и очеловечивания божеств. Это превращение сопровождалось развитием процесса урбанизации.

Если этрусская религия в своей более поздней форме и очаровала римлян, то лишь потому, что она сильно отличалась от их религии. Прежде всего (и это очень важная характеристика), она была единственной в Западном Средиземноморье (и даже в большей части Восточного Средиземноморья) книжной религией. Все ее откровения были отражены в специальных книгах, которые римляне иногда переводили с теми или иными приближениями. Обряды, отношения с богами, интерпретация божественных пожеланий — все было систематизировано и требовало длительного изучения, которое делало жреца настоящим экспертом, призванного управлять религиозной жизнью. Римские аристократы посылали своих сыновей учиться в Этрурию, чтобы те могли совершенствоваться в религиозной науке, в знаменитом «Этрусском учении» (disciplina etrusca).

Религиозное мышление этрусков отличалось от религиозного мышления римлян. В Риме religio предполагало как людей, так и богов во взаимном общении. Тосканцы же, напротив, должны были обращаться к специалистам в «Этрусском учении», чтобы узнать волю богов, которая определяла на будущее их поведение. В этом заключалось одно из главных расхождений между двумя менталитетами. Гадание у римлян не практиковалось. Авгуры наблюдали за полетом птиц только для того, чтобы знать, одобряют боги или нет то действие, которое должно было быть совершено незамедлительно. Именно так Клавдий во время Первой пунической войны выводил на палубу корабля священных цыплят, чтобы узнать отношение богов к сражению, которое он собирался дать тем же утром. Отсутствие аппетита у домашних птиц доказывало божественное неодобрение. И он должен был сам решать, следовать ему за этим знаком или нет. В Этрурии полет птицы, ее цвет, ее крик были носителями совсем другого значения, чем банальное божественное согласие, для жреца, способного трактовать те или иные предупреждения богов. Очевидно, эта наука могла оказаться в руках шарлатанов, которые ослепляли простых людей своим не поддающимся проверке знанием. Множество таких случайных пророков ходило по деревням, и Катон советовал фермерам избегать контакта с ними. Тот же Катон утверждал, что два гаруспика не могли встретиться друг с другом без смеха, а такие утонченные умы, как Цицерон, умели устанавливать ироническую дистанцию между собой и этими «прорицателями».

Однако этруски произвели впечатление и оказали сильное влияние на римлян. Это легко увидеть, например, по жертвенному обряду. В Риме жертва позволяла жрецу осмотреть ее внутренности (exta), чтобы из этого сделать заключение о согласии или несогласии богов относительно того или иного действия. Непрепятствование божеству позволяло обеспечить религиозный баланс (pax deorum) и придавала успокоительное чувство божественной защиты. В Этрурии изучение внутренностей, в частности, печени было более тщательным; из этого жрец заключал, от какого бога исходит недовольство, и указывал судьбу, которая ожидает сообщество, если оно станет соблюдать ритуал, ему предписанный.

К несчастью, детали подобных церемоний и тайны этой религиозной науки остаются для нас неизвестными, и немногое из того, что мы знаем, идет не от первоисточников, а от переводчиков, в основном латинских, которые не могли быть непогрешимыми — произвольно или нет — по отношению тосканским первоисточникам.

Пророки придавали оригинальность этрусской религии, уникальной для Западного Средиземноморья. Согласно этрусской мифологии, Тагес, внук Юпитера, передавший людям учение о дивинации, то есть об угадывании воли богов, передал тосканцам слова богов, которые были записаны в священных книгах. Эта этрусская специфика была широко известна, и некоторые их рукописи стали предметом почтительного изучения уже после исчезновения этрусской народности.

Легенда о Тагесе дошла до нас благодаря Цицерону («De Divinatione», II, 23). Дело было в городе Тарквинии. Однажды один земледелец глубоко запустил в землю лемех своей сохи, и тут из борозды появился Тагес. Он имел вид ребенка и ум старика. Крестьянин закричал от удивления, и тут же сбежалась большая толпа со всей Этрурии, чтобы послушать, как Тагес говорит «долго» и записать его слова. Именно его речи и легли в основу этрусской науки гаруспиков. Согласно другим источникам, «Этрусское учение» было поведано Тагесом царю Таркону, и в этом надо видеть свидетельство политического первенства Тарквиний. Изображение на одном зеркале показывает нам, как Тагес обучает Таркона искусству читать по внутренностям жертв. Тагес считается основателем учения гаруспиков, которое было потом даровано всем двенадцати городам Этрурии; недаром в нем видят потомка бога Юпитера.

Тагес, однако, был не единственным пророком. Можно было бы назвать еще и Какуса, более известного как италийское божество, но который показан на одном из зеркал играющим на лире и обучающим священным текстам юного Аррунса из Кьюзи. Эта же сцена изображает братьев Вибенна, которые готовятся к тому, чтобы захватить пророка и выведать у него его тайны.

Способностью открывать волю богов легенды наделяют также и нимф. Можно вспомнить, например, об Эгерии, с которой регулярно советовался царь Нума Помпилий. В Этрурии было хорошо известно пророчество нимфы Вегойи, которая носила имя одной известной семьи из района Кьюзи. В последнем веке до н. э. Тарквиний Приск перевел ее пророчества на латинский язык, и их хранили в храме Аполлона вместе с другими священными книгами. Единственная выписка из этой книги, которая дошла до нас, касается земельного права в Этрурии и обещает гнев богов тому, кто осмелится нарушить границы земельной собственности. В пророчестве нимфы Вегойи, как заклинание, постоянно повторяются слова: «Сохраняйте границы».

Это пророчество, очевидно, имело отношение к вполне историческому факту, и его интерес состоит в том, что этруски — без сомнения, аристократы — использовали его, чтобы попытаться разрешить серьезный общественный кризис, жертвами которого они оказались. Мы знаем, какие потрясения угрожали земельному праву в Этрурии в те времена и потом, когда римляне стали проявлять желание основывать свои колонии. Но на какой точно эпизод истории страны указывает это предсказание? Данное в тексте указание времени (конец VII этрусского века) не слишком помогает, так как этрусская теория веков не соответствовала нашим представлениям. Различные ученые предлагают различные версии. Жак Эргон, ссылаясь на Плутарха, который упомянул, что конец VIII века приходился на 88 год до н. э., считает, что Вегойя говорит о проблемах, вызванных аграрным законом Ливия Друза^[45] в 91 году до н. э. Мы знаем, что в то время этруски восстали и двинулись на Рим с желанием убить Друза. Однако Август в своих «Воспоминаниях» датирует конец IX этрусского века 44 годом до н. э. Значит, этот IX век был очень коротким.

Р. Туркан отмечает, что Аррунс, который получил это пророчество, носил имя, которое встречается на монетах Вольсинии (Velsu), и что алтарь бога, где собирались ассамблеи двенадцати этрусских городов, также находился на территории Вольсинии. Этот бог олицетворял годовой цикл времени, и в храме Нортии в Вольсиниях жрецы забивали гвозди, символизировавшие прошедшие годы. Город этот являлся настоящими «этрусскими Дельфами», и, вероятно, именно там собирались оракулы типа Вегойи.

В 280 году до н. э. Вольсинии вынуждены были подчиниться Риму. Город был потрясен социальной революцией. Рабы на какое-то время даже захватили там власть, причем не без соучастия своих хозяев, которые надеялись с их помощью решить свои проблемы. Римский историк Валерий Максим уточняет, что бывшие рабы даже стали диктовать своим хозяевам тексты завещаний, то есть начали перераспределять земли и перемещать межевые столбы.

Эти факты, похоже, точно соответствуют опасностям, о которых предостерегала Вегойя. Что касается наказаний, предсказанных нимфой, они были ничем по сравнению с тем, что произошло в реальности: город Вольсинии был уничтожен, восставшие рабы истреблены, и новый город был заложен на берегу озера Больсена.

Хотя традиция и отдает этрускам большое превосходство в вопросах религии, надо признать, что их влияние на римлян почти не сказывалось в том, что касалось богов. Более того, мы почти ничего не знаем о непосредственно этрусских божествах. Анализ сорока имен, которые представлены на бронзовой печени из Плезанса, позволяет нам точно идентифицировать только пять или шесть богов, потому что их имена заимствованы у италийских или греческих божеств.

Имена богов, заимствованные у греков, редки и датируются относительно недавней эпохой (не раньше VI века до н. э.). Но и при этом, за исключением двух-трех, все они хранят большую долю тайны. Случаи имен, заимствованных в италийских языках, более часты и идентифицируются яснее. Однако это заимствование ограничивается лишь фонетическим соответствием и не всегда связано с личностью божества: например, если имя Уни (Uni), бесспорно, происходит от имени Юнона (Juno), то характер этрусской богини явно отличается от характера самой Юноны.

Иными словами, очень трудно воссоздать этрусский пантеон. Если тосканцы охотно приняли легендарных греческих героев, смешав с ними свою собственную мифологию, то в том, что касается божеств, ситуация выглядит иной. Этрусские бронзовые зеркала, на которых часто изображались сцены греческой мифологии, очень скупы на изображения богов, а использование греческих имен никак не означает, что в Этрурии существовал культ иностранных божеств. Что касается имен богов, вырезанных на печени из Плезанса, то их нет на зеркалах.

При этом совершенно точно можно утверждать, что этруски должны были обладать своим собственным, хорошо установленным пантеоном. Однако множество этрусских богов носили италийские имена, главным образом, заимствованные в умбрийских и латинских пантеонах, в то время как ни одно италийское божество не имело чисто этрусского имени. Надо думать, таким образом, что в довольно давний момент своей истории (вероятно, в VIII веке до н. э.) этруски выбрали себе божества, у которых не было имен. Кажется, что в своих первоистоках жители Тосканы, главным образом, поклонялись сверхъестественным силам (numina) и естественным силам природы, которые были для них чрезвычайными явлениями (например, молния). Они верили, что эти знаки могут влиять на их судьбу, и поэтому создали уникальную науку их интерпретации. Но эти божества не наделялись никакими антропоморфными характеристиками. Некоторые отрывки из Сенеки и Плиния указывают на группы божеств, которые действовали коллегиально. Лишь значительно позже был создан полный пантеон богов с именами, заимствованными у соседей, а затем — частично — у греческих колонистов.

♦ Главные этрусские боги

По сравнению с латинским пантеоном и благодаря месту на знаменитой печени из Плезанса, можно понять, что бог Тин (или Тиния) был божеством неба, громовержцем и считался главным из богов. Его святилища сооружались на высоких, крутых холмах. По своим функциям Тин соответствовал греческому Зевсу и римскому Юпитеру, поэтому не случайно позже в Риме образ Тина слился с образом Юпитера.

Тин означает «день». Этрусская концепция богов, передающих свою волю с помощью молний, относится к древнейшим религиозным представлениям. К их числу относился и Тин. Как бог неба, Тин повелевал тремя пучками молний. Первым из них он мог предостерегать людей, вторым — пользовался, лишь посоветовавшись с двенадцатью другими богами, третьим (самым страшным) — карал, получив на это согласие избранных богов. Таким образом, Тин, в отличие от греческого Зевса, первоначально мыслился не царем богов, а лишь главой их совета, по образцу совета глав этрусских государств.

Этруски почитали триаду (троицу) высших небесных божеств: Тина (у римлян Юпитер), Уни (у римлян Юнона) и Мнерву (у римлян Минерва). Мы знаем сегодня, что римская триада богов первоначально состояла из Юпитера, Марса и Квирина и не была связана с этрусскими традициями. Лишь позже, при царе Тарквинии (этрусский царь Рима в VI веке до н. э.) стала состоять из Юпитера и двух богинь (Юноны и Минервы), что не отвечало принципам индоевропейской религиозной мысли. Каким же было тогда ее настоящее значение? Мы этого не знаем; но нам известно из некоторых источников, что Тин почитался также под именем Вольтумны. Варрон («Латинский язык», V, 46) уточняет, что он был «deus princeps Etruriae» (бог-владыка Этрурии, то есть первый из богов), и римляне трансформировали его имя в Вертумнус, считая его изменчивым богом, способным в разных обстоятельствах принимать разный вид. Иногда этого бога изображали злокозненным чудовищем, иногда в качестве божества неопределенного пола, иногда в виде воина (в латинском языке vertere — поворачиваться). Мы знаем, что ему был посвящен храм в этрусском квартале Рима (vicus Tuscus), и что его статуя была выполнена кузнецом Мамурием (согласно Проперцию, IV, 2, 1). Нам известно что главный алтарь этого бога — святилище бога Вольтумны — был сооружен в Вольсинии, и там ежегодно собирались представители двенадцати этрусских городов, чтобы восславлять свою федерацию играми и религиозными церемониями, утверждая тем самым существование этрусской народности (nomen etruscum).

Между тем бог Вольтумна (Veltumna) почитался не только в Вольсинии. Его имя использовалось в качестве названий ряда географических пунктов. Согласно Титу Ливию (IV, 37, 2), Вольтурнумом назывался город Капуя, основанный этрусками. В Риме праздник Вольтурнария (праздник Вольтурнуса / Вертумнуса) отмечался жрецами 27 августа (Варрон, «Латинский язык», VII, 45). Сложность этого бога, его присутствие на всей совокупности этрусской территории, без сомнения, не позволяет воспринимать его как бога-громовержца Тина из Вольсинии, как это было предложено. Существовало ли, как об этом думали, божество, более древнее, чем бог-громовержец Тин, который стал символом этрусского народа? Невозможно ответить на этот вопрос. И все-таки отметим замечание Жака Эргона, который привлекает наше внимание на близость имени этого бога и слова «гриф» (по латыни — voltur). Это слово образовано корнем «vol» и суффиксом «tur». Нам известно, что в Этрурии существовали слова «vel», «velθur» и «velθurna», и не будем забывать о топонимах, упомянутых выше. Можем сюда добавить название вулкана в Кампанье (Voltur), находившегося на границе этрусской территории, а также ветер (Volturnus). Вольтурнус — это также название реки в Кампанье. Похоже, что этот бог управлял тремя стихиями (воздух, вода и огонь). Корень «vol» или «vel» можно найти на печени из Плезанса, и некоторые ученые связывают его с именем бога-кузнеца Вельксана. Птица гриф на языке предзнаменований — это птица «vel» (Сервий, ad Aen. V, 517). Это была священная птица, и ее было запрещено убивать. Стоит вспомнить, что именно гриф сообщил Танаквиль о царской судьбе ее супруга Тарквиния, когда они прибыли в Рим. Кроме того, именно полет двенадцати грифов сообщил о победе Ромула над Ремом.

Эти факты, хотя и очень обрывочные, показывают всю сложность этрусского пантеона, божества которого принадлежали не к индоевропейской религии, и для которых сравнение с религиями соседей Этрурии всегда будет ненадежным или даже неверным. Такие же сомнения и вопросы возникнут, если начать анализировать другие божества, например, Уни или Айсера (последнее имя было найдено в тексте на Загребской мумии, и нельзя даже быть уверенным, что речь идет о божестве).

Этрусское имя / Имя на латыни или греческом

Вольтумна / Вертумнус

Бог-громовержец Тин / Юпитер

Уни / Юнона — богиня покровительница женщин [Гера]

Ани (Кулсанс) / Янус

Нетунс / Нептун

Айсера / Dea Dia (?)

Марис / Марс

Ларан / Марс

Ветис / Ведиус — Ведиовис

Сатре / Сатурн

Сельванс / Сильван

Мен(е)рва / Минерва

Вельксан (Сетланс) / Вулкан

Туран / Венера [Афродита]

Турмс / Гермес

Фуфлунс / Бахус

Летун / Латон

Усил / Соль [Гелиос]

Аритими / [Артемида]

Аплу / [Аполлон]

Сурис / [Аполлон знахарь]

Лаза / нимфа

Геркл / Геркулес [Геракл]

Демоны:

Харон (Хару)

Калу

Тухулха

Ванф

♦ Демоны

Наряду с культом богов у этрусков существовал культ низших божеств — злых и добрых демонов. Их изображения сохранились на зеркалах и фресках гробниц. Подобно хурритам, ассирийцам, хеттам, вавилонянам и другим ближневосточным народам, этруски представляли себе демонов в виде фантастических птиц и животных, а иногда и людей с крыльями за спиной. Демоны нередко изображались в качестве спутников и слуг богов.

Самый знаменитый демон — демон смерти Хару (Харон) — в большей степени, чем родственный ему греческий перевозчик душ умерших Харон, сохранил черты самостоятельного божества. На более ранних памятниках Хару — зловещий и молчаливый свидетель смертных мук, затем вестник смерти и, наконец, под влиянием греческой мифологии — проводник душ в подземном царстве, узурпировавший эту роль у бога Турмса (у греков — Гермеса). Хару легко узнать по загнутому крючком носу, страшному оскалу, лошадиным ушам и по синюшному цвету кожи.

Много общего с Хару имел Тухулха, в облике которого соединены человеческие и звериные черты. Его легко отличить по мохнатой шевелюре и змеям вокруг рук и на голове, по клюву хищной птицы и длинным ушам. Хару и Тухулха часто изображаются вместе как свидетели или исполнители воли богов преисподней. К демонам загробного мира относится и женский демон Ванф. Это настоящее олицетворение смерти. На зеркалах и фресках его часто изображали с Хару. Постоянные атрибуты Ванфа — факел, меч, змеи, обвивающие руки, ключ и свиток (volumen). На нем излагалась вся жизнь умершего, его своеобразная характеристика для божьего суда.

Из всех категорий этрусских жрецов мы реально знаем — благодаря римским авторам — только гаруспиков^[46]. И при этом они, считавшиеся пророками и специалистами по «Этрусскому учению» (disciplina etrusca), возможно, не заслуживали того, чтобы называться жрецами.

В некоторых надписях (черепица из Капуи, мумия из Загреба) понятие «жрец» обозначается термином «cepen», зачастую сопровождавшимся титулом «зилат» (zilaθ). Другой термин, «мару» (maru), который, похоже, обозначает принадлежность к городской власти, иногда также бывает связан с культом божества: например, «maru paχaturas», «жрец Бахуса». Это позволяет думать, что в этрусских городах политическая должность могла сопровождаться выполнением определенных религиозных функций. Из этого вытекает, что в Этрурии, как и в Риме, священническая функция была неотделима от политической, а главные магистраты были призваны выполнять обязанности жрецов.

Священничество было доступно только для тех, у кого родословие и состояние позволяли делать политическую карьеру — то есть для аристократов. В древних цивилизациях религия была неразрывно связана с жизнью городов. Но ничто не позволяет нам быть уверенными в том, что у этрусков существовали различные категории жрецов, хотя об этом и дают возможность думать некоторые свидетельства.

Мы знаем, что наряду со жрецами каждого города существовали «федеральные» жрецы, которые собирались во время церемоний в fanum Voltumnae и избирали раз в год одного из своей среды, кто должен был выполнять обязанности президента этрусской лиги. Тит Ливий рассказывает, что в Вейях царь «раздражался» из-за того, что «голосование двенадцати народов выбрало другого, а не его» (V, 1, 5). Можно предположить, что rex Etutriae имел, скорее, символическую функцию, в основном религиозную. Это явление не было уникальным для Италии, и мы можем сделать подобные выводы в отношении, например, латинской лиги.

♦ Гаруспики

Очень популярные и уважаемые в Риме — что известно из большого количества латинских текстов — гаруспики не были явлением, характерным только для Этрурии. С конца Республики и еще больше при Империи они смешивались со всевозможными пророками, представая в виде астрологов (в той или иной степени шарлатанов), способных предсказывать будущее как для нищих, так и для богатых и могущественных. Только последние могли надеяться на то, что получат совет от реальных знатоков этрусских священных текстов.

В Этрурии специализация гаруспиков была более узкой. От этого они не были менее популярны, если судить по числу обнаруженных свидетельств. Очевидно, что они принадлежали к наиболее благородным и могущественным семьям, которые обладали священными книгами и имели возможность их изучать. Эта наука передавалась от отца к сыну. Гаруспики играли также роль преподавателей у детей аристократов.

Глядя на маленькие статуэтки, мы можем себе представить, как они выглядели: сапоги с загнутыми носками, короткие пальто с застежками на груди и высокие шляпы конической формы. Их точная функция состояла в том, чтобы расшифровывать божественные послания по внутренностям приносившегося в жертву животного (extispicine). В основном это делалось по органу, символизировавшему жизнь — то есть по печени. Слово «haruspex» — латинское, и его первая часть означает «кишку»: оно переводится как «тот, кто наблюдает внутренности».

Гаруспики восхищали римлян своим умением предсказывать будущее, наблюдая форму и цвет внутренностей жертвенного животного. Технику этого мы можем лучше понимать после открытия бронзовой печени, найденной в Плезансе. Можно представить, что эта наука давала гаруспикам особое место в обществе. Но обладали ли они в действительности всеми теми талантами, которыми их наделяет Цицерон в своем трактате «De Divinatione» (I, 42) — пророчества, интерпретация небесных явлений? Другие добавляют к этому магию, искусство размежевания территорий, право основывать города и памятники и определять время. Без сомнения, им приписывается больше, что они умели, ведь речь здесь идет о почтении к этрусской религии, где гаруспики стали понятием, обозначающим жреца.

Этрусская религиозная наука (disciplina etrusca) основана, прежде всего, на толковании того, что говорилось пророками — например, Тагесом — и было тщательно записано в священных книгах. Этих книг было пять: libri haruspicini, fulgurales, rituales, fatales и acheruntici. Первые касались гаруспиков, вторые обсуждали молнии, третьи — различные обряды, которые надо было соблюдать, четвертые — различные чудеса и последние — все то, что касалось загробной жизни. Надо уточнить, что этот список не окончательный, он может расширяться за счет специальных текстов (например, текстов Тарквиния Приска, который был авторитетом в Риме в I веке до н. э.) или текстов, приуроченных к тому или иному конкретному случаю.

Большая часть этого священного знания касалась гадания, которое занимало в этрусском мышлении такое место, какого оно не знало в менталитете римлян. К несчастью, за исключением книг по трактовке молний и ритуальных книг, мы ничего не знаем о содержании этих священных текстов.

♦ Книги гаданий

Изучение бронзовой печени, найденной в Плезансе, отчасти позволяет нам понять, каким образом этрусские жрецы гадали на внутренностях жертвенных животных. Можно предположить, что они пытались трактовать значение всех неровностей, обнаруженных при осмотре внутренностей. Мы обладаем отрывком из одного восточного текста, касающимся выводов, сделанных после осмотра подобной печени в Южной Вавилонии, где подобное гадание также широко практиковалось:

«Если верхняя оболочка сокращена (?), царь в своем могуществе защитит иностранных братьев,

Если нижняя оболочка сморщена, царь приведет в расстройство свою страну, …

Если мембрана искривлена, враги поставят страну в затруднительное положение,

Если мембрана дважды повреждена, восстания повлияют на настроение армии» и т. д.

Очевидно, в этрусских книгах содержались подобные же перечисления всех возможных случаев с их немедленными последствиями. Вероятно, к этому добавлялись размышления над поведением того или иного бога, которому соответствовала та или иная часть печени, как это показано на печени из Плезанса.

♦ Книги по объяснению молнии

Это, без сомнения, наиболее известные этрусские книги, потому что римляне тоже обычно прибегали к гаруспикам, чтобы интерпретировать удары молний, воспринимавшиеся ими как знамение. Поэтому не удивительно, что многие писатели и философы интересовались этой темой. Помимо Цицерона, Сервия или чуть позже Лидия, надо отметить два отрывка, один из Плиния Старшего («Естественная история», II, 37–146), другой из Сенеки (Qwest. nat., II, 32–49). Источниками для них явились Цецина, Тарквиний Приск и некий Юлий Акила, которого мы не знаем.

Этрусские книги объясняли, как интерпретировать удар молнии. Было важно знать, откуда приходила молния, во что она ударяла и, в случае необходимости, в каком месте она появлялась вновь, так как жрецы верили в эту возможность. Бог-громовержец Тин был повелителем молний: он располагал тремя их видами. Девять других божеств тоже могли пользоваться молниями, что позволяло различать всего двенадцать разновидностей молний. Поэтому важно было выяснить, какой бог послал ту или иную молнию. Сделать это отчасти помогал понять цвет молнии — например, красный цвет был символом бога-громовержца Тина.

Молния не считалась враждебным явлением. Согласно учению этрусков, «манубии» (так назывались у них молнии) исходили для того, чтобы дать предупреждение. Кроме того, считалось, что Тин мог метать разрушающие и сжигающие молнии только после совета с двенадцатью другими богами.

Наблюдая за молнией, жрец должен быть в состоянии расшифровывать значение божественного послания. Сенека писал: «В то время как мы [римляне] верим, что молния есть следствие столкновения туч, они [этруски] убеждены, что тучи сталкиваются с целью произвести молнию, поскольку этруски приписывают все происходящее богам. Они верят не в то, что вещи имеют значение, поскольку они случаются, а наоборот, что они происходят, потому что обязательно должны иметь некое значение». В связи с этим, одни молнии означали, что надо быть осторожными, другие были предвестниками смерти или ссылки, третьи — угрозу правителю и т. д. Одни предначертания молний имели значение, ограниченное во времени, другие означали, что надо реагировать незамедлительно, третьи — призывали к отсроченной по времени церемонии.

Удар молнии мог нести и частное предупреждение, причем для человека он мог означать как благополучие, так и несчастье. Иногда удары молнии использовались как магическое средство: считалось, что их можно обратить против врага: Плиний рассказывает историю о царе Вольсиний, который добился от богов того, что они убили молнией ужасное чудовище Вольту, угрожавшее городу.

Гадание по молниям практиковалось и в Риме. Например, Нигидий Фигул, современник Цицерона, упоминал удар молнии в одной своей речи. Такие факты очень ценны для нас. Тот же Нигидий Фигул составил календарь, в котором на каждый день года была дана своя интерпретация небесных явлений. Хотя он и уточнял, что эти его прогнозы имеют отношение только к Риму, мы можем предположить, что римские книги по объяснению молний были схожи с этрусскими и содержали схожую информацию для гаруспиков.

♦ Ритуальные книги

Один текст дает нам определение того, чем являлись этрусские ритуальные книги libri rituales. Фест (Festus) отмечал, что в них было написано, «каким обрядом надо сопровождать основание города, алтаря, храма; как освящать стены, каково религиозное положение ворот, как разделены курии, центурии и племена, как составлять и командовать армиями, а также много другого, имеющего отношение к войне и к миру».

Одним словом, эти книги описывали все ритуальные процедуры для основания городов и организации учреждений. Но Фест относит все это только по отношению к истории города Ромула. Без сомнения, сюда надо добавить и некоторое число обрядов, касающихся разгадывания некоторых знамений, которые имели в Этрурии столь же важное место, как и в Риме, а также как календарь главных обрядов, написанный на льняных повязках, которые использовали впоследствии для того, чтобы обмотать египетскую мумию. Речь идет о так называемой Загребской мумии, ибо один хорват привез ее в свою страну в XIX веке. Удалось понять лишь несколько пассажей из этого этрусского текста, но и они говорят о том, что это некий ритуальный календарь.

Среди обрядов, упомянутых Фестом, есть один, который совершенно точно был заимствован римлянами у этрусков. Это обряд, сопровождавший основание города. Тит Ливий указывает на то, что Рим был заложен по этрусским обрядам. Известно, что город Ромула был построен на холме Палатин. Черта города была отмечена камнями, расположенными на известном расстоянии друг от друга. Это был так называемый «четырехугольный Рим» (Roma quadrata), названный так вследствие формы самого холма и потому, что его построили по правилам искусства гаруспиков, которые требовали, чтобы город имел именно эту форму. При этом жрецы обращались к богам, желая узнать их волю, и соблюдали определенные ритуалы, чтобы получить их одобрение. Например, при основании Рима применялся так называемый обряд опахивания, который является, по сути дела, операцией по ограничиванию плугом определенной площади земли. Потом выкапывалась большая круглая яма (mundus), что символизировало концепцию человеческого мира и небесный свод, и туда сбрасывалась часть урожая, вино, оружие и т. п. Тщательно ограниченными квадратами отмечали священное пространство внутри будущих укреплений: речь идет о помериуме (лат. pomerium — граница, рубеж), то есть священной полосе свободного пространства по обе стороны городской стены (преимущественно с внешней), на котором возводились стены города. Помериум бороздился бронзовым плугом. Жители области внутри помериума пользовались особыми привилегиями — это тоже этрусский обычай, заимствованный римлянами. Сила этого ритуала была такова, что когда Рем перепрыгнул через священную борозду, насмехаясь над своим братом, Ромул вынужден был убить его, чтобы предотвратить превратности судьбы и сделать так, чтобы его город был непобедим.

♦ Книги судеб

Развивали ли этруски еще до начала греческого влияния теорию о неотвратимости судьбы? Мы этого не знаем, но если это допустить, то тогда нет ничего удивительного в том, что в их книгах было собрано все, что касалось судеб людей и государств. В книгах судьбы, как и в libri fulgurales, вероятно, было заключено все, что касалось предсказания как индивидуальных, так и коллективных судеб.

Согласно Цензорину, этруски разделяли человеческое существование на двенадцать частей, на двенадцать семилетних циклов — «недель». Каждая такая «неделя» приносила человеку новые возможности, ставила перед ним особые задачи; он получал дары от богов и мог обращаться к ним с просьбами. Когда заканчивался десятый цикл и человеку исполнялось семьдесят лет, он утрачивал право просить и получать от богов что бы то ни было. А в конце двенадцатой «недели», то есть в восемьдесят четыре года, люди «выходили из своего духа», и им уже не нужны были знаки.

Книги судеб трактовали то, что считалось чудесами. По свидетельствам некоторых авторов, они содержали описания чудес, представляя собой нечто вроде справочной антологии.

Возможно, мы сможем составить представление о содержании этих книг, основываясь на том, что мы знаем о книгах загадок. Эти книги пророчеств, известные в Риме, были восстановлены после их исчезновения во время пожара Капитолия в 83 году до н. э. После этого римские эмиссары помчались в южные греческие города, в частности в Кумы, чтобы собрать греческих оракулов по обычаю того времени. Но не исключено, что происхождение этих книг было этрусским. Легенда гласит, что эти замечательные книги были принесены в Рим во время правления Тарквиния при самых волнующих условиях (Дионисий Галикарнасский, IV, 62). Что касается первых следов консультирования с ними, то они уходят к 496 году до н. э., когда этрусское влияние в Риме еще было очень сильным. При этом не следует забывать о существенных различиях в подходе к чуду у римлян и этрусков. Упорядоченная жизнь Рима выработала отношение к любому чудесному явлению, как к чему-то угрожающему. У этрусков чудо могло нести в себе как положительное, так и отрицательное предзнаменование.

♦ Книги о загробной жизни

Наконец, последней категорией священных книг были книги мертвых, рассказывающие о смерти и посмертной жизни. Об этом нам тоже не осталось почти никаких надежных свидетельств, за исключением нескольких строк у Арнобия («Adversus nationes», II, 62), который уточнял, что в них можно было читать о том, «что некоторые души оказывались божественными и были извлечены из законов смертных кровью некоторых животных, пожертвованных некоторым богам».

Эти несколько слов очень важны для понимания веры этрусков в иную жизнь, что подтверждают также рисунки на некоторых гробницах. Арнобий делает намек на сложную церемонию, которая позволяла добиться обожествления души покойного. Жертвенная практика здесь отличалась от того, что жрец обычно выполнял: речь шла о том, чтобы подарить богу не жертвенное животное, а только его кровь. Это было нечто вроде символической передачи, ибо кровь животного представляла собой его жизнь, а его душа заменяла душу покойного. Таким образом, она попадала в ад вместо души покойного, а та тем самым, оказывалась освобожденной и могла стать бессмертной в форме духа, названного «animalis», от слова «anima» (душа).

Жизнь для этрусков была коротким мгновением по сравнению с вечностью. Символическим выражением этих представлений было и то, что свои жилища и даже храмы они строили из быстроразрушающихся материалов, а гробницы — из каменных блоков, переживших тысячелетия. О том, что происходило с человеком после смерти, рассказывали специальные книги, из которых до нас дошли лишь небольшие отрывки, сохраненные разными римскими авторами. Из них мы знаем, например, что этруски верили в загробный суд, который вершила крылатая богиня Вант, и поэтому клали в гробницу умершего «книгу жизни», чтобы богиня не была к нему слишком суровой.

Вместе с гадательной практикой, вездесущей в жизни этрусков, мы затрагиваем религиозной менталитет этого народа и его мировоззрение. Этот менталитет отличался от менталитета римлян. В Этрурии человек считался частью природы и принимал участие в интимных и тайных связях, которые соединяют различные элементы мира. Мировой порядок состоял в том, что каждый отражал и воспроизводил желания богов. Но это не означало полного детерминизма для человека. Просто люди могли знать свое будущее, если они умели расшифровывать знаки, посылаемые им. Боги при помощи пророков (Тагес, Вегойя и др.), показывавших людям ключи к интерпретации тех или иных знаков, которые они им посылали; иногда это происходило, например, через полет птицы, иногда посредством удара молнии или при помощи других знамений.

Сенека точно понял разницу между мышлением римлян и мышлением этрусков. По поводу ударов молнии он отмечал: «На этот счет существует разногласие между нами и этрусками, достигшими наивысшей премудрости в науке толкования молний: мы считаем, что молния вылетает потому, что столкнулись облака; они полагают, что облака сталкиваются для того, чтобы вылетела молния; ибо они возводят все непосредственно к богу, и с их точки зрения все происходящее не потому является знамением, что происходит, а, напротив, происходит для того, чтобы служить знамением. Но, так или иначе, происходят-то они все равно тем же самым образом — является ли знаменование будущего их целью или их следствием».

Этруски верили, что интерпретировать божественное послание могут только те, кто получил необходимую подготовку и был способен прибегать к священным книгам, чтобы расшифровывать мысли богов. Речь идет о жрецах, о гаруспиках, которые, например, умели читать будущее по печени овцы, которая представлялась им фактически как зеркало мира. На гробнице Франсуа в Вульчи изображен аристократ Вел Сатис, готовящийся к гаданию. Мы видим этого тосканского военачальника поднимающим взгляд к небу, куда он собирается выпустить птицу, полет которой покажет ему будущее операции, которую он собирается предпринять.

Книги по истолкованию ударов молний объясняли все параметры, на которые надо было обращать внимание, когда бог-громовержец Тин (или один из девяти других богов) посылал молнию. С их помощью можно было расшифровать послание и сделать предсказание.

Наиболее прямая форма божественной демонстрации называлась «знамением», которое подразделялось на несколько категорий: знамение, касающееся природы (ostentum, portentum по латыни), касающееся устрашающей особенности живого существа (monstrum, miraculum) и т. д. Знамения считались знаками, которые выражали божественные пожелания. Ими нельзя было пренебречь никоим образом. Для их объяснения жрецам надо было пройти через три фазы: фаза наблюдения, фаза интерпретации (опираясь на священные книги) и фаза заклинания, чтобы все вернулось к обычному порядку вещей. Знамения могли касаться прошлого, настоящего и будущего. Но существовало важное различие между Римом и Этрурией. Если в Риме знамения всегда считали демонстрацией божественного гнева, то этруски трактовали их двояко; у них знамения могли иметь и счастливую интерпретацию.

Например, Тит Ливий рассказывает о том, как Танаквиль трактовала своему мужу Тарквинию полет птицы во время их поездки в Рим. Эта трактовка заключалась в том, что боги говорят ему, что его ждет великое будущее. Здесь явно имело место счастливое предзнаменование, ибо очень скоро оно сбылось, и Тарквиний стал царем Рима.

Тот же Тит Ливий (III, 10, 7) рассказывает о событии, произошедшем в Риме в 461 году до н. э. Он пишет: «В тот год в небе стояло зарево, а земля сотрясалась страшными толчками. Говорящая корова, в которую в прошлом году никто не верил, теперь не вызывала сомнений. Среди прочих знамений упоминают о падавших с неба кусках мяса и об огромной стае птиц, которые на лету склевывали этот дождь, а то, что упало и рассыпалось по земле, не протухло и по прошествии нескольких дней. Через дуумвиров^[47] по священным делам обратились к Сивиллиным книгам^[48]: предсказано было, что угроза исходит от собравшихся вместе чужеземцев, которые могут напасть на Город и погубить его; было дано также предостережение не затевать смут».

Гадание всегда осуществлялось в рамках совершенного знания о природе и в совершенном симбиозе с нею. Этруски вели диалог с природой и умели понимать ее через расшифровку символов. Каждый из ее элементов был носителем определенного смысла.

Живя в столь тесной связи с природой и в зависимости от нее, этруски могли чувствовать себя уверенными, успокоенными и видеть, как рассеиваются страхи. Так они могли не бояться даже смерти.

В 1878 году в окрестностях Плезанса во время раскопок ученые сделали неожиданную находку: бронзовую модель печени овцы. Модель эта поделена на две антагонистические части — благоприятную и враждебную, соответственно помеченные солнцем (usilis) и луной (tivr). В модели отмечена оборотная сторона с разделениями на сорок участков, на которых в строгом порядке изображены имена богов.

Это был рабочий инструмент, который этруски использовали в ритуале гадания, связанном с печенью жертвенных животных. С помощью внутренностей они обращались к богам (отсюда в латинском языке появились термины «extispicine» и «hépatoscopie»).

Поверхность этой бронзовой печени разделена прямыми линиями на многоугольники различной формы. В каждый вписаны слова, являвшиеся своеобразной «шпаргалкой» для предсказателя, ибо слова, написанные внутри делений, обозначают имена богов, добрых и злых. Некоторые из них уже известны ученым, имена других встречаются впервые, а третьи этрускологи пока не могут правильно прочесть.

Печень, обнаруженная в Плезансе и датированная приблизительно II веком до н. э. происходит из Кортоны, который с конца предыдущего века считался одним из главных этрусских городов. Жак Эргон после палеографического изучения высказал гипотезу о том, что это была своеобразная «дорожная печень», которая использовалась, например, для обучения новых специалистов по гаданию.

Гадание по печени жертвенного животного было распространено также и в Вавилонии, что лишний раз говорит о сильном влиянии на этрусков восточных цивилизаций. Идея о том, что любое значимое божество имело свое «представительство» на поверхности такого важного и уважаемого в древности органа, как печень, не лишена некоего здравого зерна — верит же современная медицина в то, что различные части тела имеют подобные же «представительства» на радужной оболочке глаза.

Для гаруспиков, гадавших по печени, вселенная была живым организмом, где все существовало во взаимосвязи. Для них кровь была сияющим потоком сознания, а посему и печень была средоточием глубочайших тайн и символов. Жрец пристально вглядывался в нее, как в карту звездного неба (символично, что гладкая поверхность печени была разделена на шестнадцать частей, что соответствовало шестнадцати частям небесного свода или шестнадцати жилищам богов). Являясь своеобразной «схемой» неба, печень жертвенного животного формой каждой из своих частей раскрывала опытному глазу то, что замыслили боги.

Так как божественная сила влияла на каждый атом природы, внутри которой человек существовал в совершенной гармонии, религия была вездесуща в повседневной жизни этрусков. Связь с божественным осуществлялась при помощи обрядов, развившихся во время церемоний по случаю праздников.

Жрецы научно фиксировали даты церемоний, которые проходили каждый год, и фазы их развития: процессии, приношения, гадания, жертвы. Каждый обряд должен был тщательно соблюдаться для того, чтобы обеспечить общение между заинтересованным божеством и оракулом. Можно сказать, что вся жизнь этрусков была ритуализирована жрецами, которые руководили церемониями и трактовали волю богов. Не только каждое сколько-нибудь значительное решение требовало обращения к богам, но и весь повседневный быт рассматривался как совокупность примет, божественных знамений и выполнения воли тех или иных богов.

Из всех соблюдавшихся обрядов жертвоприношение было наиважнейшим и порой наиболее красочным. Этруски знали много его видов. Некоторые из них выглядели в форме даров: например, богам дарилась кровь убитого животного, чтобы душа умершего могла освободиться и стать бессмертной. Приносились и человеческие жертвы. Эта практика существовала повсюду в глубокой древности, но речь больше шла о жизнях, предложенных богу, чем о настоящих жертвах. Мы знаем несколько примеров, когда в дар богам приносились жизни военнопленных (в частности, триста семь пленных римлян было убито в 358 году до н. э. в Тарквиниях).

Настоящая жертва требовала не только приношения животного, но и осмотра его внутренностей гаруспиком. Именно в этом состояла специфика Этрурии, на этом базировалась репутация ее жрецов. Эта практика была неизвестна в Риме. Там, где римляне просто довольствовались тем, что предлагали богу жертву богу (litatio), этрусские гаруспики жертвовали животное, чтобы изучать его exta, в особенности печень, чтобы по ним читать — следуя науке, изложенной в священных книгах — будущее, предсказываемое тем или иным божеством. Это предсказание было действительно для того, кто предлагал жертву, даже если ее предмет был украден!

Тит Ливий рассказывает нам о том, как во время осады римлянами города Вейи вейский царь приготовился к совершению жертвенного обряда, и гаруспик объявил, что победа даруется тому, кто разрубит внутренности данного конкретного животного. Римляне из подкопа услышали эти слова, вывели подземный ход наружу, похитили внутренности жертвенного животного и принесли их своему предводителю Камиллу. В результате Вейи пали (Тит Ливий, V, 21).

Обряды, связанные с культом мертвых, имели в Этрурии особое значение. Церемонии проходили перед или даже в самих гробницах, когда их архитектура это позволяла. Чем больше были погребения, тем более пышными и внушительными были празднования: процессии, приношения, жертвы, игры (легкая атлетика, борьба, музыка и танец, а также, возможно, театральные представления). Раскопки позволили обнаружить важнейшие культовые пространства: алтари, террасы, а в Тарквиниях — даже небольшую театральную сцену (12 м × 15 м), датируемую IV веком до н. э.

Рисунки в гробницах показывают нам сцены пиров, которые остаются неопределенными в отношении своей интерпретации. Если некоторые хотели бы видеть в этом символическое изображение покойного, то другие считают, что эти сцены представляют похоронную церемонию, в которой покойный сам принимает участие. Мертвый присутствует на своих собственных похоронах, как бы осуществляя связь между миром мертвых и миром живых.

Строительство храмов развивалось в Этрурии, главным образом, начиная с VI века до н. э. Они символизировали материализацию на земле небесного священного пространства (templum), в границах которого жрецы наблюдали за божественными предзнаменованиями. Археология предоставила многочисленные свидетельства существования храмовых построек во всей стране этрусков, но от них сохранились лишь каменные фундаменты. Остальные части зданий, первоначально строившихся из дерева и самана, а затем из кирпича-сырца, были уничтожены временем.

Латинский зодчий Витрувий оставил нам описание типичного храма, каким он должен был быть в эпоху расцвета Этрурии. Эта модель соответствует, в частности, тому, что этрусские цари Рима строили на Капитолийском холме, что римляне посвящали богу Юпитеру, а также замечательному храму Бельведер в Вольсинии (IV век до н. э.) или знаменитому храму Портоначчо в Вейи.

В очередной раз сравнение с греческим храмом показывает всю оригинальность этрусской архитектуры. Например, тосканское здание возвышается на высоком подиуме и доступно, благодаря ступенями, только по периметру, а не по всей окружности. В редких исключительных случаях (храм в Пирги или в Сатрикуме) он не окружен колоннами и выставляет на обозрение по сторонам и сзади только глухие стены. Эта разница объясняется тем, что этрусский храм обычно стоял не посреди города, а в конце главной улицы. При этом его фасад представлял собой двойной ряд из четырех колонн, который занимал в передней части здания пространство, охватывающее почти половину общей площади подиума. Общие пропорции здания также отличались от греческой модели, так как подиум по форме был ближе к квадрату, чем к прямоугольнику. Закрытая часть, святая святых, куда могли входить только жрецы, часто была разделена на три целлы. Но это не означает, что эти храмы были посвящены триадам богов, за исключением особенных случаев.

Правильнее говорить о двух вспомогательных комнатах, которые находились по сторонам от главной целлы. Кровля из дерева, покрытого черепицей, была очень широкой — без сомнения, для того чтобы обеспечивать защиту здания, сложенного из очень непрочных материалов, от непогоды. Оформление храма также имело функцию защиты различных частей здания, подвергавшихся атмосферным воздействиям, особенно деревянных балок, которые были покрыты сверху обожженной глиной. Здесь не было никаких тяжелых каменных скульптур, которые обычно украшают греческие храмы. Основная часть украшений была выполнена из глины. Фронтон укрывали только пластины из этого материала, а по краям крыши помещались антефиксы^[49] в виде голов горгон или менад^[50], от которых до нас дошло несколько очень красивых образцов. Наиболее красивая часть оформления располагалась на вершине крыши; она, возможно, фиксировалась на коньковых черепицах: речь идет об акротериях^[51], больших статуях из глины — как, например, тех, что украшали храм Портоначчо в Вейи. Их изготовитель — художник, называвшийся «coroplathe», мог таким образом приобрести отличную репутацию. Так произошло, например, с Вулкой из Вейи. Этот единственный этрусский художник, чье имя дошло до нас, какое-то время работал в Риме, где делал культовые статуи и занимался наружной отделкой храма Юпитера на Капитолийском холме. Более маленькие акротерии отмечали также каждый угол кровли. Эти произведения искусства, выкрашенные яркими красками и сверкавшие на солнце, придавали всему зданию впечатление величия и могущества, заставляя забыть о скромности материалов, использованных для его строительства.

Это описание, немного общее и стереотипное, не должно заставить забыть, что архитектура храмов не была единообразна и изменялась в веках. Возьмем пример алтаря Ара делла Реджина в Тарквиниях, где археологи обнаружили четыре фазы эволюции. Первый храм был воздвигнут в первой половине VI века до н. э. Это была эпоха, когда Тарквинии быстро развивались и приобретали влияние в регионе. Некоторые археологи считают, что именно по этой причине речь могла идти о первом общефедеральном алтаре этрусков, существовавшем еще до появления святилища бога Вольтумны в Вольсинии. Очень вероятно, впрочем, что на этом месте уже существовал алтарь, предшествовавший строительству этого храма.

Это здание в ту эпоху имело исключительные размеры, напоминая тем самым некоторые греческие храмы юга Италии, что объясняется особым положением Тарквиний и внешнеторговыми контактами, которые оказывали влияние на этот город. Оно ориентировано по линии восток — запад, как греческие храмы. Возвышаясь в центре мощного подиума размером 31,50 на 55 м, оно представляет собой сооружение (целла и пронаос^[52]) длиной 27 м и шириной 12 м (это внешние размеры, так как стены имеют 1,40 м в толщину). Несколькими десятилетиями позже вокруг предыдущего был построен храм II, а первый храм оказался целлой и вестибюлем нового здания. Он уже имел 24,80 м в ширину и 44 м в длину. Пронаос с четырьмя колоннами имел размер 16 м на 24 м. Через полтора века было отмечено еще одно увеличение задней части храма, которая в III веке до н. э. была включена в целлу и разделена на три ложи. Это удлинение храма, последовавшее за падением Вейи (396 год до н. э.), соответствовало периоду восстановления престижа Тарквинии до ее столкновения с Римом (366 год до н. э.) и, без сомнения, символизировало гегемонистское положение этого города среди других этрусских городов.

От первоначального оформления храма не осталось почти ничего, если не считать некоторых архитектурных элементов из терракоты, представляющих процессии воинов и сцены пиров. При этом храм III предоставил нам великолепных крылатых лошадей, которые ныне хранятся в музее Тарквинии.

В целом этрусский храм отличается от греческого храма не только своей общей концепцией, но и ориентацией в пространстве. Греческий храм обычно ориентирован по линии восток — запад, этрусский же храм — по крайней мере, начиная с V века до н. э. — почти всегда обращен на юг. До этого его ориентация, похоже, определялась городским планом и направлением улиц. Впоследствии этим стала управлять «небесная топография», которой ведали жрецы и которую также можно обнаружить на печени из Плезанса. Ф. Прайон выдвинул интересную гипотезу «соотношения между направлением храма и делением неба, принятым в этрусской религии». Поэтому в древние времена этрусско-италийские храмы всегда были обращены к южной части «небесного круга», с тенденцией к юго-западу для храмов, посвященных божествам-женщинам, и — гораздо реже — к юго-востоку (главным образом, для храмов, посвященных богу-громовержцу Тину).

Конечно, надо отдавать себе отчет в том, что наши знания в этой области остаются очень неполными. Но даже если принципы построения храма остаются сходными (это священное здание, хранящее статую бога, и где совершаются культовые действия, посвященные этому божеству), мы снова видим, что за неизбежной игрой влияний скрывается то, что отличает Этрурию от Греции. И именно в этих различиях кроется специфика этрусского менталитета.

VII Этрусская письменность

Голос этрусков доходит до нас ослабленным, словно разрушенным временем, почти неслышимым. Как Одиссей, привязанный к мачте своего корабля, чтобы не попасть под влияние пения сирен, ученые и просто любопытные хотели познать его, очарованные словами, смысл которых скрывался от них. Объявленный загадкой с XV века этрусский язык соблазняет результатами богатых археологических находок — этих единственных свидетельств ушедшей в небытие цивилизации, но все напрасно. Этим он лишь еще больше способствует сгущению этрусской тайны, которая решительно отказывается уступать усилиям тех, кто хотел бы ее разгадать.

Понять — не значит расшифровать. Этрусский язык хорошо читается, так как тексты создавались при помощи хорошо известного греческого алфавита. Но его невозможно понять. Этот язык уникален — по крайней мере, для нашей стадии познания. Многочисленные исследователи, охваченные энтузиазмом, верили, что сумеют выявить его родство с баскским языком, ивритом или турецким языком. Но каждый раз им приходилось отказываться от этой идеи. Этрусский не является индоевропейским языком, мы в этом уверены. Но он не является также и абсолютно изолированным языком, который развился без внешнего контакта. Вероятно, он изменялся по мере расширения исторических и культурных связей этрусков, обогатившись разговорными идиомами тех народов, с кем этруски общались, кого побеждали или от кого терпели поражения. Без сомнения, этрусский язык берет начало в наиболее древних средиземноморских лингвистических традициях. Возможно, он имеет структуру, которая характерна для самых темных и неизвестных нам языков, которым не предоставился — как самому этрусскому — шанс дойти до наших дней. Но мы об этом никогда ничего не узнаем, и тут историкам следует быть поскромнее.

Кто-то утверждает, что наше непонимание этрусского языка связано с недостаточностью текстов. Действительно, они не выглядят очень уж многочисленными, особенно если сравнивать этрусский язык с тем же латинским. Речь идет, главным образом, о коротких надписях. Длинные тексты вызывают у нас чувство неудовлетворенности по сравнению со свидетельствами, которые говорят о существовании мощной священной литературы. И тем не менее, мы располагаем более чем двенадцатью тысячами этрусских надписей, что немало по сравнению с несколькими сотнями, выполненными на умбрийском или оскском языках. Но эти языки италийские, индоевропейского происхождения, и мы можем их понять. Этрусковедам же остается лишь мечтать об обнаружении своего Розеттского камня, который позволил бы им быстро продвинуться в расшифровке этрусского языка.

Однако несмотря ни на что, они продвигаются вперед. И факт того, что этрусский язык находился в тесной связи с индоевропейскими идиомами, благоприятствует пониманию его лексики. Было использовано множество методов. Один из них — этимологический метод, который состоит в том, чтобы находить сходства между этрусским и другими языками в происхождении слов, быстро показал свою ограниченность. Так называемый комбинаторный метод, который требует очень тонкого критического анализа этрусских текстов при сравнении их между собой, также оказался недостаточным, потому что он редко давал какую-то уверенность. Наконец, метод, названный методом параллельных текстов (или билингвистическим), основанный на сравнении надписей сходного происхождения (например, эпитафий) на двух языках, из которых один известен (латинский язык, греческий язык), дал интересные, но чересчур ограниченные результаты, которые могут привести к ошибкам, так как они не принимают в расчет культурную специфику этрусков. В отсутствие настоящих двуязычных текстов ученые-лингвисты используют различные методы одновременно и с осторожностью, основываясь, как правило, на контекстах. Они понимают, что медлительность и осмотрительность являются основами их продвижения вперед, и этим они отличаются от торопливых любителей, характерных для нашего века скоростей.

Еще надо добавить, что, если методы исследования лексики дают какое-то продвижение, то структура языка остается почти на мертвой точке. Знания о ней сводятся, чаще всего, лишь к гипотезам. В этих условиях можно только радоваться состоянию наших знаний в этой области и считать, что этруски начали с разговорного языка, даже если он и был поначалу всего лишь невнятным бормотанием.

История алфавита, использовавшегося этрусками, кажется очень ясной, но содержит множество вопросов. Нам известно его происхождение — оно финикийское. Мы почти точно знаем, что он был принесен греческими колонистами, прибывшими с полуострова Халкидики (Греция) и обосновавшимися в Кумах. Его первые следы появляются в VIII веке до н. э., а наиболее известные памятники этрусской письменности — это надгробия и керамика. В настоящее время известно около девяти тысяч надписей, выполненных с помощью этрусского алфавита и найденных на надгробных плитах, вазах, статуях, зеркалах и драгоценностях. По расположению на третьей позиции буквы «с» можно утверждать, что латиняне заимствовали свой алфавит у этрусков, а не у греков.

Но существуют и многочисленные темные места — даже в том, что касается происхождения алфавита. Например, филологи, изучая надпись на Лемносской стеле, констатировали поразительные подобия, которые не могут быть случайными, с лемносским алфавитом и языком. Тем не менее, несмотря на аргументы приверженцев тезиса о восточном происхождении этрусков, греческий источник (Кумы) этрусского алфавита кажется определенным.

По другим пунктам, напротив, вопросы остаются: например, по поводу того, что привело этрусков к заимствованию алфавита у греков. Сегодня кажется, что причины этого были больше экономического, чем религиозного порядка. Тезис, согласно которому алфавит был нужен этрускам для того, чтобы записывать священные тексты, отброшен в пользу другого тезиса, который объясняет это потребностью вести счета и составлять регистры в эпоху, когда эволюция торговли вывела ее за рамки простого товарообмена, и когда Этрурия стала ввозить больше товаров, чем вывозить. С этой точки зрения выглядит нормальным, что греческие колонисты в Кампанье оказались первыми заинтересованными в этом, так как именно они развивали торговые связи, привлеченные минеральными богатствами Тосканы.

Но тогда почему большая часть наиболее древних свидетельств существования этрусского алфавита была обнаружена в женских гробницах, на предметах, предназначенных для шитья или ткачества — например, на катушках? Какую роль сыграли женщины в распространении этого алфавита? Кто такая была богиня Реитя, настоящее божество письменности, алтарь которой дал нам различные предметы для письма и бронзовые таблички, где были вырезаны знаки этрусского алфавита? Без сомнения, эти вопросы следует отнести в раздел общей оценки роли женщин в этрусском обществе. Можно предположить, что эти надписи были вырезаны на предметах, связанных с властью, достоянием которой была письменность — умение по тем временам редкое, являвшееся залогом могущества. Этрусское искусство демонстрирует привилегированный статус писца, как и в других цивилизациях, владевшего чем-то вроде колдовской силы, состоявшего на службе у своего хозяина и наделенного им особыми полномочиями.

♦ Алфавит и азбука

Нам повезло, что мы обладаем довольно большим количеством алфавитов, написанных на различных основах, которые нам позволяют рассмотреть эволюцию этрусской письменности и ее адаптацию к региональным потребностям. Ученые обычно делят эти алфавиты на две категории: с одной стороны, это алфавиты-эталоны, то есть те, которые передавались писцам в качестве образца, и с другой стороны — практические алфавиты, которые родились в процессе практического пользования этрусской письменностью. Первые датируются VII — началом VI вв. до н. э., вторые — VI–III вв. до н. э.

Алфавиты-эталоны обнаружены, например, в Витербе, Черветери (Цере) и других местах. Наиболее известный из них — алфавит из Черветери (Цере), который написан на краю таблички из слоновой кости, обнаруженной в Марсильяна д’Альбенья и датируемой серединой VII века до н. э. Он включает в себя 26 знаков (это самый полный из известных нам этрусских алфавитов), соответствующих 22 звукам финикийского алфавита, к которым в конце добавлены 4 греческих буквы (тоже финикийского происхождения).

Практические этрусские алфавиты имеют лишь 21 букву, к которым добавляется звук «f». Речь идет о буквах: а, с, е, w (digamma), z, h, θ (th), i, k, l, m, n, p, ś, q, r, s, t, u, ś (χ), φ (ph), ψ (χ=kh), f. Отметим, что в этрусском языке не используются ни гласная «о», ни глухие согласные «b», «g» и «d», а также согласные «q» и «ś» (отмеченная как «χ») исчезли достаточно рано.

С другой стороны, существовали местные варианты письма, в некоторых случаях заимствованные у других греческих алфавитов. В целом выделяются три больших ареала различных транскрипций этрусского алфавита: южная зона (вокруг городов Цере и Вейи), центральная зона (Вульчи, Тарквинии и Вольсинии) и северная зона (Кьюзи, Ареццо, Фьезоле, Вольтерра). В центре этих зон можно наблюдать региональные особенности письменности — плоды местного исторического развития.

Помимо различных форм алфавитной письменности мы находим также следы того, что было, возможно, одним из древнейших вариантов силлабического письма^[53]. Некоторые факты делают возможной эту гипотезу: с одной стороны, употребление в письменности одной или нескольких точек, помещенных вертикально, чтобы отделять фразы (разделительное отточие) и группы слов (соединительное отточие), а также внутри самих слов; с другой стороны, открытие силлаб, наиболее древние из которых восходят к VII веку до н. э.: ci, ca, cu, ce, zi, za, zu, ze.

Существует сомнение относительно роли этих силлаб, использовавшихся наряду с алфавитом. Существовало ли у этрусков два типа письменности? Различалось ли их употребление, когда один тип письма предназначался, например, для административных документов, а другой — для религиозных текстов? Некоторые историки задаются вопросом, не несут ли эти силлабы неясного воспоминания о бегстве микенцев в Италию в XIII–XII вв. до н. э.? Возможно, эта форма записи существовала для ритуалов и священных текстов. Возможно, она имела место лишь некоторое время после введения алфавита. Во всяком случае, начиная примерно с 550 года до н. э. алфавитная письменность стала общеупотребительной, вытесняя силлабическую форму письма.

Если невозможно разгадать тайну синтаксиса этрусского языка, то в области морфологии имеется хоть какой-то просвет (хотя и недостаточно ясный) — по крайней мере в том, что касается имен существительных, местоимений, прилагательных и частично глаголов.

А). Имена существительные:

— род: трудно узнать, как он образовывался (и образовывался ли), за исключением имен собственных (окончания -а, -иа, -ia или -i, возможно, указывали на женский род. Например, lautniθa вольноотпущенная, женский род от слова lautni);

— число: множественное число обозначалось суффиксами: -r, -al, -l, -ar.

Например, clan (сын) — clanar (сыновья).

— Склонение: окончания в различных случаях указывали на значение слова. Вероятно, существовало семь вариантов склонений в этрусском языке:

именительный падеж: подлежащее;

винительный падеж: неопределенный (если речь идет о некоем предмете), идентичный именительному определенному, который используется для обозначения конкретного предмета;

родительный падеж: самый важный случай; отличаются три значения: притяжательное; частичное (отлагательный падеж в индоевропейских языках); определяющее — эквивалент дательного падежа (dativus dedicatorius);

модальный (указывающий) падеж: обозначает все зависящее от обстоятельств (за исключением предложного падежа) — время, причина, цель и т. п.

адлатив (падеж приближения) — указывается объект, на который направлено действие, то есть тот предмет, на котором скажется результат действия;

отлагательный падеж: обозначает точку отсчета;

предложный падеж: часто встречающийся в надписях для указания места.

Можно выделить два типа склонений, одно относящееся к гласным, другое — к согласным, но идентичные, кроме именительного падежа и определенного винительного (иногда и родительного падежа).

Лучше всего можно идентифицировать родительный падеж, в основном с окончанием -l, -al/-la, -ial для имен, заканчивающихся на -i, и имен собственных, заканчивающихся на -s, -θ и -n (например: богиня Уни (Uni) — родительный падеж Unial), и с окончанием на -s, -es, -us для других имен (clen [clan: сын] — родительный падеж clens).

Кроме того, можно констатировать, что этрусский язык иногда испытывал потребность в удвоении окончания (например, Vel > простой родительный падеж vel(u)s; двойной — velusla) и даже в его утроении, чтобы указать родительный падеж родительного падежа (например, Larθ, larθalsla), три знака родительного падежа — это -al, -s, -la).

Б). Прилагательные:

Выделение некоторого количества суффиксов позволило отличить три класса прилагательных: качества, принадлежности и коллективные, которые склоняются, если они являются эпитетами или выступают как имя существительное (не в качестве определения).

прилагательное качества: суффиксы -c/-χ

zamθi золото, zamθic золотой прилагательное принадлежности: суффикс -na > -ne

ais — бог, aisna — божественный

spur — город, spurana — городской

коллективное прилагательное (в латинском языке -osus или -bundus имеющий то или иное качество)

суффиксы -χva/-cva > -va (иногда -ia)

avil год, avilχva — в возрасте (пожилой)

В). Местоимения:

Лучше всего известны личные местоимения и указательные местоимения.

указательные местоимения: ca или eca (энклитика в значении определенного артикля -cla) и ta или ita

Г). Союзы и частицы

энклитика: -ce/-χe после l, иногда -c (в латыни: que) и

— m но (чтобы отметить противопоставление)

суффиксы владения: -θur (velθur тот, кто принадлежит к vel)

суффиксы -c/-χ для указания на народность (rumaχ римлянин)

Д). Числительные

1: thu (θu)

2: zal

3: ci

4: huth (huθ)

5: mach (maχ)

6: Sa

7: Semph (semφ)

8: Cezp

9: nurph (nurφ)

10: Sar

20: zathrum (zaθrum)

Десятки образуются окончаниями -ialχ или -ealχ

Например: 30: cealχ; 50: maχialχ

Е). Глаголы

Система глаголов кажется очень сложной, и многое в ней нам неизвестно. Мы знаем только:

— первое и третье лицо единственного числа,

— два залога: активный (действительный) и пассивный (страдательный),

— пять наклонений (изъявительное, два повелительных, желательное, причастие настоящего времени / прошедшего времени), несколько времен (настоящее, прошедшее, аорист, будущее…).

Изъявительное наклонение образуется окончанием — а.

Например: am-а он есть, ar-a он делает.

Повелительное наклонение образуется корнем слова или добавлением окончания -и (mulu-дарить; mulu-подари)

Сложности с пониманием этрусского языка зависят не только от нашего незнания грамматики. Реальную проблему представляет и словарь. Этрусские надписи, особенно погребального характера, обычно содержат одинаковые слова. Часто попадаются имена собственные, например, в бронзовой табличке из Кортоны из 210 слов больше половины приходится на имена собственные. Остальное практически остается непонятным, либо мы можем дать этому лишь приблизительное толкование.

К счастью, мы знаем значение некоторых этрусских слов, которые были заимствованы из греческого или из италийских языков. В качестве примера можно привести слово «вино» (vinum). С другой стороны, мы можем понять некоторые этрусские слова, перешедшие потом в латынь; например, слово «atrium» происходит от этрусского «aθre», что обозначает «дом».

История прихода греков, ознаменовавшаяся прибытием из Коринфа в Тарквинии Демарата, нашла отражение и в словаре. В частности, этруски включили в свой лексикон много греческих слов, обозначающих мифологических героев (Hercle — Геракл; Aplu — Аполлон). Можно также отметить три слова, очень важных для экономики и искусства: это «оливковое дерево» (eleiva), которое в этрусский язык привнесли греки, «бык» (θevru, от греческого tauros) и «лев» (leu, от греческого leôn). Появление некоторых слов греческого происхождения в латыни объясняется только их более ранним попаданием в этрусский язык: это, например, слово «groma» (измерительный прибор, использовавшийся землемерами), а также слова «якорь», «фонарь» и «триумф».

Что касается слов чисто этрусского происхождения, то сравнение текстов и двуязычных эпитафий (латинско-этрусских) позволило идентифицировать несколько лексических семейств: названия месяцев календаря, числительные, слова из похоронного лексикона:

гробница: suθl, sacni, θa(v)ra

саркофаг: mutnia

умерший: nes

глагол lup- (быть мертвым)

слова, обозначающие родственников:

дедушка, бабушка: papa, ati nacna

мать: ati; жена: puia

сын: clan; дочь: sec/seχ

брат: θuva; племянник: papacs

внук: nefts; правнук: prumts, prumaθs

слова из политического лексикона:

народ (граждане): meχl

город: spur

титулы магистратов: lauχ(u)me (царь?), zilaθ, maru, macstrev

слова из религиозного лексикона:

корень sac- обозначает священное

бог: ais или eis; божественный: aisna

гаруспик (предсказатель): netvis

глагольные корни al-, tur- обозначают «давать», а mul- «передавать в дар».

Мы располагаем более чем двенадцатью тысячами этрусских надписей, и постоянно обнаруживаются все новые и новые, однако среди них очень редки те, что включают более двадцати слов. В 1893 году их начали собирать в «Corpus Inscriptionum Etruscorum», разделенный на три части — Северная и Внутренняя Этрурия, прочая Этрурия и территория фалисков (Нижняя Этрурия). Но это собрание содержит много ошибок, поэтому лучше пользоваться «Testimonia Linguae Etruscae» (T.L.E.), которая содержит избранные надписи, собранные итальянским историком и археологом Массимо Паллоттино.

Надписи в основном сделаны справа налево и бустрофедоном (способ письма, при котором первая строка пишется справа налево, вторая — слева направо, третья — снова справа налево и т. д.). Этруски часто писали, не разделяя отдельные слова. Однако иногда можно встретить тексты, где слова отделены друг от друга одной, двумя, тремя и даже четырьмя точками. Иногда попадаются точки и в середине слов, хотя этому нет никакого грамматического объяснения.

Надписи делятся на пять категорий:

A). Надписи-посвящения: их чаще всего можно найти на вазах, на которых указано имя владельца или дарителя (имя собственное и родительный падеж):

T.L.E. 154: mi Larθa — я [есть] собственность Ларта.

T.L.E. 338: mi mamerces: artesi — я [есть] собственность Мамеркуса Арте

Б). Надписи по обету, адресованные герою или алтарю.

Они включают в себя имя существительное, глагол, прямое дополнение; часто глагол «дарить» (mulu) стоит в прошедшем времени (muluvanice, muluenece, muluvenece), это же относится и к глаголу «давать» (tur turuce):

T.L.E. 35: mini muluvanece Avile Vipiiennas — Авл Вибенна мне подарил

B). Надписи погребального характера на саркофагах и гробницах.

T.L.E. 242: mi mamarces velθienas — я (оссуарий) [я принадлежу] Мамеркусу Велтиенасу.

T.L.E. 247: mi larices telaθuras suθi — я [я есть] гробница Лариса Телатура.

Г). Надписи на стелах, посвященные какому-то человеку.

Д). Длинные надписи, содержащие больше двадцати слов. Их очень мало. В частности, есть всего восемь надписей, в которых имеется более сорока слов.

Самые длинные из известных надписей:

1. Liber linteus (Льняная книга), которая еще носит название «Книга Загребской мумии». Представляет собой книгу, написанную на льняном полотне. Содержит примерно 1200 слов, в том числе 500 разных, и она датируется II веком до н. э.

2. Черепица из Капуи V–IV вв. до н. э. имеет надпись, выполненную на бустрофедоне. Содержит 62 строки, примерно 300 слов, которые можно прочитать.

3. Пограничный столб из Перуджи содержит информацию о разделе двух земельных участков и представляет собой контракт между их владельцами. Этот юридический документ II века до н. э. содержит 46 строк и 130 слов.

4. Свинцовая лента V века до н. э., найденная в святилище Минервы, содержит 11 строк и 80 слов, из которых 40 можно прочитать.

5. Свинцовый диск из Мальяно V века до н. э. содержит более 80 слов.

6. Арибал^[54] VII века до н. э. содержит 70 слов на архаичном языке.

7. Скрижали из Пирги представляют собой два золотых листа, на одном содержится 37 слов, на другом — 15 слов. Они датируются началом V века до н. э.

8. Бронзовая табличка из Кортоны, обнаруженная в 1992 году, но недоступная для широкой публики до 2000 года, имеет надписи, выгравированные с двух сторон: 32 строки с одной и 8 — с другой. Эта табличка датируется III–II вв. до н. э. и является, как и надгробный камень из Перуджи, юридическим документом. В нем идет речь о продаже земельной собственности и содержится три категории имен: продавцов, покупателей и, возможно, гарантов контракта. Это официальный документ размером 28,5 см на 48,5 см, который заверен магистратом города.

В 1961 году при раскопках этрусского города Пирги были найдены три золотые пластины с надписями на двух языках: одна на пуническом и две на этрусском языке. Это «двуязычие» тут же вызвало в памяти Розеттский камень, которого не хватало для того, чтобы расшифровать этрусский язык. Увы, исследователей ждало разочарование: не только надпись на пуническом языке оказалась не до конца понятной, но и надписи на этрусском языке дословно не соответствовали пуническому тексту.

Эти три пластины имеют десяток отверстий, так как они прикреплялись гвоздями у входа в одно из зданий — вероятно, в храм. Они датируются началом V века до н. э. Благодаря пунической надписи стал примерно понятен общий смысл этрусских надписей. Ученым удалось выяснить, что в этих текстах речь идет о посвящении правителем города Цере даров богине Уни, отождествленной в этой надписи с богиней Астартой. Подстрочный перевод выглядел примерно так: «Это святое место и эти храмовые дары посвящены богине Астарте. Правящий государством Тефарий Велиана, царь города Цере, во время обряда вбивания гвоздя подарил их для этого святилища и храмовой пристройки по божественному определению в третий год своего правления в месяц погребения божества. И пусть статуя богини простоит в храме столько лет, сколько звезд на небе».

Обе этрусские надписи (первая состоит из 16 строк и 37 слов, вторая — из 9 строк и 15 слов) сделаны алфавитом, распространенным в городе Цере. Последняя строка в первой надписи и последняя строка во второй надписи, будучи много короче, чем другие строки, примыкают к правому краю пластин, совершенно определенно свидетельствуя, что надпись идет справа налево, то от правого края пластины к левому.

В тексте E1 можно распознать следующие слова:

— tmia — что, похоже, указывает на святое место (templum?)

— unialastres: богиня Уни (в родительном падеже), возможно, отождествленная с именем Астарты

— turuce — дала

— ci avil — три года

— zilacal (родительный падеж), указание на магистрат (zilaθ)

Жак Эргон видит в строках 8–13 описание церемонии. Между тем имя царя не стоит в именительном падеже: тогда получается, что он не был тем, кто посвящал памятник богине?

Текст Е2 более короткий и немного более ясный. Имя царя стоит здесь в именительном падеже.

— cleva, похоже, указывает на приношение

— θamuce — сделала

— masan — это название месяца в связи с культом богини Уни (unias)

— vacal в других надписях указывает на приношение или на жертвенный акт

— tmial: храм (в родительном падеже)

— avilχval — происходит от avil (год) и может указывать на ежегодную церемонию

— amuce — была.

Можно понять, что Тефарий фиксирует ритуальные действия (приношения), которые должны быть совершены в храме, и это уточняет их дату. Полная интерпретация текста остается очень приблизительной. Речь идет, тем не менее, о ценном документе, так как та эпоха не оставила нам другой надписи ритуального характера. Из него следует, что тот, кто назван «царем города Цере» в пуническом тексте, а именно Тефарий Велиана, посвящает храм богине Астарте, отождествляемой с этрусской богиней Уни, в третий год своего «правления» в благодарность за милости, оказанные этой богиней. Но даже очень приблизительно понятая эта информация имеет огромное значение: она символизирует союз с Карфагеном, городом, известным своей любовью ко всему греческому.

На какой основе родился этот союз? Историки не находят согласия в этом вопросе, но мы знаем, что он мог иметь тяжелые последствия с точки зрения антагонизма между греками и жителями Карфагена. Вполне возможно, что этруски из города Цере в войне против липарийцев и Дионисия Сиракузского пожелали заручиться поддержкой Карфагена, который сам находился в непростых отношениях с сицилийцами. Прием, оказанный пуническому божеству в Пирги, мог, согласно Жаку Эргону, знаменовать совместную победу этрусков и жителей Карфагена над липарийцами, если только (это другая гипотеза, выдвинутая Массимо Паллоттино) гегемонистское присутствие карфагенян на тирренском побережье не закончилось тем, что они поставили своего «царя» в Церах — того самого Тефария Велиану, который и отблагодарил их таким образом.

В любом случае, это был не первый этрусско-пунический союз, и он не должен был длиться долго. Возведение рядом с этим храмом еще одного храма двадцатью годами позже означало возобновление греческого влияния. И был близок час (474 год до н. э.), когда этрусский флот перед лицом греков, без всяких карфагенян, увидит при Кумах, как тонут этрусские «талассократические» надежды.

Лемносская стела — надгробный памятник с надписью на языке, близком к этрусскому, была найдена в 1885 году на острове Лемнос (она была вмурована в стену церкви в Каминье в юго-восточной части острова). Стела представляет собой интереснейшую находку, которая может пролить свет на происхождение этрусков, хотя она ставит больше вопросов, чем дает на них ответов.

На стеле изображен воин, вооруженный копьем, а вокруг него расположены надписи. Стелу относят к VI веку до н. э., при этом верхней границей датировки считается присоединение Лемноса к Афинам Мильтиадом в 510 году до н. э., после чего население острова было эллинизировано. Рядом со стелой была найдена вторая надпись. Итальянская археологическая экспедиция, нашедшая стелу, также обнаружила надписи, сходные с надписями стелы, на фрагментах местной керамики. Эти находки подтвердили, что алфавит стелы происходит от греческого, но язык не является ни греческим, ни индоевропейским. Исследования показали, что язык этот родственен этрусскому: он был распространен на Лемносе с догреческого периода и являлся разговорным.

Обычно на надгробиях содержится следующая информация: имя умершего, данные о его родне (имя отца, деда), его положение в обществе, возраст, иногда обстоятельства смерти, надгробное слово, имя того, кто воздвиг монумент. Несмотря на ряд сложностей, исследователям удалось достаточно ясно увидеть многие из этих элементов, благодаря известному им этрусскому словарю. Рассмотрим в качестве примера начало первой надписи:

holaieś: naφoθ śiaśi: maraś: mav

sialχvei ś: avi ś evisθo: śeronaiθ śivai

Стела была воздвигнута в честь некоего Холайи, имя которого можно найти на одном из черепков, найденных в Эфестии (на востоке острова).

naφoθ napti, nefts по-этрусски: внук (nepos по латыни).

maraś mar, maru: обозначает судейское звание

sialχvei cialχ: тридцать

aviś avils: годы

śivai ziva (-s): мертвые.

Кроме распространенных слов, можно выявить еще несколько топонимов типа «phokiasiale» (вторая надпись), «phoke» город Фокея, греческая колония в Малой Азии, в родительном падеже, как в этрусском языке.

Обе надписи дают одно и то же имя: Холайя. Похоже, что речь идет о богатой семье, которая правила в регионе из поколения в поколение. В первом случае, это был внук «śiaśi(?)», он был «maru» и умер в возрасте тридцати лет. Второй имел отношение к Фокее. Но разные ли это люди? Вторая надпись могла быть сделана на пятьдесят лет позже первой во время обряда поминовения, что свидетельствует о том, что семья играла (продолжала играть?) важную роль в городе.

Важно то, что эта стела несет доказательство наличия политически организованного тирренского сообщества на острове Лемнос в VI веке до н. э. Исходя из этого, появляются многочисленные гипотезы, которые, впрочем, не находят четкого подтверждения: были ли это те же тирренцы, что и в Тоскане? Если да, то были ли это тосканцы, которые перебрались на остров Лемнос, или лемносцы, которые перебрались жить в Тоскану? Являлся ли Лемнос одним из этапов длительной миграции лидийцев, которые, согласно легенде, отправились с Востока, чтобы добраться и обосноваться в Этрурии? Анализ этих гипотез разделяет лингвистов и историков, так как нет ни одного аргумента, который смог бы подтвердить чью-то правоту.

С лингвистической точки зрения, существующая общность между этрусским языком и языком Лемноса отсылает нас к ситуации, сложившейся в Средиземноморье до появления разговорных языков индоевропейской группы (греческий, италийские языки). Многие средиземноморские языковые группы, которые первоначально были широко распространены, в массе своей исчезли, и сохранились лишь изолированными островками — как этрусский или, например, современный баскский языки.

Священные книги составляют наиболее известный раздел этрусской литературы. Большая его часть не дошла до нас, хотя ряд отрывков сохранился в переводах на латинский язык, осуществленных во времена Цицерона. Священные книги образуют также наиболее оригинальную часть этой литературы, так как этрусская религия является единственной открытой для людей среди древних религий того времени, если не считать религии евреев.

Существенная часть этой религиозной литературы представляла собой труды, позволявшие жрецам интерпретировать божественные знаки: это были книги гаданий, книги толкования судьбы, ритуальные книги и т. п.

♦ Льняная книга, или «Книга Загребской мумии»

До наших дней дошла одна из этрусских ритуальных книг, содержащая описание обрядов, которые требовалось выполнять в честь богов в специально установленные для этого праздники. Речь идет о так называемой Льняной книге. Подобных книг должно было быть много, но лишь ей одной история позволила оказаться представленной на суд современных ученых.

История этой книги (ее еще называют книгой Загребской мумии) очень интересна. Один офицер венгерской армии, будучи в командировке в Египте, приблизительно в 1850 году приобрел египетскую мумию. Причины, заставившие его купить мумию, до сих пор неизвестны, но факт остается фактом: мумия была приобретена, привезена в Вену, и вскоре после смерти этого офицера ее унаследовал его брат. Ему мумия была не нужна, и он подарил ее Народному музею в городе Загреб. Позже ученые обнаружили, что мумия завернута в длинные отрезки льняной ткани (примерно 14 метров длиной и 30 см шириной), на которую нанесены надписи. Согласно заключению специалистов, и мумия, и сами ткани были по происхождению, бесспорно, египетские, но надписи были сделаны на этрусском языке. Сама же ткань с надписями первоначально представляла собой один целый документ, впоследствии разрезанный на длинные полоски, которыми была обернута мумия. Текст был разделен на 12 колонок по длине, а те, в свою очередь — на отрезки по 24 строки, состоящие из 4–7 слов. В целом, сохранилось примерно 1200 слов из общего текста, который оценивается примерно в 2500–4000 слов. Как бы то ни было, речь идет о самом длинном этрусском тексте, который дошел до нас. И это единственное, что заслуживает определения «книга», за исключением совсем недавних открытий.

Льняная книга — это ритуальный календарь. Он указывает, какой обряд должен быть совершен, в какой день, в честь какого божества, в каком месте. Иногда в нем приводятся тексты молитв, которые надо было читать при совершении того или иного обряда. Упоминаемые в тексте божества порой легко идентифицируются (Neθuns — Нептун; Tin — Юпитер и т. д.), но иногда они неизвестны и их имена, возможно, обозначают какие-то коллегии богов.

Даты не всегда указаны ясно, особенно названия месяцев. Можно узнать, например, acale (июнь) или celi (сентябрь). Указанные числа, похоже, идут в нарастающем порядке: например, для celi

ciem cealχus — 3 вычтено из 30 27

eslem cealχus — 2 вычтено из 30 28

θunem cialχus — 1 вычтено из 30 29

Этруски считали дни, как римляне.

Молитвы, когда представляется возможным их идентифицировать, понимаются довольно хорошо, особенно если можно установить созвучие с теми, что донес до нас Катон. Довольно частые повторения только помогают лучше понять текст.

Возьмем в качестве примера интерпретацию ритуала Нептуна (который лучше всего сохранился), сделанную Хельмутом Риксом.

Молитва начинается с вызова (nunθen — я обращаюсь) божества (в звательном падеже), к имени которого добавлено прилагательное mlaχ (благородный) и местоимение второго лица в винительном падеже:

flere neθunsl un mlaχ nunθen — Божество Нептун, это к тебе, о благородный, я обращаюсь.

Далее может следовать указание на место, где должна приноситься жертва (θaclθi θartei), но главное состоит в представлении приношений. В молитвах Нептуну можно найти huslne vinum (молодое вино) и fasei (каша из полбы, на латыни — puls) (см. вторая молитва), zusleve zarve (совершенные жертвы) (см. третья молитва), zusleve zarve faseic (совершенные жертвы и каша из полбы) (см. четвертая молитва). Таковы три основных приношения: вино (жидкость), злаки и мясо.

Наконец, каждая молитва включает указание на лица, ответственные за совершение жертвоприношения, и на связанные с этим расходы, хотя интерпретация здесь не всегда ясна.

sacnistres cilθs — от имени братства cilq

spurestres enas — от имени нашего (?) сообщества.

Таковы различные составные части первой фразы молитвы.

Вот окончательный перевод, который предлагает Хельмут Рикс: «Божество Нептун, это к тебе, о благородный, я обращаюсь в… (далее, возможно, идет указание места) тремя по три раза подарками в виде молодого вина (которое находится) в sesa, в ramu и в racusa соответственно, а также в виде каши, от имени братства cilθ и от нашего (?) сообщества».

Продолжение текста намного сложнее и непонятнее. В нем, похоже, содержится обещание богам и просьба об их благосклонности. С одной стороны, этот этрусский текст не кажется таким уж таинственным, как иногда хотелось бы думать; с другой стороны, похоже, не было принципиальных разногласий между ритуалами, предписанными в этой книге и ритуалами, совершавшимися латинскими и умбрийскими соседями этрусков. Таким образом, можно констатировать, что имело место взаимопроникновение религиозного мышления в отношении культовой практики и подходов к тому или иному божеству.

♦ Черепица из Капуи (T.L.E. 2)

Табличка из обожженной глины размером 62×49 см, обнаруженная в Капуе в конце XIX века, не представляет собой, конечно же, книгу вроде Liber linteus, хранящуюся в Загребе, но может считаться одним из примеров этрусской религиозной литературы. Ученые ее считают отрывком священного текста, широко распространенного в Этрурии. Надпись на табличке едва различима и состоит из почти трех сотен слов, расположенных в примерно шестьдесят строк. Она датируется первой половиной V века до н. э. Имена упомянутых в надписи божеств позволили установить, что речь идет о религиозном тексте. Подразделение текста на десять разделов позволяет думать, что это мог быть календарь (вероятно, речь идет о десяти месяцах лунного календаря) с изложением содержания календарных религиозных ритуалов. Возможно, такие таблички жрецы выставляли в храмах для напоминания о церемониях, которые надо было выполнять верующим.

Массимо Паллоттино уже давно признал в предписаниях этого ритуала те же характеристики, что и в Льняной книге: там упомянуты уважаемые божества, приношения, там есть глаголы, которые обозначают эти приношения, жрецы, которые их предлагают, и места, где они должны быть совершены. Некоторые божества нам известны (Suri, leθamsul, unial, calu, другие угадываются (Seθumsal, natinusnal). Некоторые из них трактуются как божества преисподней (sansul), из чего было заключено, что эти ритуалы могли иметь погребальный характер. Возможно, текст представляет собой выписку из Libri Acheruntici.

Хотя этот документ остается малопонятным, он является, тем не менее, вторым по размерам памятником этрусской письменности. Найденный в Кампанье, далеко от Тосканы, он позволяет также оценить степень этрусского влияния в этом южном регионе.

Многие этрускологи ставят под сомнение существование этрусской светской литературы из-за того, что латинские авторы не оставили нам почти никакого ее следа, в отличие от священных книг. Между тем ряд специалистов, в том числе Массимо Паллоттино и Жак Эргон, утверждают, что подобная оценка слишком поспешна. Надо отдавать себе отчет в том, что религиозная литература этрусков была оригинальным и ценным вкладом в культуру римлян, с чем у них самих ничто не могло сравниться. Поэтому они стремились знать ее и даже переводить. Со своей стороны, светская литература, вероятно более близкая к литературе римлян, не требовала к себе такого же особого внимания, и поэтому ее знали и переводили более сдержанно.

Очень короткие упоминания все же обнаруживают реальность ее существования. Например, Тарквиний Приск, который перевел на латинский язык «Этрусский трактат о знамениях» (см. Макробиус, «Сатурналии», III, 7, 2), которым вдохновился Вергилий, был также, как утверждает Лактанций, автором книги «Об известных людях» («Введение в божественное учение», 1, 10, 2). Варрон цитирует некоторого Вольния, который якобы писал этрусские трагедии («De Lingua latina», V, 9, 55). Диодор (V, 40) отмечает, что этруски «развивали письменность, науки о природе и теологию»: он ставит письменность на первое место. Мы можем даже предположить, что высшие классы этрусского общества имели некий интеллектуальный престиж, особенно на юге Тосканы, в то время когда Рим только знакомился с литературой. Тит Ливий писал: «У меня есть сколько угодно свидетельств, которые доказывают, что детей римлян тогда принято было обучать этрусской грамоте, так же как теперь — греческой» (IX, 36, 3).

Город Цере, лежавший в 40 километрах к северу от Рима, без сомнения, освещал весь регион, как некий культурный прожектор для золотой римской молодежи. Многие римские семьи (Фабии, Клавдии и др.) находились в контакте с Этрурией. Цере также пользовался репутацией очага эллинизма: город имел свою сокровищницу в Дельфах, и раскопки там обнаружили очень красивые образцы греческой керамики с черными или красными рисунками. Молодые люди изучали в Цере греческий язык, а высшее этрусское общество, разумеется, владело двумя языками, как позже ими стали владеть римляне в столице. Жак Эргон даже рассудительно предположил, что при том, что этрусский использовался для составления священных книг, большая часть светской литературы писалась, без сомнения, на греческом языке — как это будет потом в Риме (например, Фабий Пиктор). Можно только задать вопрос, почему римляне не упоминают эти труды, написанные на греческом, если они могли легко ими пользоваться?

Среди художественных жанров, имевшихся у этрусков, по крайней мере три оставили следы, которые почти не позволяют сомневаться в их существовании: это — история, поэзия и театр.

♦ История

В последнем веке до н. э. уже цитированные авторы — Тарквиний Приск, Авл Цецина и некоторые из гаруспиков — заставили Варрона читать по-этрусски. Тот же Цецина сделал из Таркона (Тарквиния) основателя Мантуи, города, названного так по имени этрусского бога мертвых (Mantus), и двенадцати цизальпинских городов, объединенных в конфедерацию. Конечно, Цецина писал на латинском языке, но невозможно себе представить, что он не опирался при этом на этрусские источники.

Император Клавдий считался тонким знатоком этрусской культуры. В 48 году он произнес знаменитую речь, сохранившуюся на бронзовой пластине, которая позволяет нам познакомиться с легендарной историей этрусского царя Рима Сервия Туллия. Он утверждал, что опирается на знание auctores Tusci (этрусских авторов). И без сомнения, он был не единственным среди римских историков, кто опирался на них. Кроме того, Клавдий написал на греческом языке «Историю этрусков» в двадцати томах, все из которых сегодня, увы, потеряны. Там он отмечал, что пользовался семейными архивами своей первой супруги, происходящей из богатой этрусской семьи, члены которой оказали ему бесценную помощь.

В Этрурии, как и в Риме, создание исторических трудов, без сомнения, было основано на семейных архивах, и следы, которые мы смогли обнаружить, делают этрусские книги современниками первых римских хронистов: историография появилась в Италии во II веке до н. э. В Риме Фабий Пиктор создал первый памятник этого жанра литературы на греческом языке. Его семья в течение века была тесно связана с Этрурией: Фабий Максим Руллиан, консул в 322–295 гг. до н. э., был первым, кто проник в центр Этрурии и завязал связи с царями Кьюзи, Ареццо и Перуджи; прозвище «победителя Вольсиний» в 265 году до н. э. у Фабия Максима Гургита явилось транскрипцией этрусского слова curce, «отличившийся в Кьюзи»^[55].

Семейные традиции, которые имели, как мы знаем, огромное значение в Риме, также высоко чтились и в Этрурии. Многие латинские поэты (Гораций, «Сатиры», 1, 6, 1; Авл Персий, «Сатиры», III, 28; Ювеналий, «Сатиры», VIII, 1) подтрунивали над тщеславием, заставлявшим этрусков видеть свое семейное предназначение в составлении генеалогического древа. Сам Меценат, могущественный министр Августа, крупный вельможа и потомок знаменитого этрусского рода, водружал свое генеалогическое древо в атриуме своего жилища, чтобы все знали о его аристократическом происхождении. Даже после смерти этруск не желал отказываться от свидетельств своих высоких достижений и достижений своих предков. Рисунки, которые украшают гробницы, напоминают о часах славы семьи и заменяют семейные архивы. Такова, например, гробница Франсуа в городе Вульчи.

Примеры заботы представителей богатых семей о том, чтобы сохранить в письменном виде рассказ о своей жизни, во множестве найдены при раскопках в городе Тарквинии. Речь идет об элогиях (названных «Тарквинийскими элогиями»), написанными на латинском языке в последнем веке до н. э. Они напоминают те, что были составлены в Риме для восхваления героев ранних римских легенд, лишь в Тарквиниях Таркон заменил Энея. Но в них упоминаются также и имена реальных персонажей, в основном нам неизвестных, что свидетельствует о том, что богатые этрусские семьи должны были призывать на помощь образованных людей, чтобы отмечать в письменном виде то, что устная традиция могла бы легко стереть из памяти людей. Подозреваем, что элогии могли приукрашивать факты, как это имело место в Риме. Но все же они составляли exempla, на котором базировалось воспитание, и концепция истории могла там найти один из источников вдохновения.

Таким образом, мы видим, как воскресают в памяти фигуры, принесшие славу своему городу, храбрые воины или известные магистраты, чья карьера записывалась в нескольких строках на их саркофагах. Иногда мы встречаем там известную фамилию, как, например, семью Спуринна, один из представителей которой, будучи гаруспиком, предостерегал Юлия Цезаря 1 марта 44 года до н. э. об опасности. Цезарь не послушался его предсказаний, и через некоторое время его судьба подтвердила волшебный талант этруска.

♦ Театр и поэзия

Хотя у нас и нет никаких литературных доказательств существования драматического искусства у этрусков, кроме цитирования Варроном некоего Вольниуса, который якобы писал трагедии во II веке до н. э., нет сомнений, что тосканцы знали и любили театральные постановки. Открытие небольшого театра, выполненного в виде амфитеатра, недалеко от гробницы Тарквиний (он датируется IV веком до н. э.) показывает, что он использовался в религиозных и погребальных целях.

Точно так же открытие в Тарквиниях, Кьюзи и Вольтерре саркофагов, на которых изображены сцены из греческих трагедий и театральные мизансцены, позволяет понять интерес, имевшийся у этрусков к драматическому искусству. Эти саркофаги датируются самое позднее III веком до н. э., то есть тем временем, когда римский театр делал лишь первые шаги, и это не позволяет говорить о каком-то римском влиянии в этой области. Греческое присутствие в Этрурии объясняет происхождение этих сцен, а также транскрипцию греческих имен в этрусском языке (Achle для Ахилла, Clutumsta для Клитемнестры, Alechsentre для Александра), и это показывает, что тосканцы были очень схожи с ними и даже адаптировали свой язык к их произношению. Без сомнения, они переводили греческие произведения или сами писали пьесы, в которых действующими лицами были греческие герои.

То, что археологи не нашли остатков этрусских театров, объясняется, по всей видимости, использованием разборных деревянных подмостков, как это одно время делали римляне. Можно допустить, что Вольниус был одним из целого списка драматических поэтов, сюжеты которых нашли отражение на камнях саркофагов, но имена которых нам не известны и не будут известны никогда.

Однако если этот театр находился под влиянием греков, то можно задать вопрос: а существовал ли вообще чисто этрусский театр? Тит Ливий сообщает нам о существовании одной римской традиции, которая была заимствована в Этрурии. Речь идет о том, что во время эпидемии чумы, охватившей Рим в 364 году до н. э., в числе других средств для умиротворения богов римляне стали использовать особые представления, которые можно считать первыми театральными представлениями в городе. Согласно одному латинскому историку (VII, 2, 4), для этого из Этрурии приглашали так называемых «игрецов» (ludions) — это слово происходит от слова «игра» (ludi). Они должны были танцевать под музыку флейты, но «без каких-либо текстов и жестов, обычно сопровождающих пение». Это свидетельство отсылает нас к танцам и к музыке, которые занимали видное место в жизни этрусков и оставили нам много изображений в гробницах Тарквиний.

Согласно тому же Титу Ливию, римская молодежь (то есть «juniores» в возрасте от семнадцати до сорока шести лет) начала подражать этрусским «игрецам», «бросаясь в развлечения с импровизированными стихами» — фесценнинами. Речь идет о поэзии очень простой, вольной, даже шуточно-бранной, которая рождалась во время народных праздников и которая стала называться по имени этрусского города Фесценниум. Этот этрусский обычай — возможно, имевший религиозный характер — потом лег в основу италийского фарса. Мало-помалу эта практика вошла в привычку и, согласно Титу Ливию, дала актерам-римлянам новую форму выражения. Так появились «гистрионы», так как по-этрусски «игрец» назывался «ister». Гистрионами стали называть римских профессиональных актеров. Гистрионы образовали труппы, и тот, кто желал дать народу зрелищ, должен был обращаться к лицу, стоявшему во главе такой труппы, обыкновенно также актеру. Техника гистрионов развивалась, и постепенно сформировался первый драматический жанр — сатира (от латинского слова «satura» — смесь, блюдо, приготовленное из разной пищи), где были смешаны пение и пантомима под музыку флейты. Потом появились драмы, комедии и трагедии, а пантомимы во времена империи получили даже большее распространение, чем собственно драматические представления. Можно сказать, что этрусские фесценнины лежали в основе музыкально-танцевальных жанров, в то время как эпические и драматические жанры находились под влиянием греческого театра.

Материалы, использовавшиеся этрусками для письма, мало отличались от тех, что были обнаружены археологами, например, в римских Помпеях. Двумя основными носителями текстов являлись деревянные таблички, покрытые воском, и льняная ткань. Писали этруски тростниковыми стилосами в первом случае, и птичьим пером — в втором. Краска имела естественное происхождение: обычно это была разведенная сажа или чернила морской каракатицы. Хотя мы и не обладаем никакой точной информацией, можно думать, что в этой области, как во многих других, римляне заимствовали методы письма у этрусков. Вспомним, что прежде чем обратиться к Греции, благородные римляне посылали своих детей проходить «университеты» в Этрурию, а именно в Цере.

Табличка, обнаруженная в Марсильяна д’Альбенья, датируемая VII веком до н. э., представляет собой образец первого типа носителя за одним исключением — она не деревянная, а из слоновой кости. Она была найдена в одном из погребений, и надпись на ней, будучи выполнена на столь дорогом носителе, по-видимому, имеет религиозный характер. Другие находки показывают нам диптихи, то есть набор из двух табличек, соединенных между собой. Такие таблички использовались этрусскими школьниками.

Этрусская цивилизация была цивилизацией письменности, о чем свидетельствуют многочисленные обнаруженные надписи. Употребление глагола писать (ziχ-) в конце текста — как на черепице из Капуи или пограничном столбе из Перуджи — возможно, призвано было придать дополнительный вес написанному. Этрусские книги — из которых текст Загребской мумии является наиболее удивительным примером — писались на рулонах ткани. Речь идет о volumen, полосе ткани общей длиной около 14 метров, которая должна была наматываться на деревянный цилиндр. Употребление папируса оставалось очень редким из-за слишком высокой его стоимости. А льняные книги были известны также и в Риме начала Республики, еще до употребления папируса, а затем пергамента. Тит Ливий упоминает о таких книгах, на них сохранялись имена магистратов в Риме в V веке до н. э. (IV, 7). Книги, о которых говорит Тит Ливий, походили на маленькие подушки; ткань в них была сложена в несколько слоев в отличие от варианта с Загребской мумией. В Этрурии найдено много образцов таких volumina, например, в руках покойников и на их саркофагах, что должно было свидетельствовать об их высоком положении. Таким же образом должны были выглядеть и священные книги этрусской религии.

И все-таки, хотя льняная книга и оказалась единственной этрусской книгой, дошедшей до нас, еще около шестидесяти их было обнаружено в гробницах, расположенных на юго-западе… Болгарии. Их первооткрыватель, житель Македонии, пожелавший сохранить анонимность, подарил их музею в Софии. Речь идет о сборнике из шести листов золотой фольги, связанных между собой на манер блокнота, который датируется примерно 600 годом до н. э. Этот сборник, напоминающий золотые скрижали из Пирги, включает в себя иллюстрации (всадник, сирена, солдаты) и текст, который был идентифицирован экспертами, как этрусский (один эксперт был из музея Софии, другой — из Лондона). Находка эта очень важна, несмотря на свою таинственность и недоказанность достоверности происхождения. Если предположить эту достоверность, то ее действительная связь с этрусками может считаться признанной!

VIII Искусство

Воздух Тосканы, безусловно, питал вдохновение художников. Как иначе объяснить, что на этой земле по ходу тысячелетий родилось столько свидетельств произведений человеческого таланта? Этрусское искусство в любом случае не оставляет равнодушными посетителей многочисленных музеев, где выставлены его образцы. Посещение же расписных гробниц в Тарквиниях надолго оставляет след в воспоминаниях путешественников, погружая их в некий особый и доселе невиданный мир.

Произведения этого богатого и разнообразного искусства отражают для нас этрусскую душу. Их высокая техника показывает степень развитости их цивилизации. Они являются свидетелями существования этого вымершего народа, составляют почти единственное послание, дошедшее до нас от людей, язык которых так и остается непонятным. И все-таки следует несколько смягчить энтузиазм несколькими общими замечаниями, которые позволят лучше оценить истинную значимость этих художественных произведений.

Прежде всего, речь здесь идет о погребальном искусстве, то есть о том, что было обнаружено при раскопках гробниц. А это имеет двойное значение: с одной стороны, даже если покойник и был окружен предметами своей повседневной жизни, которые должны были сопровождать его в загробную жизнь, они составляли лишь часть этой повседневной жизни, остальное же так и остается для нас неизвестным; с другой стороны, эти предметы свидетельствуют только о жизни богатых, которые имели средства для строительства гробниц; следовательно, мы ничего не знаем о жизни более скромных по достатку людей.

Этрусское искусство представляет собой большую сложность. Каждый город, имевший автономию, имел свои сферы искусства, в которых он превосходил других (Тарквинии — живопись; Вульчи — бронза; Кьюзи — каменная скульптура; Вейи и Цере — скульптура из терракоты), и подвергался в различные моменты различным влияниям своих соседей. Поэтому трудно говорить об этрусском искусстве в целом — настолько велики были эти территориальные различия.

Наконец, наличие греко-восточных влияний делает иногда затруднительным выделение чисто этрусских особенностей. Тем не менее, можно в трех словах определить характеристики этого искусства: это живость, спонтанность и свежесть. Искусство ради искусства в древности не существовало. Любое произведение имело магическо-религиозную функцию. Этрусское искусство иррационально, символично и устремлено к божественным силам, которые, как считали этруски, управляют миром. Без сомнения, по этой причине тосканские художники были более чувствительны к искусству Малой Азии, Финикии или Сирии, чем к греческому классицизму. Их искусство было более религиозным и близким к природе. Тосканцы изобрели свой мир, близкий к природе, животным, мечтам… Такое видение мира может быть порой чрезмерным, но именно оно лежит в основе оригинальности этрусского искусства, являясь как бы его подписью, которую можно идентифицировать через столько веков.

Поэтому не будем говорить о греческих заимствованиях в этрусском искусстве. Литературные и художественные имитации в древности были общим правилом, но имитировать — это не значит копировать, это значит получить источник вдохновения, а затем интерпретировать его в меру собственного таланта. Таким образом передаются каноны искусства. И у Этрурии было свое место в этой цепочке, которая соединяла средиземноморские цивилизации; она была плодотворным звеном в передаче наследия веков.

Обозрение эволюции этрусского искусства может быть лишь кратким и весьма общим. При этом следует иметь в виду два момента:

с одной стороны, Этрурия не была единой страной, и ее города не развивались единообразно. Некоторые города имели свои особые формы художественного выражения в ущерб другим, которым отдавалось предпочтение в других местах. В целом очевидно, что приморские города юга в художественной области проявили себя первыми, а города внутренней части Этрурии лишь позже последовали за ними;

с другой стороны, мы уже констатировали, что развитие этрусского искусства связано с прибытием греческих колонистов в середине VIII века до н. э. и с экспансией этрусков в Италии. Контакты с италийскими народами также оказали на него влияние. Этрусское искусство подверглось сильным греческим и восточным воздействиям, и это затрудняет иногда оценку его оригинальности. Впрочем, этрусское искусство, которое развилось раньше, чем искусство италийских народов, в свою очередь, оказало очень сильное влияние на последних. Эволюция искусства тесно связана с политической ситуацией в городах, с прогрессом их экономики и техники. Она неотделима от исторического контекста.

Современное состояние наших знаний о градостроительстве в Этрурии остается слабым, и надо надеяться, что археологические раскопки позволят поддержать некоторые имеющиеся гипотезы. Традиция сохранила этрусский обряд основания города, согласно которому древние, следуя за Ромулом, прочертили границы будущего Рима, но правила, предписанные «Этрусским учением» (disciplina etrusca), редко можно проверить на месте.

Наше незнание в этой области объясняется, по крайней мере, тремя факторами: география наиболее древних городов Этрурии мешала использованию принципов основания городов, сообщенных историками; города, захваченные Римом, часто подверглись большим изменениям (они иногда даже полностью разрушались, а потом восстанавливались заново); этруски использовали камень только для фундаментов, поэтому все постройки к настоящему времени исчезли, оставив лишь читаемый план здания на земле. Только некоторые части сохранившихся некрополей позволяют представить, в самом общем виде, как могли выглядеть улицы между домами. При этом следует помнить, что гробницы имели каменные фасады, а дома были построены из дерева и кирпича. Наилучшим примером такого сохранившегося городского сектора является некрополь Бандитаккия в Черветери (Цере).

Различные этрусские центры являют собой ясные примеры разнообразия существовавших правил градостроительства. Крутые холмы, часто нависающие над реками, давали жителям виллановианского периода чувство безопасности, но не позволяли им следовать традиционным градостроительным планам в виде шахматной доски. Впрочем, раскопки, проведенные в Розелле, показывают, что эти правила менялись, и это было вполне нормально. С другой стороны, город Марцаботто дает хороший пример соблюдения традиционных принципов. Но здесь речь идет об этрусской колонии, основанной в VI веке до н. э. на почти девственном месте, морфология которого позволяла использовать священные правила. Город был упорядочен по типу шахматной доски, с соблюдением этрусского императива прокладки двух главных улиц в перпендикулярных направлениях (cardo и decumanus), с акрополем, где был воздвигнут храм охраняющих город божеств. Две главных улицы имели ширину в 15 метров.

Таким образом, стоит представлять этрусские города в целом такими, каким должен был быть Рим в самом его начале — с некоторым градостроительным беспорядком, с более или менее грязными улицами, идущими по холмистой местности, с достаточно ненадежными домами и зданиями. Линия укреплений окружала каждый город; в них имелось несколько ворот (часто больше трех, предусмотренных традицией). Сохранившиеся укрепления в некоторых этрусских городах свидетельствуют о том, что этруски умели решать довольно сложные технические задачи. Например, крепостные стены и земляные валы Тарквиний составляли десять километров! Большое свободное пространство внутри могло быть предназначено как для расширения города, так и для принятия населения окрестных деревень в случае войны.

Силуэт этрусского города, похоже, был низок. Его жители не знали многоэтажных зданий — находки, сделанные в Аквароссе, позволяют составить довольно точное представление об архитектуре жилых домов и ее эволюции. Однако это был очень яркий и, без сомнения, блистательно украшенный город. Мы знаем о вкусе этрусков к обожженной глине, раскрашенной яркими красками, которые сверкали на солнце на крышах храмов. Археологи смогли доказать, что эти декоративные детали из терракоты украшали не только общественные здания и храмы, но и жилища горожан. И это очень важно для понимания художественного таланта этрусского народа.

Остается упомянуть последний тип здания общественного характера (возможно, частного или получастного): речь идет о царской резиденции. В Мурло археологи обнаружили такое здание квадратной формы (61,25 м × 61,55 м), комнаты которого выходили на центральный двор, окаймленный с трех сторон колоннадой, в который вели два входа. Это монументальное сооружение датируется VII веком до н. э. Первоначально оно было идентифицировано как храм, но позже показалось более вероятным, что речь идет все-таки о дворце.

Мурло не является исключительным случаем. Акваросса также дала нам подобное здание, хотя и иной формы, датированное VI веком до н. э. Ряд построек окаймляет с трех сторон удлиненную прямоугольную площадь. Тут можно обнаружить место для собрания, колоннаду (греческого происхождения) и образцы местной архитектуры. Здания украшены терракотовыми рельефными фризами с изображением воинов со щитами. Не послужило ли это первоосновой для великолепных дворцов вельмож, которые появились много позже в Тоскане?

От этрусских городов не сохранилось практически ничего — лишь остатки фундаментов, несколько фрагментов укреплений и храмов. Гробницы, напротив, будучи построены из более прочных материалов, чем дома, позволяют частично восполнить пробелы в наших знаниях. Мир мертвых свидетельствует, каким был в ту пору мир живых, хотя лишь в V веке до н. э. некрополи приобрели вид настоящих городов с разнообразными строениями, размеры которых могли достигать нескольких десятков гектаров. Пример города Цере (Черветери) представляется очень ценным.

Осмотр гробниц дает большую разновидность форм, в зависимости от места и эпохи. Для этрусков наиболее типичны склепы. Они привлекают внимание прежде всего своим внешним видом. Могилы этрусков имели различное строение. К самому раннему периоду относятся небольшие шахтовые могилы, на дно которых ставили биконическую погребальную урну с пеплом умершего. Этот способ погребения мертвых был известен на севере Италии еще в доэтрусскую эпоху. Глиняные урны прикрывали крышкой, нередко в форме шлема. Наряду с кремацией, мертвых хоронили в могилах, напоминающих рвы.

В VII веке до н. э. в Этрурии получили распространение могилы в виде круглой комнаты, куда помещали саркофаг с телом умершего. Могилу вырубали в скале или сооружали из каменных плит. Круглые стены склепа сужались к потолку. На ряд каменных плит, пригнанных друг к другу и уложенных по окружности, клали следующий ряд, несколько меньшего диаметра, так, чтобы он выступал с внутренней стороны. Таким образом постепенно создавался ложный свод, естественно менее прочный, чем свод настоящий. Чтобы потолок не обрушился, центр свода обычно подпирали мощным столбом. До этрусков ложный свод знали еще греки, применявшие его в знаменитых микенских могилах, но не им принадлежит честь его изобретения — цепочка тянется дальше на Восток. Вероятно, ложный свод свидетельствует о заимствовании древними греческими и этрусскими зодчими строительных методов Востока.

С VII века до н. э. появились новые архитектурные решения в области строительства гробниц в виде круглой комнаты: типичны стали внушительного вида склепы, так называемые тумулы (tumulus), известные еще в Азии и у кельтов. Особенно известны тумулы, расположенные вблизи от города Цере. Строились тумулы так: вокруг большого склепа или нескольких небольших могил сооружали круговой фундамент, который накрывался своеобразной «крышкой»; над ней насыпался куполообразный земляной холм. Тумулы производят величественное впечатление благодаря строгой простоте и большим размерам — самый крупный в Церах имеет в диаметре 48 м, то есть по площади равен небольшому городскому кварталу. Строительство таких могил, разумеется, обходилось недешево. Их внутреннее убранство свидетельствует о том, что возводились они лишь для погребения представителей аристократии.

Тумулы строили до VI века до н. э. Одновременно получило распространение и более простое погребальное сооружение — каменный склеп с дверьми, но без верхнего сферического глиняного холма, нередко вырубавшийся в скалистых отрогах гор. Подобные склепы постепенно вытеснили обширные купольные гробницы, но они не стали единственной формой захоронения у этрусков. В последние века до н. э. погребальный обряд упростился. Участились случаи кремации тел, что обходилось дешевле пышного погребения в склепах.

Города мертвых сооружались этрусками столь же добротно, как и города живых, а может быть, даже еще тщательнее. Жилые дома в этрусских городах чаще всего представляли собой легкие недолговечные здания, а обширные некрополи строились прочно и массивно, на века, чтобы они давали надежный приют тем, кто в них покоится. Этрусские гробницы в окрестностях Цере, Тарквиний, Ветулонии и Популонии — уникальные в своем роде сооружения.

Некрополи располагались неподалеку от городов и представляли собой замкнутый комплекс. Города мертвых были настоящими двойниками и спутниками городов живых. Царские гробницы строились не хаотически одна возле другой — общий план некрополя был продуман, в нем чувствуется та же целеустремленность, что и в планировке городов.

Этрусские кладбища — не только выдающиеся памятники архитектуры. В склепах сохранилась обстановка и утварь, благодаря которым мы можем ближе познакомиться с бытом этрусков и глубже проникнуть в их духовный мир. Оформление мест погребения дает нам ценные свидетельства о богатстве и о значимости покойного; этрусская гробница представляет собой нечто вроде дома умершего.

Из всех видов этрусского искусства наиболее ярким, наиболее впечатляющим и наиболее законченным является живопись. Она очаровывала ценителей еще во времена античности и вызвала восхищение, в частности, Плиния Старшего. Значение этрусских гробниц не исчерпывается техническим совершенством построек и уникальностью обнаруженных в них находок. Многие могилы стали богатым источником сведений о живописи этрусков, одной из наиболее интересных сторон искусства этого народа. Существенная часть этих произведений, которые сумели дойти до наших дней, украшает стены гробниц, найденных в Тарквиниях. Наиболее богатые из них представляют собой настоящие картинные галереи. Свежесть красок, непосредственность чувств и сегодня волнуют посетителей. Эта живопись выглядит как некая тайна.

Прежде всего, удивляет разнообразие тем. Они аккуратно размещены в пространстве на более или менее незначительной площади, предназначенной для последнего пристанища покойника. Здесь есть и изображения природы, и рыбной ловли, и ребенок, ныряющий в воду с высокой скалы, и рыбы, и радостно резвящиеся дельфины, и борцы, и всадники, порой — мифологические сцены; в них много движения, чувственности (даже эротизма), света, живых цветов. Изменчивый вид и поэтика этого исчезнувшего мира, который, несмотря на неизбежные влияния, отражает менталитет этрусской аристократии, которая буквально кричит о своем жизнелюбии и намеревается наслаждаться и в потусторонней жизни. Это неистовство, от которого трепещут стены гробниц, объясняет заботу о том, чтобы покрыть рисунками каждый квадратный сантиметр свободной площади: этруски испытывали ужас от пустоты и от каких-либо неприятностей. Их видение жизни отличалось оптимизмом, простотой и порой даже наивностью, но при этом каждая картина кажется выхваченной из жизни, словно застывшее счастье. Художники эпохи Ренессанса унаследуют у них именно это.

История этрусской живописи началась в VI веке до н. э. Можно считать, что она появилась в Вейях в VII веке до н. э., затем в 580 году до н. э. (гробница Кампана), но главным образом — в Цере, начиная с 550 года до н. э., когда она окончательно обретает свою силу и оригинальность. Фрески гробницы Кампана, находящейся в окрестностях древнего города Вейи, бесспорно, свидетельствуют о зарождении этрусской настенной живописи. Здесь видно, что художнику еще было трудно изобразить движение и равномерно распределить детали фрески по всей площади, соблюдая между ними пропорцию. Эти фрески производят впечатление архаичности и скованности. Но в великолепных фресках Тарквиний (ок. 540 г. до н. э.) художники уже дают полную свободу своим творческим способностям. Их палитра расширяется, а изобретательность соединяется с простотой и эффективностью изображения.

Пристрастие к фантастическим образам продолжало утверждаться: гробница Быков (530 год до н. э.) покрыта росписями, сюжет которых взят из греческого эпоса, из сказаний о Троянской войне. Ахилл, в шлеме, подобный атлетам в греческом архаическом искусстве, подстерегает молодого троянского героя Троила, сына царя Приама, ведущего своего коня к водопою. Ахилл готов его убить. Гомер рассказывает, что Аполлон, рассердившись из-за этого убийства, решил тотчас же поразить Ахилла. Сюжет этот хорошо известен по греческим вазам (появившимся позже), но здесь изображение более динамично и более символично. Художник выхватил момент, когда Ахилл только готовится к тому, чтобы выполнить это свое фатальное действие. Солнце, которое садится за лошадью Троила, указывает не только на то, что действие происходит вечером, в час, в котором, согласно легендам, имело место это убийство, но и символизирует смерть, которая угрожает молодому человеку. Между тем пальма, дерево Аполлона, находящаяся в центре изображения, высится, как предсказание судьбы, которая ожидает Ахилла в наказание за его поступок. Также символическими являются и цвета (красный цвет преобладает). Рисунок этой фрески еще не совершенен. Могучий конь, например, слишком велик по сравнению с фигурами Троила и Ахилла. Стремление заполнить пустые места ведет к перенасыщению фрески второстепенными деталями. Но при этом весь комплекс фресок гробницы Быков вызывает мысли о роковой неотвратимости судьбы и внезапности смерти. Она настигает человека в тот момент, когда он ее меньше всего ждет. Однако, погибнув в бою, герои покрывают себя славой, благодаря которой продолжают жить и после смерти.

После 500 года до н. э. под влиянием строгого стиля (который достиг своего наиболее яркого выражения в Афинах) этрусский рисунок начал меняться. Он совершенствовался, становился менее наивным. Стала появляться пышность деталей, различные оттенки цветов, вставшие на службу роскошной композиции. Сюжеты также изменились: появились сцены пышных похорон со спортивными состязаниями (гробница Авгуров, гробница Олимпийских игр), сцены пиршеств и танцев (гробница Леопардов и др.). Греческая живопись того времени, бесспорно, оказала влияние и на художественную выразительность этрусских фресок. Порой даже трудно определить место происхождения некоторых художников: были они этрусками или греками? При этом живопись все еще сохраняет известную простоту, придающую ей одновременно жизненность и утонченность. Сюжеты настенной росписи в гробницах не ограничиваются поминальными трапезами и сценами танцев — фрески гробницы Авгуров и гробницы Охоты и рыбной ловли воспроизводят другие стороны жизни этрусков. Над идиллической сценой рыбной ловли художник изобразил поминки. Супружескую чету окружает прислуга. Музыканты услаждают слух пирующих, раб черпает для них вино из большой амфоры. Росписи гробницы Охоты и рыбной ловли озарены заходящим солнцем. Так и кажется, что с фрески доносится шум воды или птичьих крыльев.

Начиная с IV века до н. э. стиль фресок вновь изменился, и на стенах гробниц встречаются изображения совсем иного рода, более характерные для периода упадка могущества этрусков. Идиллическое видение загробного мира постепенно уступило место мрачным представлениям о демонических силах, господствующих над судьбой человека, который после смерти становится беспомощной игрушкой в их руках. Изменился и характер традиционного сюжета — поминальной трапезы. Меланхоличен стал образ пирующих, они как бы замкнулись в себе. Во фресках стало меньше жизнерадостности, которая раньше роднила мертвых с живыми.

В настенной живописи гробниц отражается сущность философии этрусков, на которую сильное влияние оказал весь ход развития их истории. Первоначальное представление о том, что радость жизни не кончается с наступлением смерти, сменилось прямо противоположным убеждением и примирением с этим печальным фактом. Покорность судьбе — такова идея поздней этрусской фрески в одной из гробниц в Вульчи, названной гробницей Франсуа. Эта гробница принадлежала семейству Вел Сатиса. Тема смерти трактуется здесь, как и в тарквинийской гробнице Быков, в связи с троянским мифологическим циклом. Предлагается параллель между двумя историческими эпизодами: этруски (греки) победили римлян (троянцев). В центре фрески изображен Ахилл, убивающий пленного врага и приносящий его в жертву душе своего друга Патрокла, убитого троянцами. За действиями Ахилла следят Харон и демон Лаза. Ни тот, ни другой не останавливают Ахилла, хотя взгляд Харона выражает сочувствие несчастному, обреченному на смерть. Ведь неумолимой судьбы не избежать: остается жить лишь тот, кому суждено жить, а тот, кому предначертано умереть, неизбежно умрет. При этом подразумевается, что настоящий герой — это Вел Сатис, человек IV века до н. э., новый Ахилл. Герой может спать спокойно: Риму суждено пасть, ибо этого хотят боги.

Живопись перестала быть просто элементом декорации. Этрусские художники, украшавшие стены гробниц, умели передавать свои замыслы с особым лаконизмом и простотой. Наше восхищение их ярким мастерством увеличивается при мысли, что они вынуждены были творить в полутьме гробниц. Большинству этрусских живописцев присуще умение изображать героев в движении или за мгновение до его начала. Однако люди на фресках безмолвствуют, и это их гордое молчание лишь усиливает впечатление монументальности.

В желании отобразить динамику движения этрусские художники делили одно событие на несколько картин, сюжетно связанных между собой. Так возник своеобразный стиль последовательного живописного рассказа. Этот стиль — вклад этрусков в развитие творческого художественного метода.

♦ Изобразительные средства

Существовало несколько техник, которые могли варьироваться в зависимости от эпохи и навыков художника. В целом, в древние времена стена, на которой собирались сделать рисунок, покрывалась слоем глиняной штукатурки, а потом мастикой на базе известкового молока. Последняя, еще свежая, имела то преимущество, что могла фиксировать краски, изготовленные из природных компонентов, разведенных в воде (белый цвет — известка; красный цвет — оксид железа; синий цвет — лазурит; желтый цвет — охра; черный цвет — уголь и т. д.). Такая техника требовала от художника очень быстрой работы.

Чтобы ориентироваться, художник должен был предварительно набросать фигуры на штукатурке. Примерно до 470 года до н. э. рисунок оставался простым, а краски распределялись внутри намеченных контуров. Персонажи изображались в профиль, а их торсы — в анфас. С конца V века до н. э. этрусская живопись сделала большой прогресс под влиянием греческой живописи. Работа стала более кропотливой. Мало-помалу начала появляться перспектива, плавные переходы от света к тени. Персонажи стали изображаться повернутыми в три четверти.

Имен этрусских художников мы почти не знаем. Плиний рассказывает о прибытии в Этрурию греческих учителей. Возможно, именно ими были основаны школы, в которых прошло обучение очень много художников. До нас дошла подпись некоего Аранта, раба Геркнаса, но мы не знаем, много ли рабов было в числе художников. Это была эпоха (V век до н. э.), когда, как утверждает Плиний, в Рим прибыли Дамофил и Горгас, которые в 493 году до н. э. работали над созданием храма Цереры и, по-видимому, являлись выходцами из Таренто. Очевидно, что не один и не два художника из Великой Греции или Сицилии обосновались в Этрурии, чтобы обучать там молодежь своему искусству. Но в Этрурии, в отличие от Греции, художники не подписывали свои работы.

Те, кто знаком с этрусскими изделиями из бронзы, в первую очередь назовут Капитолийскую волчицу — символ Рима, Химеру из Ареццо или большую статую Оратора, которая символизирует достоинство римского нотабля республиканской эпохи. Однако это и есть почти все дошедшие до нас крупные этрусские изделия из бронзы. Между тем производство бронзы было обильно и весьма разнообразно, начиная с вооружения и воинского снаряжения (шлемы, щиты, мечи, кинжалы) и кончая украшениями, предметами домашнего обихода (лампы, канделябры, жаровни, вазы, курительницы для благовоний, ручки и прочие детали мебели) и посудой (котлы, сита, воронки). Изготавливалось также бесчисленное количество маленьких бронзовых статуэток, удивительных зеркал с тонкой чеканкой. Короче говоря, репертуар изделий из бронзы удивлял своим разнообразием и качеством. Эти изделия различались в зависимости от эпохи и места, откуда они происходили. Виллановианский период (до VIII века до н. э.) дает только предметы утилитарного назначения. Начало ориентализирующей эпохи (до начала VII века до н. э.) отличается от него несильно: изделия этого времени характеризуются некоторой грубоватостью, особенно в деталях. Пришлось ждать периода греческого влияния (VI век до н. э.), чтобы этрусское бронзовое производство достигло своего расцвета. Статуэтки, изготовленные в Вольтерре, Ареццо и Кьюзи, показывают присутствие греческих черт; главным образом, в них заметно следование ионическим канонам. Вторая половина VI века до н. э. и начало V века до н. э. — золотой век этрусской бронзы. К количеству изделий добавилось их качество, которое порой признавалось более высоким, чем у греческих изделий; ионическое влияние, a затем и влияние Афин стало преобладать. Продукция этрусских мастеров экспортировалась не только в страны Средиземноморья (например, в Испанию или на Кипр), но и в Англию, Данию и даже Польшу.

С географической точки зрения различались четыре стилистических зоны:

1. Южная Этрурия (и Лаций), вокруг городов Цере и Вейи. В Цере изготавливалась чеканная бронза (например, декоративные пластины вроде тех, что украшали колесницы) и некоторые виды литой бронзы (например, метатель копья из Цере). Из города Вейи, где работали знаменитые мастера вроде Вулки, происходит самая знаменитая этрусская бронзовая скульптура — Капитолийская волчица, которая одновременно является и наиболее древней из тех, что дошли до нас (примерно 470–450 гг. до н. э.).

2. Район города Вульчи и, вероятно, Тарквиний. Помимо изделий из бронзы религиозного назначения, отсюда происходят многочисленные произведения с характерной гармонией стиля и орнаментами с растительными (лотос, листья дуба) и зооморфными мотивами — канделябры, курительницы для благовоний, треножники и т. д.

3. Район города Кьюзи, который не производил каких-то особенных изделий, но стиль которого легко узнать по виду и использованной технике. В целом произведения здесь были не столь выразительны.

4. Северная Этрурия и Северо-Запад — с обильной и весьма разнообразной продукцией, но без особенного устоявшегося стиля. Качество изделий, выходивших из мастерской Бролио, в эту эпоху снизилось.

Начиная с 470 года до н. э. бурные исторические события и экономический кризис, который за этим последовал, заставили художников немного отступить и ограничить производство. Следующий век отметил возвращение к канонам классической традиции, традиции V века до н. э. — традиции Поликлета и Фидия. Об этом свидетельствует множество маленьких изделий из бронзы: например, атлеты и воины. У последних еще есть шлемы, защитная кираса и копье, но они уже представляют собой другой вариант равновесия, более гибкий, с опорой на одну ногу. Некоторые изделия особенно значительны: Марс из Тоди имеет высоту 1,35 м, а очень красивая голова молодого человека, обнаруженная недалеко от Песаро, говорит о том, что вся статуя могла иметь приблизительно 1 м в высоту.

В следующие века (III–I вв. до н. э.) уже с большой натяжкой можно говорить об этрусском искусстве. Этрурия стала романской. Эллинистическая эпоха еще продолжала напоминать о себе многочисленными изделиями (украшения для мебели, религиозные статуэтки), но их качество становилось все более и более посредственным. Однако некоторые произведения все же привлекают внимание силой своего исполнения, как, например, прекрасная голова Брута с пронизывающим взглядом (без сомнения, III век до н. э.) или замечательная статуя Оратора, найденная около Перуджи. Конечно, эти произведения являются этрусскими, но они уже принадлежат к школе римского веризма^[56], наиболее яркие образцы которого появились в конце II века — начале I века до н. э.

♦ Различные техники

Для изготовления бронзы необходимы медь и олово. Этруски на своей территории обладали и тем, и другим, но представляется, что они импортировали медь и олово, в частности, из Испании.

В работе с бронзой использовались техники проката и литья. Первая техника позволяла делать из листового металла посуду, вооружение или декоративные элементы, предназначенные для украшения мебели. Что касается литья, то оно имело два варианта: полное литье и полое литье. В первом случае заливалась вся емкость формы, сделанной из обожженной глины. Учитывая стоимость и вес таких изделий, художники предпочитали второй вид техники для производства крупных изделий. В этом случае они наполняли форму изнутри твердой глиной, и расплавленная бронза втекала лишь между этой литейной «шишкой» и стенками формы. Впрочем, большие статуи были выплавлены из отдельных частей (например, из шести у Марса из Тоди и семи у Оратора), и некоторые детали (руки, ноги) могли быть полностью литыми. Оставалось только собрать эти части, что не составляло больших затруднений, так как этрусские художники умели это делать.

♦ Зеркала

Среди бронзовых предметов этрусского искусства многочисленную группу составляют зеркала, украшенные гравированными изображениями. Как и цисты (металлические сосуды), они занимали особое место в этрусском мире. Конечно, зеркала были предметами женского обихода, но они при этом являются и удивительными свидетельствами обо всей этрусской цивилизации.

Этрусское зеркало — это диск из бронзы. Ручки обычно тоже делались из металла, но могли быть и из кости или слоновой кости. Вес зеркала мог составлять от сотни граммов до одного килограмма! На тыльной стороне зеркал были воспроизведены сюжеты из мифологии, нередко встречались и сцены из повседневной жизни. Они изобилуют деталями, значительно обогащающими наши познания о жизни этрусков. На многих зеркалах удалось обнаружить надписи, поясняющие смысл того или иного рисунка.

Особый интерес представляет техника изображения отдельных сцен. Ограниченная площадь зеркала, его стереотипная круглая форма, сам способ работы — гравировка по металлу — определяли его отличие от настенных фресок. Нетрудно, однако, заметить и сходство между ними — например, наличие в обоих случаях наряду с тщательно выписанными деталями откровенно схематических набросков. Круглая форма зеркала вынуждала художников к рациональному ее использованию. Им приходилось изображать фигуры склоненными или сидящими, помещая стоящих в середину зеркала, или же уменьшать фигуры по бокам. Края зеркал украшались стилизованным орнаментом из переплетения цветов, веток и т. д.

Художник не имел права на ошибку: он никак не мог исправить неверно нанесенный штрих. Но, возможно, не он один был ответственен за работу. Он лишь воспроизводил модель, которая была приготовлена заранее. Таким образом, возможно, существовал рисовальщик, который готовил сюжет, выполняя рисунок на деревянной или терракотовой плитке. Возможно, он же приспосабливал сцену для выбранного формата зеркала. В любом случае, мы можем предположить, что несколько человек, сменяя друг друга, создавали эти маленькие шедевры точности и тонкости.

Составить хронологию эволюции зеркального производства сложно. При этом мы можем утверждать, что IV век до н. э. был золотым веком зеркал. В следующем веке производство тоже было крупным, но более серийным; изображения выглядят перегруженными (пять, шесть персонажей), и вся композиция утратила элегантность. Надо, однако, отметить привлекательность зеркал из Пренесте. Хотя они и отражали латинское мышление, но техника у них была этрусской. Действительно, Этрурия тогда уже была романской, но юмор и дух свободолюбия, исходящий от этих зеркал, конечно же, были заимствованы у этрусков.

Древние считали этрусков великими скульпторами; об этом, в частности, свидетельствует Плиний. В целом так и было, и тосканцы оставили нам тому доказательства, в основном из бронзы и терракоты. Возможно, они также вырезали скульптуры из дерева, как греки до них и римляне после них, но время нам не оставило об этом никаких следов.

Познания этрусков и их технологии были более интересными в том, что касается бронзы и глины, тогда как скульптура из камня выглядит менее убедительной и менее совершенной. Греки дали нам в этой области более законченные произведения. Разница может объясняться этрусской концепцией скульптуры из камня: она имела, главным образом, погребальный характер. В результате художники никогда не использовали материалы, трудные для обработки, вроде мрамора. Они предпочитали туф и песчаник. Как видим, они выбирали материал помягче, легче поддававшийся обработке. С другой стороны, в отличие от греков, их искусство оставалось подчиненным религиозному предназначению.

Таким образом, следует отличать направление каждого типа скульптуры: из камня (и, возможно, из терракоты) — погребальное (статуи, урны и т. д.), из терракоты — религиозное (храмы) и аристократическое (дворцы), из бронзы — утилитарное домашнее и утилитарное религиозное (как показывают предметы, найденные в гробницах). Остается неизвестным, из какого материала изготавливались скульптуры общественного характера. Известно, например, что римляне увезли с собой почти две тысячи статуй после захвата Вольсиний. Можно предположить, что некоторые были бронзовыми, но ничто не позволяет утверждать это наверняка.

Каменные скульптуры появились в VII веке до н. э. с появлением гробниц в виде комнат. Эти скульптуры выполняли не только декоративную функцию: они должны были обеспечивать защиту покойного от демонов. Обычно они изображали животных и мифологических существ: львов (с крыльями или без), сфинксов, кентавров. Человеческих изображений было мало, при этом человек редко изображался во весь рост; этрусские художники предпочитали полустатуи и бюсты. Вульчи, а затем Кьюзи стали основными центрами производства.

Другой формой каменной скульптуры, развившейся в VI веке до н. э., стало рельефное искусство. Оно практиковалось на четырех типах оснований: на надгробных стелах, на плитах, на погребальных урнах и на полуколоннах.

И в этом случае художественное творчество, как видим, было неразрывно связано с погребальными обрядами: барельефы чаще всего украшали урны и саркофаги, а на плитах, закрывающих саркофаги, и на крышках урн возлежали фигуры мужчин, женщин и даже супружеские пары. Эти произведения часто называют вершиной портретного искусства этрусков.

Работа с глиной очень рано стала одним из видов искусства, в котором этруски показали себя совершенными мастерами. Конечно, тут в первую очередь вспоминаются разноцветные статуи, стоявшие на крышах этрусских храмов, или выразительные головы эллинистической эпохи, которые открыли Риму путь в столь же специфическое искусство портрета. Хотя терракотовая пластика и касается главным образом оформления храмов, она присутствует и в погребальном искусстве этрусков (урны, саркофаги). Последнее появляется уже в виллановианскую эпоху.

Виллановианцы очень рано начали заботиться о персонализации погребальных урн покойников, отмечая их общественное положение особыми предметами: военным шлемом для воинов, посудой для женщин и т. д. Затем стали изображать самого покойного: крышка урны стала напоминать форму головы, а ваза — тело. Мы находим следы этой эволюции в Тарквиниях и Вульчи с конца VIII века до н. э. Но после появления новых форм захоронения эта практика не развивалась. В Кьюзи между тем продолжали сжигать мертвых до VI века до н. э. и заключать их прах в вазы, названные «канопами» (ввиду их сходства с египетскими вазами того же названия). Это овальные урны, стилизованные под человеческое тело, с ручками в виде человеческих рук, закрывавшиеся крышками, с изображением головы умершего. При изготовлении крышек проявилось умение этрусков передать портретное сходство.

Позже — и безотносительно к канопам Кьюзи — художники стали производить погребальные урны-цинерарии в Церах, Вейях или Мурло. Они развились до изделий очень больших размеров, производящих сильное впечатление тонкостью своей работы и выразительностью. Характерным примером тому являются так называемые «саркофаги Супругов». Один из них находится сейчас в Лувре, а другой — в Риме. Эти саркофаги, почти идентичные, изображают возлежащих на ложе мужчину и женщину с длинными локонами, широко раскрытыми глазами и радостными «архаическими» улыбками. Одной рукой мужчина обнимает прислонившуюся к нему жену. Они оживленно беседуют, устремив взоры на невидимого зрителя. Такие саркофаги, возможно, служили хранилищем для пепла.

В эллинистическую эпоху оформление погребальных урн стало тяжелее, перегруженнее, иногда грубее. С другой стороны, этот период дал нам несколько прекрасных образцов, в которых искусство портрета достигло своей полной зрелости. Нам известны замечательные головы из Тарквиний и Цере, показывающие прекрасное владение цветом, что придает этим лицам особую выразительность; в них каждая морщинка говорит о заботе художников о максимальной достоверности.

Большой интерес представляют также образцы этрусской храмовой скульптуры: антефиксы и акротерии. Фантастические глиняные маски с изображением медузы-горгоны широко применялись в качестве антефиксов (украшений из обожженной глины, прикрывавших концы балок по краям кровли). Отметим, что храмовая скульптура у этрусков была преимущественно терракотовой, а не каменной или бронзовой, ибо последние были слишком тяжелы для сырцовых стен и деревянных перекрытий. Она играла роль декора — узорными терракотовыми фризами покрывались поверхности балок — и выполняла задачи культа статуями божеств и мифологическими фигурами и сюжетными сценами на антефиксах и рельефах. Наиболее интересные образцы храмовой скульптуры, найденные в Тарквиниях и Вейях, приходятся на время расцвета этрусского зодчества (конец VI — начало V вв. до н. э.). Акротерии поражают своими размерами. Следует отметить скульптурную группу из храма Портоначчо в Вейи: она представляет борьбу Аполлона и Геркулеса за лань. От всей сцены остались лишь обломки, но ученым удалось реконструировать ее. Статую Аполлона, к счастью, время почти не тронуло. В ней мы можем наблюдать черты, типичные для этрусской скульптуры конца VI века до н. э.: характерное выражение лица, реалистическое отображение пропорций тела, легкость, с которой передано движение. Широкий шаг, подавшееся вперед туловище и решительно устремленный перед собой взгляд исполнены большой эмоциональной силы, выраженной движением огромной фигуры, напряженными чертами лица. Широкие складки одежды Аполлона ниспадают почти параллельно. Поверхность глины покрыта слоем сохранившейся красной краски.

С глиной было легко работать, она была дешевая и легкая, что прекрасно сочеталось со вкусами этрусков. Помимо статуй, мастерские производили фигурные пластины, которые использовались для декорирования стен храмов и дворцов. На них были изображены животные, гонки колесниц, процессии, пиры. Тускания (территория Тарквиний), Вейи, Цере и Мурло были основными центрами производства терракоты в VI и V вв. до н. э.

Таким образом, терракота (обожженная глина) стала составной частью повседневной жизни этрусков. Декоративные пластины, плоские или полуцилиндрические черепицы, гримасничающие маски-антефиксы, яркие акротерии и т. д. создавали особый мир красок и света, который приближал этрусков к богам, укрывая недолговременные стены покрывалом вечности.

История этрусской керамики знала три кульминационных момента, которые следуют друг за другом в хронологическом порядке и отображают эволюцию этрусского искусства. Эти три момента могут определиться следующим образом: керамика «импасто», керамика «буккеро» и керамика коринфского, ионического, а затем аттического стиля.

Керамика «импасто» соответствовала традиционной работе с глиной, вначале ручной, затем на гончарном круге. Речь идет о типичной продукции виллановианской эпохи. Ее формы менялись, и греческое влияние здесь почувствовалось очень рано, за исключением повседневной посуды. Гончары воспроизводили греческие амфоры и гидрии, которые в обилии привозили торговцы.

В вазах «буккеро» проявилась творческая самобытность этрусков. Эта оригинальная техника пользовалась известностью во всех странах Средиземноморья. Амфоры, чаши и другая посуда подвергались обжигу так, что глина приобретала черный цвет («буккеро» по-итальянски значит «черная земля»). Существовало несколько разновидностей «буккро»: «буккеро неро» — это сильно прокопченное тело глиняного черепка и «буккеро россо» — это то, что не сильно прокоптилось. Прокопченную глину затем полировали горячим камнем, достигая такого эффекта, словно вазы были металлические. Керамисты не просто подражали — они стремились соперничать с теми, кто работал по металлу. В технике «буккеро» особое значение придавалось резьбе. Металлическим резцом на керамическую поверхность наносились разные узоры, настоящее кружево — концентрические круги, воинственные, динамические композиции — на черной поверхности светлые, иногда покрытые краской.

Керамика «буккеро» появилась примерно в 600 году до н. э. На ней специализировались мастера из города Кьюзи, но следует помнить, что техника «буккеро» — это наиболее характерная черта всей вообще этрусской керамики, и изделия «буккеро» могут служить наилучшим доказательством их принадлежности к искусству Этрурии.

Во второй половине VII века до н. э. в Этрурии стало налаживаться производство ваз коринфского стиля. Рисунки на этих вазах нередко отличаются по своему типу от греческих. С середины VI века до н. э. утвердился чернофигурный стиль, сменившийся во второй четверти V века до н. э. краснофигурным. Здесь также, несмотря на греческое влияние, мы видим своеобразие художественного вкуса и мироощущения этрусков. Влияние этрусского художественного стиля ощущалось и в Риме, особенно после создания там в VI веке до н. э. коллегии мастеров-горшечников. Керамика, производимая в мастерских Этрурии, находила спрос вплоть до эпохи империи.

Формы и изображения менялись: ремесленники черпали свое вдохновение как в греческих источниках, так и в искусстве италийских народов. Они давали полную свободу и своему собственному воображению: создавались амфоры в виде голов животных (лев, бык) или вазы, подражавшие формам животных или птиц. Так называемый «тяжелый буккеро» характеризовался добавлением массивных рельефных изображений. Некоторые виды керамики покрывались красным лаком.

Обилие керамики выражалось и в разнообразии способов ее применения: бытовая посуда, емкости для приношений богам (вино, масло, мед, семена), ритуальные предметы, предметы для религиозного использования. Многочисленны были вазы, на многих из них нанесены граффити или надписи (76 % изделий, обнаруженных в том же Портоначчо в Вейях, представляют собой именно такой случай).

Примерно в 600 году до н. э. или, возможно, чуть позже начала развиваться расписная керамика. Сначала она очень неловко копировала коринфские вазы, а оформление ограничивалось животными, представленными на двух или трех ограниченных зонах вокруг вазы; художники довольствовались тем, что рисовали более или менее чудовищных животных: крылатых львов, сфинксов, грифонов… Приезд ионийских художников в Этрурию, в частности, в город Цере, вызвал к жизни местное чернофигурное производство (где черные фигуры рисовались поверх естественной по цвету глины). Две мастерские, расположенные в городе Вульчи, выделялись особо: это мастерская, которой руководил художник из Пария, и мастерская художника из Микалии. Художники этой второй мастерской в большей степени испытывали влияние аттического искусства и производили наиболее красивые предметы. Примерно тридцать мастерских весьма среднего качества продолжали свою работу вплоть до 450 года до н. э.

После этого некоторые художники переключились на так называемую краснофигурную технику, практиковавшуюся в Аттике с 530 года до н. э. (в отличие от чернофигурной, она подразумевала создание черного фона и рисование по нему фигур краской, имитирующей красноватый цвет глины). Качество этих изделий, производившихся в Вульчи, Церах и Кьюзи, было нормальным до середины IV века до н. э., а потом оно начало деградировать.

Художественное выражение этрусков было, без сомнения, самым рафинированным и наиболее законченным в изделиях небольших размеров, особенно в тех, что иллюстрировали величие и богатство власть имущих. Самыми благородными материалами, которые давали художникам возможность наиболее ярко показать свой талант, являлись золото, слоновая кость и серебро. Если последнее было предназначено преимущественно для посуды, то золото использовалось для производства ювелирных изделий, которые считались одними из наиболее тонких и красивых за весь античный период.

♦ Изделия из драгоценных металлов

Традиция производства ювелирных изделий восходит у этрусков к самому началу их истории, о чем свидетельствуют бронзовые застежки виллановианской эпохи. Но по-настоящему ювелирное искусство возникло лишь в ориентализирующую эпоху. Самое удивительное состоит в том, что оно появилось как бы внезапно, и уже к 675 году до н. э. демонстрирует свою зрелость, о чем говорят гробницы городов Цере, Ветулония, Пренесте и Вульчи. Вероятно, технологии были привезены художниками, приехавшими из Сирии, с Родоса, из Египта и с Кавказа и обосновавшимися на юге Этрурии (самая большая мастерская находилась в Цере). Наиболее красивые изделия были найдены в гробницах Реголини-Галасси (Цере), Барберини и Бернардини (Пренесте), а также в погребениях Ветулонии и Популонии.

Этрусские ювелирные изделия отличались великолепной техникой исполнения, изяществом и изысканностью форм. Особенно успешно этруски обрабатывали золото, причем нередко в качестве образца они пользовались чужеземными ювелирными изделиями, особенно восточными. И хотя этрусские драгоценности ни в чем им не уступали, в богатых склепах встречается немало украшений, привезенных из других стран. Это убедительно свидетельствует о том, что этрусская аристократия жила в богатстве и роскоши. Изяществом поражает этрусская филигрань — ювелирные изделия из тонкой ажурной проволоки, а также гранулированные украшения. Грануляция, то есть припаивание мельчайших золотых шариков к медному основанию, пользовалась большой популярностью у этрусских ювелиров. Золотые крупинки были очень малы, почти микроскопичны — на этрусских украшениях имеют от 1/10 до 3/10 мм в диаметре. Самые мельчайшие назывались pulviscolo (мельчайшая пыль). Естественно, для каждого изделия их требовалось огромное множество. На некоторых, особенно дорогих изделиях, их число достигало нескольких тысяч. Долгое время никто не мог объяснить, как золотых дел мастера в древности припаивали золотые крупинки к меди, не расплавляя их при этом. Технология оказалась довольно сложной. Золотые шарики особым способом приклеивали к папирусу, который затем накладывали на медную основу и постепенно нагревали. При температуре 890 градусов шарики припаивались, так как при нагревании меди в контакте с золотом их общая температура плавления была ниже, чем при нагревании каждого металла в отдельности. В этом и заключался секрет припаивания золота к меди. Однако тайна грануляции до сих пор не раскрыта до конца. Загадкой, например, остается, как, собственно говоря, древние ювелиры изготавливали сами золотые шарики.

Технология позволяла этрусским мастерам делать разнообразные драгоценности (застежки, нагрудные пластины, браслеты, ожерелья, кольца), а также — несколько реже — кубки и золотые вазы. Их оформление воспроизводило традиционные восточные мотивы (животные и чудовища, крылатые львы, сфинксы, химеры). С конца VI века до н. э. наблюдается изменение в употреблении техники грануляции, которая не использовалась больше для создания некоего рельефного мотива, а начала служить для наклеивания золотой фольги (так появился «вышивной стиль»). Замечательная голова бородатого Ахелоя (V век до н. э.) является наилучшим этому примером. При этом надо констатировать, что, несмотря на применение драгоценных камней, вдохновение этрусских ювелиров начало ослабевать и обезличиваться. Их произведения стали более тяжелыми. И хотя они и оставались красивыми, легкая и сияющая фантазия этрусков явно поблекла.

♦ Изделия из слоновой кости

Работа по слоновой кости также является одним из наиболее характерных искусств этрусков. Все большие гробницы ориентализирующей эпохи дали нам тому интересные примеры. Появившись довольно внезапно в VII веке до н. э., изделия из слоновой кости почти исчезли к V веку до н. э. Речь идет, таким образом, о типично восточном искусстве, для которого можно выделить два периода: один, более древний, когда производились достаточно грубые изделия (с 675 по 630 гг. до н. э.), другой, более поздний, характеризовавшийся более тонкой работой (с 630 по 590 гг. до н. э.).

Сырье поступало к этрускам через финикийских торговцев. На Востоке производство изделий из слоновой кости издавна развивалось в Сирии, в Финикии и на Родосе. Но многие изделия были созданы в самой Этрурии, что доказывают куски необработанной слоновой кости — без сомнения, импортированные — обнаруженные в Ветулонии. Именно там обосновались восточные мастера, которые начали постепенно обрастать учениками.

Продукция из слоновой кости была очень разнообразна: расчески, пиксиды (маленькие ларчики и шкатулки, похожие на керамические), маленькие коробки для румян, ручки для вееров, статуэтки и т. д. Местные мастера были не слишком искусны, однако им случалось сравниться с их учителями, как, например, в маленькой статуэтке льва (имитация сирийского стиля), держащего в пасти ногу человека, лежащего на спине (гробница Барберини). Все в этом произведении проникнуто духом сирийского искусства, за исключением пояса человека, лежащего на спине, образ которого является чисто этрусским. Эта деталь показывает, что изделие было выполнено в Этрурии, но неясно — сирийским художником или одним из его этрусских учеников?

После упадка искусства резьбы по слоновой кости в V веке до н. э. имела место попытка его возобновления в IV веке до н. э., но в этот период качество продукции было весьма посредственным. Как видим, это роскошное искусство не выдержало серьезного экономического кризиса, который последовал за поражением этрусков в сражении при Кумах в 474 году до н. э.

IX Досуг

Надо признать, что наши знания о повседневной жизни этрусков остаются очень ограниченными: нам не хватает исторических свидетельств по этому поводу, подобных тем, что рассказывают о других цивилизациях таких, как Рим или Греция. Имеющиеся изображения, конечно, многочисленны и ясны, но они довольно односторонни и оставляют неприятное чувство вынужденности довольствоваться имеющимся. С этой точки зрения мы можем только подписаться под мнением Стендаля, который утверждал, что этруски развили «искусство быть счастливыми».

Очевидно, что этрусская живопись таит в себе свежесть и живость. Фрески показывают оживленных женщин и мужчин, которые словно «разрывают» стенки гробниц в том смысле, как сейчас говорят, что некоторые актеры буквально «разрывают экран».

На этих картинах мы можем обнаружить некоторые виды деятельности, которые вполне можно считать повседневными и относящимися к проведению досуга: различные развлечения, спортивные соревнования, представления бродячих акробатов, охота и рыбная ловля, роскошные пиры в опьяняющей атмосфере вакхических танцев под аккомпанемент музыкальных инструментов.

Безусловно, эти картины воспроизводят сцены, которые действительно имели место во всем этом блеске, в этом купании в окружающей радости жизни. Но это сцены ритуальные, связанные с погребальными обрядами и характерные только для богатой аристократии. Они свидетельствуют об обычаях лишь наиболее рафинированной части этрусского общества, причем в особые моменты ее существования. Мы не можем распространять их на весь этрусский народ. Кроме того, необходимо помнить о религиозном и символическом характере того, что мы видим. Праздники и церемонии являлись естественной частью этрусских обрядов, и все моменты повседневной жизни находили отражение в религиозной практике. Спорт, охота или пир — все это питало этрусскую духовность. Однако почти нет причин сомневаться в том, что и вне торжественных моментов, изображенных на рисунках, благородные этруски предавались радостным утехам.

В античных цивилизациях игры занимали первостепенное место. Они не были спектаклями, как это обстоит в нашем современном мире, простыми развлечениями или просто спортивными соревнованиями. Анализ смысла олимпийских игр говорит об их самом что ни на есть символическом характере. Как в Греции, так и в Этрурии и Риме они имели религиозную окраску. Они отмечали важнейшие события общественной жизни (по случаю различных праздников календаря, которые определяли различные периоды года) со всеми ее главными естественными этапами, какими были, например, вхождение во взрослый мир (инициация) или смерть (похороны). Они отражали, таким образом, в культурной форме общественную организацию (и политику). Их развитие показывает связи внутри общества, коллективную идентичность. Поэтому, несмотря на очевидные заимствования, было бы неверно полагать, что этрусские игры являлись лишь простым перенесением греческих игр на тосканскую почву. Игнорировать специфические черты этрусского менталитета нельзя.

Текст, который долгое время считался доказательством греческого происхождения этрусских игр, вошел в противоречие с результатами археологических раскопок. Геродот (I, 167), описывавший знаменитое сражение при Алалии (ок. 540 года до н. э.), утверждал, что победители преследовали фокейских пленных, спровоцировав этими бесчинствами гнев богов.

Делегация из Цере отправилась в Дельфы, чтобы проконсультироваться с пророчицей (Пифией), и там им посоветовали принести жертвы в память об их истребленных врагах и установить «в их честь игры, соревнования в физических упражнениях и конном спорте». Но ничто не говорит о том, что этруски до этого не имели игровой практики. Фризы из терракоты, найденные при раскопках храмов в Мурло, свидетельствуют о существовании конных скачек еще в первой половине VI века до н. э. Более того, Тит Ливий отмечает, что Тарквиний, этрусский царь Рима, вернувшись со своей первой войны, «устроил игры, обставленные с великолепием, невиданным при прежних царях». Тогда впервые было отведено место для цирка, который назвали Большим. На игры «смотрели с помостов, настланных на подпорах высотой в двенадцать футов. В представлении участвовали упряжки и кулачные бойцы, в большинстве приглашенные из Этрурии» (I, 35, 9).

Археологические раскопки свидетельствуют о важности игр в жизни этрусков. Изображения в гробницах, а также статуэтки, зеркала, вазы и т. д. говорят о том факте, что игры превращались в большой народный праздник. Они отражали мировоззрение всего общества, которое в этих развлечениях находило выражение своей любви к жизни во всей ее полноте.

♦ Различные виды игр

До сражения при Алалии в этрусских иконографических источниках можно найти только следы кулачного боя, борьбы и лошадиных скачек. Похоже, что такие виды спорта, как прыжки в длину, метание диска и копья, бег иногда в полном вооружении, появились только после 540 года до н. э. и были заимствованы у Греции.

Из всех видов спорта конные скачки и гонки колесниц (биг — запряженных двойкой лошадей, или триг — тройкой, но никогда квадриг) имели наибольшую популярность у этрусков. Приз для победителя состоял, например, из бронзового котла, который стоял на глазах у всех на финише. Другая особенность состояла в том, что возницы не держали вожжи в руках, как это делали греки, а завязывали их у себя за спиной. Со свободными руками они имели возможность более свободно махать кнутом, взбадривая животных, но в случае падения такой возница больше рисковал получить серьезные травмы.

Именно так и произошло на соревнованиях, изображенных в гробнице Олимпийских игр, где можно увидеть возницу, подброшенного вверх, а его колесницу — перевернутую, и все это под взглядами трех зрителей, которые от ужаса схватились руками за головы.

Гробница Колесниц показывает нам то, что можно назвать «разминкой перед заездом» (нельзя быть уверенным, что художник был этруском; он мог быть и греком). Участники соревнований еще только готовятся к ним: борцы, кулачные бойцы, жокеи, возницы на колесницах, метатели диска и копья, прыгуны в длину и даже вооруженные танцоры. Этот удивительный перечень спортивных дисциплин позволяет думать, что здесь изображена подготовка к играм исключительного размаха. Можно заметить также немного загадочного человека, держащего в руках палку в виде жезла (lituus), которого долгое время считали арбитром. Его можно найти и на других изображениях (например, на гробнице Авгуров), и он называется tevaraθ. На самом деле, как доказал Ж.-П. Тьийе, не факт, что эта палка была именно lituus. Возможно, речь идет о чисто этрусском атрибуте того, кто имеет власть. Вполне вероятно, что человек с таким жезлом дает сигнал к началу игр, а не является простым арбитром (возможно, это магистрат-жрец в роли высшего арбитра).

Что касается толпы, которая присутствует при этих приготовлениях, изображенных на фризе гробницы Колесниц, то трибуны, занятые людьми, напоминают те, что соорудил в Риме Тарквиний. Мы можем увидеть там два яруса, где наверху зрители в комфортных условиях предаются беседам, а внизу находятся рабы, занятые подготовкой к соревнованиям. Что поражает в очередной раз, так это свободное оживление, живость этих сцен, взятых прямо из жизни, в изображении которых художника не сдерживают никакие табу.

Спортивные соревнования не составляли всей совокупности этрусских игр. Комедианты и акробаты также играли в них заметную роль, что видно из изображений на стенах гробниц VI века до н. э. Речь идет фактически о цирковых представлениях. Можно увидеть, например, всадника, стоя удерживающего равновесие на двух лошадях, несущихся на полной скорости, и перепрыгивающего с одной лошади на другую. Подобные «всадники-прыгуны», хорошо известные в Риме, носили одежду (набедренная повязка, шапка и кнут), которая, как считается, имела этрусское происхождение. Этот вид развлечения, очевидно, удовлетворял вкус этрусков к сильным переживаниям и жестоким опасностям. Точно так же можно восхищаться танцовщицей с подсвечником на голове, в то время как ее партнер берет в стоящей рядом корзине кольца, чтобы бросать их с целью набросить на подсвечник (в гробнице Жонглеров).

Надо упомянуть также еще одну категорию игр — драматические спектакли. Тит Ливий рассказывает о представлениях, устраивавшихся в Риме, на которые приглашали этрусских «игрецов», которые «плясали под звуки флейты и на этрусский лад выделывали довольно красивые коленца» (VII, 2). Таким было для римлян начало латинского театра.

♦ Природа игр

Без труда можно понять, что этрусские игры эволюционировали в течение своей истории. Одной из их особенностей было насилие. Мы видели, что первые спортивные соревнования были связаны с насилием; это было еще до принятия греческих дисциплин, больше похожих на соревнование между спортсменами. Можно предположить, что этрусские игры в своих истоках были кровавыми. Все народы древности в ту пору практиковали жертвы пленников и посвящали их богам, чтобы добиться их милостей. Мы знаем, что победители в сражении при Алалии перебили фокейцев, взятых в плен в этом сражении, и что в 358 году до н. э. триста семь римских солдат были умерщвлены во время войны между Римом и Тарквиниями на форуме этого города. И так было много раз. Этрусское искусство (саркофаги, погребальные урны, вазы, живопись) иллюстрирует кровавые эпизоды похорон Патрокла. Гробница Франсуа из Вульчи предоставляет, без сомнения, самое известное изображение подобного рода. В течение долгого времени историки думали, что традиции жертвоприношений по случаю похорон какой-то важной персоны лежали в основе гладиаторских боев в Риме. Сегодня мы знаем, что эти несшие смерть поединки впервые начали проводиться в Кампанье.

В Этрурии игры превращались в нечто вроде большой музыкальной ярмарки с гуляньями и спортивными соревнованиями, театральными представлениями и танцами мимов. Можно ли представить себе Олимпийский стадион, где жонглеры выступают в перерывах между забегами? Но главное отличие заключалось в актерах, участвовавших в играх. В Греции все атлеты были гражданами, которые, если можно так выразиться, защищали цвета своего города. В Этрурии в большинстве случаев они были профессионалами, статус которых приближался к статусу рабов. Они принадлежали аристократам, которые организовывали игры, но сами не соревновались. И это было справедливо, так как сложность некоторых номеров действительно требовала таланта специалистов-профессионалов. Рассказ Тита Ливия (в начале книги V) уточняет: царь города Вейи, разозленный тем, что его не избрали в святилище бога Вольтумны главой всех двенадцати этрусских городов, решил нарушить священный закон и прервать игры. Он «прямо в разгар представления отозвал актеров, большинство которых были его рабами». Таким образом, в Этрурии речь шла об аристократических церемониях, благодаря которым власть имущие могли выделиться перед другими гражданами, которым достаточно было роли зрителей.

Вернемся еще раз к тому, что говорил Тит Ливий об этрусских «игрецах», призывавшихся в Рим. В 364 году до н. э. в Риме случился страшный мор, и для умиротворения богов «были учреждены сценические игры, дело для воинского народа небывалое, ибо до тех пор единственным зрелищем были бега в цирке» (VII, 2). После этого молодые римляне стали подражать пришлым актерам-этрускам. «Так переняли этот обычай, и от частого повторения он привился. Местным своим умельцам дали имя гистрионов» (VII, 5).

Это очень загадочный персонаж. Он появляется несколько раз, в разных ситуациях, на трех гробницах (гробнице Авгуров, гробнице Олимпийских игр и гробнице Пульчинелли). В двух случаях его имя написано рядом с его изображением. Его костюм меняется мало, он носил нечто вроде плаща с широкими рукавами, который, как кажется, был сделан из многочисленных кусков ткани (или кожи?). Еще более характерны маска, которую он постоянно носит, и его головной убор. Последний имеет коническую форму и заканчивается помпоном, а также имеет две широких полосы, которые закрывают щеки и соединяются под подбородком. Они также могут подниматься на верх шапки и там фиксироваться. Этот головной убор темного цвета сделан из кожи или войлока и напоминает головной убор лучника или охотника. Что касается маски, то она покрывает все лицо и шею. Из-под нее торчит длинная черная борода. Лицевая часть маски сделана, без сомнения, из кожи бордового цвета и имеет только небольшие отверстия для глаз и рта, что позволяет предположить, что этот персонаж всегда оставался немым. В целом это очень похоже на театральную маску, в частности, на специфическую маску мимов. Жак Эргон не сомневается в том, что она схожа с масками актеров популярных фарсов, костюмы которых легли в основу персонажей итальянской «Commedia dell’Arte». Он также напоминает, что Плавт, этот латинский Мольер, родился в Сарсине, на самой границе Этрурии.

Слово «φersu» связано с маской, главным элементом этого персонажа. «Personality» в английском, «personnalité» во французском и т. д. — все эти термины происходят от латинского «persona», а оно, в свою очередь — от этрусского «φersu». Латинское слово «persono» означает «произносить», говорить через отверстие в маске. Ею пользовался актер, играя роль в античном театре. Маска здесь была выражением определенного типа характера и одновременно предопределяла роль. В Древнем Риме этим словом уже обозначалось гражданское «лицо». Например, раб не был персоной, не был носителем прав, не имел никакой роли, никакого признаваемого обществом характера — у него не было общественной маски.

В целом остается загадкой: что же представляет собой этот персонаж? В разных местах он играет разные роли. Иногда, как, например, в гробнице Авгуров, он может появиться два раза, в двух различных положениях, и невозможно установить связь между ними. На фреске гробницы Пульчинелли Ферсу показан бегущим. Сцена на гробнице Авгуров явно имеет характер поединка. На ней изображены двое мужчин. Один из них — Ферсу. Второй — вероятно, раб — повернут к нему спиной, на нем только набедренная повязка, лицо скрыто куском ткани или кожи. На него набрасывается собака, с которой он должен бороться вслепую. Но трудность не только в этом: тот, кому предстоит борьба с собакой, ограничен в движениях. Хотя в правой руке он держит палку, у него нет возможности управлять ею свободно, потому что кисть его руки обвязана веревкой, которая обвивает также его левую ногу, образуя таким образом петлю. Другой конец этой веревки держит в руке Ферсу. Кроме того, Ферсу держит еще одну веревку, привязанную к ошейнику собаки.

Были выдвинуты многочисленные гипотезы в качестве объяснения этой малопонятной сцены. Наиболее ранняя из них утверждает, что у этрусков существовала игра «φersu», ставшая предшественницей гладиаторских боев. Так мог выглядеть акт человеческих жертвоприношений во время похорон богатых этрусков. Ферсу выступает в роли организатора игры, он постоянно поддерживает остроту и драматичность поединка между человеком и животным. Этот поединок является одним из примеров жестоких развлечений, которые в дальнейшем нашли очень широкое распространение во всей области Средиземноморья. Однако более поздние данные и эволюция наших знаний позволили заключить, что гладиаторские бои впервые появились не в Этрурии, а в Кампанье, а этруски переняли этот обычай позднее (вероятно, в конце IV века до н. э. или в начале III века до н. э.).

Ж. Вилль предложил считать игру «φersu» эпизодом «uenatio» (то есть охоты), когда охота имитировалась для наказания приговоренных к смерти, которых бросали на растерзание зверям. Эта гипотеза не увязывается с тем, что такие сцены были изображены на стенах гробниц, что возвращает нас к ритуальным жертвам, связанным с похоронами. А. Хус, вероятно, прав, когда говорит о том, что в эпоху строительства вышеупомянутых гробниц человека не убивали по-настоящему, а смертельный бой лишь имитировался. Конечно, это не говорит о том, что «актер», боровшийся с собакой, не рисковал своей жизнью, но при этом надо понимать, что насилие совсем по-разному трактовалось в древнем обществе и трактуется в наше время, и цена человеческой жизни в разные времена всегда была различна, а «игрецы» (ludions) были всего лишь рабами.

К тому же не мог ли подобный обряд выражать символику, имеющую отношение к мифологии? Д. Ребюффа отмечает некоторое число элементов, которые не согласовываются со сценой «uenatio», и предпочитает видеть в этом столкновении между человеком и собакой представление мифа о Геракле и Цербере. И тут можно себе представить, что палка — это дубина, которая не является оружием, а служит для идентификации персонажа. В любом случае изображенное действие, каким бы ни было его настоящее значение, выглядит как похоронный ритуал, в котором насилие, такое распространенное в античности, имеет целью придать покойнику силу, необходимую ему в его новой загробной жизни. А пролитая кровь представляет собой суррогат жертвы, олицетворяемой актерами, для которых это всего лишь роль (хотя и с риском для жизни). Но эти комедианты придают совсем иной вид этим играм.

Действительно, Ж. Эргон и Ж.-Р. Жанно хорошо показали пародийность «φersu». Смех приобретает в этих церемониях магический характер, который добавляется к религиозному аспекту. Дионисий Галикарнасский (VII, 72, 10) уже отмечал особенность этих сатиров, одетых в козьи шкуры, танцующих, имитируя атлетов игр 499 года до н. э.: «Они комично имитировали движения других, делая из этого смешное представление». Итак, все изображения «φersu» не ограничиваются жестокой игрой невидящего человека и собаки. Ж.-Р. Жанно сравнивает это даже с парой боксеров, имитирующих бой. Таким образом, в жестах Ферсу следует видеть шутовскую пародию на игры, осуществляемую актерами в масках, способными также «играть» насилие, придавая играм магическо-религиозный характер. Конечно, эта интерпретация предполагает, что человек, укушенный собакой и практически беззащитный из-за куска ткани или кожи, наброшенного ему на голову, был одним из таких актеров. Но тогда можно говорить об «игре ферсу», в театральном смысле этого слова.

Нет ничего удивительного в том, что этруски в лесах Тосканы, богатых дичью и рыбой, отводили важное место охоте и рыбной ловле. Многочисленные авторы свидетельствуют об этом (среди них Варрон, Плиний Старший, Плиний Младший, Страбон и др.). Даже в ряде гробниц, особенно V и IV вв. до н. э., можно увидеть подобные сцены, и наиболее знаменитой из них является гробница Охоты и рыбной ловли.

В росписях этой гробницы представлены рыбаки в лодках, охотники, стреляющие из рогаток в птиц. Художник показал скалы и море, выпрыгивающих из воды дельфинов, летающих птиц, охотников, рыбаков забрасывающих сети. Примечательно, что у этрусских мастеров было больше, чем у греческих живописцев, стремления к конкретности; поверхность моря отмечена волнистой линией, над которой показан высоко подпрыгивающий дельфин, изображены редкие кусты на скалистом берегу и другие детали. Здесь человек является хищником, он врывается в природу, испытывая при этом беззаботность и чувство свободы. Здесь находится место и суевериям: отметим защитный глаз, украшающий переднюю часть лодки и охраняющий от злой судьбы. Не будем забывать, что этруски в большинстве своем были моряками. Они ловили в море тунца, за передвижениями которого следили с высоких мысов, а их порты (особенно Пирги) принимали самых известных рыбных промысловиков. Кроме того, они осваивали пространства пресной воды, вроде больших озер Больсена, Браччиано и Вико.

Охота чаще, чем рыбная ловля, изображалась на фресках этрусских гробниц. В частности, она показана на гробнице Охоты на оленя, на гробнице Охотника или Черной самки кабана. На них мы можем увидеть охотников, вооруженных копьями, рогатинами или сетями, которые преследуют кабана, оленя, зайца или пытаются поймать птиц. Охота на кабана вообще была любимым занятием этрусков. Трудно сказать, что именно кабан символизировал для них. Часто он находится в центре сцены, и часто на него нападают не мужчины, а крылатые юноши, духи. Возможно, это символизировало то, что кабан — хозяин леса, но ему суждено умереть.

Охотники изображались либо пешими, в сопровождении слуги, либо конными, преследующими то или иное животное при помощи собак. На охоте этруски широко использовали магическое воздействие музыки на животных. На это указывал греческий автор Элиан, который в своей «Истории животных» писал, что этруски ловили оленей и вепрей не только при помощи сетей и собак, но и при помощи музыки. Со всех сторон они выставляли сети и другие приспособления для ловли животных. Потом выходил флейтист и играл «самые гармоничные мелодии». Музыка лилась над холмами, долинами и лесами, проникала в логова зверей, и животные, неспособные «противиться удовольствию от музыки и поглощенные ею» не только не убегали, но и «словно зачарованные шли вперед, и сила мелодии гнала их в сети, превращая в жертв музыки». Подобное использование музыки у этрусков не должно удивлять. Рог и труба также применялись для сбора охотничьих собак.

На птиц этруски охотились при помощи рогаток и сетей. Пернатых водилось очень много в лесах Тосканы. На фресках изображены разные виды птиц — от простых воробьев до дроздов и диких уток, живших в болотах. Именно эти водоплавающие птицы представлены в гробнице Охоты и рыбной ловли. Некоторые виды птиц использовались для гадания, например, на известном изображении Вел Сатис готовится отпустить птицу, чтобы по ее полету распознать волю богов (гробница Франсуа, Вульчи). Плиний считает, что в Этрурии обитали редкие и неизвестные в других местах виды птиц. Мы знаем некоторые этрусские их названия: antar — орел; arac — ястреб; capu — сокол.

Охота была опасным занятием. Поэтому на фресках мы видим, что самые сложные операции выполняют рабы — например, добивают захваченное животное. Между тем охота служила видом аристократического досуга; благородные этруски охотились только верхом. Это очень важная разница между этрусским менталитетом и римским: в Риме охота долгое время считалась занятием рабов и ограничивалась уничтожением животных, вредивших урожаю. Эту «зачистку» могли делать только рабы. В Этрурии же, как в Греции или на Востоке, охота считалась уделом воинов и аристократов. Мы не знаем, откуда этруски заимствовали эту концепцию проведения досуга, но политическая структура страны (этот мир властителей) у них в большей степени, чем в Риме, соответствовала этой интерпретации.

Прием пищи у этрусков ассоциируется с изображением пиров, которые можно видеть на настенных росписях гробниц в Тарквиниях. Возникающее при этом ощущение изысканности и изнеженности подтверждает характеристики, данные тосканцам некоторыми их противниками, такими, например, как древнегреческий историк Феопомп. Мы отдаем должное этим сценам, элегантности их изображений, симфонии красок, которые отражают различные вариации искусства жить счастливо, в постоянном ощущении праздника. Пирующие не смотрят друг на друга, только на блюда, которые им приготовлены; приправой к ним служат музыка и выступления танцоров, которые опьяняют их вакхическим ритмом. Они красивые, молодые и влюбленные в жизнь. Устроившись по два человека на кровати, загорелые мужчины и их подруги с кожей цвета молока разговаривают, развлекаются или бросают исполненные желания взгляды на божественное тело молодого голого виночерпия, пришедшего наполнить их кубки. Декорация подобных сцен включает в себя сдержанную мебель, украшенную тонкими разноцветными покрывалами, раскрашенными большими стилизованными цветами воображаемого сада, в котором ходят в развалку несколько уток.

Можно понять критику греков. Они не игнорировали подобную чувственную изысканность, но они не могли допустить, чтобы женщина разделяла подобным образом постель на пиру с мужчиной, даже если он был ее супругом. Впрочем, эллинское влияние на эти пиры, где потребление вина стало ритуалом, уже давно установилось. Поначалу этруски не занимались виноградарством и импортировали вино. Привычка черпать вино лежа пришла к аристократии в ориентализирующую эпоху — то есть была заимствована. Позднее этрусские пирушки стали одним из символов роскоши, и, чтобы ограничить их пагубное действие, потребовались специальные законы. Для многих подобного рода вечеринки стали символом духовного упадка.

Таким образом, у греков и у римлян были причины осуждать подобные этрусские пиршества. И все-таки необходимо сделать два ограничивающих замечания: во-первых, все это касалось лишь аристократии и не имело никакого отношения к жизни простого населения; во-вторых, речь могла идти только о церемониях, имевших отношение к похоронным обрядам. Следует отметить также эволюцию в представлениях о пиршестве. В ориентализирующую эпоху в имидже этрусского пира не было ничего негативного. В последние века Этрурии мы часто видим изображения тучных людей (особенно на урнах), которые породили миф о разжиревших этрусках, погрязших в luxuria, что осуждалось римской моралью. Но римская точка зрения не всегда соответствовала этрусской, и эти изображения толстяков имели, без сомнения, в Этрурии более социальный смысл, чем моральный: толстяк — это тот, кто достиг определенного уровня жизни, то есть аристократ.

В любом случае этрусские изображения похоронных пиров имеют важное символическое значение, и некоторые из этих символов вполне ясны; они могли обозначать общественное положение покойного, быть демонстрацией высокой степени цивилизации, как представление жизнерадостной жизни, которая ожидала умершего в загробной жизни.

♦ Стол этрусков

Если оставить в стороне символическую область и вернуться к реалиям повседневной жизни, то приходится признать, что мы очень мало знаем о повседневной пище этрусков. Археология отчасти проливает свет на этот вопрос — в основном в отношении зажиточных классов общества, но нам все равно недостает документов-первоисточников. Древнегреческий философ Посидоний писал, что «этруски два раза в день накрывают себе великолепные столы с посудой, украшенной цветами и серебряными вазами». Этот автор дал себя увлечь мифом о лености этрусков и постарался показать различие между тосканцами, с одной стороны, и римлянами и греками — с другой.

Действительно, если сравнивать с римлянами, которые садились за стол лишь один раз в день, этруски с их двумя приемами пищи, казалось, пребывали в непрекращающемся кутеже. Но ведь этот обычай касался только самых богатых и не имел отношения к крестьянам и ремесленникам. Точно так же и наличием серебряных ваз мог похвастаться далеко не каждый. Каждодневная посуда была бронзовой или керамической, особенно в период с VI по IV вв. до н. э. Пристрастие к серебряной посуде, похоже, пришло к этрускам в конце их истории, в III веке до н. э., когда Этрурия стала романской. Бедные же люди пили и ели из глиняной посуды. Еда бедняков, как и посуда, была самой скромной, чего нельзя сказать о богатых, хотя и в этом случае свидетельств до нас дошло крайне мало. Самым главным из них остаются фрески с гробницы Голини в Орвьето (описанной Жаком Эргоном), датируемой концом IV века до н. э. Художник изобразил приготовления к похоронному пиршеству; этим занимаются одиннадцать рабов. Известно, каким уважением пользовались в Великой Греции кулинары. От них это перешло к этрускам. Позже и римляне переняли эту греко-восточную моду на кулинарные изыски. На фреске видно, например, что для пиршества готовят быка (его голова уже отрезана), зайца, лань и двух уток.

Здесь изображен раб-мясник, режущий мясо, предназначенное для жаровни. Рядом стоят четыре столика, они уставлены тарелками и украшены двумя элегантными девушками-служанками. Булочник готовит хлеб. Рядом с персонажами написаны их имена и выполняемая ими функция. Месильщик теста, например, которого зовут «Pazu», называется «mulu(.)ane». Жак Эргон предположил, что это происходит от латинского глагола molo (молоть). Его роль — главная на кухне, и, чтобы его жесты были верны и ритмичны, ему аккомпанируют игрой на флейте. Вдали изображен очаг; там один человек, одетый в простую набедренную повязку, руководит действиями других. Без сомнения, это curator, кухонный смотритель, командующий батальоном рабов. На столе стоит посуда: кубки, бокалы и др. Все выполнено из разных материалов. На кроватях лежат хозяева, готовые пить и есть под музыку. И при этом все выглядят красиво, даже полуобнаженные рабы. Менее всего они похожи на униженных слуг, что бы ни говорили о них римляне. Труд рабов гарантирует успех пиршества; его дополняют роскошные декорации. Вино, этот напиток богов, даст забвение простым смертным и иллюзию того, что они разделили трапезу с небожителями.

Флейтисты, удлиненные пальцы которых, казалось, порхают по инструменту, неистовое движение, полностью захватывающее танцовщиц в легких полупрозрачных одеждах… Сколько подобных картин остается запечатленными в памяти посетителей, спускающихся в расписные гробницы Тарквиний! Ошибиться невозможно: музыка имела капитальное значение в повседневной жизни этрусков. Она сопровождала их практически в каждый момент их существования. Что касается танца, то он не сводился к простому развлечению, а играл значительную символическую роль в многочисленных обстоятельствах, особенно религиозного характера.

♦ Музыка

Даже трудно себе представить, насколько вездесуща была музыка в жизни этрусков. Без сомнения, этим они во многом были обязаны влиянию греков, у которых, как мы знаем, музыкальное творчество было сильно. При этом трудно сказать, использовали ли этруски те же музыкальные приемы, но многочисленные дошедшие до нас сцены с изображением музыкантов позволяют думать, что тосканцы даже в большей степени, чем греки, жили в музыкальной среде. Жак Эргон не без юмора писал, что молчание — это «то, что было труднее всего обнаружить в этрусском городе».

Существуют многочисленные свидетельства большой любви этрусков к музыке. Под музыку они пекли хлеб, устраивали пиршества, браки, похороны, проводили спортивные состязания, религиозные церемонии, музыка сопровождала их во время жатвы и сбора винограда. Аристотель удивлялся, говоря о том, что ни один вид деятельности не оставался у этрусков без музыкального сопровождения. Некоторые тексты напоминают о колдовских свойствах, приписываемых этрусской музыке. Элиан, например, описывал охоту, во время которой флейтист играл мелодию, под воздействием которой животные покидали свои логова и сами устремлялись в сети охотников. Звуки музыки сопровождали этрусков в их повседневной жизни, что позволяет говорить об их особом душевном складе. Они даже рабов секли исключительно под звуки музыки.

Любимым музыкальным инструментом этрусков была флейта (aulos), простая или двойная, звуки которой сопровождали почти все события в жизни этого народа. Часто ее звуки сопровождались звуками лиры или цитры (хорошая лира могла иметь до семи струн). Флейты делались из различных материалов: из кости, слоновой кости или из самшита. Но это касалось только маленьких моделей. Большие модели были язычковыми, и их звучность напоминала наши гобой и кларнет. Звук из был более хриплый («грубый», по словам Овидия), а в двойной флейте одна из труб играла роль баса. Казалось, звуки флейты задавали ритм сердцебиения этрусков.

Учитывая значимость профессии флейтистов в повседневной жизни этрусков, можно предположить, что они были объединены в артели профессионалов, членов которых приглашали для участия в церемониях. Их репутация быстро пересекла границы, и мы знаем, что и в Риме существовало подобное же объединение музыкантов, пришедших из Этрурии, которые сопровождали своей игрой жертвоприношения.

О других музыкальных инструментах этрусков мы не знаем почти ничего. С другой стороны, военная музыка была одной из составных частей репутации тосканцев. Согласно Плинию («Естественная история», VIII, 209), этруски изобрели медную трубу, а флейту — фригийцы. Раскопки в Цере и Тарквиниях позволяют нам назвать в числе духовых инструментов этрусков прямую трубу (tuba) и изогнутую трубу (по латыни она называлась «lituus», так как напоминала по форме палки, использовавшиеся авгурами), рог (изогнутый, как простой охотничий рог), а также морскую трубу, издававшую ужасный звук, которым пользовались пираты, чтобы напугать противника (греки называли этрусских моряков «пиратами-трубачами»). Некоторые из этих инструментов имели потом в Риме прекрасное продолжение своей карьеры. Вспоминаются слова Виргилия («Энеида», VIII, 524–526): «Нежданно эфир задрожал, сверкнуло сиянье с громом и звоном; и все внезапно сокрылось от взора; и тирренской трубы раздалось завыванье в эфире».

♦ Танец

Танец, как и музыка, играл важнейшую роль в религиозной и светской жизни этрусков и имел магическо-символическое значение, как, впрочем, и в других древних обществах. Поэтому не следует придавать ему функцию только частного развлечения. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на выразительных танцоров, изображенных на стенах гробницы Львиц и гробницы Вакханок. Их вакхический характер очевиден, их развинченные движения, которыми руководит играющий на флейте или на кифаре, очень походят на то, как на юге Италии отмечался — вплоть до полного опьянения — праздник, связанный с культом бога Диониса. Этруски проявляли большой интерес к эзотерическим культам, в которых существенную роль играл танец. Кроме оргиастических танцев, связанных с определенными ритуалами, они любили торжественные процессии, которые являли собой род ритмически организованного шествия в честь того или иного божества с пением торжественных гимнов. Оргиастические танцы в честь бога плодородия Диониса постепенно сложились в определенную церемонию. Ее участники, изображавшие свиту Диониса, специально обучались для этих целей. Силены и сатиры^[58], покрытые плащами в цветах (у первых) и козлиными шкурами (у вторых), перешли потом вместе со своими торжественными шествиями (pompa circensis) в игры римлян. Вакхические танцы включались также и в похоронные процессии, привнося в город Ромула те самые «излишества», которые захватили этрусские города.

Этрусские танцоры объединялись в труппы, и труд их был не из легких: длительный танец требовал хорошей тренировки, а ритмические прыжки — прекрасного здоровья! Эти молодые люди, по свидетельству Тита Ливия, назывались «гистрионами», а в Риме их называли «ludions», так как они принимали участие в играх (ludii). Их главный ганец назывался трипудий (tripudium): это танец в трехдольном размере, в котором трижды ударяли ногой о землю. Танцоры иногда скрывали свои лица масками, как в игре, которая называлась «φersu».

Танцевали не только профессиональные артисты. Простые молодые люди тоже занимались этим в определенных обстоятельствах, и их танцы приобретали магическое значение, особенно когда танцевали во время церемоний посвящения или ритуалов очищения. Они также танцевали трипудий. Он же использовался и как боевой танец с оружием — этрусские воины во время танца тренировали себя.

Информация об этрусских танцах все еще остается разрозненной и во многом случайной, пока нам явно недостает многих элементов, чтобы разгадать эту тайну. Тем не менее, и того, что уже известно, достаточно, чтобы понять фундаментальную роль музыки и танца в повседневной жизни этого народа.

X Частная жизнь

Кто же такие были этруски? Данные об этом расходятся, и коллективный портрет этого народа имеет самые неясные очертания. Для одних это были жестокие пираты, чья дикость имела мало подобий в средиземноморском мире; для других — закоренелые гуляки, которые проводили время в бесконечных удовольствиях. Римляне называли их погрязшими в набожности, «самыми религиозными из людей», хотя, согласно Катону, при этом один гаруспик не мог общаться с другим, не смеясь. Современные историки, в зависимости от своих собственных склонностей, охотно поддерживают одно из этих мнений, не обращая внимания на другие. В действительности, этруски были всем понемногу и одновременно имели какие-то доминирующие характеристики, связанные с той или иной эпохой, местом и точкой зрения свидетеля.

этрусских текстов, чтобы объяснить смысл некоторых дошедших до нас изображениях. Тем не менее, изучение этрусских фресок и скульптур позволяет подчеркнуть некоторые особенности их цивилизации — место женщин в обществе, пристрастие этрусков ко всевозможным удовольствиям, их манеру одеваться. А достижения археологии позволяют нам лучше узнать их жилища. Этот очень образованный и оригинальный народ, как кажется, позволяет таким образом приблизиться к себе через века молчания.

Отличия этрусков от других народов Средиземноморья объясняют непонимание, которое порой проявляли по отношению к ним их современники. Греческие и латинские свидетельства, даже когда они искренни и полны восторгов (а так бывает далеко не всегда!), должны восприниматься с большой осторожностью. С другой стороны, даже грубые шаржи, вроде работ Феопомпа, не лишены интереса и часто содержат данные, от которых нельзя отмахиваться.

Совершенно верно, что сцены, изображенные на стенках гробниц, представляют феерический мир, и эти внешняя роскошь, богатство и проявления радости бытия отчасти объясняют, почему этруски вызывали зависть и осуждение у менее развитых народов. И все же необходимо отличать мечту от реальности. Этот праздничный мир, предстающий перед нашими глазами, не имеет отношения к повседневной жизни и может характеризовать только часть общества. Остальные же его члены являются анонимными актерами, немыми свидетелями этого благополучия, и мы о них почти ничего не знаем.

Среди наиболее честных свидетелей этрусской цивилизации надо отметить труды древнегреческого философа-стоика Посидония из Апамеи (конец II века до н. э.). Рисуя широкую панораму этрусской жизни, он упоминает их вкус к удовольствиям в питании и любви, а также то, что они передали римлянам: военные трубы, символы власти и тоги, а также атриумы. Он настаивает на их высокой степени культуры и религиозности («Они продвинули письмо, науки о природе и о божественном»). Что касается наиболее значительных черт этрусков, то он утверждает, что «они отличались энергией, завоевали обширную территорию и основали там многочисленные города». И когда он говорит об их «господстве на море», он делает это, чтобы лучше проиллюстрировать их мужество (andreia) и их силу духа. Не удивительно, что эта сила дала этрусской цивилизации процветание и внушала мужчинам и женщинам желание в полной мере пользоваться жизненными благами.

В Риме имя гражданина состояло из трех частей: фамилии, отчества (gentilice) или имени его рода (gens) и имени. Например: Марк Туллий Цицерон. Подобное очень редко встречалось у италийских народов до романской эры. В Этрурии имена людей отличались в зависимости от места, эпохи и типа надписи (похороны, посвящение, восхваление…). Трехчастные имена использовались с начала романизации, но их употребление было окончательно принято только в конце I века до н. э.

Имен в древние времена было очень много (потом их стало меньше). Отметим, например: Avile / Aule; Arnθ [Аррунс]; Larθ, Lar, Laris, Lars… Vel, Veθur; Seθre (связано с именем Вулкана); Tarχi…, все они этрусского происхождения. У других италийское происхождение, как, например, у имен Vipe (Vipina(s) Вибенна), Tite (Titus), Cae (Caius). Некоторые имена имели особую судьбу. Имя Вел, например, лежит в основе многих названий городов — Вольтуро, Вульчи или Вольсинии, а также других городов в Испании, в Южной Италии или на юге Франции.

У этрусских женских имен были свои особенности. В Риме женщина имела только имя своего рода (gens). Так, например, Горация была дочерью Горация, Туллия — дочерью Марка Туллия Цицерона. В Этрурии женщина получала свое собственное имя, а также имела отчество (gentilice), а иногда и прозвище. Среди женских имен выделим имена Θanχvil, Ramθa, Larθi (Larθia), Velci (Velia), Seθri (Seθria).

Фамилия могла иметь различные формы. Тем не менее, наиболее часто встречались фамилии с суффиксом — на: Цецина, Мецена, Перпенна.

Прозвища встречались редко — они были чужды этрусскому менталитету. Отметим, что из четырех тысяч надписей, обнаруженных на севере Этрурии, прозвище (cognomen) присутствует только в 15 % случаев; еще меньше их было на юге. Кроме того, когда они и употреблялись, то часто были италийского или римского происхождения (например, Брут — Брутус).

Старинные надписи обнаруживают, таким образом, следующую систему составления имен:

— имя + фамилия: arnθ velχa

— имя + имя отца + фамилия: arnθ velθurus velχa

— имя + имя отца + имя или фамилия матери + фамилия: arnθ velθurus θanχvilalχ [pumpu] velχa.

♦ Как называли себя этруски

Мы привыкли говорить об этрусках и тосканцах, используя римскую терминологию. Римляне, как говорит Страбон, называли их «Etrusci» и «Tusci». Тоскана обязана своим названием второму имени, хотя современные границы этой провинции и не покрывают в точности территорию этрусков. Греки, опять же согласно Страбону, использовали другие названия: они называли этрусков «тирренцами» «в память о Тиррене, сыне Атиса, который послал колонистов из Лидии в эти места». Отсюда происходит и название Тирренское море. Они еще называли его «Tursenoi». Это название можно найти у Геродота и даже на некоторых надписях в Дельфах (где люди из Цере основали Сокровищницу).

Действительно, многие этрусские имена имели один корень (turs), который мы видим на золотой фибуле, найденной около Кьюзи и датированной концом VII века до н. э.: Tursikina. Так звали владельца этого украшения (отметим, что окончание «на» было очень распространено). «Этруск» — это была фамилия этого человека, как других могли звать «Француз» или «Испанец». Впрочем, в Этрурии существовали и другие фамилии, которые напоминали о принадлежности к той или иной стране: Craice (Грек) или Latiθe (Латинянин); вероятно, это могли быть иностранцы греческого или латинского происхождения, обосновавшиеся в Тоскане. Тем не менее, нам известны и другие имена, у которых нет корня «turs».

Поэты называли этрусков «лидийцами» (Lydi) из-за легенды об их происхождении, популярной в эпоху античности. Виргилий так называет их в своей поэме «Энеида», связывая происхождение этрусков с судьбой Энея, пришедшего из Трои. Кроме того, Дарданос, предок Энея, уехавший в Малую Азию, считался уроженцем Кортоны, важного города Этрурии. Таков был способ связывать этрусков с судьбой Рима и отрицать греческое влияние!

К этому достаточно символическому наименованию можно добавить и то, что нам рассказывает Дионисий Галикарнасский, для которого этруски по имени одного из своих предводителей звались «расенна» или «расна». Эти термины хорошо известны по некоторым выражениям типа «зилат мелхл раснал» (zilaθ melχl rasnal), что долгое время переводилось как «претор этрусских народов». Некоторые ученые-этрусковеды сегодня оспаривают эту формулировку и предпочитают переводить ее как «претор государства» (praetor reipublicae). Тем не менее, новая интерпретация далека от того, чтобы быть убедительной, особенно в других надписях, где появляется это слово.

Этрусские дома были низкими, средиземноморского типа. До VIII века до н. э., и даже в VII веке до н. э., они имели круглую или овальную форму, стены были из самана, а крыши — из соломы; в них были устроены дверь, окно и отверстие для вывода дыма. Именно такой внешний вид имеют погребальные урны-хижины.

Начиная с 850 года до н. э., первые внешние влияния и начало урбанизации вынудили этрусков трансформировать их жилища. Появились каменные фундаменты, стены из самана, обожженного кирпича или туфа, жилища приобрели прямоугольную форму и их стали покрывать плоской черепицей, большой вес которой создавал определенные проблемы (подсчитано, что кровля дома площадью 8×12 м весила 12 тонн!). Таким образом, требовалось усиливать конструкцию, поэтому легкие стены зачастую укрепляли деревянными брусьями (бревна были вставлены даже в стены храма в Мурло). Единственная комната разделялась на две части, одна из которых предназначалась для очага, затем — на три, а иногда и больше.

Жилища, обнаруженные в Аквароссе, показывают горизонтальное развитие дома: две или три расположенные рядом комнаты (не в ряд), перед ними прихожая, которая занимает всю ширину, на которую выходят комнаты. Такое положение может считаться типично этрусским в VI веке до н. э.; оно напоминает также структуру храма с тремя целлами и некоторые гробницы. Все это было украшено раскрашенными изделиями из терракоты, которые этруски так любили.

У этих домов не было второго этажа. Могли ли существовать многоэтажные постройки? Фактически это не невозможно, если принять в расчет двухэтажные жилища, изображенные на погребальных урнах или на стенах скальных гробниц. Но традиционно частные дома строились, согласно общим правилам.

Пример Марцаботто дает, впрочем, лишь частичное подтверждение этому: жилища этой колонии, построенной, согласно плану, в виде шахматной доски, представляли собой «блоки» площадью 150×35 м. Сначала полагали, что речь шла об инсулах (insulae)^[59] римского типа, но потом было доказано, что каждый такой «остров» делился на низкие и индивидуальные жилища, каждое из которых имело фасад шириной 17–25 метров.

Каждое жилище имело схожую планировку. Длинный коридор вел от входа в центральный двор. В глубине располагалась комната, которая напоминала «tablinum» древнего римского дома. Так как эти жилища были заняты, главным образом, мелкими ремесленниками, их мастерские и магазины выходили в коридор или занимали боковые части двора.

Колодец находился во дворе. Со двора шла канава, по которой производился сток сточных вод к трубопроводам, которые шли вдоль улиц или под ними.

Остается неясным, лег ли этрусский дом в основу традиционного римского дома (особенно это касается атриума, одну из разновидностей которого иногда называют «тосканский атриум»). Варрон говорит, что римляне принялись «имитировать внутренние дворы этрусков». В действительности этот вопрос является предметом дискуссий, он более сложен, чем это может показаться. Не вдаваясь в подробности, мы можем сформулировать несколько простых замечаний. Римский дом вначале был маленькой фермой, двор которой был закрыт, а в глубине его находилось скромное жилище владельца. Резервуар (бассейн), предназначенный для сбора дождевой воды, использовался также для водопоя животных, которые спали во дворе. В жилых кварталах эти хлевы становились мастерскими или магазинами, жилищем для рабов, а хозяева продолжали жить в глубине двора, за которым открывался сад. Такова структура домов, которые мы находим в Марцаботто, за одним исключением — двор здесь не имеет бассейна, но есть колодец. У более важных персон атриум становился центром дома, местом приемов, «общественной» частью жилища, в то время как «tablinum» и комнаты оставались закрытыми для посторонних. Двор покрывался крышей, за исключением центра, где оставалось отверстие для сбора дождевой воды в бассейн (compluuium / impluuium). Гробницы архаической эпохи демонстрируют многочисленные примеры зданий подобного рода, так как строились в соответствии с планом этрусского жилого дома. Эта структура напоминает структуру домов, обнаруженных в Аквароссе. Наиболее величественные гробницы с главной комнатой в глубине, выходящей в большой вестибюль, и с боковыми комнатами, выходящими в эту центральную комнату, строились согласно плану, который вполне соответствует помпейским домам, комнаты в которых располагались вокруг атриума.

♦ Этрусская мебель

Мы очень мало знаем о том, какой мебелью украшали этруски свои дома. То, что мы видим на изображениях в гробницах, вазах или бронзовых зеркалах, имеет отношение только к аристократии, более же малообеспеченные классы вряд ли располагали подобным, как это имело место в Греции и Риме.

Основной мебелью являлись кровати, столы, сиденья и ящики для белья. Мы знаем несколько типов кроватей, настоящих или воспроизведенных в камне или терракоте. На этих ложах спали, но они служили также и для пиров, как об этом свидетельствует живопись, найденная в Тарквиниях. Столы были небольшие, круглые или прямоугольные, с резными ножками. Сиденья также имели разнообразные формы: табуреты, стулья, кресла. Нам известно, что курульные кресла римских магистратов были заимствованы у этрусков. Они могли быть богато украшены (например, пластинами из слоновой кости). Ящики для белья изготавливались из дерева и могли быть украшены бронзовыми деталями, как, впрочем, и другие предметы мебели из дерева.

Оформление дома дополнялось некоторым количеством деталей, безусловно, полезных, которые придавали всему оттенок изысканности и элегантности: канделябры, лампы для благовоний, жаровни и бронзовые треножники, модели которых происходят из раскопок гробниц. Их форма действительно была роскошной.

Чтобы восстановить атмосферу этрусских интерьеров, следует также упомянуть ткани и обивку, богато расшитые, полные переливающихся цветов, о которых говорили древние авторы. Они, безусловно, способствовали приданию интерьеру ощущения праздничности и чувственности.

Бомарше хорошо знал эту грозную власть: клевета лучше запечатлевается в памяти, чем свидетельства и правда. Так и наиболее подробный и наиважнейший документ, касающийся личной жизни этрусков, обязан тому, что следовало бы назвать самой большой кумушкой-сплетницей в истории. Речь идет о Феопомпе^[60], который писал в середине IV века до н. э., сто лет спустя после поражения при Кумах, в то время, когда тосканцы вели борьбу с Римом.

Его слова должны восприниматься с большими оговорками. Мы должны помнить, что он был греком, чье мышление сильно отличалось от мышления этрусков, и что он с напыщенностью развивал традиционную тему критики (изнеженность, «truphθ» в греческом языке, «luxuria» в латинском языке), что его слова полны лжи и вымыслов самого автора, который, хотя и был историком, но не имел тем не менее необходимого для этого высокого разума.

В том, что этруски любили роскошь и предавались удовольствиям со всей возможной изысканностью, нет ничего позорного и удивительного для нас. Многие авторы (иногда вдохновленные Феопомпом) отмечали это: Аристотель, например, писал: «Тирренцы обедают в обществе своих жен, лежа на одной постели». Подобных свидетельств много. В них говорилось, что этруски два раза в день накрывали себе роскошные столы (в то время как римляне питались только один раз в день), лежали под покрывалами, «вышитыми цветами», были окружены множеством рабов, иногда очень пышно одетых. А еще утверждали, что этруски были «лишены мужества, которое у них было в прежние времена, из-за того, что они живут в бесконечных пиршествах и наслаждениях», что они слишком изнежены и потеряли ту репутацию, которую их предки приобрели себе на войне. В реальности это увлечение удовольствиями не было причиной упадка этрусков, и часто изображаемые толстяки являются лишь карикатурой (они существуют везде — их больше среди богатых, но это не может быть характеристикой, данной целому народу).

Все клеветнические слова древнегреческого историка Феопомпа являются лишь проявлением обычного расизма, когда человек не пытается понять различия между народами, но предпочитает злословить, чтобы элементарно удовлетворить свою очевидную зависть. Клевета Феопомпа показывает его узкомыслие, показное целомудрие и неприступность этого автора. Мы знаем, что на самом деле дети этрусков не рождались на свет, не зная своих отцов. Найденные надписи, напротив, показывают значимость семьи для этрусков, а их гробницы задуманы как настоящие жилища для ушедших в вечность родственников с ясной идентификацией каждого из членов семьи.

Понятно, что греку было трудно себе представить, какое в реальности место занимали женщины в этрусском обществе, и потому он не мог отказать себе в женоненавистническом удовольствии при их оценке.

Сексуальность этрусков также являлась предметом нареканий. Давайте оставим в стороне речи о том, что этруски свободно переходили из одной пары в другую; в этом, без сомнения, более вымысла, чем правды. Претензии относительно гомосексуализма еще более удивительны: греки сами осуществляли эту форму сексуальных контактов. У них такие отношения были признаны только между взрослыми и молодыми мальчиками свободного рождения, и они заканчивались, когда ребенок становился взрослым. В Риме, напротив, гражданин мог получать удовольствие как с девушкой, так и с мальчиком при условии, что те были рабами. Кто были те мальчики и молодые люди, о котором говорит Феопомп? Слуги или проститутки? Идет ли речь о молодых рабах, которые разгуливают между гостями на фресках из Тарквиний?

В росписях этрусских гробниц иногда можно встретить эротические сцены (как, впрочем, и на вазах), но было бы ошибочно интерпретировать их, как оргии. Они, скорее, имеют символическое значение и несут смысл, который нам непросто понять. Возможно, в них следует видеть утверждение жизненной силы, торжествующей над смертью. Мы можем понять, что они шокировали нашего автора, но не мог ли он попасть в ловушку понимания всего в буквальном смысле? Ответить на этот вопрос трудно. Мы можем только сожалеть, что все это злословие не предоставляет нам никакой серьезной информации о сексуальности этрусков.

Этрусская женщина не пользовалась в Древнем мире хорошей репутацией. Действительно, она не жила такой же закрытой жизнью, как греческая женщина или римская женщина, и могла лишь вызвать непонимание у приезжих или у представителей соседних народов. Наибольший вклад в это внес древнегреческий историк Феопомп, несмотря на свое красноречие, приводит в своих трудах много слухов и сплетен. Если верить ему, то этрусская женщина не знала ни стыдливости, ни правил приличия. Она любила вмешиваться в дела мужчин, делить с ними постель и пить без меры. Она не испытывала никакого стыда и могла заниматься любовью публично, часто меняла партнеров и порой даже не могла точно сказать, кто является отцом ее детей. Единственное, что у нее было нормально: она была красива, заботилась о своем теле и ухаживала за лицом.

Что это? Злословие? По большей части, конечно, да, но ясно одно — этрусская женщина пользовалась свободой, которую совершенно неправильно интерпретировали иностранцы. Латинские авторы готовы подписаться под заявлениями Феопомпа. Римский комедиограф Тит Макций Плавт в одной своей комедии утверждает, что этрусская женщина — это доступная женщина, которая занимается проституцией, чтобы накопить денег на приданое, а Тит Ливий, серьезный историк, противопоставляет этрусских жен Тарквиниев и римлянку Лукрецию (I, 57). Легенда эта известна: сыновья Тарквиния Гордого, последнего царя Рима, скучали под стенами осажденного ими города. Вечером, после очередной выпивки, разговор неизбежно переходил на женщин. Каждый начинал хвалить свою жену. Так и не придя к согласию, молодые царевичи решили поехать в Рим, чтобы проверить на месте поведение своих жен и закончить, таким образом, это соревнование женских достоинств. Оказалось, что все этрусские молодые женщины изменяли своим мужьям, лежа в постелях с молодыми людьми своего возраста. Только жена Коллатина, римлянка Лукреция, сидела посреди своих служанок и пряла шерсть в темных покоях своего жилища. Этот эпизод демонстрирует контраст между этрусскими женщинами и добродетельной Лукрецией. Этот контраст весьма силен. Одновременно с этим можно утверждать, что и роль женщины в этрусском обществе была совершенно иной, чем роль женщины в греческом или римском обществе.

Какими бы ни были отношения между этрусскими мужьями и женами, совершенно ясно, что женщины в Этрурии пользовались большей степенью социальной свободы, чем это было возможно в Греции и Риме. Отсюда проистекает и их отрицательное изображение, как постоянно пьющих и развратничающих. Различные погребальные надписи обнаруживают и более высокий статус женщины в Этрурии. В отличие от римских обычаев, этрусская женщина идентифицировалась своим собственным именем в дополнение к имени своей семьи, в то же время материнское и родовое имя зачастую фигурировали наряду с отцовскими, что стало привычным в Риме только в императорскую эпоху. Например, на погребальных урнах, найденных в Кьюзи, можно найти такую надпись (T.L.E. 129):

Velθur Larisal clan Cuclnial Θαnχνilus lupu aυils XXV = Велтур, сын Лариса и Куклнии Танхвил, умерший в двадцать пять лет.

Эта надпись показывает важность матери в семье; кроме того, здесь можно увидеть важное отличие от Рима, где женщина имела только имя. К сожалению, мы очень мало знаем об общественном статусе этрусской женщины.

Фактически, этрусская женщина имела не только имя, то есть юридическое признание, но и играла такую роль в обществе и имела такое влияние — возможно даже политическое — которыми нельзя было бы пренебречь. Римские легенды предлагают нам несколько примеров этого с такими незаурядными персонажами, как, например, Танаквиль. Давайте вспомним очень коротко эту супругу Тарквиния, первого римского царя этрусков. Тарквиний, которого Тит Ливий (I, 34) называет Лукумоном, был сыном эмигранта-корфинянина Демарата и этрусской женщины. Он сочетался браком с девушкой-аристократкой из Тарквинии, которую звали Танаквиль, и которая имела весьма честолюбивые намерения в отношении себя и своего мужа. Но этрусский город ничего не мог предложить этому сыну беженца. И тогда она решила уехать вместе с ним в Рим, к «новому народу, где благородное положение приобретается быстро и одними заслугами». Пара бросила свои пожитки в повозку и отправилась в путь. По дороге произошел странный случай: орел схватил и унес шляпу Лукумона, но, вознесясь над их повозкой и покружив немного в воздухе, птица неожиданно вернула головной убор обратно. Танаквиль расценила это как предзнаменование «небесный знак», который она объяснила своему мужу как знак его будущего величия. Так Тарквиний стал первым этрусским царем Рима. Следующее событие, в котором Танаквиль сыграла главную роль, стало избрание Сервия Туллия наследником царя. И здесь пригодился ее опыт в разгадывании небесных знамений. Когда пламя окружило голову спящего юного Сервия, Танаквиль увидела в этом благоволение богов и интерпретировала его в том смысле, что в будущем он принесет пользу их семейству. По совету жены Тарквиний позаботился, чтобы мальчик, родившийся, согласно преданию, от дворцовой служанки, получил образование и воспитание. Тарквиний в конечном счете женил его на своей дочери.

Подобное политическое влияние позволило некоторым историкам, начиная с XIX века, выдвинуть гипотезу, которая, в любом случае, не имела отношения к Этрурии: это гипотеза о существовании там матриархального общества. Легенды о Танаквиль, на которых основывается эта теория, сами же ее и отрицают. Если бы она жила в матриархальном обществе, то, будучи этрусской женщиной высокого происхождения, она не нуждалась бы в том, чтобы подталкивать своего мужа к удовлетворению ее честолюбивых намерений. С другой стороны, даже Титу Ливию нравится говорить о ее способностях к предсказанию, хотя история не дает нам ни одного имени женщины-жреца или гаруспика в Этрурии. Здесь все же речь идет о легендах, имевших, главным образом, символический характер.

Тем не менее, эти замечания не означают, что некоторые этрусские женщины, в отличие от римских, не могли играть важную роль, в том числе в политической сфере. Раскопки обнаружили очень богатые женские могилы, относящиеся еще к виллановианской эпохе. Один из наиболее ярких примеров — это гробница Ларгии в городе Цере (гробница Реголини-Галасси, примерно 650 год до н. э.). Здесь в первой камере покоились останки воина в бронзовых доспехах. Во внутренней камере на каменном ложе лежали красивые, хрупкие драгоценности из белого золота, кольца и браслеты; конечно же, то был прах женщины благородного происхождения. На нескольких серебряных сосудах из гробницы Реголини-Галасси есть надписи «Mi Larθia» («[Я] принадлежу Лартии»). Нет никакого сомнения, что эта Лартия была женщиной очень богатой и утонченной.

Можно ли утверждать, что этрусские женщины держали бразды правления в городах, когда их мужья уезжали, чтобы бороться с врагами на земле или на море? Легенда о Танаквиль, жене первого этрусского царя Рима, позволяет думать, что амбиции этой женщины основывались на действительных реалиях этрусского общества.

Между тем не стоит преувеличивать роль женщины в этрусском обществе — ее надо соотносить с ее социальным положением. Очевидно, имеется больше свидетельств о высоком месте женщин в наиболее высоких общественных слоях. В то же самое время женщина не играла такой же роли в маленьких сельских центрах в VIII или VII вв. до н. э. Можно отметить, что социальная роль женщины начала возрастать во второй половине ориентализирующего периода (это связано с тем, что у женщин стало появляться больше свободного времени, а рост числа рабов избавил их от выполнения многих обязанностей). Они теперь могли принимать участие в выполнении общественных функций, присутствовать на пирах и играх, управлять домашними слугами. Тем не менее, прядение и ткачество оставались благородной прерогативой женщины даже в VI или V вв. до н. э., так как только семья высокого общественного ранга могла иметь стадо, которое поставляло для этого сырье. Подготовка пищи и хлеба также находилась в компетенции хозяйки дома, но с IV века до н. э. все эти домашние задачи уже выполнялись служанками. Эти женщины-рабыни отвечали также за уход за телом своей хозяйки, ее прической и макияжем.

Наши знания становятся более расплывчатыми, как только речь заходит о женщинах более скромного достатка, о вольноотпущенных и даже о рабах. Например, существовали проститутки, без сомнения, находившиеся в тесной связи с некоторыми категориями музыкантов, но мы о них почти ничего не знаем. Также можно только догадываться о существовании ритуальных проституток и женских коллегий (например, на службе храма Астарты в городе Пирги).

Этрусские женщины, таким образом, имели различные судьбы в зависимости от их положения в обществе. В целом, однако, они жили лучше, чем другие женщины Древнего мира: очевидно, что они были более свободны и эмансипированы, чем их римские и, главным образом, греческие сестры. Некоторые видят в этом далекое восточное наследство В любом случае, Рим, который на первых порах охотно заимствовал все у этрусков, не считал нужным признавать права, предоставленные этрусками своим женщинам.

При этом этрусские женщины не были удачливее своих римских соседок с точки зрения здоровья и смертности при родах. Статистика эпитафий показывает, что женщин в Этрурии было меньше, чем мужчин (это соотношение выглядело как 40 % против 60 %). Кроме того, не надо недооценивать и такую особенность древних цивилизаций: отцы предпочитали иметь сыновей-наследников, а не дочерей. При всем при этом в Этрурии женщина имела более привилегированный статус и пользовалась большим уважением, чем в любом другом месте.

Читая описания греческих авторов (доброжелательные и не очень) и видя, главным образом, удивительные образы, которые нам предлагают фрески гробниц, мы можем получить представление о богатстве этрусского костюма. Яркие платья танцовщиц и плащи мужчин кажутся украшенными тонким оформлением: они вышиты коричневым, красным, ярко-синим, зеленым или бледно-желтым, сияют в ночи, как яркие лампы, и кажутся буквально пропитанными светом.

Необходимо сразу отметить несколько нюансов: эти изображения отражают реальность, но речь идет только о том, что носила аристократия, к тому же во время похоронных церемоний. Это не является тем, что носило большинство этрусков в обычные дни повседневной жизни. Кроме того, надо иметь в виду и специфические одеяния персонажей театра и танцоров.

Костюм, очевидно, изменялся с течением времени, и влияние моды иногда может даже быть вполне заметным. И все-таки почти полная нагота простого народа, крестьян и рабов, по-видимому, была повседневной реальностью. При этом не существовало большой разницы между сельскими тружениками, носившими простые набедренные повязки, и людьми из города, которые оказывались одеты так же, когда снимали свои тоги.

Что касается рабов, то они часто ходили голыми или в набедренных повязках, и редки были случаи, когда они должны были быть одеты в роскошные украшения (в основном это происходило во время праздников).

♦ Одежда

Три главные детали составляли одежду этрусков: это перизома, туника и плащ (манто).

Перизома — разновидность нижнего белья, нечто вроде набедренной повязки, напоминавшая облегающие трусы. Перизома появилась у мужчин с VII века до н. э. Возможно, она попала в Этрурию через Грецию.

Туника — род верхней одежды; поначалу ее носили только мужчины. К средине VI века до н. э. появилась льняная туника, как у мужчин, так и у женщин. Она походила на хитон, который этруски позаимствовали в Ионии. Существовал удлиненный вариант туники (такие носили женщины, а также старики). Укороченный вариант, более удобный и легкий, в основном носили молодые люди.

Плащ носился поверх туники. На рисунках можно увидеть много различных моделей плащей. Они в основном были толстыми и тяжелыми. Прямоугольный плащ греческого типа был наиболее распространен. Женский плащ был широким и обволакивающим фигуру; этот покрой был неудобен для мужчин.

Эти детали одежды, вероятно, подверглись сильному восточному влиянию. Стоит вспомнить о популярности, которой пользовались изделия из переливающейся крашеной шерсти из Милета у жители Сибариса, которые и принесли эту моду в Италию. Мы знаем также, какие связи соединяли их с этрусками, поэтому не удивительно, что тосканцы приняли и развили ионическую моду в конце VI века до н. э. Вышивки и окраска были характерны для изделий из шерсти, в то время как лен использовался в его естественном цвете.

Бронзовый кулон в виде колокола, обнаруженный в одной из гробниц в районе Болоньи, показывает женскую моду конца VII века до н. э. и, главным образом, работу с шерстью. Различные ее этапы свидетельствуют об уже существовавшей в ту эпоху хорошо установленной традиции. Мы видим различные фазы обработки шерсти, начиная от прядения до тканья на специальном станке.

Среди различных видов этрусских плащей можно выделить особую модель. Речь идет о «тебенне» (это еще одно слово этрусского происхождения). Греки называли такой плащ «хламидой, которую носили этруски». Скорее, короткая вначале «табенна» отмечалась многими авторами (например, Дионисием Галикарнасским), как прототип «трабеи», которую в Риме носили жрецы и всадники. Конечно, слова «трабея» и «табенна» имеют сходное происхождение, но эволюция этих видов одежды и их употребление отличаются.

В то время как «трабея» сохраняла свои первоначальные размеры, «табенна» постепенно удлинялась и из прямоугольной перешла в более округлый вид, чтобы затем стать римской тогой. Напомним, что сначала тога служила покрывалом для кроватей, которым накрывались, чтобы выходить из дома.

Этрусская живопись, особенно фрески гробницы Франсуа, показывает нам, что «табенна» могла стать тогой для торжественных мероприятий (toga picta) с вышивками, выкрашенной в разные цвета и с пурпурными полосами.

♦ Обувь

Имел ли тосканский воздух способность вдохновлять творцов этрусской моды? Уже в те времена различные модели обуви этрусков привлекали к себе внимание, и тирренские сандалии с их позолоченными ремешками вызывали ярость в Греции, где их считали плохим примером иностранной роскоши.

Мужчины и женщины носили одинаковые виды обуви, но с различными вариантами. Мы можем их разделить на три основные категории: сандалии, калцеи и бродеквины.

Сандалии были, в основном, легкие, с кожаной или деревянной подошвой. Они крепились к ноге ремешками. Существует очень много их разновидностей.

Calcei repandi (иначе говоря, калцеи с загнутыми носами) представляют собой обувь, выполненную из цветного сукна, которое могло быть красным, зеленым, каштановым… Их носы загнуты вверх примерно так же, как у обуви, которая носилась в Средневековье. Их можно заметить на ногах царя с табличек Кампана, на ногах божеств (Цицерон, например, отметил их у Ланувинской Юноны Соспиты), женщин, изображенных на знаменитых саркофагах Цере, танцовщиц с росписей гробницы Львиц. Это, без сомнения, была обувь, наиболее распространенная в VI веке до н. э. Существовало множество ее разновидностей — калцеи могли быть открыты в передней части или закрыты при помощи шнурка. Их ионическое происхождение хорошо известно, но они быстро стали оригинальной маркой этрусской моды.

Бродеквины (башмаки) были более тяжелыми и крепились кожаными ремешками. Они, возможно, были не такими распространенными, ибо их носили, главным образом, члены аристократических семей. Римские магистраты сохранили некоторые их модели с несколькими вариантами. Можно сказать, что это предки башмаков римских сенаторов. Таблички Кампана нам дают пример таких башмаков на ремнях.

♦ Прическа

Этрусские женщины и мужчины имели привычку ходить без головного убора, по крайней мере, начиная с V века до н. э. Существовала мода на светлые волосы, в том числе и у мужчин, которым случалось носить, как и женщинам, светлые парики (также в V веке до н. э.). Борода, носимая мужчинами до VI века до н. э., в том числе до IV века до н. э. — важными персонами и стариками, была забыта в конце VI века до н. э. и совсем исчезла в III веке до н. э.

В VII и VI вв. до н. э. женщины носили длинные волосы до пояса, заплетенные или, скорее, завязанные за спиной. Затем, с VI по V вв. до н. э., они стали ниспадать на плечи (если не были собраны в пучок на голове). В IV веке до н. э. волосы стали более короткими и более вьющимися, а в следующем веке их стали завязывать в шиньоны на затылке. Это все, если говорить о глобальных тенденциях; при этом могли существовать и различные варианты причесок.

Шляпы, как модные украшения, начали играть большую роль в VI веке до н. э., и произошло это под ионическим влиянием. Было много различных моделей головных уборов, среди которых некоторые были связаны с теми или иными религиозными или политическими функциями. Без сомнения, таковыми были заостренные «сомбреро» с широкими полями, которые можно увидеть на изображениях во дворце Мурло. Греческие широкополые шляпы, похоже, были распространены среди крестьян на севере Этрурии и в равнине реки По, возможно, потому что они лучше защищали от холода.

Наиболее характерный головной убор, тоже ионического происхождения, носил название «tutulus», и в Риме его использовали только жрецы. Речь идет о шляпе конической формы, выполненной из ткани (той же, из чего была сделана туника). В Этрурии их можно увидеть на головах женщин — например, в некоторых саркофагах они изображены на головах зрительниц, наблюдающих с трибун за играми.

♦ Украшения

Красота и тонкость украшений, в избытке обнаруженных в этрусских гробницах, достаточны для того, чтобы показать значение, которое этруски придавали этому дополнению женского туалета. Нагрудные бляхи, кольца, браслеты, серьги, ожерелья, застежки, расчески, бронзовые, серебряные, золотые, с драгоценными камнями. Список этот может быть очень длинный, и следует отдать должное изобретательности их творцов. Речь идет о настоящих произведениях искусства. И это не касается только женщин: рядом с женской диадемой можно увидеть корону из золотых листьев Вел Сатиса (гробница Франсуа), дополняющую одежду триумфатора.

Ветулония была важным центром ювелирного производства, что было связано с ее специализацией на работе по металлу. Работали здесь греки и этруски. Их вдохновение концентрировалось главным образом на флоре и фауне, реальных или фантастических: на сфинксах, сиренах, птицах, химерах… Эти маленькие шедевры рождались в их ловких руках для того, чтобы служить красоте, и этим искусством не могут не восхищаться даже современные ювелиры. Ювелирные украшения представляют собой одно из наиболее ярких творений этрусского художественного гения.

Иллюстрации