Фантасмагория. Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби

⠀⠀ Глава первая ⠀⠀

Иной раз животное, что тянуло их повозку, то ли от скуки, то ли от природной подлости, цепляло на подкову задней правой ноги порцию дорожной жирной грязи и, нервно поддёрнув коленом, метало эту грязь назад. Целилось оно, видно, в нелюбимого хозяина, в возницу, но часть этой посылки иной раз перелетала через рябого мужичка, сидевшего на козлах, и залетала дальше, прямо на добротный армяк юного господина, как раз и нанявшего эту повозку для передвижения.

Возница в таком случае, сам стряхнув с себя грязь, оборачивался назад и неизменно извинялся за своё некультурное животное:

— Уж извиняйте, барин, — трогая края большой плетёной шляпы от дождя, говорил мужичок.

— Ничего, — сухо отвечал ему господин Свиньин, стряхивая со своего недешёвого, в общем-то, армяка прекрасного, насыщенного розового цвета кусочки грязи. Причём, стряхивая её, он старался не размазать грязь по ткани.

А возница, всё ещё чувствуя вину, пояснял:

— Козлолось она. Сами понимаете, барин, животная паскудности невыразимой. Спереди зазеваешься — так боднёт, сзади встанешь — так лягнёт, рядом остановишься — так укусит. Одно слово — козлолось.

Да, о дурном нраве этих крупных и сильных животных знали все. Так же как об их силе, выносливости и способности выживать даже в самых влажных хлябях.

— А без неё ну как в грязях жить? — продолжал мужик с философским смирением. — А никак, хоть ложись и помирай. Вот и приходится терпеть эту сволочь. Да ещё и кормить её и на случки водить, чтобы в буйство не приходила кажную неделю. Да. До буйства её лучше не доводить.

Объясняя всё это, он, в отместку за грязь, тычет зверю в круп своим заострённым шестом-хореем, причём норовит уязвить козлолося в самое, так сказать, незащищённое место, отчего тот сразу прибавляет прыти и бежит по раскисшей дороге заметно быстрее прежнего.

— Давай, налегай, худоба, — подгоняет животное возница. И оглядывается, оглядывается. Видно, здешние пустыни мужичку не по нутру. Оно и понятно. Худые дальше пойдут места. Скоро, скоро уже должны начаться и хляби, а над ними, как и положено, будут висеть и миазмы, из серой пелены которых выходят не только безобидные миражи, но и вполне себе плотоядные жуткие твари. Скоро просто сырая пока что ещё дорога превратится в жидкую грязь. А пока не превратилась, возница хочет поговорить со своим не совсем обычным нанимателем.

— А что же это у вас, барин, никак берёза?

Он имеет в виду весьма редкую для этих мест вещь — светлый и отлично отполированный шест длиною в два метра, который молодой человек не выпускает из рук.

— Берёза то. Прекрасный материал, — отвечает ему господин странным для обычных людей слогом, поправляя на носу круглые очки с зелёными стёклами.

— Значица, барин, доверили вам копьё старшие товарищи?

— К тому я долго шёл. Доверили, — соглашается молодой человек, надеясь, что на этом расспросы и закончатся. Но нет…

— Значица, вы теперь настоящий синоби, — констатирует возница.

— Да. Мне звание присвоено, прошёл проверку я, — наниматель говорит это на удивление спокойно. Хотя любой другой человек таким фактом непременно гордился бы, а может быть, даже и выпячивал его перед всеми. Шутка ли — настоящий шиноби.

Правда, всё-таки он выдаёт некоторое своё волнение, поправляя свою шляпу-сугэгасу, которая, в общем-то, сидит на его голове так, как надо, и прекрасно защищает его лицо и, главное, очки от мелкой мороси.

«А теперь он поинтересуется моим возрастом», — думает Свиньин. И предугадывает, так как болтливый возница и вправду говорит:

— Вы уж извиняйте, барин, но… Больно вы молодо выглядите для синоби. Простите за вопрос, а сколько же вам годочков?

— Исполнилось четырнадцать уже, — отвечает Ратибор Свиньин.

— У… Четырнадцать. — возница снова поворачивается к своему нанимателю. Во взгляде его читается великое удивление. — А я думал, может, так молодо выглядите потому, что эликсир употребляете. А вы, значица, просто молоды так.

На эту похвалу в виде искреннего удивления молодой человек реагирует так, как и положено реагировать шиноби на всякую лесть или чрезмерные восхищения — то есть никак. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Четырнадцать годков, — продолжает удивляться возница. — И уже синоби, — а потом он сокрушается: — А мой шалопай, в свои четырнадцать только смог с дружками над козой за амбаром надругаться.

— Он рано повзрослел, — констатирует Ратибор Свиньин скорее из вежливости, чем из интереса.

— Ага, — вздыхает мужичок. — Пришлось его женить, дурака, так как очень он стал опасен в этом смысле.

Юный шиноби не стал уточнять, в каком таком смысле сын извозчика стал опасен, но мужичка отсутствие интереса у пассажира не остановило, и он продолжал:

— А невесту взяли дуру, других-то вот так вот скоро не найти. В общем, взяли такую, ему под стать, да ещё и с таким приданным, что тьфу… — возница плюётся и от расстройства начинает тыкать хореем в зад своего козлолося. — Ну давай уже, до вечера хочешь плестись, что ли? Нам ещё обратно скакать, — и тут же повторяет удивлённо: — Четырнадцать лет, а уже синоби. Это… А я ведь тоже в молодости хотел пойти в учение. Завести почтовую станцию. У меня даже была уже бричка почтовая, но потом чего-то закружился, всякие дела у меня завелись. Я-то тут на извозе. Оно всё больше для души, люблю, значица, прокатиться, — он театрально обводит рукой, как бы привлекая зрителей к унылому пейзажу вокруг, — природу поглядеть. Свежим воздухом болотным подышать. А так-то я развожу козлолосей, ферма у меня. И не одна. Ещё есть всякие там инвестиции. Ага… Акции, опять же… Да уж… А извоз… Это так… Я тут отдыхаю от дел, со всякими людьми интересными, вот вроде вас, общаюсь. Ага, беседую.

А пассажир слушает его вполуха, всё больше глядит по сторонам, хотя глядеть тут, в этих пустошах, особо и не на что. Обычный камыш по краям дороги, крепкий, густой для такой дикой местности. Редкие деревья: чёрные, усеянные грибом-трутовиком стволы ив, с ветвей которых свисает блёклая ветошь поеденной болезнями листвы. В общем, унылые сырые пустоши, предвестники опасных чёрных хлябей, что воняют тухлятиной.

Ратибор Свиньин медленно тянет носом воздух и улавливает первые нотки знакомого запаха. Нет-нет, это пахнет не возница, и не его вздорное животное, хотя приходящий из болот запах и схож с их ароматами. Это долетают до его обоняния болотные соединения серы. Резкие, неприятные, как и всё неприятное, рождающие в неподготовленном мозге тревогу. Да, кажется, он уже доехал. Скоро владелец ферм и прочих инвестиций, любитель болотных природ тоже это начнёт замечать.

— А иначе как? — продолжает бубнить обладатель всяких разных и доходных акций. — Вот где я на своих фермах могу повстречать настоящего синоби? Да нигде. Там у меня одна сволочь, сын со снохой, — он вздыхает. — Жена опять же ещё. Поэтому я иной раз плюну на всё, да и иду немного подкалымить. Покататься по дорогам по всяким.

И тут поток его мыслей прерывается, и возница замолкает. Козлолось в упряжке уже не швыряется грязью из-под подков, а начинает брыкаться, бить в повозку ногами и мотать рогатой головой, оборачиваться и смотреть на возницу злым лиловым глазом: мол, а ты вообще знаешь, куда ты меня гонишь, идиот? Ты, что, ничего не чувствуешь?

Мужичок начинает вертеть головой и нюхать воздух. Нюхает, нюхает, сопит. Кажется, унюхивает. Поворачивается к своему нанимателю и, пошмыгав носом, говорит:

— Кажись, доехали, барин. Болото завоняло уже.

Ратибор мог бы ему сказать, что ехать по их уговору можно ещё версты две, он мог бы настоять на том, но хочет уже пройтись, размяться, да и, признаться, возница ему своей болтовнёй поднадоел. И тогда шиноби говорит мужику, выбирая взглядом место посуше:

— Отлично. Давай-ка встанем мы на том пригорке.

— Как скажете, барин, — возница доволен тому, что скоро уже сможет повернуть и поехать из этих мест обратно к дому.

И через несколько минут подбадриваемый уколами в круп козлолось втаскивает тележку на холмик, что возвышается над окрестностями, и там, на сухом, она останавливается. И шиноби, потянувшись и потом напрягая члены для стимуляции кровообращения, начинает выбираться из повозки. Его удобные и примотанные к ногам гэта^[1] очень высоки, бруски под подошвой достигают десяти сантиметров, эта обувь отлично подходит к мягким грунтам. Шиноби часто носят именно такие сандалии из-за их устойчивости в любой грязи или даже в воде по колено. Устойчивость многого стоит, при их-то неспокойном ремесле. Он ставит одну за другой сандалии на подножку повозки и затягивает покрепче ремни, что крепят обувь к ступням ног. Потом поправляет свои на удивление белые онучи, которые в окружающей грязи и сырости выглядят просто фантастически.

Затем шиноби берёт копьё, а потом и свою большую, сплетённую из коры ивы, заплечную торбу. Закидывает её за спину.

Копьё, вакидзаси^[2] за широким красивым кушаком, торба за плечами, очки на носу, перчатки на руках, а сугэгасу^[3] на голове. Всё, молодой человек готов продолжить путь пешком.

— Барин, а барин, — начинает возница заискивающе.

— Чего тебе, возничий? — интересуется Ратибор, хотя прекрасно знает, о чём заговорит мужик. И, конечно же, он оказывается прав в своих догадках.

— А на чаёк не поспособствуете? — ласково улыбается мужик.

— Ты не довёз меня. На чай не заслужил. Пей воду из болота, — говорит шиноби твёрдо, а сам расправляет лямки торбы на плечах, готовясь к долгому пути.

— Эх, барин, — сокрушается мужик. Но тут же надежда в нём оживает вновь, и он продолжает: — А может, по доброте всё-таки поспособствуете? На чаёк-то?

— Владельцу ферм и инвестиций, держателю доходных акций, что возит путников для удовольствия, а ещё для любования природой, не подобает как-то клянчить чаевые. Не кажется ль тебе?

— Э-эх, не срослося, — вздыхает мужичок. И начинает ширять своего зверя под хвост и разворачивать повозку. — Ну, давай, худоба, пошевеливайся, — а уже встав на обратный путь, кричит молодому человеку. — Ну, прощайте, барин!

— Прощай, возница многословный, — отвечает ему Ратибор Свиньин, начиная спускаться с пригорка. И, сойдя вниз, остаётся на пустынной дороге совсем один.

⠀⠀

⠀⠀

И вправду, в его торбе имелось всё, что было нужно юноше. Чашка, ложка, нож для еды, ходули метровой длины, чтобы преодолевать глубокие места в хлябях, на концах ходуль — «пятки», чтобы они не уходили слишком глубоко в грязь и в ил под водою. Вместе с ними из торбы торчат концы бумерангов. Он носит с собой три штуки: два простых охотничьих и один боевой, у которого бьющий край имеет заточенную до бритвенной остроты железную пластину. Ещё в торбе был «стеклянный» дождевик. Конечно, великолепный розовый армяк Ратибора был хорошо провощён от простой воды, но если вдруг налетят жёлтые кислотные тучи, то лучше всё-таки защитить хорошую одежду и тело от обжигающей кислоты. Ещё у молодого человека в торбе был добрый кусок киселя из мидий, половинка хлебца из муки болотного каштана, несколько едких белых слив и баклажечка с коньяком из сладкого вьюна. Также там была пара чистого исподнего и две пары чистейших онуч^[4], маска из отлично выделанной кожи саламандры — ведь случается так, что человеку в пути необходимо скрыть лицо, мало ли…, — толстая книга, завёрнутая в вощёную бумагу. А ещё там был запертый на ключ простой ларец из дерева обычной ивы.

Простой ларец в пару кило весом. Да.

Те, кто знает о шиноби не понаслышке, поговаривают, что главное оружие этих опасных бродяг — вовсе не копья и ножи, или какой-то там сай^[5] в рукаве. Нет, знающие люди говорят, больше всего нужно опасаться того, что шиноби носят в своих торбах и никому никогда не показывают.

Миазмы. Они в большинстве случаев невидимы. Но для невидимых испарений у человека имеется обоняние. И оно юношу не подводило. Запах серных соединений в неподвижном и сыром воздухе тут, за холмом, стал ещё отчётливее. А пренебрегать запахами настоящий шиноби никогда не станет. Миазмы «хитры» и поначалу могут казаться просто дурными и безобидными запахами, на деле же оказаться газом, наполненным самыми серьёзными токсинами, от которых поначалу может просто закружиться голова, а после можно получить и ожог носоглотки, а дальше — и тошноту со рвотой, а если и это всё не заставит человека принять меры, миазмы приведут и к потере сознания. И всем известно, что человеку, путешествующему по хлябям, сознания лучше не терять. Ратибор Свиньин сам один раз видел бедолагу, что вот так вот просто упал на дороге рядом с чёрной жижей болота. Вернее, видел он то, что от него осталось. А остался от человека лишь чисто обглоданный костяк, завёрнутый в кое-как сохранившиеся одежды. И тогда его сенсей Соловец сказал молодому ученику:

— Запомни то, что видишь, Ратибор. Убил несчастного не монстр болотный, его сожрали черви и мокрицы, когда он, потеряв своё сознание, свалился рядом с берегом болотным. Жук-водянец и крепкий клещ речной, все побывали здесь на этой скорбной тризне.

— Всему виной миазмы? — догадался в те времена ещё мальчик.

— Несомненно, — подтвердил учитель.

В общем, Ратибор Свиньин насчёт болотных газов не имел никаких иллюзий и сразу натянул маску, что до сих пор болталась у него под подбородком. Да, дышать через слои ткани, пропитанные неприятным составом и толчёным углём, было нелегко, но юноша на тренировках и испытаниях прошёл в такой маске сотни километров, так что ему было не привыкать.

⠀⠀

⠀⠀ Глава вторая ⠀⠀

Он шёл бодрым шагом, уверенно ставя устойчивые гэта во влажный грунт дороги. Молодой человек смотрел и под ноги, и по сторонам. Он был внимателен и сосредоточен, так как места, окружавшие его, были переполнены всяческими опасностями. Но пока что он мог идти быстро, так как дорога была ещё относительно суха и не спустилась в низины, где её непременно начнёт заливать жижа из болот. А пока его даже не волновало то, что капли грязи долетали до его чистых онуч. Ведь невозможно ходить по болотам и не испачкаться. И тем более, обращать внимание на брызги, когда тебя подстерегают опасности… ну, например, в виде ядовитой однолапой жабы весом в пару кило, которая решила выпрыгнуть и смачно харкнуть прохожему человеку в глаза. Но жабе пришлось подползти для плевка поближе к дороге, и это её выдало. Ратибор сразу заметил колебания на ровной поверхности болота и уже был готов к атаке. И едва жаба распрямила свою единственную лапу и поднялась на метр от жижи, как он ловко сбил её древком копья; и весь выплюнутый животным яд разлетелся веером на дорогу, и ни капли его не попало на чистый армяк юного шиноби.

Жаба, поняв, что у неё не вышло и весь накопленный ею яд растрачен напрасно, тут же сиганула обратно в свою тёмно-серую грязь. А Ратибор улыбнулся. Погордился самую малость своей ловкостью, точностью и концентрацией и зашагал под мелким моросящим дождём дальше. И вскоре, буквально через несколько минут, едва он взошёл на пологий холмик, через который проходил его путь, юноша увидал на дороге впереди себя купеческий тарантас, который перевозил какую-то большую кубическую штуку. И штука та была ещё и нелегка, так как телега тащилась по грязи не быстро.

Тарантас был не так уж и далеко, а Свиньин знал, что передвигаться по этим местам с кем-либо намного безопаснее, чем в одиночку, и решил догнать тарантас. Поэтому прибавил шагу, едва не перейдя на бег, и меж тем разглядывал груз в повозке. А груз был интересен, громоздок и накрыт рогожей.

«Негабарит какой-то».

Когда шиноби догнал торговца, его онучи были изрядно забрызганы болотной жижей, но это его ничуть не смутило: что ж тут поделаешь — дорога. И сам купец был тоже в грязи. Он не ехал в тарантасе, а шёл рядом, держа вожжи и поправляя рогожу на своём объёмном грузе. Мужчина был высок, немолод, его видавший виды плащ был в грязи, но ни старость его верхней одежды, ни грязь не закрывали больших цифр на спине плаща, это была дробь «одна шестьдесят четвёртая». Торговец обернулся немного нервно, когда услышал чавкающие в грязи шаги шиноби. Во взгляде его поначалу был страх, но едва он рассмотрел того, кто его догонял, так даже помахал рукой, поправил под маской пегую бороду и пробубнил едва различимо:

— Шалом вам! Меня зовут Барух Левинсон. Я бизнесмен из Чемодановки.

— И вам шалом алейхем. Я шиноби Свиньин, — Ратибор, подходя ближе, тоже помахал торговцу рукой со всем возможным дружелюбием.

А тот оглядел его теперь внимательнее и заметил радостно:

— Борух Ашем, вижу… точно… Вы синоби! Или лучше говорить шиноби?

— Нас можно называть и так, и эдак, — кивает Ратибор; он улыбается, хотя его улыбки под маской не видно.

— Настоящий синоби, вон и копьё берёзовое при вас. Как хорошо, что вы тут появились, а то иду совсем один. А тут жабы. Одна недавно чуть моему козлолосю глаза не выжгла. Опасные, — он трясёт своими серыми от седины волосами, что свисают из-под маленькой шляпы до плеч, — опасные места, — торговец озирается. — А ведь дальше ещё и низины пойдут. Там вообще болото дорогу заливает.

— Согласен, здесь места небезопасны.

Торговец опять оглядывает молодого человека:

— А вы вон в онучах. Грязи-то не боитесь? У меня вон сапоги из кожи барсуленя, и то волнуюсь.

Он для демонстрации приподнимает левую ногу. У него и вправду были размятые временами, влагой и дорогами почти бесформенные сапоги высотою немногим выше щиколотки.

— К дорогам мне не привыкать, — отвечает молодой человек. — А грязь — извечный мой попутчик.

— Извиняйте, а вы врачевать идёте, — интересуется торговец, — или, быть может, того, — тут он подмигивает Свиньину, — зарезать кого решили?

— А это как пойдёт, как сложится дорога, — отвечает ему Ратибор.

На самом деле у него была миссия, его первая в жизни миссия, но разве шиноби будет распространяться о своих делах?

«Научись скрывать не только свои действия, но и помыслы», — гласило одно из первых правил в науке выживания, что постигал он с самого детства.

— Эй, Борух. — вдруг доносится из-под рогожи.

«Груз, кажется, заговорил!». Шиноби заинтересован.

Молодой человек смотрит внимательнее на то, что возвышается из тарантаса, и видит, как края рогожи расходятся и из-за неё на него смотрит человеческий глаз.

— Чего тебе, проклятый, чего ты вылезаешь? Сиди там себе спокойно, — возница одёргивает рогожу, закрывая глазу обзор.

Но юный шиноби замечает за рогожей железные прутья. Он понимает, что торговец в тарантасе перевозит клетку.

— А кто это там с тобой? — доносится из-под рогожи.

— Не твоё дело, сиди, говорю, — беззлобно отвечает торговец. И, уже поворачиваясь к молодому человеку, поясняет: — Вот, еретика по случаю прикупил.

— Еретика? По случаю? — уточняет Ратибор. Ситуация становится всё интереснее. — Звучит всё это странно.

— Ну да. Гатчинский палач подлюку продавал. Трибунал постановил этого гада сжечь как вредоносного. А денег на трутовики палачу не выдал, а палачу оно надо — трутовики для костра на свои кровные покупать? Нет, ему оно вообще не надо, вот он и решил этого продать. Аукцион в ближайшей столовке собрал. Там люди кушали фаршмак и торговались понемногу, а я еретика и выкупил, — торговец смеётся. — Больше всех за него дал… Уж потратился, но думаю, дельце оно верное. Эта сволочь у меня непременно окупится.

— Сам ты сволочь! Ну ты погляди, какой козёл! «Окупится», говорит! «Окупится!» — зло орёт еретик из-под рогожи. И тут же начинает страдать: — А-а-а. Господи. Ну за что мне всё это?! — кажется, он в своей клетке шевелится и теперь рыдает ещё. — И никакой я не еретик. Я честный математик. Математик! Преподаватель. А Трибунал ошибся. Отцы-раввины не разобрались в ситуации, — и тут математика снова разбирает злость, и он добавляет с раздражением: — Потому что дуболомы… — а потом и орёт изо всех сил, так орёт, что пугает болотную живность: — Дуболомы! Сволочи!

«Ишь как его качает, от плача до проклятий один шаг! — замечает юный шиноби. — Психически несчастный не стабилен. Да разве можно быть стабильным, узнав, что на костёр тебя везут?!».

— Вот! — многозначительно произносит торговец и смотрит на Ратибора, ещё и рукой указывая на повозку: ну, это вы видели? Вы это слышали? И потом продолжает: — Тебя, подлеца, только за эти слова о священном Трибунале уже спалить надо. Трибунал не разобрался в ситуации! Надо же такое придумать?! — он качает головой. — Э-э. Правильно раввины тебя приговорили к сожжению, абсолютно правильное и взвешенное решение, и как рядовой представитель истинного народа, я полностью одобряю приговор Суда.

— Торгаш поганый, — доносится раздражённое из-под рогожи, — тупой барыга. Ба-ры-га… Что ты там в своей деформированной черепной коробке одобришь? Одобряет он! Тупой кусок свиньи! И главное, чем? Чем ты там можешь одобрить? У тебя в башке болотная жижа. Латентный ты пожиратель сала. Ты ведь даже сути нашего спора с раввинами из инквизиции понять не можешь. А туда же. Одобряю я! Купил. Негодяй, поганый торгаш. Купил меня и радуешься? А я, между прочим, страдаю за истину!

— Заткнись, я тебе сказал. За истину он страдает, — в общем-то беззлобно отвечает на все эти выпады еретика торговец Борух, — заткнись по-хорошему; не угомонишься — набросаю тебе в клетку водяных клопов, — он ухмыляется и качает головой. — Поглядите на него — каков. Отцы-раввины не разобрались в ситуации! Да у любого из них в мизинце мозгов больше, чем у тебя! Математик он, видите ли!

— Подлец! — ревёт из-за рогожи еретик. — Тупая ты башка, в которой все извилины давно сложились в кукиш! Откуда ты знаешь, у кого сколько мозгов. Ты же только барыш и можешь посчитать. Да и с этим, судя по тебе, у тебя не очень. Чёртов недоумок! Ещё берёшься судить мудрых.

Глаза торговца начали наливаться кровью, он уже собрался ответить что-то своему пленнику, сказать тому какую-то грубость или ругательство, но Ратибор его опередил вопросом:

— Послушайте, а в чём здесь цимес? Мне ваши инвестиции совсем не очевидны.

Торговец сразу подобрел и забыл про ругань, видно, мысли о прибыли настраивали его на душевный покой:

— Так это же просто — по договору с палачом Гатчины я должен этого, — Барух кивает на клетку, — хулигана сжечь. Но я подумал: а чего же сжигать его просто так. Сожжение впустую, это же нелепое расточительство. Такое интересное событие можно к чему-нибудь приурочить. Ну, вы понимаете.

— Простите, но не очень, — шиноби всё ещё не улавливал мысли.

— Ну, к примеру, вы соберётесь открыть, допустим, небольшой перегонный заводик, или сверчковую ферму, и хотите придать этому событию какую-то значимость… И тут я… А пожалуйста, не хотите ли ритуальный костерок с настоящим еретиком, чтобы всем вашим знакомым запомнилось это событие?

— Сволочь ты! — ревёт из тарантаса еретик. — Чтоб ты сдох! Вместе с открытием своей сверчковой фермы!

Он даже тянет руку из-под дерюги, чтобы схватить Боруха, но тот легко уворачивается от скрюченных пальцев пленника и продолжает выкладывать юному попутчику свои неординарные прожекты:

— Или, опять же к примеру, вы уважаемый человек и выдаёте свою дочь замуж. И что?

— И что? — Свиньин начинает догадываться, но всё ещё не уверен в своих догадках.

— Вот и я вас спрашиваю: и что? — продолжает торговец. — Чем вы удивите людей? Подумаешь, свадьба дочери. Может, вы пригласите сто человек гостей, и что, думаете, ваши соседи удивятся и скажут: как хорош был Борух? — он качает головой с полным сожалением. — Молодой человек. Я вас умоляю, — торговец машет рукой на шиноби так, как будто это он его расстроил, а не какие-то гипотетические люди. — Они сразу скажут: подумаешь! Вот удивил! Да у Ицхака на свадьбе его третьей дочери было сто двадцать гостей! А ещё в прихожей раздавали настоящую мацу всем бродягам с улицы.

— Полагаете? — вежливо интересуется шиноби.

— Полагаю? — почти возмущается торговец. — Знаю! — он кивает головой. — Я знаю этих людей. То сволочи, а не люди! — и тут же оживляется. — Но если вдруг на свадьбе дочери вы решите сжечь еретика… — он поднимает палец к небу.

— Сволочь — это ты, а не люди! — доносится из клетки.

— Молчи, подлец! Не мешай! — коротко бросает торговец и продолжает: — Но если вы сожжёте на свадьбе еретика прямо перед «Мазельтов»… все скажут: вот это была свадьба. Её потом ещё лет десять будут вспоминать. Уверяю вас! Уверяю!

— Это кощунство! — орёт еретик из-под рогожи. — Скотская ты морда! Это кощунство!

— Какое кощунство! Раввины всё одобрили, дуралей! — дискутирует с еретиком попутчик юноши с удивительным спокойствием и закатывает глаза к небу. — Барух Ато Адой-ной. И ты теперь можешь кричать всё, что тебе вздумается. Тебя никто не слышит. Ты вообще-то уже мертвец, ты просто говорящие головёшки. Тебя должны были сжечь ещё позавчера, — и снова обращается к Ратибору: — А вы как считаете?

— Сомнений нет, такую свадьбу все запомнят. Ещё бы кто-нибудь забыл, — отвечает юноша.

— Вот и я о чём! И самое главное, — продолжает торговец, — в этом вопросе не нужно зацикливаться на свадьбах. Сожжение еретика украсит и похороны! Представьте себе, господин синоби, эту удивительную картину. Кладбище. Дождь. Грязь. Рыдающие женщины, печальный раввин, которому мало заплатили, но который не смог отмазаться, так как он родственник усопшего. Скучающие дети, зеваки, ждущие халявного застолья… И-и… тут — раз! Всё меняется. Дым от костра. И орущий грешник! А вокруг люди, люди, что сбежались на всё это посмотреть со всего кладбища! И все сразу спрашивают, все хотят знать, что тут происходит, кого это с такой помпой хоронят. Каково? А? Да. Только Караваджо не хватает, чтобы это запечатлеть.

— Да ты угомонишься, людоед проклятый?! — орёт приговорённый. Он, кажется, даже стал трясти клетку, так на него подействовала картина, нарисованная его владельцем. И он снова орёт: — А-а-а-а-а. Останови уже свой мрачный гений, негодяй!

А молодой человек, меж тем, уже начинает подумывать, что предпочёл бы болтливого возницу, чем вот таких вот ярких попутчиков. Но пока виду не показывает. Он просто идёт рядом с торговцем и вежливо слушает его.

— По сути, это дело вкуса, — продолжает тот, не обращая внимания на вопли приговорённого к сожжению. — Свадьба, похороны… Пусть клиент сам выберет, какую знаменательную веху в жизни отметить, я бы так сказал, с огоньком!

— Чтоб ты сдох… — доносится из-под дерюги скрежет зубовный, — чтоб ты порос коростой и перхотью, Борух, падлюка!

Но торговец и не думает отвечать что-то на эти пустые выпады, он вдруг оживляется:

— Послушайте, юный господин. А может, вы хотите посмотреть, как сгорит еретик? Так у меня всё готово. И трутовики есть, и хорошая смола имеется, я могу вам всё устроить. — он смотрит на Ратибора с неподдельным задором умелого продавца, подмигивает ему и говорит тихо, чтобы еретик под дерюгой не услыхал: — Что? Запалим негодяя?

— Простите. — едва может вымолвить Свиньин. Он вовсе не хочет никого запаливать и думает, как бы отказать торговцу.

— Э. Э! Какого чёрта вы там шепчетесь? — интересуется приговорённый. — Чего вы там удумали? Эй ты, гой, а ну отвечай!

А торговец снова многозначительного подмигивает Ратибору и пытается взять того под руку.

— Я согласен спалить его для вас всего за двадцать шекелей. Тут, конечно, не очень удобно, нам лучше добраться до населённого пункта. Там можно договориться с властями. Найти хорошее место с высокой проходимостью, подготовить платные места для публики. Сладкую вату, пирожки, колу. Ну, сами понимаете. С вас нужно только двадцать шекелей, и тогда действие будет произведено исключительно в вашу честь. Представляете, какая это будет шикарная реклама для вас? И всего-то за двадцать монеток.

— Двадцать шекелей! — тут юный шиноби вздыхает с облегчением. — Боюсь, что это невозможно, ведь сумма для меня чрезмерно велика.

— Друг мой, друг мой. — начал торговец торопясь. — Я уступлю вам целых два шекеля, но, поверьте, больше не смогу. Я выкупил негодяя у палача за шестнадцать монет.

— Что же ты врёшь, поганый купи-продай?! Лживое ничтожество! — заревел из клетки еретик. — Эй ты, гой. Как там тебя. Он тебе брешет, как сивый козлолось, он купил меня у того жирного ублюдка всего за семь шекелей и двадцать агор. Слышишь? Он тебя разводит, как последнего гоя.

— Да что же это за тварь такая! — видно, терпение торговца на этом закончилось. Он выхватывает из телеги длинную палку с заострённым концом, ту, которая нужна для управления тягловым животным, и начинает с заметной силой загонять её меж прутьев клетки под рогожу, как будто работает копьём, приговаривая при каждом движении: — Ты заткнёшься? А? Заткнёшься? Заткнёшься? Мало того, что ты еретик, так ты ещё редкостный подлец, бен зона (сын шлюхи).

— А-а-а!.. О-о-о!.. — ревёт натужно и хрипло приговорённый к сожжению. — Какая же ты жестокая падла, Борух Левинсон! Сам ты бен зона! — орёт он так, что вся тихая округа пропитывается его нестерпимой болью. — А-а-а!.. Ух, как больно попал! Ай, как по ногтю врезал.

«Попутчики уж слишком экспрессивны. Легко с такими угодить в беду. Мне лучше в одиночестве пройти пути остаток!», — решает для себя юный шиноби.

— Долго ты будешь мне портить бизнес? — не унимается торговец.

— О-о… Будь ты проклят, — стонет приговорённый. — Какой же ты мерзкий выродок, Борух. Это всё оттого, что вы все жрёте горох на пасху. Чёртова деревенщина! Необразованные козлы!

— Ах ты ещё и горох на пасху вспомнил? — продавец ритуальных сожжений продолжает орудовать палкой с удвоенной силой. — Я тебе дам горох, я тебе устрою горох на пасху.

— О-о! А-а! Тварь ты, Борух, — несчастный уже хнычет. — Отстань от меня, проклятущий.

— Ага, заскулил! А ну, отвечай, животное! Долго? Долго, я тебя спрашиваю, ты будешь мешать моим делам? Скотина ты неблагодарная! Подлец!

И тут еретик, кажется, сдаётся и переходит на уговоры, теперь уже и всхлипывает:

— Ну хватит, Левинсон, хватит. Не бей меня больше. Ты мне всё и так отбил уже. Я больше не буду лезть в твою торговлю. Обещаю тебе, сволочь.

— Вот то-то, проклятый еретик, а то горох он на пасху припомнил, — наконец успокаивается Борух. — Ещё только вот помешай мне делать деньги! Вот только помешай! Получишь! — он наконец бросает свою палку в тарантас. Но тут же хватает её, как будто вспомнил что-то обидное, и снова суёт её пару раз под рогожу. — Ещё и обзывал меня «бен зоной», чёртов шлюмп (ничтожество).

Барух был удовлетворён своей публичной победой над мерзавцем-еретиком и теперь с довольным видом снова обратился к юноше:

— Молодой человек, может, вам претит сжигание как таковое, но это же вопрос решаемый. У меня, конечно, был договор с палачом, и я обещал ему, что негодяй будет сожжён… — торговец разводит руками и улыбается. — Но все мы люди, мы всё понимаем… Если вам нужно испытать на ком-то какие-то яды. Ну, или, к примеру, какие-то там пытки. Если вам в медицинских целях нужно будет что-то там отнять.

— Что, простите, отнять? — не улавливал Ратибор.

— Ну, не знаю. Ну, к примеру, ногу или там, нос, к примеру, или ещё что-то, так мы с вами всегда сможем договориться. Цена вас приятно удивит.

Ратибор немного растерялся.

— Левинсон, да ты успокоишься наконец?! — снова заревел приговорённый. — Какая же ты скотина, зачем ты торгуешь моими ногами? За-а-че-ем? Сволочь, своими торгуй кривулинами!

Торговец, слыша это, морщится и, бросив поводья в тележку, берёт молодого человека под руку, отводит его к самому краю дороги в грязь и начинает шептать:

— Ну что, хотите ему что-нибудь отрезать?

— Признаться, нет, мне это ни к чему, — отвечает шиноби.

— А может, желаете проткнуть его своим копьём пару раз? Ну, там… для тренировки или, может, в научных целях? — Борух заискивающе улыбается. — О цене не волнуйтесь, об этом мы можем договориться. Урегулируем как-нибудь. Если нужно, для удобства я могу его подержать, чтобы он не прыгал и не уворачивался, а вы будете спокойно колоть его копьём. Ну или резать ему что-нибудь. Я открыт ко всему. В общем, всё можно обсуждать.

— Вы его подержите? — немного рассеянно переспрашивает Ратибор. — Это очень мило с вашей стороны.

— Чего вы там шепчетесь, сволочи?! — орёт из клетки приговорённый. Его настораживает секретность собеседников. Он даже раздвигает дерюгу и смотрит через прутья на юношу и торговца. — О чём вы там договариваетесь, проклятые?!

И чтобы он прекратил нервничать, молодой человек машет ему рукой: не волнуйтесь, всё в порядке. И говорит торговцу простым языком для скорости.

— Предложение заманчивое, но, к сожалению, я не располагаю лишними средствами и посему вынужден отказаться. Прощайте, господин торговец.

— Но вы… — начал было Борух Левинсон, однако юный шиноби уже повернулся и поспешил дальше по дороге — заметно быстрее, чем тащился по грязи тарантас.

Последнее, что он отчётливо расслышал, так то были насмешливые слова приговорённого:

— Ну что, бизнесмен хренов, у тебя опять ничего не получилось?

Ратибор Свиньин не готов был спорить на этот счёт, но ему показалось, что торговец снова потянул из телеги заострённую палку.

⠀⠀

⠀⠀ Глава третья ⠀⠀

Выбирая короткий путь, юный шиноби готовился к тому, что дорога будет плоха, опасна и пустынна, но не предполагал, что она будет пустынна настолько. И через час после того, как он распрощался с торговцем Борухом и его еретиком, молодой человек не встретил ни одного путника. Но это его не пугало. Он давно был знаком с хлябями, и его опыт подсказывал ему, что до ночи у него нет причин для серьёзного беспокойства.

Его онучи были уже изрядно грязны: как ни старайся, а быть чистым среди грязи ни у кого не получится. Но сил для бодрой ходьбы у юноши осталось предостаточно. Ратибор так и не сбавил бы шага до ближайшего населённого пункта, если бы, спустившись с очередного пригорка в очередную низину, залитую грязью, он не почувствовал некоторой прохлады. В душном и теплом воздухе, в котором круглосуточно морось перерождалась в мелкий дождь и обращалась обратно, прохлада считалась знаком нехорошим.

И посему молодой человек остановился перед длинной лужей, что растянулась вдоль дороги метров на сто. Остановился и стал всматриваться в мягкий туман, что стелился справа от дороги среди зарослей белого кизила, единственного растения, кроме камыша, что могло произрастать прямо из едких хлябей и не умирать при этом.

Тишина над бескрайней грязью висела мёртвая, и казалось молодому человеку, что у него заложило уши. И это тоже был нехороший признак. Ни жабы не урчали, ни кальмары не копошились в грязи, и весь вид перед ним был как застывшая картина. И лишь одно тёмное пятно. Нет, оно не шевелилось, оно двигалось через туман. И двигалось к нему.

Ветошь.

Вообще-то шиноби, выполняющий задание, не должен отвлекаться на всякие посторонние дела. И Ратибор, зная неспешность этого опасного существа, висящего в тумане в полуметре над болотом, мог бы спокойно уйти себе дальше. Вернее, убежать. Но он тут зачем-то вспомнил про торговца Боруха и несчастного еретика. Борух-то, может, ещё и убежит от монстра, но козлолось непременно испугается и забежит в хляби, затянет туда тарантас по самые оси, и всё — встанет. Ветошь не спеша подплывёт к нему и за ночь высосет несчастное животное досуха, а утром и еретиком позавтракает. Того и клетка не спасёт.

«Разумнее было бы уйти, да, видно, придётся остаться».

Тварь же заметила его. Они очень чувствительны к движению и теплу. Да, заметила. Колыхнулась. Зашевелилась.

Он стал искать хоть какое-то место посуше. Всё может пойти не по плану, и ему не хотелось, чтобы его нога в пылу схватки случайно оказалась рядом со щупальцем крупного кальмара, притаившегося в грязи. В общем, сенсей учил его быть готовым ко всему, а ещё учил, что выбор правильной позиции — первый шаг к победе.

Ратибор находит некое подобие возвышенности, останавливается там и пробует грунт своими гэта. Сандалии с деревянными поперечными планками стоят, как прибитые к грунту. Отлично. Молодой человек не снимает со стального наконечника копья футляр. Колоть или рубить ветошь бессмысленно. Но вот вакидзаси он достаёт из ножен и проверяет его остроту… На всякий случай. Хотя недавно сам же его затачивал. Если вдруг волокна твари доберутся до него и прилипнут к одежде или, не дай Бог, к коже, нужно будет обрезать их как можно быстрее, пока по ним не начал протекать парализующий токсин, от которого может спасти лишь провощённая ткань. Через остальную ткань токсин добирается до кожи весьма быстро.

Он пока не прячет вакидзаси в ножны и делает несколько движений, разминая кисть руки.

⠀⠀

А когда одна из длинного перечня болотных сущностей наконец начинает к нему приближаться, он прячет клинок в ножны, берёт своё копьё по всем правилам и принимает боевую стойку.

Эта странная сущность, похожая на обвисший ком толстых нитей и узловатых бечёвок, парит над болотом, едва касаясь чёрной жижи. Плывёт прямо на молодого человека, и чем ближе к нему, тем заметнее, как сотни её бурых нитей поднимаются от ветоши в разные стороны, словно их кто-то наэлектризовывает. Размеры твари увеличились в разы. Она теперь уже не ком ветоши, а бурое пульсирующее облако, состоящее из нитей и клубка волокон в центре, и каждая нить — это капилляр с очень опасным токсином. Ядом, что весьма быстро парализует жертву.

Шиноби чуть присел на правую ногу, а левую вынес вперёд. Он поднял копьё, отвел его немного в сторону, как бы замахиваясь, словно это не драгоценное оружие, а простой шест, и ждёт. И вот.

Нет, он ждёт ещё. Пусть ветошь подлетит поближе. Ещё ближе. Он ждёт.

И когда до летающего монстра оставалось два метра, наконец делает выпад вперед, перемещая центр тяжести на левую ногу, и бьёт монстра наотмашь, плашмя, древком копья.

Словно ударил мокрую тряпку, которая тут же намоталась на древко, обвила его десятками своих покрасневших до цвета крови нитей. Прилипла к нему. Прилипла накрепко, словно присосалась мелкими присосками. А нити ещё, словно ростки вьюна, ищущие опоры, как живые, шевелились и ползли по шлифованной берёзе в поисках вкусной плоти. Но на них молодой шиноби внимания не обращал, а, пользуясь тем, что ветошь после удара несколько обескуражена, оглушена, он ловко наматывает её привычными движениями на копьё. На самый его конец. И при том действует быстро, умело. Никто бы не усомнился, увидав его «работу», что это не первое умертвляемое юношей опасное существо.

Наконец монстр превратился в красный ком на светлом древке копья, и тогда Ратибор поворачивается к болоту и начинает макать ветошь в грязь, производя при том как можно больше суеты и шума. Он знает, что кальмары, копошащиеся в жиже, всё слышат и всё чувствуют; молодой человек, видя, как поднимаются и быстро передвигаются в его сторону холмики грязи, уверен, что это они. Да, кальмары, пусть и мелкие, уже сползаются к нему со всей округи. Быстрые, бесстрашные, голодные. Первые из них, пять или шесть, будут парализованы токсином, возможно, и убиты им, но остальные, а их здесь наберётся пару десятков, разорвут ветошь, распустят на нитки и несомненно сожрут. Говорят, кальмары разумны. Тогда они знают, что именно парящие над жижей ветоши съедают их собратьев больше, чем иные болотные охотники. И поэтому головоногие рвут ветошь с особенным удовольствием. Во всяком случае, Ратибор Свиньин хочет, чтобы так было.

Шиноби видит, как кальмары уже пытаются обвить ком на копье своими щупальцами, но тут же отваливаются в грязь обратно, отравленные, однако из грязи появляются новые щупальца, и новые… и новые… Все тянутся к комку…

И тогда резким движением Ратибор сбрасывает ветошь с древка в грязь. Теперь она уже не так липнет, как поначалу, к древку его копья, теперь ей и без этого есть чем заняться.

Всё, он закончил. Молодой человек отходит от хляби подальше. Привлечённый суетой, сюда может заявиться и белый кальмар, у него щупальца по пять метров бывают, так что лучше держаться от пиршества кальмаров подальше.

Юный шиноби снова выбирается на относительно сухой участок дороги, замирает. Он несколько секунд удовлетворённо смотрит на копошащийся в грязи большой ком жадных до плоти существ. Потом достаёт из торбы кусок чистой материи и протирает древко своего драгоценного копья. Осматривает его. Так и есть, едкие токсины ветоши оставили на дереве едва различимые следы. Но он не будет их заполировывать. Пусть остаются. Ведь это копьё не ритуальное, это копьё — боевое.

Вытерев оружие, он осматривает одежду. Ну что ж — ничего удивительного. Его армяк немного забрызган, а онучи по самые щиколотки черны от болотной грязи. Но это юношу совсем не расстраивает. Одна чистка перед сном, одна стирка, и к утру всё будет в идеальном порядке.

Ратибор Свиньин уже не глядит в сторону копошащихся в грязи голодных существ, он идёт дальше, положив копьё себе на плечо.

Юноша уверен, что сделал всё правильно:

«То карме прибавление и тренировка рукам ленивым. Всё в плюс, всё только в плюс».

⠀⠀

⠀⠀ Глава четвёртая ⠀⠀

Он почему-то подумал, что торговец ритуальными сожжениями Борух и его пленник могут и не поспеть до темноты найти человеческое жилище, так как тарантас их ехал намного медленнее, чем шёл шиноби. Хотя что ему было за дело — думать об этих двоих. И примерно через час ходьбы он поднялся на возвышенность и понял, что добрался до границы, до места, где кончались владения мамаши Гурвиц и начинались владения мамаши Эндельман. Впрочем, угадать, что это стык двух больших владений, смог бы любой, так как в низине, как раз между двумя бескрайними полями поросших камышом и кизилом хлябей, возвышались ворота. Покосившиеся ворота из чёрных, кривых брёвен. Рядом с которыми прямо из грязи вырастал страж.

Страж.

То было существо высотою не менее трёх метров; ни к животным, ни к людям его отнести было никак не возможно, несмотря на некоторые его антропологические черты и некое подобие шляпы на некоем подобии головы. Телом он напоминал плотную, но притом гибкую связку каких-то прутьев, и ещё он имел длинные, до земли, и весьма подвижные руки-грабли с огромными пальцами-крючьями.

«Не вздумай ему врать, коли врать не умеешь, — сразу вспомнил слова своего старшего товарища Ратибор. — И не показывай ему страха. Он не так проворен, как может показаться, но стоит он всегда в том месте, где его трудно обойти».

Да, именно так и было. И справа, и слева от ворот расстилались болотные просторы, на которых не рос даже кустарник. Верный признак больших глубин. Там грязи по пояс, или по грудь. А это не грязь по колено, которую можно преодолеть, отбиваясь только от кальмаров. Там уже и лангусты могут обитать, с их страшными клешнями, не столь острыми, сколько мощными, что оставляют на теле ужасные рваные раны, которые тут же начинают гноиться. Там и гигантские кальмары могут прятаться. И ещё Бог знает какая живность. И не только живность. В общем, ворота, вместе со стражем, можно, конечно, обойти, но дело это было, несомненно, рискованное.

До сих пор юный шиноби никогда не встречался с подобными стражами. И теперь, увидав его ещё издали, он даже остановился на несколько секунд, как будто собирался с духом. Но потом всё-таки двинулся дальше. У обочины дороги, перед самими воротами, в грязь вбит кривой кол из гниющего дерева, к колу прибита ржавым гвоздём покосившаяся фанерка, на которой всякий грамотный человек смог бы разглядеть сделанную нетвёрдой или неопытной рукой надпись:

«Дальш ид т владен я мамаши Эндельман».

Подойдя ближе, уже у самых ворот, он ещё раз остановился на секунду, чтобы собраться, сконцентрироваться, словно готовился к поединку. Он видел, как качнулась сущность, как вздрогнули и зашевелились её страшные руки, сжались и разжались жуткие крючья пальцев. Страж, судя по всему, тоже готовился ко встрече.

И когда молодой человек прошёл под кривой перекладиной ворот, страж поднял одну из рук, качнулся в его сторону и пророкотал или, вернее, пробулькал из своей необычной утробы:

— Остановись!

И шиноби подчинился.

«Ни глаз, ни ушей. Лишь дыры под шляпой. А звук доносится из центра корпуса. Существо малопонятное».

Ратибор замер в нескольких метрах от существа. Если сначала сущность казалась ему вязанкой прутьев, то теперь она больше походила на тело без кожи, вот только обнажённые мускулы были насыщенного коричневого цвета.

— Назови своё имя, — продолжал страж.

— Ратибор Свиньин.

— Чей ты рот? — пророкотала охранная сущность.

— Я свободный, меня никто не кормит.

— Ты из высококровных?

— Нет, я из гоев.

— Куда ты идёшь, гой Ратибор Свиньин? — интересуется страж.

— Я иду в поместье мамаши Эндельман, — отвечает шиноби.

— Зачем ты идёшь туда, гой?

— Я иду туда по желанию мамаши Гурвиц, да продлится шабат над нею. Я выполняю её волю. У мамаши Гурвиц к мамаше Эндельман есть дело.

Сущность покачнулась. Несколько секунд она молчала, словно обдумывала услышанное. Но молодой человек предполагал, что ничего она не обдумывает, а, скорее, передаёт полученную информацию куда следует. А куда следует — это как раз в поместье мамаши Эндельман. Страж, по идее, может иметь орган, такой, какие отращивают себе телепаты взамен отмирающих глаз.

И наконец страж рокочет ему:

— Проходи, гой.

И Ратибор поспешил пройти. Признаться, место было жутковатое, как и сама сущность, охранявшая проход.

Он прошёл пару десятков шагов и обернулся. Страж так и стоял у ворот. Теперь он не шевелился и напоминал старое, толстое сгнившее дерево. А дорога тем временем пошла вверх, вверх, и казалось ему, что он даже стал различать некоторые нотки дыма во влажном воздухе. То был бы верный признак человеческого жилья. В общем, карта, которую он разглядывал перед выходом в поход, была верна.

⠀⠀

Туман и затхлая сырость остались внизу, у ворот со стражем, когда же Ратибор поднялся на холм, он сразу почувствовал ветерок, разметающий туман. Ему даже показалось, что на пару секунд из-за туч выглянуло солнце, но это, конечно, была иллюзия.

А вот человеческое жилье было вполне себе реальным. Большой, огороженный от кого-то двор, строения и верный признак жизни — дым, с характерным привкусом гриба-трутовика. Единственного растения, которое умудрялось гореть при любой влаге и сырости, не требуя предварительной просушки.

На воротах тут тоже была табличка с буквами, и, кажется, шиноби узнал руку. Судя по всему, таблички в этой местности писал один и тот же человек.

«П стоялый двор Самуи а Гольцмана. Всём пут икам с деньгами брухим абаим (добро пожаловать)».

Ратибор Свиньин вошёл на двор заведения и сразу приметил коновязь для козлолосей, двух не очень-то упитанных барсуленей, развалившихся в луже и приветственно помахивающих передними ластами как раз посреди двора, и полдюжины тощих саламандр, копошащихся в грязи в поисках мокриц и водных тараканов. А ещё во дворе нашёлся мальчишка лет семи-восьми, он был перепачкан грязью, так как копался в ней; увидав шиноби, он тут же вскочил и кинулся в дом с криком:

— А-а… Постоялец!

Молодой человек, благоразумно предположив, что это был крик радости, проследовал через двор за мальчишкой и зашёл в дом, предварительно потопав на пороге, чтобы оббить грязь со своих сандалий. В помещении было сыро, почти как на улице, но там, несомненно, было ещё и тепло и сверху не капала вода. И к тому же там имелась слегка чадившая дурным маслом лампа над стойкой, за которой стоял человек. И всё в его виде выдавало в нём человека, в жилах которого течёт наиценнейшая кровь. Ну, хотя бы частично. Был он в несвежей, некогда белой рубахе, поверх которой была небрежно накинута видавшая виды чёрная жилетка. К затылку его, как и должно, была прицеплена кипа. И самое главное, на его распахнутой жилетке, на самом видном месте, болтался серебряный значок, на котором была изображена правильная дробь, выражающая четверть чего-либо.

«Одна четвёртая через делитель».

Этот значок всякому давал понять, насколько его носитель важен для общества. А самому носителю давал право на лучшее украшение, которое доступно мужчине. Значок сей узаконивал право обладателя, по заветам Торат Коханим, носить пейот, то есть прекрасные, завитые, смазанные благоухающим салом барсуленя пейсы — признак благородия. Который сразу отличает человека от прочей сволочи.

И вот теперь обладатель серебряного значка и прекрасных пейсов с явным разочарованием смотрел на прибывшего молодого человека карими, чуть навыкат глазами. Было очевидно: не такого постояльца он ждал.

И тут из двери, что находилась за стойкой, выглянула девушка лет семнадцати; голова её не была покрыта, сама она была бойкой, а в глазах её горело неугасимое любопытство, что свойственно многим юным женщинам. Увидав Ратибора, девица округлила глаза и, чуть повернувшись назад, крикнула:

— Маман! Тут шиноби припёрся. Уж не знаю, настоящий ли!

— Шиноби? Шиноби! Где шиноби? — доносились из задней комнаты женские голоса, и одна за другой в двери появлялись глаза симпатичных девочек разных возрастов. Девочки глядели на Ратибора, удивлялись, прятались за косяк двери и шептались там:

— Какой молодой шиноби!

— Совсем ещё мальчик.

— И не говори. И в очках ещё.

— Слепой, что ли? Не неси ерунды, как шиноби может быть слепой?

Вот только главный здесь человек всё ещё глядел на юношу с разочарованием. И когда девочки по второму кругу стали выглядывать из двери и снова повторять слово «шиноби», он прикрикнул на них:

— Хватит уже, угомонитесь. Идите перебирать просо или шить что-нибудь, глупые саламандры, — и только после этого он наконец решил заговорить с прибывшим: — Если ты думаешь, гой, что раз ты какой-то там с-синоби, — последнее слово он произнёс с заметной издёвкой или пренебрежением, видимо, имея намерение уязвить путника, — и я разрешу тебе жить в комнате для благородных, то ты, — он помотал пальцем, — жестоко ошибаешься, жестоко.

— Я ни о чём подобном даже не мечтал, — отвечал ему Ратибор со смирением. — Всегда были скромны мои запросы.

— О, начал, начал, — скривился человек за стойкой. — начал тут эти свои слова говорить. Имей в виду, на меня эти твои вирши не действуют. Со мною эти фокусы не проходят. Сказал я тебе: будешь спать на стороне, где спят гои, — так тому и быть. Понял? Я тут хозяин, и моё слово тут закон!

— Прекрасно; я попрошу себе воды для стирки, и простыню, и лампу. Мне большего не нужно.

— Оплата вперёд! — предупреждает хозяин трактира.

— Согласен. Это справедливо, — отвечает ему Ратибор.

И тут в глазах благородного мелькает зловещий огонёк: ах, значит, ты согласен? И он бросает юноше с нехорошей ухмылкой:

— Двадцать агор!

А вот с этим Свиньин был не согласен. Цена была завышена как минимум вдвое. Шиноби несколько секунд думает, но понимает, что лучше ему с этим господином, с Самуилом Гольцманом не спорить — жилья-то иного вокруг всё равно нет, а ночь уже близка, — и соглашается:

— То воля ваша, и Бог вам пусть судьёю будет.

— Хе-хе-хе… — злорадно смеётся мужчина с серебряным значком на груди. — Не волнуйся, гой, не волнуйся, с Богом я как-нибудь договорюсь.

Ратибор достаёт из кармана маленький узелочек с серебром и отсчитывает монеты, кладёт их на стойку.

— Вот.

— И ещё возьму за завтрак, — радуется мужчина, сгребая деньги.

— Я благодарен вам, но мне присуще завтракать своим, — отвечает ему шиноби, думая, что и так потратил слишком много.

— А может, и водки тебе к завтраку не подавать? — не верит ему трактирщик.

— Я водку вообще не пью. То плохо для здоровья и осанки.

А трактирщик прячет деньги в кошелёк и потом, не отрывая глаз от юноши, кричит через плечо:

— Монька! — затем ждёт. И, не дождавшись ответа, снова кричит, уже раздражённо: — Монька, зараза, ты где есть?!

Тут через боковую дверь влетает в помещение рыжая расхристанная баба с неубранными волосами, босая и с грязной тряпкой в руках.

— Чего вы? Чего орете-то? — сразу начинает она. — Сами велели мыть гойские комнаты, а сами же потом и орут.

— Поговори мне ещё! — прерывает её хозяин. — Проводи… — он кивает на молодого человека, — этого. Посели в последнюю комнату. Принеси ему таз воды, простыню и лампу. Пусть живёт до утра. — и тут он вспомнил: — И завтрак ему не давай, у него свой, он говорит, есть. Вот пусть его и жуёт.

— Ладно, барин, — отвечает баба и уже обращается к юноше: — Ну, пошли, что ли, господин.

И идёт в ту дверь, из которой появилась. Сама же поворачивается к шиноби, осматривает его внимательно.

— Видная у вас палка.

— Да то берёза, чего уж тут сказать ещё, ну разве что: она прекрасна. И редка.

Баба на ходу берёт с какой-то тумбы лампу, заглядывает в неё насчёт наличия масла и даёт лампу Ратибору: держи. Доводит его до последней в коридоре комнаты, дверь которой не закрывается по причине вопиющей кривизны дверного полотна.

— Тута жить будете, — говорит она, а сама пытается закрыть дверь, но та и не думает вставать на положенное ей место, сколько бы женщина её ни толкала. — У, зараза, отсырело всё, все двери кривые, как руки хозяина. — ругается Монька, машет рукой и поясняет: — Да тут у него всё такое. Если бы дурень Самуил столько работал, сколько молится, то бы всё тут сияло, — она бросает безнадёжное дело с дверью. — Ладно, располагайтесь, барин, не бойтесь, у нас тут не воруют — некому тут воровать. Постояльцев один в неделю — и то хорошо.

Она впускает юношу в комнату, потом ещё пару раз хлопает дверью, пытаясь её всё-таки закрыть, но в итоге лишь разочарованно плюёт и уходит, бубня себе что-то под нос про бесконечные молитвы трактирщика.

А Ратибор Свиньин остаётся в комнатке один. Тут темно, грязное окошко едва пропускает свет. Он сбрасывает торбу, копьё приставляет к стене, ставит лампу на стул и, нашарив в кармане огниво, зажигает её. Ну вот. Так-то получше будет.

⠀⠀

⠀⠀ Глава пятая ⠀⠀

Ну, во-первых, нужно было осмотреть комнату, кривую тумбочку и не менее кривую кровать. Впрочем, тут больше ничего и не было. Тюфяк на кровати был влажный и гнилой, молодой человек приподнимает его и светит лампой, а под тюфяком — десятки мокриц-кровососов. Они разбегаются в разные стороны и прячутся в щели. Но эти юркие существа не пугают шиноби. Ничего, это даже хорошо, что они тут есть, наличие этих существ — верный признак отсутствия клопов. Не уживаются эти твари в одной кровати.

Он едва успевает снять свою шляпу-сугэгасу и бережно положить её на тюфяк, снять сандалии и размотать чёрные от грязи онучи, как тут уже и Монька ногой открывает дверь, внося таз воды.

— Вот вам, барин, — а сама морщится при этом и причитает: — О Господи, о Господи, да как же меня скрутило, — она ставит таз на тумбочку и пробует, не свалится ли он. А потом и говорит: — Барин, а может, вам постирать надо чего, или помыть? Так я за одну агору всё сделаю.

При этом пытается разогнуться, но, видно, у неё что-то со спиной.

— Ох, да что же это такое? Никаких сил моих нету.

— Хотите, я подлечу вас, — вдруг произносит шиноби вместо ответа на её предложение. — Хворь вашу вылечить совсем, конечно, сложно, ослабить же страданья мне под силу.

— Ах, ну да… Барин! Вы же доктор! — вспомнила женщина радостно.

— И врачеватель тоже, — согласился Ратибор. — У вас спина болит, так покажите место. Одежду поднимите.

— Ой, прям одежду поднять? — женщина смеётся стыдливо или кокетливо. — Уж больно вы молоды, барин, другие доктора вас постарше будут.

— Других врачей я что-то здесь не вижу. Но раз вам трудно, покажите место, где приютилась боль, одежд не поднимая.

— Ой, как вы складно говорите, барин синоби. Слушала бы и слушала, — улыбается Монька, а сама поворачивается к юноше спиной и показывает на поясницу. — Вот тут вот, как будто гвоздь мне забили в хребет, прям не распрямиться. Прям хоть ложись и вой. И так с самого утра маюсь. А как тут лежать, этот олух-богомолец мне работу так и подкидывает, так и подкидывает. И всё пустое. А болит у меня вот тут вот. Ага, вот тут, где вы щупаете.

— М-м. Так я и думал, скорей всего, то дело грыж межпозвоночных, я помогу вам, боль сниму, но вам придётся всё-таки поднять одежды, — говорит молодой человек и лезет в свою торбу, достаёт оттуда заветный ларец и отпирает его ключиком, что носит на шее на шнурке. Потом достаёт оттуда склянку желтого стекла, длинную иглу, не очень тонкую. И эту самую иглу он, под настороженным взглядом пациентки, опускает в коричневую жидкость.

— Ой, барин, а чего это у вас там? — волнуется женщина, но застиранную, бесформенную кофту всё-таки поднимает и поворачивается к шиноби спиной.

— То безопасно, уверяю вас, то яд простой, но сваренный специально, он от речной пиявки, он снимет боль и настроение улучшит ваше.

— А я не помру от него?

— Нет-нет, я ж говорю вам, поднимет вам он настроение, — он находит место на пояснице Моньки. — Отсюда боль исходит?

— Ага, вот тут и. — она не успела договорить, как игла ушла под её кожу на целый сантиметр. — А-а-а!..

Женщина орёт и шарахается от эскулапа, начинает натирать больное место, выговаривая Ратибору раздражённо:

— Да вы рехнулись, что ли? Барин, а? О, Господе, да я чуть не опросталась от вас. Чего же вы творите-то?

Но шиноби лишь улыбается и, сполоснув иглу в тазу, прячет её обратно в свой заветный ларец, и склянку кладёт туда же. А с женщиной творится чудо. Прямо, что называется, на глазах.

— Ой, прямо тепло всё стало, — говорит она, заметно смягчая тон. А сама так и трёт больное место под одеждой. — Какое хорошее лекарство. Так вы говорите, барин, что это из пиявок сварили такое зелье?

— Да, из пиявок, верно. Но нужно точно знать рецепт приготовления. Иначе можно вызвать паралич, причём надолго. Пиявка хитрая, свой яд пуская в дело, стремится обездвижить жертву и уж потом напиться крови всласть, при этом обезболив рану и тем добычу успокоив, — объясняет ей Ратибор. — В общем, изготовленье зелий — дело непростое.

— Ой, — женщина смотрит на него удивлённо. — Прошло всё, ой Божечки мой, ничего не болит. Хоть пляши. Ой, барин. — она тут словно вспоминает: — А чем же мне заплатить вам, у меня денег-то никаких нет. У меня деньги-то только от постояльцев случаются. Этот-то, — женщина кивает в сторону, — мне отродясь ни медяшки не дал. Жадны-ый… Жуть.

— Ну, нет так нет, пустое… Вернее, попрошу вас… Ещё воды мне принести, ведь таза одного мне будет мало.

— Ой, так давайте мне ваше. — она стала озираться, — да вон, онучи ваши давайте, и исподнее тоже. И армяк ваш вычищу. Всё будет в лучшем виде. Я всё почищу и постираю. Без денег. За лечение. А вы вон мойтесь себе в том тазу, что я принесла. Я простыню вам проглажу, чтобы влажной не была. Ой, как же вы меня выручили, — она нагибается и разгибается. — Ой, как выручили.

— Прекрасно, это честный бизнес, — согласился молодой человек и добавил: — Коли такой вообще возможен.

Монька подождала за дверью, пока он не передал ей бельё, и ушла. А сам шиноби стал мыться, потом оделся в чистое и достал из торбы свою еду. Он, признаться, давно уже хотел есть. Ещё до ворот со стражем проголодался. И тут ему как раз кстати пришёлся кусок отменного киселя из мидий, который был куплен ещё в Купчино и который он старался экономить всё время, что был в пути. Правда, кусочек был уже не очень большой, впрочем, завтра молодой человек собирался прибыть в пункт назначения, а там должна была быть вкусная и не очень дорогая еда. Он выложил три сливы, кусок хлеба и остаток киселя на тумбочку, оставив в торбе пять слив и один кусок хлеба себе на завтрак.

— Что ж, — Ратибор пребывал в добром расположении духа. — Весь день мой был нелёгок, провёл его в грязи я, имею право вечером попировать на славу.

Но ужин ему пришлось отложить, так как в коридоре послышалось пение Моньки. Юноша замер над едой: что ещё? И он не ошибся, женщина постучала в кривую дверь:

— Барин! Барин!

— Что надобно вам?

— Хозяйка вас желает видеть.

— Хозяйка? — вот уж чего не хотел шиноби, так это разговора со всякими кровными господами вместо хорошего ужина. Тем более нового общения с тем надменным типом, что встречал его за стойкой. — Хозяин тоже?

— Да ну, этот, — она сделала многозначительную паузу, — как накроется своей простынёй, так будет трястись под нею целый час. Всё просит у Господа богатства. Нет, госпожа ждёт вас с дочерьми.

«От скуки, видно, ждёт, любой тут постоялец в радость. А может быть, — он смотрит на служанку, — и Монька ей что про меня порассказала».

Нет, нет. Всё это было ему не нужно, юноша хотел с удовольствием поесть и с ещё большим удовольствием сесть за книгу, но отказывать было нельзя.

— Скажи, что буду, но для того мне нужен мой армяк, я к дамам не могу прийти в рубахе, неси, если он чищен.

— Чищен, чищен, сейчас принесу. А барыне скажу, что вы будете.

С тем она и ушла. А шиноби сел есть, и ел быстро, и посему вкусная еда удовольствия ему приносила не много.

⠀⠀

В уютной и сухой комнате с хорошей мебелью, чистыми окнами и хорошими лампами его ждали четыре женщины в десять глаз, которые смотрели на юного шиноби с нескрываемым любопытством. Он поклонился им, ни проявив и капли невежливого любопытства, и представился:

— Ратибор, шиноби из Купчино.

— Ах, Купчино! — всплеснула руками одна из молодых женщин. Видно было, что девушка много слышала о его родине.

— Прошу вас, шиноби, присаживайтесь, — предложила ему старшая дама, видно, она была матерью присутствующих тут девушек. Она с неудовольствием взглянула на свою дочь, указывая юноше на мягкий стульчик.

— Благодарю вас, мадам, — Свиньин присел на стул.

— Меня зовут Галит, я жена Самуила Гольцмана, хозяина этого заведения, сама же я из семейства Гурвинков, — рассказала старшая дама, мать семейства, делая ударение на свою девичью фамилию, судя по всему, полагая, что уж об этой семье юноша должен был слышать, но он не знал подобной семьи и даже не ведал, из какого колена происходит этот род. Ему было ясно только то, что женщина выходит из ашкеназов, и то, что сама она вовсе не стара, у неё хорошая кожа, отличная осанка, и она всё ещё интересна… Во всяких таких смыслах.

— Госпожа Галит, — он встал и поклонился; и снова садиться не стал, понимая, что представления ещё не окончены.

— А это мои дочери: старшая и несдержанная — это наша принцесса, Лея, — матушка указала на самую взрослую девушку, ту, которая восхищалась городом Купчино и которую молодой человек уже видел. И теперь она показалось ему не только бойкой, но и… интересной. Явно пошедшей в мать, а не в своего отца. К своим шестнадцати, или около того, годам Лея уже обзавелась манящими округлостями форм и своей одеждой всячески подчёркивала их.

Дева, поджав губы, не отрывала глаз от молодого человека и, когда мамаша её представила, сделала быстрый книксен. Потом госпожа Галит указала на самую маленькую дочь:

— Мория. Она у нас самая умная в семействе. Уж и не знаю, как мы будем выдавать её замуж.

Девочка лет семи или восьми меланхолично сосала синий леденец на палочке, на ней было замызганное платьице, её косы не были в порядке и, признаться, она не производила впечатления особо умного ребенка. Но Ратибор поклонился и ей. На что Мория скорчила ему рожицу и показала синий язык.

— А это, — теперь мать семейства представила ту девушку, что стояла между старшей и младшей дочерьми, — наши Нира и Нуит.

На всякий случай шиноби поклонился дважды: один поклон Нире, один поклон Нуит, так как девушка была всего одна, да вот голов у неё было две. Да, это так и было: две головы, выраставшие из широкого для девушки костяка груди. И каждая голова могла обидеться, если ей не достанется своей порции учтивости. Головки эти были не в маму, носаты и бровасты, волосы словно неприбранный пух, а тело у неё, или у них, было немного кривовато. Впрочем, она была по-своему интересна. По-своему. Ну, в антропологическом смысле.

Девушки расселись вокруг матери, и только младшая, продолжая чмокать леденцом, подошла ближе к Свиньину и стала обходить его по кругу, притом с пристрастием и без всякого намёка на вежливость разглядывая его со всех сторон.

— Мы все на четверть кровные, — заговорила старшая Лея, которой явно не терпелось, и она едва дождалась окончания официального знакомства. — А вы, шиноби, гой? Хотя я и по вашим волосам вижу, что гой. Вы очки носите не от слепоты, у вас стекляшки зелёные, просто глаза прячете, но я знаю, что они у вас не карие.

— Так именно, сударыни мои, — отвечал Ратибор. — Очки мне надобны скорей для красоты, так как глаза мои, не карие, прекрасно видят. И правы вы, я гой, ведь кровные не выбирают путь шиноби. К чему им это, когда наш путь непрост, извилист и, увы, недолог.

— Вы слышали, как он говорит?! — воскликнула одна из голов, кажется, Нира.

— Да, слышали, балда, — откликнулась младшая. — Мы же все тут.

— Вы же наёмный убийца? Да? — чуть шепелявя, произнесла та голова, о которой Ратибор думал, что зовут её Нуит.

— Шиноби выполняют разные заказы, — деликатно отвечал юноша. — И те заказы не всегда… убийства.

— Но ведь вы убиваете людей? Ну, если вам заплатят? — теперь с ним говорила вторая голова. По мнению Свиньина, Нира. Но он до конца уверен не был.

Молодой человек лишь развёл руками ей в ответ.

⠀⠀

⠀⠀ Глава шестая ⠀⠀

Это был бестактный вопрос. Но от столь молодых женщин он и не ожидал большого такта. В глазах всех их, даже в глазах самой маленькой, Ратибор находил бушующее любопытство. Видно, не баловали девиц путники особым разнообразием. А тут настоящий шиноби. Какой уж тут такт, если им всё так интересно.

— Наверно, это обидно — быть гоем? — заметила старшая с довольно едкой улыбочкой.

— Я никогда не рассматривал своё существование в подобном ракурсе, — отвечал ей Ратибор на сей раз слогом простым и понятным. — Путь шиноби — это путь мудрости, терпения и смирения. А обиды — это продукт страстей, завышенной самооценки и излишнего самомнения.

Тут младшая перестала лизать синий леденец и заметила с сарказмом, вовсе не присущим её нежному возрасту:

— Излишнего самомнения, — кривляясь повторила она прямо ему в ухо и продолжила: — Выпендриваешься, умник, да? Поставил кровных на место?

Однако на её замечание Ратибор ответить не успел, он лишь повернулся к ней, но тут заговорила Нира или Нуит, он ещё не определился с именами и расположениями голов. В общем, вопрос задала левая голова:

— И что же, может, вы и кровных убиваете?

И опять он не успел ответить, так как его опередили и на этот раз. Снова заговорила младшая:

— Нира, ты тупая. Как и всегда. Он же наёмный убийца. Наёмный! — она смотрела на свою сестру почти с презрением. — А кто будет платить за убийство гоя? Гоев убивают для развлечения или от плохого настроения. За деньги убивают только кровных.

— Отстань, дура, — огрызнулась левая голова, имя которой теперь Ратибор уже знал наверняка. Это была Нира, и она снова спросила у юноши:

— И сколько же вы берёте за работу?

И тут вторая голова Нуит посмотрела на первую, внимательно и, кажется, осуждающе. Мол, ну ты что? В самом деле, что ли?

А шиноби показалось, что всё это не простое, не праздное любопытство. Уж больно осмысленен был взгляд второй головы. И поэтому он сразу решил пресечь этот разговор:

— Пока я не беру подобные заказы.

— Ну а сколько, сколько стоит заказать кого-то? — шепеляво поинтересовалась Нуит.

— О дорогая госпожа, я не беру подобные заказы, так как уже при деле. И, дело взяв, я не возьму другого, пока мне не удастся покончить с первым.

— Ну хватит, девочки, — хотела было мать их закончить этот разговор.

Но Нира продолжала настаивать:

— Но цену-то, цену вы назвать можете?!

И теперь Ратибор не сомневался, что вопросы этой… этих… в общем, Ниры и Нуит вовсе не праздны. И ему пришлось ответить:

— Монет не меньше трёх десятков, за самое простое дело, попросит самый невзыскательный шиноби.

— Тридцать шекелей за самое простое убийство? — удивилась красотка Лея. Она взглянула на мать. — Маман, вы слышали? Тридцать шекелей!

На что мать её не нашлась, что ответить, но было очевидно: названная сумма удивила не только дочь, но и матушку.

Головы же молча переглянулись, и Ратибор заметил, что его информация и Ниру, и Нуит разочаровала! Видно, они рассчитывали на другие расценки.

А самая маленькая снова перестала лизать свой леденец и сказала на удивление серьёзно:

— А ведь я всегда говорила, что наш папашка занимается какой-то хренью. Шинкарь-богомолец, — она презрительно высунула язык, — это прошлый век. Даже хуже, это средневековье. Нужно ему менять профессию, нужно переходить на ниву политических убийств. Современная политика — это непаханое поле. Там столько денег.

— Мория! — остановила её мать, хотя в её словах и не было особой твёрдости. — Ваш отец не будет заниматься подобными делами. Это аморально!

— Это да, — неожиданно согласилась малышка. — Куда ему, — и тут же она уточнила: — Шиноби, так тридцать шекелей — это, как я поняла, э-э, нижняя планка?

Свиньину не хотелось продолжать этот разговор, но он был вынужден ответить, хотя бы из вежливости:

— Да, это только нижняя.

— А верхняя тогда какая? — не отставала девочка. Мелкая дрянь, она была настойчивой и вправду не была глупой.

— Зависит то от множества причин, — начал было он, но девочка его прервала:

— Пятьсот шекелей платят вам за ваши делишки? — и она повторила: — Пятьсот шекелей! Ну, шиноби. Бывают у вас такие гонорары?

И тут Ратибор оглядел всех присутствующих и понял, что все женщины ждут его ответа с большим интересом. С большим, большим интересом. И он снова вынужден был отвечать на вопрос, на который ему отвечать не хотелось:

— Заказав мне таких не попадалось, но о таких я слышал пару раз.

— Ну вот, всё и стало на свои места, — Мория подняла вверх леденец, а потом указала им на молодого человека. — Вот за кого тебе, Лея, нужно выходить замуж. А не за этого сутулого дурака Аарона Цукера с его астмой.

— Да она не пойдёт за него, — сразу засомневалась Нуит, — господин — шиноби. — Тут они почти синхронно замотали головами: нет, это невозможно. И после пояснила: — Он же гой.

— Не пойдёт? — теперь девчушка смотрела на своих сестёр с одним телом с явным презрением. — Да она выскочит за любого, если у того будут шекели, — и пока Нуит снова не засомневалась, девочка добавила: — Да и папаша наш будет не против, — она махнула леденцом в стиле «я вас умоляю» и добавила со знанием дела: — Лишь бы зять был при деньгах, да ещё с такой перспективной профессией. Говорю же, такой юноша намного выгоднее для всей семьи, чем этот дурень Аарон Цукер с его долей в скобяной лавке отца, астмой и наследственной близорукостью.

Признаться, беседа принимала всё более неожиданный для шиноби оборот, и он не был к этому готов. Уж жениться он не собирался точно, даже при том, что… Лея, после того как речь зашла о ней, раскраснелась, а её и без того выразительные глаза засияли, словно первые звёзды на ночном небе. В общем, сейчас она была особенно соблазнительна и внимательно слушала всё, что о ней говорят, молчала, не стесняясь при том поглядывать на юного шиноби, как будто оценивая его. И это его, человека, безусловно подготовленного ко всяким возможным неожиданностям, шокировало. Хотя бы потому, что за всю его, наполненную самыми разнообразными тренировками жизнь, к такому его никто не готовил. Вида он, конечно, не подавал, слушая собравшихся тут девиц, внешне выражал при том полнейшее хладнокровие. Но вот мыслями юноша был близок к панике:

«Ну нет. Ничего у них не выйдет. Нет. Я не собираюсь жениться. Мой сенсей назовёт меня дураком, если такое случится. И будет прав. Путь шиноби и семейная жизнь почти не совместимы. Надо бы им как-то об этом намекнуть. Может, сказать, что я не приспособлен к семейной жизни из-за тяжких травм, полученных в схватках?».

Хотя, поглядывая на очаровательную Лею и чувствуя в себе к ней ощутимый интерес, он понимал, что приспособлен, и даже при других, каких-нибудь абстрактных обстоятельствах, будь он кем-нибудь другим, искал бы расположения такой милой девушки.

Но, к облегчению его, в этот разговор вдруг вмешалась Нуит, она хмыкнула и заявила шепеляво:

— Конечно, наша принцесса выйдет за гоя, да она и за козлолося выскочит от огня непреодолимого, у нашей Леи давно уже свербит в одном месте, аж зубы сводит.

— Ты дура? — взвизгнула Лея, взглянув на голову сестры, и покраснела ещё больше. Дева была возмущена и от того стала ещё краше.

— Нуит! — вслед за нею взвизгнула и мамаша девочек, сверкнув глазами, полными свирепости, в сторону обеих голов. — Ты обалдела — такое говорить при посторонних? Что о нас будут люди думать? — она тут же оборотилась к шиноби: — Это она у нас шутит так. Лея вовсе не такая. Она скромная и целомудренная.

— Да, — подтверждает сама прекрасная Лея. Ей, кажется, стыдно за своих родственниц. — Вы уж извините, господин шиноби, у них головы-то две, а мозг на двоих один получился, вот и шуточки у них всё про козлолосей выходят. Другие шутки у них не получаются.

А шиноби вдруг и говорит ей спокойно, тоном опытного врачевателя:

— Что в теле молодом горит огонь желания, то о здоровье тела говорит. А вот отсутствие подобного огня в невесте юной пусть жениха насторожит серьёзно.

— Понятно тебе?! Насторожит. — воскликнула прекрасная Лея, победно взглянув на свою сестру-сестёр. — Дуры!

— Мамаша-а! — сразу заныли в один голос Нира и Нуит. — Эта шаболда опять начинает.

— Сами вы шаболды! — огрызнулась Лея.

— Всё, хватит! Замолчали все, — оборвала их мать весьма резко. От негодования погрозила дочерям пальцем, всем по очереди, причём «головам» каждой по отдельности, поправила юбки, уселась поудобнее и тут же сменила тон: — Господин шиноби, наша служанка сказала нам, что вы её излечили от болей в пояснице. Ходит вон, поёт свою мерзкую песню тоскующей гойки теперь, а ведь с утра только кряхтела да ругалась. Еле бродила по дому, хоть на козлолосюшню её веди да секи там. А тут враз переменилась. И говорит, что вы её облагодетельствовали. Вы ведь, как я про таких, как вы, слыхала, не только людей режете, душите да травите, вы же ещё и лечите, не правда ли?

— Лечат, лечат, — уверенно вмешалась младшая, энергично облизывая леденец своим синим языком, — это они для разнообразия, чтобы карму поправить, — и, уже стоя рядом с Ратибором, продолжила, как бы успокаивая: — Ты не бойся, мы тебя вообще-то не жениться сюда позвали, мы тебя позвали, потому что у папаши нашего нет денег врача к нам позвать. А он мне нужен, — и девочка, видя, что шиноби внимательно смотрит на неё, кивает головой: — Да, да, мне… Вернее, не мне, а моей мамаше, я бы на то и внимания не обратила, поболит, да и пройдёт, но она у меня мнительная.

— И в чём же ваша хворь? — интересуется Ратибор, и тут его посещает одна мысль: «А вдруг заплатят? Да. Это было бы очень кстати».

И вправду денег у него было очень мало, он отдал почти всё своему неожиданно обжёгшемуся кислотой старшему товарищу на лечение, хотя им обоим наниматель выдал по приличной сумме перед дорогой.

— Да вот, — девочка широко разевает рот и показывает ему что-то там. — Вот тут.

— Мне нужен свет, — шиноби пытается разобраться, — но я скажу вам сразу, стоматология — отдельное искусство, ему я не обучен.

Лея подносит ему лампу, и тогда он, чуть оттянув щёку девочки пальцем, всё понимает:

— Но, слава Богу, дело тут простое. Молочный зуб ещё не выпал, и взрослому расти мешает. Сейчас мы это разрешим, мне лишь за инструментами сходить придётся, — говорит он, продолжая заглядывать в синий от леденца рот ребёнка.

— Правда? — радуется мамаша. — Вы всё сделаете?

— Попробую, — отвечает молодой человек и уходит. Возвращается со своим ларцом, из которого достаёт небольшие щипцы.

— А анестезия?! — воскликнула Мория.

— Я полагаю, в ней нужды не будет, — заверил девочку шиноби. — Прошу вас рот открыть.

— Смотри там, не вырви мне лишних зубов, эскулап, — предупредил юношу ребёнок и раскрыл пошире рот.

А дело оказалось простым, едва он смог уцепится за молочный зуб, как тот едва ли не сам отвалился.

— Всё, дело сделано, — сказал Ратибор, кладя зуб себе на руку. — И вот она, причина беспокойств.

— А не больно было, — сообщила Мория, пробуя языком новый зуб.

— Вот, это ваше, — шиноби отдал зуб девочке и повернулся ко всем остальным. — А мне пора уже, не следует хозяев донимать излишним пребываньем.

«Всё равно ничего за такую безделицу они не заплатят. Кровные очень не любят платить гоям. Очень».

— Мамаша, — почти взвизгнула после его слов Нира, — он уходит!

И потом они слаженно, в один голос с Нуит, словно репетировали это, воскликнули вместе:

— А как же мы?

Мать кивнула им: да-да, я помню, помню, — и с улыбкой благосклонности обратилась к молодому человеку:

— Дорогой шиноби, а не могли бы вы посмотреть и Ниру с Нуит?

— Ну, если речь опять пойдёт про зубы… — начал было он, но женщина его остановила:

— Нет, не про зубы, у нас тут другая беда.

— Чирей нас одолевает! — сразу сообщила ему Нуит.

— Под мышкой, — добавила Нира.

— Уже неделю изводит, — продолжила Нуит. — такая подлость, играть нам нет никакой возможности с ним.

— Они так мучаются, — вздохнула их мать. — Может, посмотрите?

— М-м… Болезнь всех жителей болот, — кивал понимающе Ратибор. — Где хляби ядом местности отравят, там и фурункулы всегда. Обычное то дело. Ну что ж, такая хворь мне по плечу, извольте показать.

Нира с Нуит, ни секунды не мешкая и не проявляя никакого стеснения, сняли с себя блузку и подняли левую руку.

— Вот он, — сказала Нуит.

— Играть мешает, — повторила Нира.

«А может, и заплатят хоть что-нибудь. Тут дело уже посерьёзнее, чем зуб. Но сам про деньги я бесед не заведу».

— Они у нас на пианино тренькают весь день, — сообщила Мория. — Одолели уже, из-за их игры у нас барсулени отказываются пороситься. Звери пребывают в чёрной меланхолии из-за ихнего нескончаемого Шопена.

— Заткнись, — прикрикнула на неё Нира. А Нуит добавила весьма вовремя и впопад: — Обезьяна!

Свиньин при том заметил, что выходит у этих голов всё на удивление слаженно. Он даже подивился тому.

«Не иначе, у них, кроме физиологической связи между их головами, есть ещё и ментальная! Удивительная конструкция».

Но пока он размышлял о всяких тонких материях, Нира-Нуит, оставшись в одной нижней рубахе, уже стояли возле него, подняв руку и демонстрируя ему свою подмышку; повернув к шиноби обе головы, они спросили: — Ну, что скажете?

Да, это был знатный фурункул, крупный, глубокий и безусловно болезненный. И тогда Ратибор встал и попробовал лоб одной из голов, у Нуит; он сразу понял, что температура в их организме нормальная, но, понимая, что вторая может обидеться, попробовал лоб и у Ниры.

⠀⠀

⠀⠀ Глава седьмая ⠀⠀

— Ну, эскулап, что скажешь? — интересовалась Мория, крутясь рядом с ним. Она уже почти прикончила свой леденец, и весь её рот был синий. — Большой прыщ?

— Беда не в том, что он велик, а в том, что он глубок. Сам быстро не прорвётся, — отвечал ей Свиньин, трогая воспалённые ткани вокруг фурункула.

— Ой, — воскликнула Нира.

— Больно! — тут же следом отозвалась Нуит.

«М-м. Как любопытно; а значит, что сигналы болевые приходят к ним почти одновременно».

— Вскрывать думаешь? — лезла под руку Мория, она хотела видеть всё, что делает молодой человек.

— Придётся, сам он не созреет долго, — отвечал ей Ратибор.

— А нож у тебя есть медицинский? — не отставал ребёнок.

— Есть, — она, конечно, ему мешала, отвлекала, но он был терпелив. — Он называется ланцет.

— Анестезия? Есть у тебя?

— В наличии, я сам её готовил.

— Яд пиявки?

И тут шиноби взглянул на неё с неподдельным интересом. Девочка была и вправду необыкновенно… любознательна. И безусловно сообразительна.

— Да, яд пиявки, — согласился он и достал нужный пузырёк.

— Ой, — начала причитать Нира, — сейчас больно, наверное, будет.

— Мы так плохо переносим боль, — захныкала Нуит.

— Мы просто не созданы для этого жестокого мира, — продолжала причитать Нира, глядя с ужасом, как юный шиноби макает иглу в склянку с анестетиком.

— Почувствуете только лишь укол, — пообещал им молодой человек и тут же воткнул иглу.

— А-а!.. — заорала Нуит.

— А-а!.. — поддержала её Нира. — Мы не перенесём этого.

— О Господи, — поморщилась старшая сестра. — Какие ж дуры.

— Лея! — одёрнула её мать.

— Всё, нам надо подождать секунд пятнадцать; как анестетик заморозит ткани — приступим к делу, — пояснил шиноби, пряча иглу и скляночку с тёмной жидкостью в свой ларец. — Мне будут надобны бинты иль чистый материал.

— У нас всё приготовлено, мы всё заранее принесли, — сообщила ему младшая из дочерей и сама достала из сундучка в углу моток светлой ткани. — Вот! А иголка с ниткой у тебя есть?

— Здесь не нужны они, — отвечал Ратибор, беря в руки хирургический инструмент. — Такой разрез я зашивать не стану. Он будет мал, затянется он быстро.

— Ну что он там копается? — интересуется Нира, которой ничего не видно. — Когда начнёт же? Я больше не могу уже.

— Уже режет, кажется. — отвечает ей Нуит.

— Режет, режет. — заверяет сестёр младшая. — Всё, взрезал.

— Фу, — морщится старшая. — Какая мерзость.

— Лея! — снова осаживает её мать.

— Мамаша! — снова вопит Нуит. — Чего она? Пусть отстанет.

— Она нас донимает снова! — хнычет Нира.

— Лея! Уйди отсюда, — злится мать. — Или не лезь.

— Всё, — заканчивает Ратибор. — Дренаж тут будет лишний, но зашивать разрез не стоит. Всё скоро кончится, в три дня, даст Бог, благополучно. Теперь нужна вода мне.

Он приклеил кусочек ткани к разрезу, но не плотно, скорее, чтобы рана не пачкала одежду.

— Вода! — восклицает Мория, открывает дверь комнаты и кричит в коридор. — Монька, Монька, ты где?! Господину лекарю вода нужна!

И теперь в её голосе слышалось уважение к «господину лекарю». Глядя, как Ратибор заканчивает дело, девочка сказала ему:

— Я тоже пойду в доктора.

На что её мамаша сделала круглые глаза: что ты несёшь, чадо? И, уловив посыл матери, шиноби произнёс:

— Я б не советовал, их часто бьют.

— За что? — удивилась Мория. Её глаза широко раскрылись. — Врачи людям приносят пользу.

— Ну, если знают как. Всё чаще бьют их за некомпетентность, и за врачебные ошибки тоже. За жадность часто бьют. Я слышал, что одного врача, что не имел диплома, в болоте утопили. Наутро же, когда пришли, нашли один скелет бедняги, его кальмары за ночь обглодали, — рассказал ей шиноби.

— Я получу диплом, — заверила девочка.

— Я в этом не уверен, и к тому же, бить будут не в диплом, а в бубен, — продолжал отговаривать её шиноби.

А мать ребёнка согласно кивала: угу, так всё и есть. И потом добавила:

— Ну и нужно тебе это дурное занятие?

А тут Монька принесла воды в тазу, и шиноби стал мыть инструменты, заодно дезинфицируя их специальным дезинфектором из большого пузырька. Он уже готов был собрать всё своё и распрощаться с матерью и её дочерьми, но в это самое мгновение старшая дочь, милашка Лея, говорит так, чтобы слышали все:

— А у меня ведь тоже есть фурункул.

— Чего? — мамаше всё это сразу не понравилось. — Какой у тебя ещё фурункул? Ты ничего мне не говорила, а теперь вдруг нате вам, фурункул у неё…

— Да как же «нате вам», как же не говорила! — взвизгнула Лея. — Вчерась говорила вам, что мне сидеть больно, сегодня поутру говорила. Чего же вы не помните, маман? Утром был разговор.

— И где он у тебя? — мать смотрела весьма нехорошо на свою дочь.

Тогда Лея наклонилась и сказала ей какое-то слово на ухо.

И лицо матери стало ещё злее, она выпучила глаза на свою старшенькую и махнула рукой:

— Ой, всё, успокойся. Ничего с тобой не случится. Переживёшь. У всех чирьи выскакивают.

И после этих слов шиноби начал складывать отмытый инструмент к себе в шкатулку. Но оказалась, что у Леи характер настоящей принцессы. Она поначалу прищурилась, как будто пыталась что-то рассмотреть в лице матери, сжала губы и потом стала шипеть через них:

— Ах «успокойся»? «Ничего не случится?» Ну, мамаша. Папаша денег ни на что не даёт, ни на ленты хорошие, ни на воду для благоуханий, даже на врача, так ещё и вы! Вы! К нам в кои веки заявился гой-олух, что лечит, не оговорив своих цен заранее, так вы ещё и к нему мне не дозволяете обратиться. Этой мелкой крысе зубы подёргали, этому нашему Тянитолкаю чирей отрезали.

— Мамаша, она опять начала, — захныкала Нира. Но на неё никто не обратил внимания. А Лея продолжала всё так же свирепо:

— А я? А мне что? А мне ни-че-го! Может, маман, я не ваша? Может, я гоями подкинутая?

— Да угомонись ты, какими ещё гоями? — шипит ей в ответ мать, а сама косится на Свиньина. — Чего тебя так распёрло-то?

— Да ничего! — продолжает девица с той же яростью. — Вот теперь, мамаша, зарубите себе на носу, вот возьмите нож и зарубите: как приедет ваш Аарон Цукер с его астмой, — тут она стала кривляться и высовывать язык, изображая, кажется, удушье, — с его дурным папашей, от которого прёт кошками так, что аж глаза ест, так я к ним не выйду. Хоть зовите меня, хоть обзовитесь. За ноги меня к ним тащить станете, так я за каждый косяк цепляться буду. И орать, что презираю всех Цукеров. Всё их вонючее семейство. А если у этого дурака сутулого опять приступ астмы случится, так я у него ингалятор отберу и спрячу.

— Угомонись, припадошная! Перед людьми стыдно. Всю дурь свою выложила как на тарелочке, — мамаша снова косится на Ратибора, который уже понял, что денег за его труды не предвидится, а посему собрал свои инструменты и ждал лишь удобного момента, чтобы попрощаться. Но тут мамаша сдалась под напором свой старшенькой. Опять поглядела на молодого человека и сказала чуть заискивающе:

— Видите, шиноби, как чирьи на тонкую девичью натуру влияют, едва совсем ума не лишают, а у Леи нашей как грудь начала расти, так его всё меньше становилось, иной раз и вовсе полоумной делается. Может, вы поглядите, что у неё там? Может, сделаете что?

Конечно, Ратибор не стал возражать.

«Делай добро, бросай его в воду, не жди награды, и оно к тебе вернётся троекратно».

— Конечно, я погляжу, — отвечает он. Ну, и то, что девушка хороша собой, тоже играло не последнюю роль в его согласии.

И тут в глазах девы поутих пламень ярости, а заискрились огоньки озорства, присущие девицам этого возраста. Она взглянула на мать, а та махнула на неё рукой: да давай уже покончим с этим.

И тогда девушка подошла к шиноби, всё ещё сидящему на стульчике, встала к нему спиной и, улыбаясь скромно и очи потупив, сказала:

— Чирей у меня… сзади.

И стала подбирать юбку свою прямо перед ним. А молодой человек, с детства приученный ничего не пугаться, вдруг начал понимать, где «сзади» у девушки фурункул, и от того его начала потихоньку пробирать паника! Он даже боялся взглянуть на стройные ноги Леи, которые приоткрывала его взору поднимающаяся юбка, у него вспотели ладошки, а сам он стал смотреть на мать девицы: эй, тётя. Это вот так и должно сейчас происходить? Или это какой-то экспромт вашей дщери. А мамаша лишь улыбалась сконфуженно: чего вы на меня-то смотрите. Туда смотрите. Там он, дорогой лекарь, там где-то этот злосчастный Фурункул, а потом и пальцем ему стала указывать: вон там.

А у Леи закончились чулки и наконец появилось нижнее бельё, а потом и оно закончилось, и, чуть прикрытый нижним бельём, немного ниже поясницы, с правой стороны алел прыщ. И чтобы его было лучше видно, дева немного, самую малость, приспустила трусики, чтобы врачеватель смог лицезреть виновника всей этой не совсем обычной ситуации.

А тут в комнате почти в полной тишине, которую некоторые сочли бы гробовой, когда даже самая маленькая из дочерей от удивления не издавала ни звука, раздался что ни на есть смачный плевок.

— Тьфу! — и, словно сжигая всё вокруг презрением и погружая всех присутствующих в тягучую субстанцию неловкости, прозвучал шепелявый голос Нуит: — Стыдобища какая! И всё это перед гоем!

— Позор семьи, — сипло, от сжимающего душу возмущения произнесла Нира. — Хорошо хоть трусы надела.

— Когда успела только? — зло интересовалась Нуит.

— Видно, готовилась подолы задирать, распутная! — и Нира тоже плюнула, как и сестра, с видимым удовольствием. — Тьфу!

Но, странное дело, бойкая, судя по всему, на язык Лея даже и не взглянула на свою сестру-сестёр. Она то поглядывала, поворачивая голову, на мать, то оборачивалась на лекаря, и в глазах её по-прежнему горели искры озорства, ну и некоторого возбуждения.

Да, признаться, наличие белья на девичьем стане юношу несколько успокоило, он-то думал, что в такой глуши даже кровные экономят на белье, но нет. С этим у девицы всё было в порядке. Впрочем, успокоился он не так чтобы «очень». Руки его всё ещё подрагивали, и он был красен, и глаза его едва различали надобное. Но он собрался с духом и, взяв себя в руки, произнёс:

— Ну что ж, фурункул невелик и находится… — он собрался с духом — всё-таки врачеватель, — он ещё не готов прорваться, — и с этими словами решил наконец прикоснуться к коже девушки. — Да, не готов. Раз уж мы его обнаружили.

— Обнаружили! — фыркнула Нуит. — Когда тебе зад под самый нос подсунули.

— Нуит, Нира! — мать погрозила в их сторону пальцем. — Уймитесь. Выгоню сейчас.

— Полагаю, лучше его вскрыть, — закончил шиноби, не обращая внимания на недружелюбные комментарии из зрительного зала. И начал трогать ткани по периметру воспаления.

А Лея, почувствовав эти прикосновения, ещё немного подалась к шиноби поближе, чтобы тому было легче проводить пальпацию, и чуточку нагнулась, чтобы ему было лучше видно.

— А ну не нагибайся, встань ровно! — прикрикнула на неё мать. И дочь послушалась матушку, лишь взглянув на неё неодобрительно.

— Ты глянь, как отклячивает! — осудила поведение старшей сестры Нуит.

И тогда Нира, повернув голову к ней, произнесла с видимым знанием дела:

— Если папаша не выгонит её замуж в ближайшие полгода-год — жди беды.

— Ой, и не говори, нужно, нужно её замуж выдавать, — согласилась с нею Нуит и весьма безапелляционно добавила: — Иначе сбежит с цыганами или ещё с какими бродягами.

— Хоть за Цукера, хоть за гоя, хоть за козлолося. Но замуж, — Нира качает головой, а Нуит заканчивает со вздохом: — А то сестрица наша умом от нерастраченной страсти тронется.

На сей раз Лея всё-таки заметила, что те почти синхронно, в такт и осуждающе качают головами, и прикрикнула на сестру-сестёр:

— А ну, не трясите головами, Тянитолкай! И молчите обе. Врачу работать мешаете. А то мамаша уйдёт, так я вот нахлещу по щам обеим, будете знать. Саламандры безмозглые.

А Нира и Нуит тут же заголосили от обиды и потянули, потянули со стонами и причитаниями привычное своё многоголосие, которое, видно, тренировали годами:

— Мамаша-а, эта лошадь опять за своё! Обзывается!

⠀⠀

⠀⠀ Глава восьмая ⠀⠀

Мамаша пресекла новую волну ругани и завываний, а Ратибор решил, что со всем этим госпиталем нужно заканчивать как можно быстрее. И без лишних разговоров взялся за ланцет, предварительно уколов мягкие ткани девицы иглой с обезболивающим. Он, не обращая внимания на новую, неожиданно вспыхнувшую волну взаимных женских упрёков, вскрыл фурункул, быстро произвёл чистку и уже готов был закончить, когда почувствовал за своей спиной движение воздуха, после которого все разговоры и ругань вдруг стихли, и в комнате повисла такая тишина, что, казалось, от неё даже и свет померк немного.

«Папаша припёрся!», — подумал юноша, но решил, что продолжит своё дело, тем более, оно почти сделано. Он даже не обернулся назад, зная, что хозяин заведения так и стоит в проёме двери, замер там и пока физической угрозы для него не представляет. И шиноби оказался прав, так как звук голоса, больше походивший на замысловатый стон, донёсся именно оттуда:

— Да лучше бы я ослеп.

Это были слова, переполненные мучительной тоской. Ратибор бросил быстрый взгляд на мамашу: та сидела, поджав губы и всем своим видом показывая, что молчать она не собирается и у неё тоже есть что ответить, и она ответит, уж будьте уверены, как только представится возможность.

— Жена моя! — продолжал стонать хозяин заведения. — Что делает этот арс (хулиган) у поднятого подола твоей дочери? Что он там у неё разглядывает?

— Ой, папаша, прекратите трагедию! — обернулась к отцу Лея. — Он нас всех лечит. И меня он лечит, а не рассматривает.

— Молчи, распутная! — рявкнул отец. — Молчи! Я говорю не с тобой, а с твоей пропащей матерью!

И тут уже и мамаша нашла что сказать:

— Если бы ты давал нам деньги на нормального врача, то не пришлось бы нам просить всяких бродячих гоев, чтобы они полечили твоих дочерей! Вот!

— Что?! — заорал папаша. — Да как ты смеешь мне такое говорить?! Ты, что, не знаешь, что я коплю на приданое нашим дочерям?!

«А я предполагал, что этим всё может и закончиться», — думал юный шиноби, старясь не обращать внимания на перепалку супругов.

— Ну всё, — заговорила стоявшая рядом с Ратибором младшая дочка Мория и достала новый леденец. — Уважаемые слушатели, сейчас вы услышите семьсот тринадцатый акт знаменитой драмы «Женщина, ты оскорбляешь меня в моём доме! А я отдала тебе лучшие годы жизни, прожив с тобой всю молодость в этой дыре!».

И девочка была права, обычный семейный скандал занялся с необыкновенной быстротой. И возгласы вопиющего папаши доносились до него как будто издалека:

— Как ты могла… гоя… О Элохим… гоя… попустила… Азазеля… Какой он на хрен лекарь… гой. Подол… дочери… на выданье. А если узнают… Что скажут люди… Позор мне… Позор тебе… Мать моих детей…

И тогда Свиньин поторопился закончить работу и убраться из комнаты, бочком, бочком, и испарился в районе двери от греха подальше, чтобы хозяин, не дай Бог, его не выгнал на ночь глядя на улицу.

Оказаться ночью в хлябях. О, это серьёзный вызов даже для очень опытного человека. Ночной туман укрывает всё вокруг, видимость близка к нулю, а ветоши летают беззвучно, и щупальца гигантских кальмаров на дороге не разглядеть, как, впрочем, и самой дороги.

Однолапые жабы, серая паутина, камышовый стригун, воробьи-людоеды и многие другие гады, активизирующиеся к ночи, ждут путников у дорог. И это не считая сущностей, которые даже не описаны в путеводителях, так как болота в этих местах до конца не изучены.

Не-ет, уж чего-чего, а оказаться в болоте ночью молодой человек точно не хотел. Поэтому, не дожидаясь окончания дискуссии, он собрал свои инструменты и с ларцом под мышкой, подобно невидимке выскользнул из помещения, оставив семейство выяснять отношения.

Впрочем, он понимал, что папаша, раскалённый беседами с мамашей, может, обуреваемый своей обидой, что гой, пусть даже и по медицинским причинам, заглянул под подол его дочери, прийти к молодому человеку и попросить его на выход, но тогда шиноби потребует у него назад свои деньги. И это был веский аргумент для успокоения, и вправду: какой кровный захочет возвращать деньги?

В общем, шиноби вернулся к себе в комнатушку, зажёг лампу, достал из торбы свою книгу по анатомии и уселся на кровать. Ему потребовалась всего минута, чтобы при помощи дыхательных практик отринуть волнения и переживания и вернуть себе спокойствие, после чего он принялся за чтение.

Но почитать про комплексную работу мышц малого таза ему не дали и половины часа. Из-за кривой двери донеслись шаги, и он сразу понял, что к нему идёт Монька. Так оно и вышло.

— Барин! — она постучала по двери. — Барин!

— Входи. Чего тебе не спится? — спросил шиноби, отрываясь от книги. Он уже начал думать, что ему всё-таки предстоит неприятный разговор с хозяином насчёт выселения.

А Монька вдруг и говорит:

— Барыня велела переселить вас в лучший номер.

— В лучший номер? — признаться, юноша был растерян. Вот такого поворота событий он точно не ожидал. Но тут же у него возник вопрос: — А хозяин что?

— Хозяин? — служанка с горечью махнула рукой. — Молиться побежал. Башку свою уже полотенцем своим накрыл и закачался, забубнил что-то там своё, святое. Это теперь часа на два. У него завсегда так, как с женой полается, так молиться бежит. Одно слово — малахольный. Так что идите в хороший номер. Там такая кровать… у-у, что ты! Даже смотреть на неё, и то удовольствие, а уж лежать… Да и комната сухая, протопленная, без мокриц проклятых. А тут всю ночь их на себе будете ловить.

— Нет, не пойду, — вдруг отвечает ей на столь лестное предложение юный шиноби. — Хозяин, вдоволь намолившись, к ночи вдруг решится меня выгнать. Я не люблю ночные переезды.

— Ничего он не решится, — Монька с презрением машет рукой, — его слово против слова барыни. Чего он там ещё решится. Вот. Как хозяйка скажет, так и будет. Идите, идите, барин, не пожалеете.

Он немного подумал, но служанка продолжала настаивать. И тогда шиноби согласился.

«Делай добро, бросай его в воду»..

А комната была и вправду хорошая, чистая. И кровать, и лампы, и большое вымытое окно, и простыни на кровати сухие — всё в ней имелось. Ещё и дверь закрывалась плотно. И на задвижку.

«А вот это помещение, наверное, стоит тех денег, что я отдал хозяину».

Он расставил вещи и попробовал кровать. О да. Монька его не обманула. Юноша заглянул под матрас. И ни одного пятнышка от клопа, ни одной мокрицы не увидел.

«Кажется, это будет отличная ночь».

Он провёл рукой по мягкому покрывалу и уселся на кровать. Устроился поудобнее и снова взял свою книгу. Молодой человек ещё бы что-нибудь съел сейчас, полакомиться в таком комфорте сам Бог велел, но у него осталось всего несколько слив и кусочек хлеба, то был его завтрак, так что…

И тут он снова услыхал за дверью шаги.

«Монька? Нет, шаг шаркающий у неё. Хозяин? Тоже нет. Тут обувь с каблуками. И у идущего по коридору шаг короток, идёт там не мужчина. Из женщин кто-то, старшие то сёстры или сама мамаша?».

И тут в дверь. Нет, не постучались. Скорее поскреблись. Свиньин снова отложил книгу и подошёл к двери.

— Кто там? Я спать уже готовлюсь.

— Откройте, шиноби, — просипели из коридора.

Признаться визита этого человека, или людей, он никак не ожидал. И засов молодой человек не отодвинул.

— Госпожа Нира, госпожа Нуит. Что вам угодно?

— Откройте, у нас всё болит! Надо, чтобы вы посмотрели.

— Болит? Посмотрел? — честно говоря, Ратибор после сцены, что закатил папаша на операции, очень не хотел, чтобы одну из своих дочерей хозяин обнаружил в его комнате. — И что же у вас там болит?

— Всё! — неожиданно громко объявила… кажется, это была Нуит. — Пустите нас, — а вот это была Нира. — Чего же вы через дверь, как с цыганами, с нами разговариваете, откройте, и мы вам покажем и скажем, где у нас болит.

Дурацкая ситуация.

— Ну открывайте. Ну открывайте же. — доносятся из коридора голоса, и кто-то настойчиво скребёт дверь.

И шиноби всё-таки открывает им дверь. И, наивно полагая, что удержит её-их на пороге, ошибается. Две головы на одном теле буквально ввалились в его комнату, сами захлопнули дверь, сами задвинули засов.

«Это не к добру!».

А Нира и Нуит словно специально решили ухудшить его положение, направились к его кровати и бесцеремонно уселись на покрывало. С ногами.

«Ну уж нет. Я теперь от двери не отойду! Уж лучше бы пришла Лея! У неё такой красивый… стан!».

Ещё немного подумав, он отодвинул засов и открыл дверь. И остался стоять около неё. Чтобы даже из конца коридора его было видно.

— Это вы зачем дверь растопырили? — шепеляво поинтересовалась Нуит.

— Тут спёртый воздух, свежего воздуха впущу, — соврал Свиньин.

— Воздух! — хихикнула сообразительная Нира. — Да они папашу нашего боятся, от харассмента берегутся.

— Да не бойтесь, мы здесь не для этого, — заговорила Нуит. А сама так подозрительно улыбается, что шиноби начинает опасаться ещё больше. — В этом смысле вам нашу Лею избегать надобно, это у неё свербит чрезвычайно, а мы к вам пришли по-другому делу.

«По другому делу?».

Вот чего точно он не хотел знать, так это сути дела, по которому головы решили с ним поговорить.

— Ночь на дворе. Быть может, перенесём беседу мы на утро?

— Нет, не на утро. Завтра поутру вы сбежите, пока мы спать будем, и потом жди такого, как вы, ещё пять лет, — твёрдо возразила ему Нира.

— Ну хорошо, — нехотя согласился шиноби. — Давайте говорить, но только поскорей суть дела излагайте.

И тут правая рука Ниры-Нуит лезет к себе под кофту и из природного женского тайника достаёт кулончик на цепочке. И всё это из золота. И протягивает это шиноби.

— Поглядите, — предлагает Нира. — Это золото.

— Да, мы весной на ярмарке были, — продолжает вторая голова. — У одного жулика справлялись, он согласился дать за это пять шекелей.

— Рискну предположить, что стоит это больше, — заметил шиноби.

— Да? — обрадовалась Нуит. — А сколько? Не знаете?

— Я в ценностях не сильно разбираюсь, но если в ярмарочный день пять шекелей предложит вам торговец ловкий, то в честной лавке ювелирной вам вдвое больше предложить должны.

Головы переглянулись: понятно тебе? И Нуит продолжила:

— Мы вам это золото отдадим.

— Если устроите нам одно дельце, — заканчивает за сестру Нира.

⠀⠀

⠀⠀ Глава девятая ⠀⠀

— М-м… Вы мне работу предложить хотите? Скажу вам сразу «нет», — «Папашу, видно, порешить хотят. Хотя и старшую сестру они не очень любят!». — Признаться вам хочу, одним уже я делом озабочен. Второе брать — не в правилах моих. Да и вообще не в правилах шиноби. Я не из тех, что всё мешает в кучу.

— Это золото! — напомнила ему Нира и опять показала цепочку с кулоном. И добавила, как будто он не понял и ему нужно всё разъяснить: — Золото!

— Все шиноби жадные! — зашепелявила Нуит. — А дело-то плёвое. Нужно всего-навсего одного убогого зарезать, — она даже показала, как это делается, проведя рукой по горлу. — Раз. И всё, он трупик, а золотце у вас в кармане.

«Рашь… И вщё…».

При её-то дефекте речи и её костлявой руке пианистки, при их двух головах на кривом торсе, всё это выглядело и звучало весьма зловеще.

«Как у заказчиков всегда всё просто».

— И чем не угодил вам тот убогий? — поинтересовался шиноби, обдумывая следующую форму отказа, так как первая на сестёр действия не возымела.

— А тем и не угодил, что убогий. Это Рафаэль Скуловский, он дурачок в своей семье. Он грызёт ногти. У него слюни текут. — пояснила Нира, с презрением морща нос.

— То веская причина для убийства, — произнёс с едва заметным скепсисом Свиньин.

— Он олигофрен с подтверждённым диагнозом, — продолжила Нуит, морщась с омерзением, — он ковыряется в носу и съедает, что наковыряет.

— Определенно, это мерзко, — продолжил шиноби, усмехаясь. — Терпеть такое всем невыносимо, достоин смерти — од-но-знач-но.

— Он наш жених! — воскликнула Нира.

— Папаша их договорился с нашим, что через год у нас будет свадьба, — Нуит негодовала и говорила весьма зло. — Решили наши глубокоумные родители скрестить ежа с ужом и посмотреть, что, нахрен, из этого получится.

— Гольцманы и Скуловские выводят новый вид! — едко заметила Нира. — А Скуловские и рады, потому что за их патентованного дурака в округе никто идти не хочет.

— Даже бесприданницы! — добавила Нуит с ненавистью. — А нам деться некуда, его папаша так и сказал: у вас двоих, дети мои, на двоих будет как раз две головы, так как у моего сыночка башка не уродилась, зато у меня водятся деньги.

А Свиньин с интересом заметил, что на левой руке Ниры и Нуит пальцы сжались в кулачок от злобы, а вот правая рука теребила воротник кофты.

«Интересно, интересно. А как в их теле распространяются сигналы? Боль они, кажется, чувствуют обе, но вот какая из их голов у них отвечает за приказы от мозга к мускулам? Или каждая дублирует другую? А если дублируются, то как сигналы синхронизируются? Ходят они почти ровно, двигаются естественно, а значит, приказы мышцы получают одновременно, и они идентичны. Иначе её трясло бы при ходьбе, как при эпилепсии. О! Как всё интересно!».

Да, ему действительно было интересно, но вот только завтра его ждала нелёгкая дорога и очень ранний подъём. И поэтому он решил заканчивать этот разговор:

— Жених вам ненавистен этот, или замужество вообще вас не прельщает?

Они переглянулись и не ответили сразу, хотя поболтать головы любили. Ратибор понял, что сейчас они ему что-то важное скажут. И молодой человек не ошибся.

— Мы хотим быть артистками, — сообщила Нуит.

— Да, играть на пианино, — добавила Нира.

— И петь, — прошепелявила Нуит.

— И петь, — кивнула Нира. — Вы полонез Огинского слыхали?

— Я… — начал было шиноби, но Нуит его перебила:

— Сейчас мы вам споём, — они вскочили с кровати и вышли шагом картинным, каким выходят на сцену — ну, в их представлении, — на середину комнаты. — Сейчас вы обалдеете!

И так их выход был удачен и ладен, что Ратибор снова подумал: «Так какая голова всё-таки руководит их движениями?».

— Обалдеете! Точно, — поддержала её сестра. — Наши родственники не понимают нас, не любят слушать…

— Глушь! — убеждённо высказалась Нуит. — Дикие люди. Дети болот.

— Деревня! — продолжала Нира. — Вы-то другое дело, вы из самого… — название населённого пункта она произнесла с придыханием, — Купчино! Вы вон и очки носите зелёные, и занятие у вас… людей резать…

— Благородное, — вставила Нуит.

— Сразу видно, — продолжала Нира, — вы — культура. Вы оцените. Слушайте!

Потом они сделали рукой тот жест, который делают певцы на сцене, как бы приглашая публику к прослушиванию, изобразили сценическую улыбку, несомненно отрепетированную перед зеркалом и…

Но прежде, чем они запели, он успел вставить:

— Остановитесь… Стойте, вас прошу, не начинайте. Ночь на дворе, и времени не много, давайте к сути дела перейдём. Известно нам, что замуж вы не рвётесь, известно нам, что музыкой полны вы. Вот вам вопрос: зачем последний свой ресурс, — он указал на цепочку с кулоном, что сёстры всё ещё держали в кулаке, — потратить вы хотите на убийство? Ведь вам оно не даст, по сути, ничего, на шаг к мечте вас даже не приблизит.

— А на что же нам его потратить? — теперь Нуит была заинтересована и больше, слава Богу, не собиралась петь.

— Бежать вам надо и в лучах софитов блистать на сценах, здесь вы пропадёте, а там вам будет зал рукоплескать; ну а жених ваш, — он небрежно машет рукой, — пусть пускает слюни, других невест пусть беспокоит дальше. Вы будете в овациях купаться и принимать от публики букеты. У вас служанки будут, и лучшие портные вам платья будут пошивать, обеды, вина всякие и многое другое — всё будет вам доступно в прекрасном городе богатом. Ну, скажите мне теперь: что вам за дело до олигофрена? Пускай себе живёт, а вы свой золотой ресурс потратьте на себя.

Глаза дев остекленели, рты раскрылись сами собой, а взгляды были устремлены куда-то в потолок — ну, или в прекрасное будущее. Как он закончил, в комнате повисла тишина, и молодой человек буквально чувствовал, как рождаются в двух головах на одном теле картины одна радужнее другой: овации, платья, букеты, еда…

И вот теперь шиноби не торопился; он, конечно, желал выпроводить их из комнаты побыстрее, но хотел, чтобы они созрели и больше не докучали ему просьбами и пением.

И тут ожила Нира, она повернулась к Нуит и спросила:

— А когда дилижанс до Красного села?

— Так по четвергам у нас тут останавливается, — напомнила ей Нуит. — А от Красного села до Купчино далеко?

— Болот там нет, там чистый воздух, полдня пути пешком, не больше, — сообщил девицам шиноби.

— И болот нет, — заворожённо произнесли друг за другом сёстры.

Да, кажется, они прямо на его глазах созревали для побега. И тогда молодой человек решил их предупредить, немного предостеречь:

— В виду имейте, в городе есть цирк, и вам людей подобных в те цирки приглашают… поработать. И платят хорошо, как я слыхал.

— Кем поработать? — сразу спросила Нуит. — На пианино нужно играть?

— А платят сколько? — интересовалась Нира.

— Расценок я не знаю точных, — отвечал им Свиньин. — А вот работают они… Ну, не игра на пианино их главная работа. Ах, как бы вам сказать… — он не сразу находит нужного выражения. — Работают в том цирке они людьми… Неординарными. Там есть и баба с бородой, и настоящий негр, что не намазан ваксой. И карлик есть трёхногий.

— Трёхногий карлик! — воскликнула Нуит. — Как интересно! И что, у него и вправду три ноги есть?

— Я ногу третью ногою б… не назвал, — как-то уклончиво отвечал Ратибор. — Скорее это орган половой, но вот длиной он сантиметров сорок, из-за того его прозвали так. И на афишах так и пишут: «Трёхногий человек». И публика идёт смотреть на это, и «ногу» ту свою тот карлик показывает всем охотно, овации и восхищения изрядно собирая. И кассу тоже.

Девицы рты свои так и не закрывали, их воображение работало на полную мощность, и всё услышанное, как и положено молодым женщинам, они теперь старались представить визуально и, кажется, представляли это в самых, самых ярких красках. Возможно, от этого их глаза едва не выпадали из орбит, а Нира ещё и бормотала тихо:

— Там ещё и негр настоящий есть?

— Но я хотел бы вас предостеречь, — попытался вернуть их в реальный мир шиноби. — То место для девушек небезопасно. От цирка от того держитесь вы подальше.

— Это почему ещё? — прошепелявила Нуит, возвращаясь из прекрасных мечтаний в комнату трактира.

— Боюсь, что импрессарио, подлец, вас может… — он опять подыскивал правильные слова, — втянуть вас может в гнусные дела.

— В какие ещё дела? — сразу заинтересовались девицы. — Что значит гнусные?

Тут он снова начал подбирать слова, чтобы подготовить девушек к неприятным фактам мироздания:

— Ну, понимаете… наш мир несовершенный… устроен так, что женщин иногда… Есть подлецы такие, что женщин принуждают к… связям…

И вот теперь они перестали летать в облаках, смотрели на него и слушали его очень внимательно, и после того как он закончил свою фразу, Нуит уточнила:

— Это к каким ещё связам? К сексуальным, что ли?

— Да, про них я вам и говорю, — с некоторой неловкостью согласился молодой человек.

И тогда головы повернулась друг к другу и несколько секунд друг на друга смотрели, и в одном этом взгляде, как подметил шиноби, информации было больше, чем у простых людей в пятиминутном диалоге, а потом Нира и спросила:

— А адресок этого цирка не подскажете?

— Адресок? — тут уже шиноби удивился. Удивился так, что позабыл высокий слог. — Так это шапито, у него нет постоянного адреса. Он выступает по ярмаркам и концертам. Это цирк уродов Рувима Багульского. Его в городе все знают. А зачем же вам его адрес, я же говорю, вам нужно держаться от него подальше.

Но головы опять повернулись друг к другу и его, кажется, уже не слушали, а Нира произнесла задумчиво:

— Дилижанс, значит, у нас в четверг…

— В четверг, — подтвердила сестра.

— Нужно собирать вещи, — продолжала Нира.

— И еду, — напомнила ей Нуит.

— Точно, — Нира подняла палец. — И еду.

И, больше даже не взглянув на молодого человека, она-они направились к двери, о чём-то тихо переговариваясь.

— Успехов вам желаю, — сказал Ратибор, когда они выходили из его комнаты. Но девицы даже не повернулись к нему, чтобы попрощаться, так были увлечены.

«Заняты. Ну и славно, а олигофрен-жених пусть живёт себе».

Он запер за ними дверь. Жаль, что у него теперь не осталось времени на чтение. Молодой человек разделся и, прежде чем улечься, сделал несколько расслабляющих мышцы спины упражнений и несколько раз медленно и глубоко вздохнул, намеренно вызывая зевоту. Вот теперь он был готов ко сну. Спокойному и глубокому. Он улёгся в кровать.

«О, а Монька-то не обманула. Это, кажется, лучшая кровать, на которой мне довелось когда-либо спать».

Да и что там говорить, он всю свою жизнь спал либо с матерью в каморке при библиотеке, на узенькой дощатой кровати, либо в помещении, больше напоминающем монашескую келью. Да, именно там, в той келье, пока был на обучении у своего учителя, он и проспал девять лет. Без матраса, а вместо подушки используя обёрнутую в дерюгу чурку. Ещё были полати в барских домах, дурные кровати в дешёвых комнатах полусгнивших трактиров, вот, в общем, и всё. Поэтому эта кровать и была лучшей в его жизни.

Он уже начал потихонечку погружаться в сон, и мысли его стали приобретать причудливые формы и заканчиваться несуразицами, но тут в коридоре снова послышались шаги. И, вспомнив, что сейчас он тут единственный постоялец, Ратибор сразу насторожился, позабыв про сон.

«Нет, не Монька, и не хозяин, и не Нира с Нуит».

Поступь этих людей ему была уже знакома. И натренированное ухо его не обмануло. Шаги были лёгкие, но уверенные, не мужские, не шаркающие и не короткие.

«Неужели Лея? Ну а кто ещё… Это несомненно женщина… Ну не мать же семейства!».

Да и в дверь его постучали без всякого стеснения. И когда шиноби встал и подошёл к ней, он почти знал, чей услышит голос; тем не менее он спросил:

— Кто там?

— Это я, — ответила Лея, видимо, полагая, что этих двух слов будет достаточно для начала разговора. Мол, по голосу узнаешь.

И тут сердце юноши словно с ума сошло. Все его дыхательные практики, все его упражнения по расслаблению перед сном сразу пошли прахом… Пошли? Да нет… Полетели. Ведь как только он услыхал этот голос, как только услыхал… И в представлениях его тотчас начала выплывать из недр памяти прекраснейшая из всех картин, которые он только видел в своей жизни, а на картине той красовался наипрекраснейший девичий зад, подтянутый и, что называется, сбитый, который, выгодно подчеркивая его, обтягивало нижнее бельё с лёгкой резинкой, которую ему пришлось чуть опустить, чтобы произвести операцию.

И в жилы его, в его кровь тут же хлынули жутчайшие коктейли из отборнейших гормонов, да ещё в таких количествах, что взорвали бы голову и взрослому мужчине. И непонятно, где он взял силы, что не отодвинуть тут же с лязгом засов и не распахнуть дверь, чтобы увидеть ту самую, что послужила причиной его необыкновенного возбуждения. И всё-таки он устоял перед спонтанным и необдуманным желанием и… не открыл ей дверь, а, собравшись с духом, ответил голосом, который был не очень твёрд:

— И что вам нужно, Лея, госпожа?

— Дверь-то откройте, лекарь. Мне, что, из коридора с вами разговаривать? — донеслось из-за двери, и в голосе девушки отчётливо проступали нетерпение и укоренившаяся привычка капризничать. И снова кровь забурлила в юноше, прилила к лицу и даже к ушам. И ему снова пришлось выжидать несколько секунд, приводя себя к обычному своему хладнокровию. Ну, насколько это было, конечно, возможно в эту минуту. И дверь… не открыл, а лишь сказал:

— Говорите, что вам угодно, госпожа Лея.

— Да мне угодно, чтобы вы взглянули… Болит у меня, — почти раздражённо произнесла девица и для убедительности ещё пару раз постучала в дверь.

— Что у вас там ещё болит? — интересовался шиноби, но двери не открывал.

— Да откройте уже, — раздражалась девушка всё больше, теперь она начала дверь ещё и дёргать. — Мне нужно вам показать рану.

— Мне нет нужды её смотреть, — тут уже Ратибор полностью взял себя в руки. — И ничего у вас там болеть не может. Идите спать, госпожа Лея, пока на шум не сбежались ваши родители. А если вас и вправду беспокоит что-то, приходите с матушкой.

— Что? — за дверью вдруг стало тихо. — С матушкой? — потом некоторое время в коридоре висела пауза, а затем послышалось: — Ну и дурак ты, шиноби!

И уже после стали слышны удаляющиеся шаги. Свиньин ещё несколько секунд стоял у двери.

«Надеюсь, что младшая из сестёр уже спит».

И он направился к своей кровати. Улёгся в неё, в удобную, и ещё долго, минут пять или шесть, не мог заснуть, потому что размышлял о том, что могло бы произойти, если бы он проявил слабость и открыл бы дверь. И у него было чёткое понимание того, что это могло привести к неприятным последствиям, которые могли повлиять на успех его предприятия. На выполнение первого в его карьере задания. Задания безусловно важного, в котором волею судеб ему выпала честь стать единственным актором^[6]. И, явственно осознав это, юный шиноби наконец уснул.

⠀⠀

⠀⠀ Глава десятая ⠀⠀

Здесь, конечно, нужно было соблюсти баланс. Ему не терпелось выйти пораньше, он не хотел встречаться с хозяином трактира и всей его замечательной семейкой, особенно видеться с Леей. Почему-то он испытывал чувство неловкости, или даже лёгкого стыда, лишь от одной мысли, что они встретятся. Но, в то же время, выбираться из теплого дома в сырость хлябей и тащиться по грязи в тумане и в темноте, ну, как минимум, небезопасно. Хотя что там кривить душой… Это по-настоящему опасно! В общем, встал он рано и около часа занимался самоистязаниями в виде утреннего комплекса физических упражнений, после которого ополоснулся в тазу с водой, не спеша позавтракал, осмотрел свой костюм, который благодаря усилиям Моньки был абсолютно чист. После шиноби оделся. Да. Костюм, как и положено, за ночь не высох — а что тут, в болоте, могло высохнуть, если не висело у печи? Впрочем, влажная одежда его не пугала, и он стал осматривать вещи в торбе.

Но и они были в порядке. У него ничего не пропало. В общем, можно было уже идти, но за окошком чёрным маревом висела жуткая смесь ночной тьмы и предрассветного тумана, в которой что-либо рассмотреть было абсолютно невозможно: хляби — чему тут удивляться.

«Потом просто побыстрее пойду», — решил он, отходя от окна, скидывая торбу с плеча и доставая из неё остатки съестного. Хлеб, сливы… Но он поторопился, так как за дверью он услыхал шаги, а затем и стук в дверь. Били, очевидно, ногой, но он знал, кто там за дверью и поэтому не волновался, тем более что тут же раздался и голос:

— Барин, утра доброго, завтрак вам.

«Завтрак? Вот так да!».

Признаться, он был удивлён и тут же распахнул дверь. Конечно же, это была Монька, она пролезала в дверь, неся перед собой поднос.

О, это был не сырой хлеб с горьковатыми сливами. Это был настоящий завтрак, какие едят кровные. Тут была и каша из озёрного овса, обильно сдобренная рыбьим жиром, шпажка с шестью маслянистыми мидиями, зажаренными на открытом огне, целый пучок мочёных стеблей осоки, солёных и перчёных. И даже небольшая чашечка с нежными побегами лотоса. Лакомство. Ну, правда, тоже консервированных. И ко всему этому на подносе было два увесистых куска отличного поджаренного овсяного хлеба и большая пиала с чаем-болотником. В общем, завтрак был не только питательный, но и весьма изысканный.

— Вам, барин, — говорит служанка, ставя поднос на столик.

— А неплохо живут трактирщики в этой глуши, — заметил Ратибор, разглядывая кушанья.

— Ой, да что вы! — махнула рукой Монька. — Такого они не жрут, кашу трескают по утру, да чай хлыщут, да хлеба малость, это просто вы барыне приглянулись, вот она и велела, — тут служанка указывает пальцем на лотос. — А вот это от меня. Уберегла я от Тянитолкая. Уж больно они охочи до лотоса; если банку откупорили — всё, — она машет рукой. — Непременно сожрут. А я вот спрятала от них на праздники, и вот видите, барин, пригодились.

— Спасибо тебе, добрая женщина, — говорит Свиньин, усаживаясь за столик. — И барыню поблагодари за её радушие.

— Хорошо, скажу ей; она мне давеча и говорит: как хорошо, Монька, лекаря в семье иметь, даром что гой, всё одно хорошо.

— А у вас-то… — Ратибор берёт в руки чашку с чаем, — как ваша спина?

— О Господи, — служанка молитвенно сложила руки, — не поверите, барин, за столько лет я так спала… Как в детстве. И даже не кольнуло за ночь нигде, и всё утро кручусь… Спина как новая.

— Ну, и прекрасно, — сказал молодой человек и принялся за завтрак.

Он съел, конечно, не всё, еды было слишком для него много; мидий и, конечно же, лотос он спрятал в свой туесок для еды. А когда закончил, то мрак за окном уже превращался в серость. В общем, можно было потихоньку выходить из дома.

И, конечно же, у выхода из трактира, у дверей, ему снова повстречалась Монька и… зачем-то вставшая в такую рань Лея. Девушка была в ночной рубашке и шали, накинутой сверху, и если на его прощание служанка едва ему руки не целовала, то девица даже не поглядела в его сторону, разве что глаза скосила с вызовом, и то всего на секунду, ни слова при том не произнесла, но и без ненужных слов, одним лишь вздёрнутым носом показала этому бродяге, что презирает его, как не презирала никого в своей жизни. Никого!

Как это ни странно, но почему-то это немного задело Ратибора. Он ведь не сделал ей ничего плохого. Впрочем, он, в свои четырнадцать лет, ещё не очень хорошо понимал женщин, если вообще хоть немного понимал их. Монька открыла ему дверь, и он словно нырнул во влажную пелену рассвета. Ну, хоть холодно не было, и то хорошо. А на дворе шиноби увидал то, что его порадовало: там, у одного из сараев, стоял знакомый ему тарантас с накинутой на него дерюгой. Значит, торговец с еретиком добрались сюда и находятся сейчас в безопасности. И когда он проходил мимо тарантаса, из-под дерюги донеслось:

— Эй, какая сволочь тут бродит? Эй, ты… Кто тут? Дайте мне чаю горячего, я продрог. Хлеба дайте… Позовите эту скотину… Слышите? Позовите моего мучителя! Пусть выпустит меня, мне надо по нужде! Слышите меня, чёртовы ублюдки?

Ратибор прошёл мимо, ничего не отвечая ему, причём стараясь пройти быстрее — он никак не мог помочь бедолаге.

⠀⠀

Свиньин поначалу не торопился, видимость была такой, что ему нужно было присматриваться, чтобы случайно не сойти с дороги в болото. Посему он шёл весьма не спеша, в ватной тишине рассветного тумана. И правильно делал, так как, отойдя совсем недалеко от трактира, он нашёл пару толстых щупалец, что выбрались из хляби и лежали в луже, плохо различимые.

Так охотились гигантские кальмары. Ему пришлось освободить от футляра наконечник копья и с помощью него «попросить» кальмара убрать свои конечности с дороги. Кальмар обиделся и стал активно ворочаться в грязи, разбрасывая остальные щупальца, что называется, наудачу в надежде зацепить ими обидчика. Но Ратибор был хорошо знаком с повадками этих опасных существ и, отойдя в сторонку, конечно же, избежал ненужных контактов. Хотя брызг грязи ему избежать не удалось. После того как кальмар убрался от дороги, он очистил наконечник копья от крови моллюска и пошёл дальше.

А утро потихоньку брало своё, и дальше дорога шла вверх, грязь отступала от обочины всё дальше, становилось суше. Когда наконец настало настоящее утро, тучи стали особенно тяжелы и черны, и из них начал накрапывать обычный дождь, который в хлябях днем почти и не заканчивается. В общем, всё было как всегда. А ещё через час на пригорке завиднелась деревенька.

И он, ещё не дойдя до указателя, что криво торчал возле дороги, уже догадывался, что это, должно быть, Малое Варево.

То есть до поместья мамаши Эндельман, до её резиденции Кобринское, осталось — ну, если карта не врала, — меньше сорока километров, которые шиноби собирался преодолеть до конца этого дня. Юноша был уверен в своих силах и рассчитывал добраться до Кобринского за восемь часов.

Но у самой деревни его увидала девчушка лет десяти, что копалась в грязи у забора, ловила с небольшого мыска на верёвку с крючком кальмаров на прокорм барсуленей. Она тут же забросила своё занятие и, задрав грязный подол, кинулась в деревню с криками. Причём кричала она пронзительно громко:

— Синоби! Синоби к нам тащится! Ой-ой… Синоби!

В общем, встреча с местными ему была гарантирована. Ратибор собрался: кто его знает, что там у них на уме и как они к нему отнесутся. Впрочем, простой люд всегда был к представителям его профессии, как правило, благосклонен. И он ускорил шаг, тем более что молодой человек собирался в этой деревеньке немного передохнуть, выпить воды и перекусить, если, конечно, удастся. Но теперь ему показалось, что отдохнуть тут не придётся. Везде стояла какая-то кутерьма. Меж кривых лачужек с покосившимися заборами пробегали женщины, а из-за кривых палисадников выглядывали дети всех возрастов. Во всём виделась какая-то суета и тревога, и многие взгляды были устремлены к нему. И тогда он подумал, что надо бы ему это сельцо пройти побыстрее, и, несмотря на некоторое утомление, тем не менее прибавил шагу. Но как он ни торопился, проскочить мимо жителей этого места у него не получилось.

— Синоби идёт! — неслось от двора ко двору, опережая его бодрый шаг. — Синоби тащится!

И благодаря этому звуковому оповещению, опережавшему его физическое перемещение в пространстве, из дворов стали выбегать дети и женщины и с любопытством смотреть на Свиньина.

А вскоре он увидел, как из одного проулка к нему навстречу вышел человек в окружении нескольких детей; человек был, судя по его чёрной жилетке и чёрной шапочке, из кровных, а дети так и галдели вокруг него:

— Вон он… Вон тот синоби… Сюда прётся.

«Интересно, что им нужно?».

На всякий случай Свиньин подтянул пояс и потёр ноги одну об другую, проверяя завязки на сандалиях. Но его предосторожности оказались напрасны, так как человек, окружённый детьми, ещё издали, шагов за десять до юноши, стал тянуть ему руку для рукопожатия, приговаривая:

— Господь услыхал мои молитвы! Как хорошо, что ты тут появился, дорогой друг!

И это была не та ситуация, которая устраивала бы молодого человека. Было понятно, что людям в этом селе что-то от него будет нужно. Вот только задерживаться здесь ему было нельзя, так как до ночи он мог не успеть добраться до последней точки своего пути.

А человек, небритый и в шлёпанцах на босу ногу, уже вот он… Да, по виду он кровный, но значка на жилетке никакого нет. Почему? И этот человек тянет к Свиньину руку.

— Как вовремя ты появился, парень! Как вовремя…

И пришлось шиноби эту руку пожать — правда, перчатку он снимать не стал. Юноша был подготовлен ко всяким фокусам, так что ухо держал востро.

— Меня зовут Белкин, — представился человек. — Я в здешних местах смотритель от мамаши Эндельман.

— Ратибор Свиньин, шиноби, — ответил на приветствие юноша, он думал, что, как и всякий другой кровный, Белкин сейчас начнёт удивляться такой неблагозвучной его фамилии, но на сей раз он ошибся, мамашин смотритель и ухом не повёл, а быстро продолжал:

— Друг, выручай… У нас беда, сами не сладим, а полицейские сказали, что смогут прислать команду только через три дня, понимаешь? А он сейчас нашего Трифона переварит, за три дня уже и семена даст…

И этот Белкин ещё и не договорил, а Ратибор уже понимал, о чём идёт речь и, зная тему, может быть, даже лучше, чем смотритель, уже сделал для себя выводы.

«Нет, за три дня бродячий бамбук человека не переварит, да и мало этому растению одного человека, чтобы отрастить коробочки с семенами. Нужно три-четыре трупа для удобрения и неделя для роста семян. Неделя, а то и полторы».

И уже начал думать, как побыстрее отказать этому представителю и уйти отсюда. Но Белкин бубнил, почёсывая свою трёхдневную щетину:

— Поле дальнее, мы его мидией засеяли и недели полторы там не появлялись, а там ещё ивами края поля порос, он там и спрятался, в общем, мы его проморгали… Вымахал уже, тварь, метров на пять, а сегодня пошли мужики кальмаров побить и наловить лангустов на продажу, а он одного мужичка и убил… Понимаешь? Мужики говорят, что с первого удара прямо в темя его хлопнул, пока тот собирал лангустов, — тут Белкин резко вмазал рукой. — Раз… Щёлкнул, и всё, насмерть… Сразу наповал…

— Друг мой, шиноби кодекс повествует, что должен вам я обязательно помочь, — начал Ратибор, — но сложность есть одна, уже я связан делом. Ещё вчера я должен был предстать перед самой мамашей Эндельман. Но время потерял, и промедленьем этим заказчика могу я огорчить. Увы, увы… Я отказаться должен, хоть в раз другой помог вам непременно б.

⠀⠀

⠀⠀ Глава одиннадцатая ⠀⠀

— Друг… — Белкин поморщился. — Не уходи, а… У меня тут всё плохо… Дело такое… Я тебе дам шекель… Дам, у меня в кассе есть немного денег. Давай, а? Тебе же, — он на всякий случай оглядел молодого человека с ног до головы, — зарубить триффида — раз плюнуть, а нам его никак не победить… Шекель, а? Ну, соглашайся, друг.

В голосе его слышались просьба и надежда одновременно, и уже по тому, что шиноби не ответил ему сразу, он сделал правильный вывод и добавил:

— Слушай, я тебе два шекеля заплачу.

— Тут дело не в деньгах, и даже три монеты меня не соблазнят. Спешу я просто. В этом вся загвоздка.

Юноша уже думал, что этого будет достаточно, но он ещё не понял, с кем имеет дело. И Белкин зашёл с последних козырей:

— Слушай, друг… То поле мы сеяли под налоги, понимаешь? А если мы лангустов не переловим, всё — пожрут они мидий, и выплачивать мамаше налоги нам будет нечем… Ты ведь понимаешь, что налоговые сюда пришлют палачей с големами, мужиков будут пороть, молодых баб мамаша погонит в позорные дома, ты же знаешь, что мамаши налог с людей взыскивать умеют. Попробуй им только не отдай положенного… А мы в этом квартале ничего для налоговой не собирали ещё, на то поле надеялись… А теперь ничего и не собираем… Придут люди с големами… Они тут такое устроят… Сам понимаешь, демократия кругом, с налоговыми шутки плохи… В общем, если не убить триффида, деревенским плохо будет…

И вот это был уже довод веский. От такого не отмахнёшься, на торопливость не сошлёшься. Ратибор прекрасно знал, как хозяева карают несчастных пейзан за недоимки. И словно почувствовав брешь в его позициях, наместник продолжал:

— Выручай людей, синоби. И два шекеля ещё от меня будет тебе.

В принципе, то, за чем он спешил в Кобринское, могло полежать на льду ещё денёк, ничего с ним уже не случилось бы. Полдня или день ничего бы не решили, он торопился только для порядка. Скорее для себя, чем для дела. И Свиньин спросил:

— А где триффид?

— Километра два. Полчаса ходьбы отсюда, — обрадовался Белкин; он обернулся назад и стал глазами искать кого-то. И закричал: — Ерёмка! Ерёма, ты где?!

И тогда на глаза Ратибора попался мальчишка… Кажется, это был его сверстник. Босой и в грязных по колено штанах, он быстро поклонился и спросил:

— Чего, барин?

— Отведи господина шиноби на седьмое поле, он триффиду макушку срубит, а потом гони туда бригаду Васнецова, пусть корчуют пенёк сразу, не ждут, пока он снова росток даст.

— Ладно, — отвечает Ерёмка и кивает. И теперь уже обращается к Свиньину: — Пойдёмте, барин, укажу вам, где бамбук мужичка нашего убил.

⠀⠀

— Вон он… — Ерёмка указывал рукой на край болота, что порос чёрной ивой. — Чёрный, у ив прячется.

— Спасибо, вижу я, — отвечал ему молодой человек. Он и вправду прекрасно видел пятиметрового триффида, что принял чёрный цвет, чтобы на фоне чёрных деревьев без листвы его не было видно. Эти разумные растения легко меняют цвет в зависимости от окружающей среды.

Шиноби стал приглядываться, искать дорогу к триффиду. Ему нужно было подойти к растению хотя бы метров на тридцать. Лучше, конечно, на двадцать, но его хорошие навыки работы на дистанции позволяли ему и с тридцати метров поразить это опасное растение. Но триффид стоял у самых зарослей ивы, а из них произвести точный бросок было просто невозможно, у ивы слишком много веток и свисающего с них длинного болотного мха.

Шиноби понимал, что к растению придётся подходить по болоту.

По открытому пространству.

— Поле, как понял я, рассчитано на мидий крупных. Раз тут лангусты водятся, то глубина случается в полметра?

— Ага, — отвечал ему Ерёмка. — По колено тут точно, а то и побольше бывает, вот лангусты тут и приживаются.

Он прошёл ещё немного до того места, где уже кончался грунт и начиналась грязь, там остановился, повиснув на копье, и стал смотреть на триффида.

«Пятьдесят метров».

Ерёмка стоял сзади и сопел, ему не терпелось увидеть, как этот пришлый расправится с той дрянью, что убила его односельчанина; парень не понимал, почему шиноби стоит и ничего не делает.

«Ветра нет вообще. Морось».

И тогда юный шиноби наконец протягивает руку себе за спину и сразу находит ею угол одного из бумерангов. Это лёгкий охотничий бумеранг. Таким можно убить или ранить цаплю или болотного болтуна. Триффиду такое орудие не может причинить значительного вреда. Но пока Свиньин только присматривается. Он оборачивается к Ерёмке.

— Друг мой, придётся вам помочь мне. Мне нужно, чтобы вы держали мою торбу, она мешать мне будет.

— А, торбу… Ну, давайте её сюда, барин, — сразу согласился помощник. — И копьё могу подержать.

Ратибор освобождается от поклажи и копья и с одним бумерангом в руках делает несколько шагов вперед, почти заходит в грязь. Он останавливается и ещё несколько секунд рассматривает чёрный стебель, который немного возвышается даже над самыми высокими ивами. И там, на самой макушке растения, — смотанный в пружину жгут с острым и крепким наконечником; это и есть его жало, наполненное сильным парализующим токсином. Триффид возвышается над поверхностью на пять-шесть метров и в любую секунду, в любую сторону может произвести выпад, похожий на удар хлыста, концом которого будет ядовитый твёрдый отросток.

Свиньин, впрочем, и не собирался залезать в болото… Пока, во всяком случае. Он ещё раз прикинул дальность до триффида. И, развернув корпус, отвел руку с бумерангом далеко назад и запустил свой снаряд в сторону растения-убийцы.

Шух-шух-шух… прошелестел снаряд, уносясь вдаль.

Он знал мастеров, которые могли бросить бумеранг и на двести метров, но то были бумеранги невозвращающиеся. К тому же снаряд, брошенный с такой дистанции, ни в какую цель попасть бы не мог. Это были броски показательные, или соревновательные. Теперь же ему нужно было срубить страшную верхушку триффида и при этом не потерять в чёрной болотной жиже свой дорогой боевой бумеранг, подбитый железной, отлично заточенной пластиной по краю. И пока, как бы приноровляясь, он кинул простой, обычный бумеранг. Оценить дистанцию и размять руку. И бумеранг, пролетев рядом с жалом триффида, сделал подъем, петлю над ивами и словно с горки, снижаясь, полетел обратно к хозяину.

Юноше пришлось сделать два шага вперёд, чтобы бумеранг намертво лёг ему в перчатку. Правда, при этом ему пришлось влезть в болото по щиколотку обеими ногами, но это молодого человека вовсе не огорчило.

Шиноби так и остался стоять в болоте. Онучи после того, как он быстро шёл всё утро, всё равно ему пришлось бы как следует выстирать. Тем более, после попадания в цель боевой бумеранг к нему сам не вернётся, шлёпнется где-то там в грязь, и за ним придётся лезть в болото, так что…

Свиньин опять стал прикидывать расстояние. И, ещё раз рассчитав бросок, снова он запустил бумеранг в сторону триффида. И снова провожал свой снаряд глазами. Да… То, что не было ветра, играло ему на руку. И второй раз бумеранг прошёл в полуметре от цели. Но, как ни странно, шиноби доволен не был. Нет, это лишь разминка. Боевой бумеранг, который мог серьёзно ранить болотного болтуна и срубить голову опасной цапле, был заметно тяжелее простого деревянного. А силу ему нужно было придать значительную, чтобы лишить триффида его опасного жгута на самой верхушке. В общем, ему желательно было приблизиться метров… ну, хотя бы… на пятнадцать. И как ни не хотелось ему дальше забираться в болото, но для успешного броска это всё-таки было необходимо.

Он мог бы надеть ходули… Ходули и копьё как опора — превосходное средство для путешествия по едкой грязи. Мало того, ходули ещё позволяли видеть всё вокруг намного лучше, намного дальше. К тому же кальмары никогда не пытались атаковать ходули. Они реагировали на какие-то движения в грязи и подбирались поближе, но поняв, что это не живая плоть, тут же охладевали и теряли к палкам, на которых передвигался человек, всякий интерес.

Но сейчас он не стал вставать на ходули, не хотел терять время. Да и не собирался юноша долго находиться в грязи. Пока что от грязи ноги почти не «горели». А потом он собирался поменять онучи.

Ратибор прошёл в направлении триффида пятнадцать, а потом и ещё десяток шагов, чувствуя, как под его ногами и вокруг них бушует в грязи жизнь.

Лангусты — проворные гады, то и дело пытались своим лобовыми шипами проткнуть ему кожу на ноге. На них он внимания не обращал. А вот мелких кальмаров, что дважды обвивались вокруг его щиколоток и начинали своими клювами пробовать на вкус его онучи, он сгонял с ног короткими уколами вакидзаси. В общем, он вышел на приемлемую дистанцию для броска. Правда, в том месте, где шиноби остановился, хляби доходили ему почти до колен.

Ратибор Свиньин ещё раз внимательно поглядел на триффида и встал в удобную для броска позу. Вот тут его не совсем обычная обувь как раз себя и показала во всей красе. Его гэта были прекрасно приспособлены для пребывания в грязи, и глубокий ил не представлял для него никакой проблемы. Благодаря сандалиям он стоял в нём как вкопанный. Молодой человек отвел руку с бумерангом, перенёс центр тяжести на правую ногу и, замерев перед броском всего на несколько секунд, запустил бумеранг в сторону опасного растения.

Шух-шух-шух…

Метательный предмет был брошен с таким расчётом, чтобы в случае непопадания в цель он сделал петлю и вернулся к нему, но глаз от бумеранга он не отводил, чтобы в случае успеха заметить то место в болоте, в которое оружие упадёт, так как найти потом упавший в грязь бумеранг — ещё та неординарная задача. Он так был сосредоточен на полёте бумеранга, что и не заметил, как справа от него колыхнулась грязь и небольшая волна накатила на его ногу. Свиньин сразу понял, почувствовал, что это неспроста, но глаз от своего бумеранга отвести не смог. Уж больно не хотел терять его из вида. Вот только всё равно не уследил он за метательным снарядом. Его правую ногу как тисками сдавило, моментально, плотно. Ещё одни тиски обхватили его щиколотку, а выше что-то вцепилось ему в голень.

«Кальмар».

Он снова выхватил свой бритвенно-острый клинок из ножен, что были за поясом. И, конечно же, отвёл взгляд от улетевшего бумеранга.

У десятиметрового кальмара-короля щупальца с руку толщиной, они тугие, словно сплетённый из речных водорослей канат, их и резать трудно. Такое щупальце при обхвате одним сжатием запросто ломает кости в ноге женщине или ребёнку, да и мужчинам тоже бывает. Но, слава Богу, это был не король. Короли на ухоженных участках, где люди растят мидий, улиток или пиявок, вырастать не успевают, их убивают ещё мелкими. Как этот кальмар вырос на поле, где посеяны мидии, и то было непонятно.

— Попали, барин! Рубанули его, — радостно кричит Ерёма и потрясает его копьём. — Самую макушку срубили, падлючему кусту.

Ратибор уже срезал одно щупальце и поднял глаза на Ерёму:

— Вы видели, куда упал мой бумеранг?

— А? Чего? — не понял парень. — Бумеранг? Не-е… не видал.

Шиноби вздохнул и двумя следующими ударами освободился от кальмара полностью. Тот уплыл куда-то, оставив в грязи под ногами молодого человека обрубки щупалец. И Свиньин стал выбираться из болота на сухое место.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двенадцатая ⠀⠀

Настроение отвратительное. Мало того, что он был весь в грязи, нет, речь тут шла не об онучах, с ними и с шароварами и так всё было ясно, но и его прекрасный армяк был весь забрызган чёрной едкой жижей. Маска, шляпа, перчатки… Всё, всё, всё было в грязи.

«Проклятый кальмар, слуга азазеля!».

И грязь была лишь половиной беды, вернее даже, её третью. Ну, грязь и грязь, её можно отмыть и отстирать, в конце концов; хуже было другое: он не видел, куда упал его боевой бумеранг. Бросать столь дорогую вещь тут? Нет, об этом не могло быть и речи. Нужно было найти оружие. Непременно найти. Он и так потерял уже час времени, думал, что потеряет ещё час, возвращаясь в деревню, чтобы забрать у Белкина обещанные им деньги. Два шекеля. Это для молодого человека была неплохая сумма. Два этих потерянных часа Свиньин собирался наверстать по дороге и всё-таки добраться до поместья мамаши Эндельман уже сегодня. Но теперь ему нужно было ещё и отыскать в грязи свой бумеранг. А сколько поиски могли занять времени, только Богу было известно.

Ему пришлось даже брать себя в руки, чтобы не впасть в грех уныния. Юноша вылез из болота, поглядел вслед убегающему Ерёмке и стал очищать себя от грязи, ну, насколько это было возможно в таких условиях. После взял свои вещи и двинулся по сухому поближе к обезглавленному триффиду.

В общем, он мог собой гордиться. Он срубил «пружину», ядовитый кончик хлыста растения-убийцы, с первого раза. Теперь смотанный в кольца опасный жгут держался и висел на стебле на каких-то волокнах, абсолютно безопасный. Ратибор воздохнул, постоял немного и, прекрасно понимая, что тут, на сухом, он своё оружие не отыщет, прикинул возможную траекторию полёта бумеранга после попадания в триффида и снова полез в грязь.

Но как ни старался, найти свой бумеранг он не мог, зато быстро нашёл труп убитого растением мужика. Триффиды умеют ходить, хоть и медленно, перемещаются при помощи своей корневой системы, так и бродя по полям в поисках жертв. А как убьют кого-то, так встают на убитого и с удовольствием поглощают разлагающиеся ткани. В общем, труп был уже под корнями растения. Ратибор не без труда выволок его на сухое место, передохнул, а потом вернулся снова в болото. Вскоре вернулся Ерёмка с двумя мужиками и десятком детей и подростков. Пришли они «выкорчевать бамбук», то есть вытащить обезглавленную гадину из болота и вырвать все корни, что смогут найти, чтобы снова не проросли. И тогда Свиньин попросил их помочь ему найти бумеранг.

— Барин, кормилец, да конечно же, поможем, — отвечал на просьбу бригадир Иван. — Показывай, где он мог упасть.

Не прошло и получаса, как совсем маленькая девчушка нашла бумеранг у самых ив. И, дав девчушке одну монету и поблагодарив пейзан, Свиньин собрал вещи и поспешил в деревню, забрать у смотрителя два обещанных шекеля. Но поначалу он его и отыскать не мог. Только порасспросив людей, узнал шиноби, где живёт Белкин. Но даже узнав, где дом смотрителя — а жилище оказалось на самом краю деревни, у северной дороги, — молодой человек не сильно приблизился к цели, так как дом был окружён заборам, хоть и хлипким, но высоким. И ему пришлось как следует постучать в ворота, пока к нему кто-то наконец вышел.

— Чего там, чего ломитесь? — донёсся из-за ворот недовольный женский голос. — Кто там?

— Меня зовут Свиньин, шиноби я, хотелось бы мне видеть смотрителя деревни, того, кто назывался Белкиным, когда просил меня он об услуге.

— Какая, какая у тебя фамилия? — донеслось из-за ворот и в голосе слышалась явная издёвка. — Свиньин?

— Да, именно, Свиньин, — отвечал молодой человек.

— Ох и дурак, — засмеялась женщина. — Свиньин. Господи, ну бывают же такие дураки, что с такими фамилиями живут, — и, посмеявшись, она добавляет: — Эй, Свиньин, ступай отсюда, дурак, мы бродягам не подаём.

— Нет, подождите, госпожа, — шиноби снова стал стучать в ворота, боясь, что женщина уйдёт, — не уходите. Мне Белкин обещал два шекеля, если триффида обезврежу я. Я сделал дело.

— Я про это ничего не знаю, — отвечала ему баба, — и не колоти в ворота, не стучи тут, ступай отсюда. Ступай.

— Ну хорошо, стучать не буду, но не могли бы вы мне Белкина позвать, — просил женщину молодой шиноби. Он очень торопился и всё ещё надеялся наверстать потерянное время по дороге.

— Отдыхает он. Потом приходи, — отозвалась баба. — Всё, иди.

— Прошу, не уходите, я не могу до завтра ждать, пора в дорогу мне, прошу вас мне Белкина позвать. У нас с ним договор.

— Ты, гой, совсем, что ли, дурак? Сказано тебе — завтра приходи, а ломиться в ворота будешь, так мы за полицией пошлём, они-то тебе бока намнут, будешь знать, как благородным людям докучать, — отвечала ему баба, и причём с такой неприязнью, что до юноши вдруг стало доходить: «Кажется, деньги мне не отдадут. Даже если я приду сюда и завтра, мне не откроют ворот и попросят прийти послезавтра. Ах, Белкин, Белкин…».

Он, в который уже раз за этот день, расстроился. Его сенсеи прекрасно готовили его десять лет, казалось бы, ко всем ситуациям, что могут возникнуть на его пути, но вот решать простые бытовые задачи они его не учили вовсе. И теперь он вдруг понял, что его обманули.

«Ах, как мне подлеца охота проучить! Жаль, что спешу».

Он отвернулся от ворот и стоял, опираясь на копьё, весь грязный, мокрый и в дурном расположении духа, глядел, как по дороге мимо него проезжает телега, в которую впряжены два козлолося, а на телеге стоят шесть бочек, в которых обычно возят кормовых мидий. А возница, что шёл рядом с телегой, поглядывал на него и посмеивался тихонько. А когда мужик поравнялся с юношей, он вдруг остановил телегу, полез под рубаху, достал оттуда тряпичный кисетик, отсыпал себе немного толчёного трутовика, отправил порошок под губу, убрал кисет и спросил:

— Ну что, барин, нагрел вас Белкин?

— Подобного возможность велика, — согласился шиноби.

— Обещал и не отдаёт? — продолжает мужик.

— На то похоже очень, — говорит Ратибор.

— И не отдаст, — смеётся возница и при том трясёт головой, как будто восхищается. — Он у нас такой, если гоя не обманет хоть раз в неделю, так в сортир сходить не сможет. И намного обманул он вас?

— Улов у Белкина неплох был, два шекеля он обещал мне, — признаёт молодой человек немного печально. — Да, видно, точно не отдаст теперь.

— Не отдаст, не отдаст, — уверяет его мужик, качая кудлатой головой, — спорить будет, канючить, обещать, драться начнёт, жена его прибежит опять же, за полицией потом пошлют, но денег не отдаст, — и продолжает: — Ну ладно, бывайте, барин.

— Друг мой, одну секунду, — останавливает его Свиньин. Ему сейчас ужас как не хотелось оставаться одному: ну хоть парой слов перекинуться с кем-то после такого жестокого обмана.

— Чего вам? — замирает мужик.

— Куда вы мидии везёте? — интересуется юноша — На севере один трактир лишь, и больше ничего до самой до границы. Но вряд ли в том трактире съест кто-то столько мидий. Испортятся они.

— Да не-е… Не в трактир, — признаётся возница. — Я этих мидий вожу на хутор Дырища, что у границы, он поправее трактира будет.

«Вожу?». Так то не первая телега?».

— И часто возите туда их? — любопытствует Ратибор.

— Да, почитай, каждую неделю.

— И что же, на хуторе том много едоков? Так любят мидий, что каждую неделю съедают по шесть бочек? Мне даже интересно, что за хутор это, — не отстаёт от возницы шиноби.

Но тут возница лишь смеётся и качает головой:

— Ох и любопытный вы, барин! — он дёргает вожжи. — Ну, кривоногие, трогайте! — и снова смеётся. — Прощевайте, барин.

И уезжает, а Ратибор сначала смотрит ему вслед, а потом снова смотрит на ворота дома Белкина. Конечно, он может отомстить мерзавцу, проучить его, и проучить как следует, но для этого нужно дождаться ночи, а вот ждать он не может. Молодой человек вздыхает и наконец трогается в путь.

⠀⠀

Естественно, до Кобринского до ночи он дойти не смог; на болотах начинали сгущаться сумерки, когда перед ним загорелись редкие огни небольшого села, перед которым висела вывеска, которую ему удалось разглядеть в темноте: «Суй-да».

И уже в полной темноте он вошёл в село, где фонарей было очень мало. Не без труда и не сразу юноша нашёл место, где можно было переночевать, и был это типичный сельский кабак, что стоял у дороги на южном выезде из этого славного населённого пункта.

«Шиноби лучше избегать мест шумных и питейных», — сразу вспомнил Свиньин, слыша, как из светлого проёма двери, что вела в кабак, доносится гомон, смех пьяных женщин и звуки балалайки.

«И как тут избежать «мест шумных и питейных?».

Он уже устал бродить по темноте, стучаться в дома, просясь на постой, у него уже просто не было сил. И юноша твёрдым шагом направился к кабаку.

А там, внутри, — духота, дух самогона, веселье. Шиноби вошёл и остановился на пороге, надеясь — ну, самую малость, — что его появление останется незамеченным. Ну да, в деревенском кабаке-то! Это где каждый новый человек — событие. И сразу четыре десятка пьяных глаз уставились на него. И даже балалайка на несколько секунд смолкла. А потом вдруг заиграла разухабистую мелодию, а одна неопрятная девица лет сорока семи заголосила во всё горло:

И после этой задорной частушки пьяный гогот сотряс помещение; даже мордатый, раскрасневшийся от духоты и почти трезвый кабатчик, что стоял за стойкой, и тот смеялся. Да уж… Остаться незамеченным у него не получилось. Вообще. Один детина тут же встаёт и, чуть пританцовывая, направляется к нему под заинтересованными взглядами всех остальных веселящихся. А подойдя к Свиньину, здоровяк произносит громко, что называется, играя на публику:

— А кто это к нам тут забрёл? Синоби, что ли?

— Да, я шиноби, путь мой через село проходит, и здесь меня застала нынче ночь, — отвечает юноша как можно более дружелюбно. — Мне надобен ночлег, а утром, никого не беспокоя, уйду я.

— Гы-гы… — здоровяк обернулся к своим собутыльникам. — Слыхали, как лопочет забавно? — и, находя понимание и одобрение у своих товарищей, видя их интерес к происходящему, он продолжает представление и указывает на копьё Свиньина: — А это у тебя чего? Копьё, что ли?

— Да, то моё копьё, моё оружие, — отвечает молодой человек; он думает, как бы закончить этот разговор, чтобы не обидеть верзилу, и направиться к стойке с кабатчиком. Вот только здоровяк заканчивать разговор не собирается. Он протягивает руку к копью юноши:

— А ну, дай гляну.

— То невозможно, извините, — Ратибор убирает оружие от руки верзилы, и рука хватает воздух. Но разухабистого молодца это не останавливает.

— Да дай, говорю, — и снова тянет руку.

И на сей раз весьма ловко шиноби убирает копьё от руки просителя, и здоровенная лапа хватает воздух во второй раз. И это вызывает у дружков и подруг верзилы смешки, они все с интересом смотрят на неожиданный спектакль и ждут, чем он закончится. И это подстёгивает верзилу. Он снова тянет руку к оружию, а сам приговаривает:

— Ты чего, издеваться надо мной вздумал? Дай говорю, палку свою поглядеть.

Но Свиньин в третий раз проворно убирает от здоровяка своё оружие. И это у публики вызывает уже смех. И бугай, поняв, что теперь смеются уже над ним, начинает раздражаться.

— Слышь, сопля! Ты чё тут, быковать надумал? Сюда, сказал тебе, дал свою палку по-быстрому!

Но Свиньин ни при каких обстоятельствах своего копья этому кабацкому баклану давать не собирается и снова убирает копьё от его руки.

— Простите, нет, сие исключено.

— Ты чё, подраться хочешь? — глаза здоровяка наливаются пьяным гневом. И молодой человек понимает, что шутки закончились.

— Абрам! — кричит тут кабатчик. — Оставь пацана! Не связывайся! Не нужны тут мне ваши драки и трупы!

Но Абрам, видно, уже, что называется, закусил удила. И, обернувшись к продавцу самогона, обрезает того:

— Хлебало завали! — и с силой дёргает юношу за одежду. Так дёргает, что шиноби слышит, как армяк трещит под мышкой. — Ну так чё, драться надумал?

— Нет, драться с вами я не желаю, — отвечает юноша, но понимает, что его желания никакой роли уже не играют. — Но и оружие своё вам я не дам.

— Офигеть ты дерзкий, — зло и весело оскаливается Абрам. — Уважаю таких. Но уважаю недолго, сейчас я тебя здесь у-ко-ко-шу!

⠀⠀

⠀⠀ Глава тринадцатая ⠀⠀

— Укокошь его, Абраша, укокошь! — призывно и радостно завизжала пьяная девица.

— Абрам, на кумпол его, — рекомендовал один из товарищей здоровяка. — Кумполом в носопырку…

— Ну хватит, Абрам! Завязывай, — один лишь кабатчик пытается урезонить хулигана. — Опять полиция нагрянет. Опять будут вымогать из-за тебя…

— Бросай свою палку, — распылялся здоровяк, даже не оборачиваясь к «голосу разума», — давай драться. Или что? Обгадился, сопля? Где там твои науки боевые, давай, показывай, что можешь…

«Показывай, что можешь!».

А что мог показать юноша, едва покинувший весовую категорию в пятьдесят три килограмма, здоровяку в сто девяносто сантиметров ростом и добрый центнер весом. Никакого поединка у них не вышло бы. Избиение, и только.

— Вломи ему, Абраша, — продолжала визжать деваха, — пусть умоется юшкой, — и её поддержал ещё и, кажется, самый пьяный человек в кабаке. Он, привстав со своего места и покачиваясь, посоветовал:

— Вломи ему, вломи!

— Гаврила, — прикрикнул на пьяного кабатчик, — угомонись ты-то, чего ты взбеленился?! Совсем, что ли…?

— Да не люблю я вот этих вот… синоби, — пояснил свою позицию пьяный, продолжая качаться и держась за стол, чтобы не свалиться, — корчат из себя не пойми кого… Чепушилы… А сам вон стоит, обгадился уже от страха. Додик… Разбей ему линзы, Абраша…

— На кумпол его, Абрам! — снова взревел любитель ударов головой. — На кумпол!

И публика, и сам главный герой представления были так увлечены этой весёлой дискуссией, что никто из них и не заметил, как из грязного левого рукава армяка юноши показался… карандаш?

Да, это был простой, видавший виды и на треть сточенный карандашик, причём из недорогих. И едва карандаш выскользнул из одежды в руку молодого человека, от него как по мановению отвалилась передняя его часть. А из той части, что осталась в руке шиноби, торчала игла, не очень длинная, всего-то сантиметра полтора, не больше.

Конечно, победить в честном поединке без оружия такую тушу юноша не мог. А убить его… Вот так вот просто на глазах двух десятков свидетелей… Нет, конечно… Тем более, что он, судя по всему, носил в себе какую-то часть благородной крови, а это верная «высшая мера», если поймают. Но и дать над собой издеваться шиноби не мог позволить. Что ты за шиноби, если тебя может безнаказанно унижать трактирный баклан? Тебя просто исключат из гильдии, и придётся тогда идти к кровным господам на поклон, то есть в холопы. Но шиноби не так просты, как думал кабацкий хулиган и все его болельщики. И пока истеричная бабёнка, та, что пела частушку, сжав кулаки, истошно визжала: «Молоти его, Абраша», молодой человек быстрым, почти невидимым движением загнал иглу, торчащую из карандаша, в здоровенное бедро хулигана. И, кажется, Абрам поначалу даже и не заметил этого. Он всё ещё крепко держал юношу за рукав армяка и даже что-то собирался ему сказать, что-то злое и весёлое. Но желание говорить вдруг растаяло, и хулиган, закрыв рот, нахмурился и словно стал прислушиваться к себе. А потом его лицо приняло выражение глубокого удивления, его брови выгнулись сами собой, как бы восклицая: ого, а что это со мной? Он выпустил рукав молодого человека так, как будто всё это — этот рукав, красивая берёзовая палка, да и сам молодой человек — его теперь совсем не интересует, то есть вот вообще, и потом он негромко произнёс всего одно слово:

— Ой!

И простое это слово вкупе со странным поведением молодчика заставило всех его собутыльников притихнуть. А девка пьяная, почувствовав что-то неладное, с заметным волнением поинтересовалась:

— Абраша, ты чего это?

На что Абрам, чуть согнувшись в корпусе и схватившись за бедро, произнёс ей в ответ лишь:

— Ой-йой-йой-йой-йой… Огогошеньки…

«Огогошеньки! — подумал Ратибор, приседая и поднимая с пола кусочек карандаша. — Какое красивое слово. Надо его запомнить, — он ещё раз взглянул в перекошенное от удивления и непонимания лицо хулигана и невольно усмехнулся. — Ну, подожди немного, и будут тебе настоящие огогошеньки!».

Да, в общем-то, и всё. Ждать больше и не пришлось. Тут токсин начал действовать в полную силу. И хулиган свалился на пол кулём и, уже никого особо не стесняясь, заголосил что есть силы:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!..

«А-а-а-а… Да, а как ты думал, шиноби бедных обижать? Медузы яд речной — то, брат, не шутки, — кубомедузы даже через кожу причиняли сильнейшую боль. — Теперь-то будут огогошеньки тебе».

Тут зрители стали вскакивать с мест. Ратибор даже думал, что они сейчас кинутся на него, и уже сделал шаг к двери, но люди про него забыли, несколько женщин и мужчин столпились вокруг катающегося по полу Абрама, который продолжал орать:

— А-а-а!.. Мать вашу!.. А-а-а-а-а!.. Вашу мать!.. О-го-го, как раздирает!..

— Абраша, Абраша, — заметно протрезвевшая певица частушек склонилась над несчастным. — Что с тобой? Тебе больно, что ли?

— Ой, я помру, ляжку крутит, аж в паху горит!.. А-а-а-а-а!.. — орал Абраша, — Офигеть, ты, блин, дура!.. — и он добавлял сквозь зубы: — Ты, что, не видишь, что ли? Мне по кайфу! А-а-а-а!.. Аж сдохну сейчас от удовольствия. А-а-а-а-а!.. Вы только этого поца не отпускайте, я в себя приду, я ему тахат (седалище) разорву на неровные половины… Держите эту сволочь…

Его пальцы вцепились в бедро, в то самое место, куда Свиньиным был нанесён укол. Он сгибал и разгибал ногу, как будто это могло смягчить мучения.

— Болит? Болит, да? — спрашивала бабёнка. — Где болит? Вот тут?

— Везде болит! — орал хулиган. — А-а-а-а!.. Боже, что это за адская боль, меня всего раздирает, блин!.. Это всё этот шкет… Это всё шиноби, держите его, не отпускайте, держите… Я сейчас отдышусь малость, я его… В фарш!.. Я его на студень пущу!.. Я его в болото!.. Паскудную вош-шь…

Но никто из присутствующих даже не приблизился к юному шиноби, стоявшему у стены чуть обособленно. Люди и не смотрели на него. А сам он думал:

«Ну да… ну да… отдышишься… сейчас… то яд кубомедузы, отдышишься ты через трое суток, ну, минимум, дня через два. На третий день лишь послабление настанет».

— Болит, да? — продолжала сострадать уязвлённому женщина. — Может, тебе самогоночки дать? А, Абраша?

— Нет, не болит!.. — орёт Абраша прямо ей в лицо, так орёт, что глаза из глазниц вылезают. — Это я для смеха тут на полу корчусь, решил, блин, вас, претырков, разыграть! Дай, думаю, подшучу над этой тупорылой компанией!.. А-а-а-а-а-а!.. Да иди ты в зад, лахудра, с такими вопросами! — ревел хулиган поначалу, но потом мысль дамы ему пришлась, и он передумал: — А-а-а-а-а!.. Как мне больно!.. Да!.. Да, дай-ка, Таня, дай самогонки, пол стакана нале-е-е-ей. У-у-у-у-у-у!.. Сволочи вы все! Да, как же мне больно!..

А Ратибор тем временам, не спеша и не привлекая к себе внимания, обошёл сгрудившихся возле Абрама людей и подошёл к стойке, за которой всё ещё находился кабатчик. И был Свиньин на удивление спокоен, ни один мускул не дрогнул на лице шиноби, даже когда Абрам снова начал орать и придумывать для него новые казни, как будто всё происходящее и все крики несчастного, все вопли сочувствующих не имели к нему никакого отношения. Он остановился у стойки и произнёс:

— В ночлеге я нуждаюсь нынче, надеюсь, в вашем заведенье славном для путников приют найдётся.

— Чего? — не сразу понял кабатчик и ещё раз поглядел на орущего от нового приступа боли хулигана. — А, так вам, это… комнатушку, что ли, надо? Так это… комната есть. Пять агор за ночь, — немного рассеянно отвечал хозяин кабака. Кажется, нечеловеческое хладнокровие юного шиноби вызывало у него удивление. Он-то считал, что после подобного инцидента мальчишка должен бежать из его кабака. Но тот проявлял недюжинную выдержку и продолжал абсолютно невозмутимо:

— Да, именно, пристанище мне нужно, ночь скоротать. А завтра на рассвете я уйду, — Свиньин выкладывает на прилавок деньги.

А тут новый приступ боли обрушивается на хулигана, и он снова орёт:

— О Господи!.. Опять!.. Опять!.. Таня, жирная ты лошадь, давай самогонки, иначе умру!..

— А-а, ну да… пять агор, — говорит хозяин заведения, прислушиваясь к крикам изнывающего Абрама. И тут же интересуется у Ратибора: — Уважаемый… а этот… — он кивает на несчастного, — он, это… Он не умрёт?

Притом к деньгам Свиньина, что лежат на стойке, не притрагивается, кажется, и смотреть на них не желает.

— Вельми он крепок телом, молод… Нет, не помрёт, скорей всего, дай Бог чтоб только крепко было сердце, — отвечал юноша, подвигая к хозяину монетки. — Мне таз понадобится в комнате моей и три ведра воды.

— Ага. Ага, — кивает кабатчик и косится на деньги, но всё равно не забирает их. — Будет вам вода, принесу. А это… что с Абрамом, вы случайно не знаете?

— Сказать вам точно не могу, — бросив взгляд на суету вокруг всё ещё валяющегося на полу хулигана, отвечает шиноби. — Возможно, то наследственное что-то.

— Наследственное? — удивляется хозяин заведения.

— Возможно, был его папаша туп, на мальчике несчастном вот так вот пагубно наследство и сказалось, — Ратибор сокрушённо качает головой. — Как заливается, бедняга.

— Так вы считаете, это наследственное? — кажется, кабатчик не очень-то верит юноше.

— Ну, или… такого я не исключаю, что это… что-то… аутоиммунное.

— А-а-а-а-а-а-а-а!.. — опять разрывал себе горло хулиган, переходя на новые уровни рёва. — Не отпускайте этого чертилу, как всё пройдёт, я его грызть буду. Зубами. А-а-а-а!.. Как меня крутит беспощадно-о-о!.. Как крутит!.. Таня, самогоночки! Заливай… заливай в меня, не жди, пока заору!

— А, ну да… — сразу понял собеседник Свиньина, снова сосредотачиваясь на разговоре. — Аутоиммунное. Конечно же.

— Да, мы это исключить никак не можем, — и на том закончив тему, он напомнил: — Про воду и про таз прошу вас не забыть.

— Всё будет, — заверил его кабатчик и добавил: — Пойдёмте, я вам комнату покажу.

И когда они уже шли к лестнице, всё-таки Свиньин уточнил у хозяина заведения:

— Сей юноша случайно не из кровных?

— Говорит, что из кровных, — отвечал ему кабатчик с сомнением. — Думаю, что он седьмая вода на киселе. Или что-то такое.

«Ну что ж… Тогда всё славно вышло», — отмечает для себя шиноби.

⠀⠀

Как и предполагал Свиньин, за ночь ничего значимого не произошло. Ну, если не считать, что пару раз его будили своим укусами мокрицы. В заведении было тихо. Ещё до полуночи несчастного Абрама из кабака куда-то утащили, и ночью в заведении было достаточно спокойно. А утром, проведя зарядку, поев и облачившись в чистую, но до конца не высохшую одежду, он собрал все свои вещи, покинул комнату и спустился вниз. А там было тихо, несколько степенных мужичков пили на сей раз чай, а не самогон.

— Доброго утра, господин, — встретил его хмурый, явно не выспавшийся кабатчик.

— И вам я утра доброго желаю, — отвечал ему шиноби. — Возможно ли в дорогу испить мне чаю? Горячего с утра охота что-то.

— Сейчас сделаю, — отвечал хозяин заведения, — кипяток готов. Минуту, — Ратибор кивнул головой: жду. Мужик стал готовить чай, а сам как бы нехотя начал разговор:

— Абраму-то пришлось доктора звать.

На эту фразу молодой человек глубокомысленно… не ответил. Он лишь созерцал грязную стойку и закопчённый чайник на маленьком очаге, ведро с самогоном. И тогда хозяин продолжал:

— Ему обезболивающее давали.

— Боюсь, что было то напрасной тратой средств, — меланхолично заметил юноша, забирая у кабатчика кружку с кипятком.

— Ага, боль не унималась, ничего не помогало, — продолжал мужик. — Только самогон. Как выпьет, так его немного отпускало.

А Ратибор, бросая в кипяток чайный порошок, успокоил хозяина:

— Ещё немного, и боль начнёт стихать. То к завтрашнему вечеру случится.

— Ну хорошо, коли так, — заметил кабатчик, и когда молодой человек уже было стал отходить от его прилавка, он продолжил: — А вам, господин, надобно теперь держаться настороже.

— Вы полагаете? — Свиньин остановился, чтобы раскрыть тему. Признаться, он не сильно верил, что кабацкие дружки хулигана решатся поквитаться с ним за несчастного Абрама. Но мужик, чуть наклонившись вперёд, тихо сказал ему следующее:

— Этот поц, которого вы вчерась наказали, он не просто кабацкий арс (гопник), он член банды Рудика. Авторитетный член. Он вроде смотрящего здесь у нас. Присматривает за местными сутенёрами, каталами и ворами, что воруют у проезжих купцов. Так что смотрите по сторонам.

То, безусловно, было известие неприятное. Одно дело баклан трактирный, и совсем другое дело — авторитетный член преступного сообщества. И тогда Ратибор решил уточнить:

— А Рудик этот — человек известный?

— Известный ли Рудик человек? — тут кабатчик нехорошо усмехнулся и продолжил почти шёпотом. — Папаша Рудика — Дмитро Фурдон, он судья в Кобринском. Сама мамаша ему доверяет.

Спрашивать, являются ли судья и его сын носителями благородных кровей, смысла не было. И так было очевидно, что гоя судьёй никто не назначит. Это было неприятное известие, и тут кабатчик был прав, шиноби нужно было быть настороже. И он ответил своему доброжелателю:

— Спасибо вам, я ваше предостереженье уж точно без вниманья не оставлю.

После они попрощались.

⠀⠀

⠀⠀ Глава четырнадцатая ⠀⠀

Вступить в конфронтацию с криминальным кланом — дело безусловно небезопасное. Тем более что у главы клана папаша был местный судья. Впрочем, Свиньин думал, что у него есть некоторая защита, пренебречь которой не посмеет ни одно официальное лицо. И уж тем более судья. К тому же он не собирался торчать в Кобринском, он рассчитывал, что ему будет предложено место в резиденции мамаши. В общем, молодой человек не без оснований полагал, что ему удастся избежать какого-либо взаимодействия с местной мафией. И посему он по утреннему туману весьма бодро направился в сторону Кобринского по заметно более оживлённой дороге.

И примерно через час ходьбы молодой человек увидал караван из трёх возов, который почему-то остановился на дороге, как раз там, где лучше не останавливаться. Он встал в не продуваемой ветрами низине, как раз возле подступающих к дороге камышей, где было опаснее всего, хотя бы из-за того, что там собирался дурной болотный воздух, которым можно было запросто отравиться до головной боли и рвоты. И это не считая заразной мошки, что в обилии водилась в камышах. Телеги были наполовину пусты, и вокруг он смог разглядеть людей.

«Скорей всего такое неспроста. Торговцам опытным опасности дорог знакомы хорошо. Зря караванщик там свой караван не остановит».

Естественно, он не хотел знать, что там происходит, но обойти место остановки телег не было у юноши никакой возможности. И он, не теряя времени, начал спускаться в низину, натянув на нос и рот маску. И правильно сделал. Там, внизу, воздух был насыщен болотными испарениями, серой, отчего приобретал заметный привкус тухлятины. А вот люди у телег, заметив его приближение, кажется, обрадовались, они стали перекликаться, и вскоре к нему навстречу вышел один человек, видно, старший. Так оно и оказалось: на плаще, чтобы все видели сразу, он носил знак «одна шестнадцатая», а на лацкане плаща — медный значок с теми же цифрами, то есть представлял кровную элиту современного общества. Этот человек с выдающимися ушами и лицом, полным величия, ещё издали стал махать шиноби рукой, всячески привлекая его внимание, а когда тот приблизился, он сразу представился с заметным пафосом и театральным жестом руки:

— Шалом вам. Кубинский, торговля посудой и половиками, а также актёрское мастерство. Слыхали, наверное, обо мне — о моей школе актёрского мастерства ходят легенды.

— Шалом алейхем. А про школу, признаться, извините, не слыхал, не местный я, мне мало что известно, — отвечал ему Ратибор. — Моя ж фамилия вам ничего не скажет, шиноби я простой, что держит путь по своему заданью.

— Что, не слыхали про мою школу? — Кубинский, кажется, удивился. Но потом как бы взбодрился. — А вообще мне импонирует ваша манера излагать мысли. Шиноби так интересно говорят, так поэтично, и в тоже время лаконично; я первый раз услышал этот ваш профессиональный слог в детстве, и он на меня сразу произвёл впечатление… Поначалу, признаюсь, гнетущее…

— Барин! — неожиданно перебил Кубинского один из возниц, что был к шиноби и купцу ближе всего. — Кончайте вы уже про это своё искусство, мы тут уже полчаса стоим, а от болота несёт… Башка скоро лопнет… Ядрёна топь…

— Пейзане, — почти с презрением заметил наставник актёрского мастерства. — Им чуждо всякое вдохновение. Приземлённые личности, — и он тут же забыл про возницу и вспомнил, о чём вел речь. — Так вот, на меня ваш удивительный слог произвёл впечатление плохое… потому что этот шиноби приходил зарезать моего дядю… Ну, я тут родственника не выгораживаю, дядюшка был тот ещё фрукт и частенько залезал не под те юбки, под которые можно было лазать, — тут он усмехнулся и, кажется, подмигнул Свиньину: ну, вы понимаете, да? — Тот шиноби весьма поэтично объяснил моему дяде перед смертью… перед смертью дяди, разумеется… что режет он его за какую-то замужнюю Розалию Львовну, а сказал он ему вот что…

— Ба-арин, — снова заныл возница, — да кончайте уже лясы точить, у козлолосей от дурмана уже глаз стекленеет, они уже гузном приседают, не ровён час взбрыкивать начнут, тогда держись, всю вашу поклажу покидают в болото, будете потом выгребать её из грязи, да и мы скоро блевать начнём… Нельзя тут стоять столько…

— Э-э… — Кубинский вздохнул, — жалкие личности, никакой культуры, второй день с ними иду, не с кем поговорить… — тут он наконец решил посвятить молодого человека в проблему. — Навстречу нам проскакал мужик один, стоя в своей старой бричке, — торговец поднял руку и картинно выгнув кисть, произнёс с трагичным прононсом, — гнал так, что грязь летела к облакам, портки его ветрами теребило, свистел он перекошенной губой, и нам кричал: спасайтесь люди — зомби!

«Зомби?», — теперь юноша всё понял. И это было очень неприятное известие.

— Барин, — снова застонал мужик, — заканчивайте уже с поэзией, — и обращаясь к Свиньину, добавил: — А вы, барин, ежели вы синоби, так идите да разберитесь с зомби. Он там у камыша притаился, ждёт, когда поедем, чтобы напасть.

— Да, — вдруг признался любитель искусств, и признался нехотя, — я вас о том хотел попросить… Там зомби этот хренов не дает нам проехать, козлолоси чуют его и рогатятся, упираются, не желают идти дальше, да и возницы, признаться, такие же упрямые ишаки, только говорящие. Может, вы подсобите нам немного, может, зарежете этого зомби?

Вот, теперь-то всё встало на свои места. Почему козлолоси боялись зомби — непонятно, но то был, что называется, медицинский факт, а вот возницы, то есть люди, боялись встретиться с этим омерзительным существом вполне себе обоснованно. Ну хотя бы потому, что никто из живых людей по своей воле становиться зомби не хотел, а вероятность перерождения после встречи с подобным существом была отнюдь не призрачной. Вот только зомби были не очень проворны, и Свиньин был уверен, что легко убежит от мерзкой твари, и поэтому устранять его ему не было никакой нужды. Пусть преподаватель актёрского мастерства со своими мужиками сам разбирается с зомби. Юному шиноби вся эта возня была определённо ни к чему. И он сообщил Кубинскому и двум подошедшим к ним возницам:

— Имей я время, я бы вам помог… Но зомби… — он качает головой. — Признаюсь вам, задача эта непроста…

Шиноби не успел договорить, как торговец, взглянув на бледные от болотного газа лица своих возниц, сразу его перебил с присущим ему трагизмом:

— О доблестный шиноби, неужто вы бросите путников на дороге в час, когда тем угрожает опасность?!

«Захнычет или нет? Один такой совсем недавно едва не плакал, умоляя избавить его поле от триффида!». И шиноби уже готов был двинуться дальше, ведь, что там ни говори, а от болотных миазмов маска бесконечно защищать не может.

Но торговец его остановил жестом руки:

— Товарищ, подождите!

«Товарищ? Это интересно!». Свиньин ждал.

— Вот что я вам предложу, дорогой мой: я вам выпишу вексель на два шекеля, — он поглядел на юношу, — надеюсь, вы знаете, что такое вексель?

— То обязательство, что будет долг исполнен, подписанное честно на бумаге, — ответил молодой человек.

— Да, денег, наличных, у меня нет, но у меня есть товары… — продолжал Кубинский. — Как только мы прибудем в Кобринское, я сдам товар, получу деньги и сразу, сразу, — повторил основатель школы актёрского мастерства, — выплачу вам два шекеля. Но вы за это разберётесь с зомби и проводите нас до столицы мамаши Эндельман.

«Мне по дороге с ним, а две монеты уж точно лишними не будут», — решил для себя молодой человек. И произнёс:

— Прошу вас в векселе всё указать подробно, чтобы не было иносказаний. Меня совсем недавно обманули, мне опыт тот был очень неприятен.

— Не волнуйтесь, — как по волшебству в руке Кубинского появился кусок бумаги и карандаш, — как вас звать? Полное имя…

— Я Ратибор Свиньин, — ответил шиноби.

Купец отошёл к телеге и, найдя там удобное место, быстро написал на клочке несколько слов и протянул его молодому человеку: — Вот, такая форма вас устроит?

Ратибор взял бумажку и прочёл:

«Я, предприниматель и всем известный руководитель школы актёрского мастерства, Кубинский, обещаю выплатить Ратибору Свиньину за охрану меня и за сохранность моих товаров два шекеля в течение суток от секунды прибытия моего каравана в поместье Кобринское». И подпись разборчиво: «Я. Кубинский».

— Такая форма устроит вас? — поинтересовался предприниматель.

Свиньин никогда в жизни не видал никаких векселей до этого момента. Откуда он мог знать, устроит его такая форма или нет? Он думал ещё раз перечитать написанное, но один из возниц, стоявший рядом с ними, снова застонал:

— Барин, да идите уже… С огнём ведь играете, скоро мы тут блевать начнём. Надо оно нам и вам? Не надо, говорю, вот и поторопитесь…

Свиньин вздохнул, почувствовав даже под маской неприятный привкус в воздухе, аккуратно спрятал вексель во внутренний карман и, не сказав никому ни слова, положил копьё на плечо и пошёл вперёд: и вправду, торчать тут, в низине, дальше было никак нельзя.

«… у камыша притаился».

Зомби — тварь нешуточная, сильная и очень, очень крепкая. Такую одним уколом копья не прикончить. Яды это существо переносит в феноменальных количествах, боли не чувствует, усталости почти не знает. Человек, поражённый бледной амёбой, полностью теряет свои ментальные способности. Амёба, быстро размножаясь в его крови, концентрируется в мозге, заполняя собой всё возможное пространство в черепной коробке. Быстро вступая в химическое взаимодействие с поражённым мозгом, берёт его под полный контроль. По сути, человек становится механизмом передвижения колонии амёб, а также механизмом её питания и распространения.

Амёбам нужно питание, которое поступает им через кровеносную систему человека, и распространяются они через укус его зубов. Носитель просто кусает незаражённого человека и, прокусывая ему кожу, вводит в кровь жертвы свою слюну, заражённую амёбами. В общем, с зомби шутки плохи. К тому же юный шиноби никогда не встречался с подобным противником в своей недлинной жизни. Он знал его только по книгам и рассказам сенсеев. Конечно, у него был полный алгоритм уничтожения этого опасного существа в голове. Но одно дело алгоритм в голове и совсем другое дело — практика. А потом, если ты, конечно, победишь зомби, ещё нужно было тщательно продезинфицировать и оружие, и одежду, на которых могли остаться частицы крови, лимфы или слюны чудовища. Желательно было высушить одежду полностью, так как амёбы не переносили дегидрации и солнца. Но где тут, в бесконечных хлябях, найти солнце, а тем более сухость?

Так что юноша был предельно внимателен и максимально осторожен, когда двигался вперёд. Он прошёл ещё немного вниз, пока грунт под его сандалиями не стал влажным. Тут болото подходило к дороге почти вплотную, и тут же начинались камыши. Они пучками росли и с одной стороны дороги, и с другой. Серые, неплохо горящие листья этих растений содержали в себе много серы, а посему были очень крепкими и долго не гнили, даже под кислотными дождями. Юноша остановился…

«… у камыша притаился. И на дороге я его не вижу».

Он стал посматривать по сторонам, ища глазами опасную тварь. И вскоре нашёл её. Зомби притаился в грязи по колено за пучком камыша, метрах в тридцати от дороги. Ратибору было видно лишь его плечи и уродливую, несимметричную, распухшую голову. Кажется, тварь… дремала, что ли. Голова её была опущена, словно смотрела себе под ноги.

«Ах вот ты где, невиданный красавчик!».

Мысль подкрасться незаметно и нанести ему сильный удар-укол в шею, самое уязвимое место зомби, шиноби отмёл сразу. Он знал, что зрение зомби острое, а слух очень чуток, и подкрасться к нему по грязи незаметно не получится. А залезать в болото и сражаться с зомби там… Это не очень хорошая идея. Шиноби отлично понимал, что у него два преимущества перед тварью: его копьё и подвижность. А какая может быть у тебя подвижность, когда твои ноги по колено в грязи? Нет, его нужно было вытащить на дорогу. Там, на относительно твёрдой почве, молодой человек чувствовал бы себя увереннее. К тому же нужно было всё заканчивать побыстрее. Болотный яд уже начинал проникать к нему под маску. Он обернулся назад и увидал, как Кубинский и три возницы собрались возле первой телеги, смотрят на него и ждут. Да, ждут, всем им хочется побыстрее убраться с этого гиблого места.

«Ах, нужно всё-таки оставить было торбу у телег».

И тогда юноша, поправив лямки своего багажа на плечах, поднимает копьё повыше и кричит звонко, явно обращаясь к зомби, торчащему над камышом:

— Эй, чудище, зову вас к поединку! Извольте. Жду вас!

И зомби его услыхал. Поднял свою изуродованную голову и стал искать глазами источник шума: так, а кто это меня тут будит?

И шиноби снова поднял копьё и потряс им: вот он я, сюда идите!

⠀⠀

⠀⠀ Глава пятнадцатая ⠀⠀

Зомби увидел его и, судя по всему, распознал юношу как добычу. Может, для пропитания, а может, для размножения своей колонии амёб. В общем, монстр качнулся и сделал шаг, намереваясь из-за камыша выбраться на открытую грязь. Но, сделав шаг, он едва не упал.

Да, ему пришлось даже схватиться рукой за камыши, чтобы устоять.

Он замер и стал раздумывать, но шиноби снова потряс копьём и закричал:

— Ну, что ж вы медлите? Прошу сюда! К копью поближе!

И зомби снова встрепенулся и сделал новый шаг… И снова чуть не свалился в грязь. Но не остановился, а сделал ещё два шага. И тут молодой человек понял, что у него, у твари, ноги разной длины. Уж слишком большой была амплитуда его мотаний из стороны в сторону при каждом движении.

— Ну, ещё шажок! Ещё одно усилие! — подбадривал молодой человек чудовище, оглядывая его с ног до головы и понимая, что тот не один раз уже падал в болото и, возможно, с головой. — Тут почва твёрдая, сюда идите.

Сделав ещё шаг, зомби опять чуть было не упал в болото, как раз на месте, где ему грязи было заметно ниже колена. И вот тут-то Ратибор Свиньин всё разглядел и всё понял!

Оказалось, у зомби были сильно поедены ноги. Конечно же. Из-под колена правой так вообще выходила кость. Белела на фоне серых от разложения тканей.

О… Разве вездесущие кальмары откажутся от такой вкуснятины, как человеческая плоть? Видно, зомби давно таскался по болотам, и болотная живность вовсю полакомилась его ногами. И амёбы не в состоянии были это предотвратить.

И теперь он останавливался после каждого шага. Как и в этот момент.

«Передвигаться толком он не может, его и бить не нужно. Да. Дело, кажется, само собою разрешилось!».

Он повернулся к людям, что ждали от него вестей, и помахал им: всё в порядке, идите сюда. Но люди не торопились, хотя козлолоси уже вели себя не совсем сдержанно. Ему пришлось подойти поближе и прокричать:

— Скорее, двигайтесь уже, он не опасен! А если что случится, то я его остановлю!

И тогда возницы стали разбегаться к своим телегам, а сам Кубинский, не дожидаясь телег, двинулся вперёд. Он был оживлён и с интересом таращился на замершего в болоте зомби.

— Вот это у него харя! Вот это колорит! — восхищался преподаватель актёрского мастерства. — Вы поглядите, какая кривая у него морда, какие шишки на башке. У, какой! — но сам при этом задерживаться напротив зомби, чтобы ещё повосхищаться насыщенным колоритом монстра, не стал, прошёл дальше, отошёл немного и помахал рукой возницам:

— Иван! Да не стойте вы там, дураки, давай сюда! Быстрее, шиноби сказал, что его из болота не выпустит.

Телеги наконец поехали. И возницы, и животные были несомненно рады покинуть это омерзительное место. Все они торопились проскочить мимо монстра побыстрее, но тем не менее мужички с интересом глазели на чудовище, что болталось в грязи у камышей, пытаясь всё-таки добраться до дороги.

Вскоре все телеги проскочили низину и встали на пологий подъём, что шёл на юг. До Кобринского было ещё часа три хода. И тут шиноби понял, что эти три часа он скучать не будет.

— А как ловко мы его одурачили, — догнав его, начал Кубинский. — Проскочили чудище. Интересно, он на кого-нибудь нападёт?

— Позволю себе смелость усомниться, кальмары обглодали ему ноги, ходить не может он, а вскоре не сможет и стоять, как упадёт — так станет просто пищей для всякой живности болотной, — объяснил попутчику ситуацию юноша.

— Ах вот оно что? — с заметным подтекстом, которому поначалу Свиньин не придал значения, произнёс наставник по актёрскому мастерству. И после замолчал на некоторое время. Даже беглого взгляда молодому человеку было достаточно, чтобы заметить напряжённый мыслительный процесс, который поглотил его нанимателя на целых десять секунд, по истечении которых у Кубинского наконец созрел первый вопрос:

— Так, значит, у зомби были поедены ноги?

— Да, — ответил Ратибор, ещё не понимая, куда клонит его наниматель. — Небезопасно просто так таскаться по болотам, да, видно, зомби этого не знают.

— А раз вы с зомби драться не стали… — продолжал Кубинский, полагая свои рассуждения вполне логичными, — так, значит… так можно и наше соглашение считать недействительным. Как вы полагаете?

Вызов был брошен! И на кону стояло два шекеля. Две монеты, которые Свиньину были нужны и которые он по простоте душевной уже считал своими, вернее, необходимыми ему для выполнения задания. Нет-нет… Как выяснилось, ему ещё нужно было за них побороться.

И вот теперь-то всё встало на свои места. Тут уже юный шиноби понял, что предприниматель желает получить назад свой вексель.

«Ах вот оно в чём дело?!» — и это почему-то немного разозлило молодого человека. Нет, конечно, он понимал — опасность оказалась призрачной, но ведь это выяснил именно он. Он шёл драться с зомби и дрался бы с ним, будь тот в силах. — «Легко же купцы свои договоры готовы отменить, сочтя, что те уже невыгодны им стали!». Шиноби видел, как пялится на него наставник актёрского мастерства, ожидая ответа. Кажется, предприниматель настраивался на его сопротивление и готовил про себя какие-то новые доводы в подтверждение своей правоты, как мастер-шахматист, просчитав возможные ходы оппонента, заранее готовит контригру. Но он оказался не готов к выпаду юного шиноби, который ему заявил:

— Всё дело в том, что в договоре нашем о грозном зомби нет ни слова. Там лишь о вашей безопасности слова, ещё о безопасности товаров. И что я должен те товары вместе с вами доставить в Кобринское. И через сутки вы обещаете мне деньги передать. Два шекеля. И всё, лишь подпись ваша.

— Да? — чуть растерянно спрашивает наставник по актёрскому мастерству. Кажется, все его ходы, что он подготовил, оказались напрасны. — А можно взглянуть на вексель?

Шиноби молча достаёт из кармана армяка бумажку, но… Когда Кубинский протянул руку, чтобы взять вексель, молодой человек тут же убирает от него бумагу: не надо трогать, читайте так, из моих рук. Притом шага Свиньин не замедляет: читайте на ходу. Предприниматель чуть обиженно косится на юношу и читает, а потом вдруг и говорит:

— А, я вижу, вы из этих?

— Из этих? — не понимает шиноби, а сам меж тем прячет вексель в карман. — Из каких из этих?

— Да, из этих… — продолжает Кубинский и поясняет: — Из ловкачей, молодых да ранних.

Голосу своему при этом он придавал заметную порцию своего актёрского мастерства и пафоса вселенского разочарования, впрочем, порция та была избыточна, так как мастер малость переигрывал, что замечали даже возницы, с улыбками смотревшие на него и ожидающие продолжения: сейчас барин опять завывать начнёт. Ждём-с. И тот не обманул их ожидания и стал, как говорят актёры, набирать тон:

— Из стреляных, вы, значит, воробьёв, которым палец в клюв не клади, иначе всю руку по самый локоток отклюют. Из тертых калачей вы, что всю жизнь тёрлись не пойми где… Такие калачи, засаленные уже по карманам, неприятные… — он морщится. — Знаете?

— Не знаю, нет, не знаю, — отвечает Свиньин. — Мне калачей таких встречать не приходилось.

— Так что, не отдадите вексель? — на всякий случай уточняет Кубинский, на сей раз тоном вполне человеческим.

— Нет, не отдам. — твёрдо говорит шиноби. — Вас провожу до точки назначения, и там чрез сутки подам бумагу к погашенью, как было оговорено меж нами.

Кубинский вздыхает. Кажется, он понимает, что дело у него не выгорает, но отступается он всего на секунду и, не сделав трёх шагов, он снова оживает, и снова в его глазах вспыхивает огонь.

— Азазель меня дери! Какой же я осёл! — он хлопает себя по лбу. — Я знаю, что вам нужно.

— Знаете? — не очень-то верит ему молодой человек.

— Конечно! — радостно сообщает преподаватель актёрского мастерства и кидается к телеге; и, откинув дерюгу, достаёт из-под неё прямоугольный кусок какой-то непонятной материи глубокого серого цвета и весьма непрезентабельного вида. — Ну? — вопрошает он, развернув материю перед юношей. — Что вы думаете про это? Знаете, что это такое?

— Признаться, затрудняюсь я с ответом, — отвечал Свиньин.

— Вы, наверное, думаете, что это кусок каких-то прессованных фекалий козлолося с нечастыми вкраплениями дохлых тараканов и крысиного помёта! — со знанием дела вещал Кубинский.

— Пока не подсказали вы, я так совсем не думал. Теперь мне стало это очевидно.

— А вот и нет! — уверенно продолжил предприниматель. — Это вам никакой не прессованный мусор, это… Это новые технологии… Новейшие даже… Это наглядный пример сочетания новых технологий и редчайших экологических продуктов. Вот, попробуйте, — он протягивает Ратибору эту ткань, — попробуйте… Ради Бога… — тут Кубинский выказывает нетерпение. — Да снимите вы свою перчатку! Что вы как какой-то чистокровный! Снимите и потрогайте, ощутите фактуру. Ну, давайте… Пробуйте.

Говорил и лез он к шиноби так настойчиво, что тому пришлось снять перчатку и прикоснуться к материи.

— Чувствуете? А, чувствуете? — гордился своими изделиями преподаватель актёрского мастерства. — Ну, какие ощущения?

— Ткань, безусловно, мягкая, — заметил Ратибор и надел перчатку.

— А… безусловно! — обрадовался Кубинский и поднял указательный палец вверх. — То-то и оно, что безусловно. Это шедевр новых технологий и настоящий экологический триумф! И всё потому, что эта великолепная, недавно разработанная ткань содержит пух неполовозрелого горного пингвина.

— Горного кого? — удивился шиноби.

— Горного пингвина. Ну а как же? Его, его подлеца! Его! — смеётся предприниматель и снова суёт под нос юному шиноби странную материю. — Чувствуете?

— А что это вообще такое? — спрашивает юноша, снова трогая материал, но на сей раз через перчатку. — Ну, я не про ткань, а про сам предмет.

— Это? — улыбается Кубинский. — Это моя гордость, это новейшая разработка: половик придверный. И благодаря содержанию пуха неполовозрелого горного пингвина этот половик может впитать в себя сто двадцать процентов влаги, — торговец явно гордился собой и своим половиком. — Вот так-то.

— Простите? — шиноби был, признаться, ошарашен подобными цифрами. Он даже позабыл про свой фирменный стиль речи. — Сто двадцать процентов? — а потом ещё и уточнил: — А сто двадцать процентов от чего?

— Говорю же вам, от влаги! — отвечал ему Кубинский. — И добавил победно: — От влаги. Понимаете?

Сначала юноша ничего не понимал… И только лишь выдавил из себя: «М-м», но потом до него доходит. Он понимающе кивает головой: сто двадцать процентов — это не шутка.

И чувствуя, что фрукт почти созрел, продавец половиков делает попутчику предложение:

— И раз уж мы подружились, я готов, — он снова поднимает палец кверху. — Я готов понести убытки ради нашего знакомства и отдать вам некоторое количество этих чудесных половиков в обмен на вексель, что я передал вам ранее…

— Половики? На вексель? — в некоторой растерянности переспросил молодой человек.

— И не благодарите! — улыбается Кубинский.

— Пока я вас и не благодарил. И, признаться, мне заводить придверный коврик рано, ведь нет пока что дома у меня. И коврик этот славный мне даже… просто… некуда приткнуть.

— Да, я понял, — не отчаивался торговец. Он эти возражения попутчика пропустил мимо ушей. — Я эти половики отдаю оптом по пять агор, а вам, как товарищу по путешествию, отдам по четыре. Итого выходит… итого выходит… — он напряжённо считал в уме и наконец разродился: — Пятьдесят половиков! В общем, я готов вам отдать два тюка половиков прямо сейчас. Забирайте!

— Что? — Свиньин был не готов получать товар.

— А о доставке ваших половиков до Кобринского не переживайте — договоримся, — обещал юноше Кубинский, что называется, от широты души; он махнул рукой залихватски: — Азазель с вами, возьму с вас полцены, всё равно у меня телеги туда идут, вот только придётся мне попросить с вас наличные за транспортировку вперёд! Сразу! Здесь! Возьму один шекель, согласитесь, что это весьма по-человечески, — он взглянул на Свиньина и, не замечая удивления того, хлопнул шиноби по плечу. — А я сразу понял, что вы ловкач. Едва увидал вас и подумал… — преподаватель актёрского мастерства ткнул в юношу пальцем, — вот он, акула свободного рынка! Сразу понял и сказал себе: Яша, смотри за ним в оба, он ещё тот тёртый калач, объегорит и глазом не моргнёт. Так оно, я смотрю, и выходит. В общем, гоните мне мой вексель, приятель…

— Э-э… — только и смог выдавить из себя Ратибор Свиньин. — Подождите. Подождите…

— Ах да, ещё шекель с вас за доставку. И, кажется, всё, мы с вами в расчёте.

— Но подождите… — говорит Ратибор.

— А что ждать-то?

— Понимаете… — как ни трудно было это сделать молодому человеку, но стать обладателем пятидесяти сверхтехнологичных половиков посреди болота он точно не спешил. И он выдавил из себя: — Мне не нужны эти половички, — а потом уже добавил заметно твёрже: — Даже если в них есть пух неполовозрелого горного пингвина. Понимаете, я не торговец, я не умею торговать, и дома я не имею, так что — нет… Мне не нужны ваши коврики…

И после этих слов юноши владелец школы актёрского мастерства и торговец ковриками по совместительству Яков Кубинский сорвался с пика воодушевления и, не зацепившись за выступ веры в себя, камнем рухнул на самое дно глубочайшего болота чёрного уныния. И, погрузившись в ил лютой тоски на дне того болота, выразил своё тяжелейшее разочарование в срыве сделки, да и в самом новом знакомом всего в четырёх словах:

— Ну ты и падла!

⠀⠀

⠀⠀ Глава шестнадцатая ⠀⠀

«Мой наниматель, кажется, расстроен», — решает для себя шиноби и ускоряет шаг, чтобы оставить преподавателя актёрского мастерства наедине со своей скорбью. Но тот не желает скорбеть в одиночку и тоже идёт быстрее, а ещё начинает какой-то печальный рассказ:

— Вот все говорят, что нет ничего легче, чем обдурить гоя, только и слышу всю жизнь, что гои тупые. А у меня, понимаете, никогда не получается никого обмануть… Мой папа говорил мне: если не можешь обмануть гоя, значит, ты ещё тупее, чем они. Он всю жизнь торговал красными нитками; видели, наверное, такие многие носят, кто на левой руке, кто на правой…

— Да, я видел эти нити, кто носит на удачу их, а кто на оберег, — вспомнил молодой человек.

— Да… Так папа продал их тысячи… Тысячи… Рассказывал гоям про то, что они уберегают от злых чар, если носить их на левой руке, и что привлекают удачу и деньги, если на правой. Он задвигал гоям про великое таинство древней каббалы, говорил, что можно приобщиться к древности и начать нужно с нитки. Да, папа умел разговаривать… Он смеялся и рассказывал, что тупые гойки отдавали ему последние деньги, чтобы завладеть этой ниткой, а папа мой не мелочился, брал за нитку полшекеля… Понимаете, полшекеля за копеечную нитку… И говорил им, что нитку нужно непременно купить; если её подарить, то у нитки не будет силы… Ха-ха-ха… — Кубинский невесело смеётся. — Только купить, и никак иначе… И гои верили ему… Да, папа был молодец… Он на этих нитках меня и шестерых моих братьев и сестёр воспитал, вырастил, дал образование… Сёстрам приданое соорудил… Папа был человек, — рассказывал предприниматель, и в голосе его слышалась неподдельная горечь. — А вот я ни одной нитки не смог продать… Никому… Ни разу… И мой старший брат Йозеф тоже… Он скрипач… Пиликает на своей скрипке… И радуется, как дурак, что его слушают. На свадьбы зовут, на вечеринки… Он даже гоям играет… Это, конечно, от безысходности… Я понимаю, ему семью нужно кормить… Но всё равно…

Тут стало тоскливо и Свиньину; он вдруг понял, что всю оставшуюся дорогу ему придаётся слушать это печальное занудство. И не ошибся, так как начальник каравана продолжал:

— А папа говорил нам: учитесь, дураки, учитесь, знания — это умение выживать. Он говорил, что без знаний трудно будет обмануть гоя. А если вы не в состоянии обмануть гоя, то грош вам цена. То вы сами почти гой. Вот мне иной раз и кажется… — он вздохнул, почти всхлипнул… — Может, я и вправду гой? А может, мне лучше взять и удавиться?

Да, юный шиноби был прав, когда думал, что этот долгий разговор будет ещё и таким нудным. Он, конечно, как умел, стал отговаривать предпринимателя от суицида, замечая тому, что нос у него совсем не как у гоев, а напротив, очень даже красивый нос. Да и весь вид благородный. И у него получилось, его попутчик немного воспрял духом; тем не менее Кубинский не умолкал несколько часов, он рассказал шиноби свою историю и историю своей семьи, время от времени вспоминая про вексель и спрашивая у Свиньина, не хочет ли он всё-таки взять пару тюков отличных половиков. Но всякий раз, получив отрицательный ответ, торговец снова принимался за печальные истории из своей жизни.

⠀⠀

А ближе к Кобринскому висел запах дыма. Телег стало много. Одни ехали в город, другие из города, третьи стояли на обочинах; тут же сновали торговцы горючим трутом, копчёными мидиями, жабьими ногами и пирогами из муки каштана.

Тут начиналась настоящая жизнь, цивилизация. Свиньину на мгновение даже показалось, что места эти походят на предместья его блистательного Купчино, но это, конечно, было не так. И тут, когда караван преподавателя актёрского мастерства был вынужден приостановиться, чтобы пропустить большой караван, идущий из города, вот тогда-то и появился он!

Это был мальчик лет одиннадцати или двенадцати, и был он из тех, кого в простонародье называют пацанами. Он носил вызывающе длинные пейсы и необыкновенно красную ермолку. А на его зелёной безрукавке сверкал золотом значок с очень уважаемой дробью: единица в числителе и двойка в знаменателе. Одна вторая. Такой значок свидетельствовал, что этот пацан имеет почти чистую кровь.

«Я бы решил, что знак тот уворован. Иначе какой отец позволил бы ему такую ценность на себе таскать средь грубых и опасных мужиков. Вернее ж будет знак считать фальшивым. Подделка это», — решил для себя Свиньин, разглядев мальчишку. А вот Кубинский, увидав мальца, растерялся ещё больше и даже загрустил:

— О, увидел нас… Прётся уже… Сопля… Чёртов арс.

И вправду, мальчишка с фальшивым значком действительно заметил их небольшой караван и направился к нему, обходя другие телеги у дороги, при этом насвистывая что-то и накручивая на палец и раскручивая обратно цепочку. Золотую, что ли?

— Он к нам идёт? — поинтересовался Свиньин, разобрав на лице мальчишки гримасу весёлую и злую одновременно. — Зачем ему нужны мы?

— Обилечивать будет, — невесело сообщил Кубинский. — Деньги за безопасность просить. Чтобы не пограбили в городе, — и тут ему пришла в голову мысль, от которой лицо его прояснилось или даже просветлело. И он радостно уставился на шиноби — А чего же мне ему платить? Если у меня уже есть охрана?

— А этот парень… — уточнил молодой человек, — он представитель криминалитета?

— Ага, для Рудика дань собирает с телег, что приезжают, — сообщил преподаватель актёрского мастерства, и в его голосе слышалась радость. — Давно хотел этого ублюдка с ворованным значком послать на хрен, и вот такая удивительная и приятная возможность, — тут он даже потёр руки, — представилась.

А мальчишка тем временем приблизился и ещё издали начал, чуть гнусаво и неприятно растягивая согласные:

— А-а-а… Ку-уби-инский. Что, опять привёз свой прессованный навоз? Снова людям будешь его втю-юхивать?

— Не твоё дело, чёртов арс! — огрызнулся предприниматель.

— О-о… Куби-инский… Ха-ха… Да ты никак быковать надумал, шлимазл? — нагло засмеялся мальчишка. — Ты чё, оборзел? Ты, может, ещё и платить за безопасность не собираешься? Хочешь, чтобы твои половики полетели в болото?

— Никуда мои коврики не полетят! — выпалил ему в ответ Кубинский с видимым удовольствием. — Я нанял охрану, — и тут он указал на стоящего рядом с ним Свиньина. — Что? Глупый арс, не ждал?

И тут мальчишка внимательно смотрит на Ратибора, который остановился, стоит тут, держит своё копьё, — и кивает ему головой в знак приветствия… Нет-нет, во взгляде мальчика нет и намёка на пренебрежение. Потом он снова переводит взгляд на предпринимателя и тянет в своей неприятной манере:

— Куби-и-инский… Ты позор кровного народа. Где твоя математика, так почитаемая всеми нами? Где деловая хватка? Неужели тебе не ясно, что отдать Рудику налог десять агор с телеги намного выгоднее, чем нанимать убийцу для охраны твоего навоза за пять шекелей? Ты вообще нашей крови-то, дебил?

Кажется, это замечание уязвило преподавателя актёрского мастерства не на шутку, он, что называется, вспыхнул без огня, и из него прямо-таки посыпались отвратительные оскорбления:

— Да пошёл ты на хрен! Поц-вонючка! Люди добрые, вы только поглядите на него, ходит тут, значок золотой повесил ещё, корчит из себя высокородного. Математика-шматематика… Рассуждает тут про кровь… А сам чёртов бен зона (сын шлюхи), сопля соплёй, а ещё будет учить меня вести бизнес!

— Что? — завизжал мальчишка. — Как ты меня назвал, урод?! Ах ты кусок свинины, ах ты кусок гойских хара (фекалий), вон как ты запел… — мальчишка едва драться не кинулся на обидчика.

На эти крики и люди уже стали собираться, вставали вокруг в надежде увидеть что-то интересное, например, как малолетний представитель криминального сообщества за такие лютые оскорбления зарежет какого-то приезжего и абсолютно обнаглевшего купчишку.

И тут шиноби понял, что нужно вмешаться, чтобы конфликт не зашёл дальше. И он, делая примирительный жест, заговорил, обращаясь к мальчишке:

— Я вижу, человек вы благородный, раз так, то будьте и благоразумным, терпение вы проявите. Мой наниматель был в дороге трудной, отравлен он болотным мерзким газом и всю дорогу вспыльчив не по мере. Вот и сейчас по глупости ярится, простите вы его, он не со зла.

— Простите? Да хрена вам лысого! — отвечал малец весьма заносчиво. — Моя мамаша — сестра моего дяди, вот так-то! А он её при всех шлюхой называл!

— А кем же будет здесь ваш дядя? — Свиньин ещё испытывал некоторые надежды на мирное разрешение конфликта.

И тогда пацан противно оскалился, прищурился и сообщил им обоим злорадно:

— Мой дядя — Дмитро Фурдон, здешний судья он, вот кто! И этот… — он указал на купчишку, — ты, фаршмак, за всё ответишь, и особенно за то, что не хотел платить Рудику!

«Вот азазель! — вздохнул молодой человек и посмотрел на растерянное лицо преподавателя школы актёрского мастерства. — Зачем же я связался с придурком этим! Вот мне наукой будет, как лёгкого искать прибытка!».

И, чувствуя, что нужно от этого дела как-то дистанцироваться, он жестом остановил пацана, и пока тот раздражённо ждал, поджав обиженно губы, успел ему сообщить негромко:

— Мой друг, купец тот под моей защитой лишь до того момента, пока мы не заедем в город. Как только будем там, сам по себе он.

На что наглый поц, убив всякие надежды на мирный исход, заметил весьма флегматично:

— Если доедете!

И ушёл, а Ратибор Свиньин лишь вздохнул и посмотрел на преподавателя актёрского мастерства поверх своих зелёных очков, и в этом его взгляде явственно читался один древний вопрос, который был озвучен ребёнком в одном древнем фильме. И звучал этот вопрос так: «Дядя Вова, ты дурак?».

Впрочем, вопрос был этот сугубо риторический, так как юноша и так знал на него ответ.

⠀⠀

Мальчишка убегает жаловаться, а люди разочарованно расходятся по своим делам: эх, ничего интересного не случилось, стандартная придорожная ссора закончилась банальными обзывательствами.

⠀⠀

⠀⠀ Глава семнадцатая ⠀⠀

И пока есть время, пока не пришли какие-нибудь неприятные люди, например, полицейские, юный шиноби хочет расставить все точки над «и». Он и говорит своему нанимателю:

— Мы добрались почти, последней точки вашего пути вы можете сказать название? Туда я провожу вас. И только лишь. А дальше уж вы сами.

— Да мне в поместье мамаши нужно, — невесело отвечает ему преподаватель актёрского мастерства.

Как ни странно, самому шиноби нужно было туда же, он кивает: прекрасно.

— Тогда давайте поспешим.

Их обоз двинулся в город. Возницы до того были радостные, что добрались без каких-либо потерь до пункта назначения, а теперь идут притихшие. Мрачные. И телеги вскоре въехали в город Кобринское и покатили по залитым чёрной грязью городским улицам, мимо кривых домов и заваливающихся заборов местных окраин.

Сам начальник каравана догнал шиноби, что шёл чуть впереди, и начал разговор:

— Зря я, наверное, так с этим поцем? Грубо, да? Глупо?

— Да, самообладанье — конёк не ваш, однако тут вы правы, — сухо отвечает шиноби.

— Ну вы же видели, — начал объясняться Кубинский. — Он сам начал задираться. Пришёл такой, чёрт сопливый… Весь на апломбе, родственник судьи он, видите ли… Как дал бы ему по башке.

— Так лучше б дали по башке, то объяснить в суде вам было б легче, чем вашу брань на матушку его, — резонно заметил Свиньин.

— У-у… — от этих слов своего спутника преподавателю актёрского мастерства стало ещё кислее на душе. — Как всё нехорошо получилось, — Кубинский шёл рядом с молодым человеком, не желая и на шаг от него отстать. А тот в свою очередь поучал его, и хотя Кубинский был в разы старше юноши, он слушал его внимательно.

— Вам нужно научиться мудрости одной, — говорил Ратибор. — А мудрость та проста: не злите кровного, раз не желаете его зарезать тут же.

— Я, между прочим, тоже представитель истинного народа, — напомнил ему начальник каравана, чуть обидевшись.

— Конечно, тоже, именно что «тоже», — соглашается шиноби, — у пацана того, мне помнится, значок был золотой, ну а у вас значок лишь медный. Мне кажется, меж вами пропасть такая же, как между мной и вами.

— Послушайте, шиноби, — начал Кубинский с очередным вздохом, — если вдруг дойдёт до суда… ну, если этот людоед Дмитро потянет меня в суд… вы сможете выступить свидетелем с моей стороны?

— Ну, это вряд ли, — сразу, но вежливо отказался юноша, при этом пояснив свой отказ: — Ведь судьи крайне редко принимают свидетельства от гоев. Вам то известно, думаю.

— Известно, — снова вздыхает продавец половиков. — Просто этот Дмитро… Он… Известный садист.

— Он любит пытки? — это совсем не удивляет шиноби: какой судья не любит пыток? И он говорит Кубинскому: — Боль причинять — весёлое занятье. За этим многие стремятся в судьи, иным и деньги так не интересны, как сам процесс судейского дознанья.

— Так он ещё не просто садист, он садист ментальный, — добавляет преподаватель актёрского мастерства.

— Ментальный? — не сразу понимает шиноби. — Это как?

— Ну, говорят, что он несёт такую дичь, что через пятнадцать минут его излияний здоровый человек получает ментальный ожог коры головного мозга, — пояснил Кубинский.

— Ожог ментальный? — переспрашивает Свиньин; он не совсем понимает, что это значит.

— Жесточайший, — уверяет Кубинский. — Говорят, потом человеку нужно несколько дней восстанавливаться после разговора с судьёй. А ещё говорят, если ты получишь три ожога, с твоим мозгом происходят необратимые процессы. Три раза его послушал, и всё, твой мозг поджарили — ты дебил. Но тебе уже будет всё равно, так как дебил никогда не поймёт, что он стал дебилом, — продавец ковриков замолчал и прежде, чем молодой человек успел задать ему вопрос на эту тему, он вдруг наклонился к нему и стал шептать: — Говорят, что мамаша Эндельман… сама… тоже может сжечь человеку мозги, говорят, что она делает это даже быстрее, чем людоед Фурдон.

Всё это было интересно юному шиноби, и хотя после ссоры с пацаном-сборщиком дани Свиньин хотел избегать дальнейших диалогов торговцем половиками, но эта тема…

— Возможно, судьёй его назначили за то, что пламенем речей он людям выжигать мозги умеет? — предположил молодой человек. — Способность эта — редкое уменье.

— Ой, ну вы, гои, чудные, в самом деле! — невесело смеялся Кубинский, потрясая головой. — Вы при демократии живёте или где? Когда это при демократии людей на должности назначали за способности? Это вам что, тоталитаризм, что ли? Нет, конечно… Тут либо блат, либо родственные связи, либо попросту покупка должности, — тут торговец половиками снова вздыхает. — Если бы всё было так просто, если бы людей брали на должность за их способности… Я бы, может, тоже судьёй был бы… А что? Я подошёл бы. Я очень справедливый человек, между прочим, и никогда, — тут он даже прикоснулся к плечу Свиньина, — слышите, никогда бы не брал взяток… Что, не верите? Вот хотите, предложите мне сейчас взятку, ну… Предложите! Ну, давайте, предлагайте!

— Нет денег у меня на взятки, — признался шиноби; и добавил прохладно: — Как нет нужды мне, слава Богу, вас подкупать. Есть вексель у меня от вас, мне и того довольно.

— Да, — снова тяжело вздыхает Кубинский. — И ни у кого нет никакой нужды. А так, знаете ли, хочется иной раз почувствовать себя нужным, по-настоящему востребованным человеком. Востребованным эдак шекелей на тысячу. Вот так вот, чтобы пришёл к тебе человек и сказал: Яша, брат, выручай… А я ему: Лёва, исчезни ты отсюда по-хорошему, ты меня с моей женой на обед в хануку посадил на самый край стола, нам даже картофельных оладьев не хватило. До нас всё разобрали те, которые сидели впереди нас, по четыре штуки от жадности брали, сволочи. Как будто их не кормили неделю… Козлы… А теперь ты припёрся ко мне…

Кубинский выговорил всё это весьма едко, с обидою, а глаза при том поднял к небу, как раз туда, куда улетали эти его сладкие мечты; и чтобы не дать ему окончательно замечтаться, молодой человек вернул его на землю своим вопросом:

— Так всё-таки скажите, как Фурдон смог должности высокой столь добиться?

— Дмитро свою должность банально купил, — уныло отвечал торговец половиками. — Он пирамидками барыжил. Нарубил неплохих денег.

— Простите, чем, я не расслышал, барыжил он?

— Да он это… тяжелобольным гоям всяким продавал пирамидки из бетона, маленькие такие, — Кубинский показывает размеры пирамидок. — Вот такие вот… Крашеные.

— То на могилки украшенья, что ли? — не понимал шиноби.

— Ха-ха, — смеётся продавец половиков, и трясёт головой, — На могилки! Нет, он для выздоровления им продавал, но получалось — да, на могилки. Он загонял им, что пирамидки те жутко волшебные и лечат все болезни.

— Но как же крашеный бетон способствует выздоровленью? — удивлялся Свиньин.

— Да никак! — восклицал Кубинский. — Говорю же, он работал с тяжело больными, а те… — преподаватель актёрского мастерства машет рукой. — Им же могила светила, они, как утопающий, за любую соломку хвататься будут, вон он с этих-то больных-то все соки и выжимал. Да-а, ловкий подлец. Нашёл свою нишу, плотно работал в ней, реклама, промоушен, то да сё… И сделал хороший капитал. А потом, когда разжился, понял, что тема сдувается, что людишки обозлились и некоторые родственники усопших ему уже лицо хотят отрезать, он по-быстрому вложился в юриспруденцию. Купил должность… Теперь главный судья у мамаши… Родственничек его, Рудик, теперь первый бандос в Кобринском… Шекели лопатой сгребать не успевает. Династия у них получается. Они, я так думаю, уже всю свою родню подтянули. Тот шкет, убежавший жаловаться, не даст соврать, — Кубинский вздыхает с завистью. — Вот так вот люди и поднимаются к высотам.

— К тому же он мозг умеет выжигать словами, — напомнил ему шиноби. И продолжил: — И вы, презрев благоразумье, лишь яростью своей ведомы, решили с той семьёй схватиться из-за пустяка. Вдруг бросить вызов целому семейству, что в Кобринском одно из первых. Да вы храбрец, Кубинский, такой храбрец, каких я и не видел.

— Да ничего я никому не бросал, — вздыхает преподаватель актёрского мастерства. — Ну, знал я, конечно, что шнырь этот на Рудика работает, но кто ж знал, что он родственник самого судьи?

— Сам Рудик, значит, вас не впечатлял? — с сарказмом замечает Свиньин и думает: «Как хорошо, что мы дошли, поместья вот уже ворота. Впредь от него держаться надо дальше, неплохо б его вексель обналичить. Но для того найти менялу можно. А с этим яростным торговцем дел больше не иметь».

⠀⠀

Он ещё издали смог понять, что големы, стоявшие у ворот в поместье, не самого лучшего качества. Как правило, хозяйки больших угодий, кровные матери или, как их называют в просторечье, — мамаши, выставляют у главных ворот своих лучших бойцов. Самых рослых и самых мощных искусственных созданий, что только смогли вывести их алхимики. Конечно, каждый приезжающий в поместье такой матери должен осознавать её мощь, должен понимать, что одного движения руки кровной госпожи будет достаточно, чтобы дюжина, а то и полтора десятка трёхсоткилограммовых монстров, закованных в железо, двинулись на супостата. Но тут, у ворот, големы стояли без лат, и юный шиноби ещё издали отметил, что оба голема не так уж пугающе выглядят. Оба они не дотягивали до трёх центнеров и до трёх метров в высоту. А один, тот, что был справа, при этом стоял ещё и немного скособочившись, словно его скрутил какой-то големный сколиоз. Свиньин подумал, что люди мамаши Эндельман немного наплевательски относятся к имиджу мощи своей госпожи. Ничего другого ему в голову не пришло. А у ворот крутился какой-то молодой человек ростом в два метра, и никак не меньше; он носил очки с замотанной изолентой дужкой и волосы насыщенного розового цвета. Молодой человек был прыщав, в ушах его были серёжки, явно сделанные им самим, на нём была мешковатая одежда, дешёвая и не очень чистая, а широкие брючины его штанов и вовсе были спущены в грязь. В общем, вид молодого человека был непрезентабельный.

«Обычный пытмарк, как и во всех усадьбах, где правят кровные», — отметил для себя Свиньин.

А этот долговязый человек сразу пошёл к нему и к Кубинскому навстречу, он улыбался радушно, насколько мог, и, подойдя, заговорил, обращаясь к торговцу половиками:

— Кровный господин! Здравствуйте. Я небинарная особа Киса, моё местоимение «они».

— Да заткнись ты, осёл болотный… Лезет тут со своими местоимениями, — отвечал ему Кубинский с большим пренебрежением во взгляде и голосе. — Плевать мне на твоё местоимение… Дурошлёпина! Чего пристаёшь? Чего надо?

И его можно было понять; в дальнейшем господину преподавателю актёрского мастерства придётся пребывать без охраны, как его заранее и предупреждал шиноби. От этого настроение у преподавателя было, что называется, не очень.

— Ничего, ничего, — небинарный Киса стал часто ему кланяться. — Конечно, конечно, Слава демократии, кровный господин. Просто я должен записать ваше имя и цель вашего визита в книгу гостей и узнать, что за груз в ваших телегах. Поэтому я и лезу к вам. Уж извините, — он снова кланяется. — Слава демократии…

— Демократам слава^[7], — бурчит продавец недовольно и продолжает: — Пиши, дурак: я Кубинский, предприниматель, приехал к личному стеклодуву матушки Лыткину забрать оплаченный товар. У меня в телегах новейшие половики и коврики. Со мною три гоя, все возницы.

— Угу, угу… Три гоя… Возницы… — пытмарк Киса всё записывает в замызганную записную книжку и, когда заканчивает, говорит, снова кланяясь: — Спасибо, кровный господин Кубинский, я всё записал, проезжайте, Слава демократии…

— Слава, слава… — небрежно бросает ему Кубинский. — Я тут буду, в поместье, в доме для торговых гостей, — он протягивает шиноби руку для рукопожатия и добавляет: — надеюсь, увидимся, я же всё-таки вам вексель обналичить должен.

— Конечно, буду рад вас видеть снова, и деньги мне совсем не помешают, — Ратибор пожимает ему руку, не снимая перчатки. А преподаватель актёрского мастерства махнул рукой своим возницам: проезжайте, и телеги его стали въезжать в ворота одна за другой. Сам же продавец половиков почему-то не поспешил за ними, а решил остаться тут же. Было видно, что ему хочется сказать шиноби что-то сверх сказанного. А небинарный Киса теперь уже обратился к молодому человеку:

— А вы… Гой, что ли? Бродяга? Синоби, что ли? Это у вас копьё? Работу, что ли, ищете? — книжечку свою он убрал в карман широких штанов и «Славу демократии» что-то скандировать в честь юноши не спешил. В общем, Свиньин не производил на него особого впечатления, и кланяться ему небинарный не торопился. Впрочем, молодой человек не сильно рассчитывал на благосклонность привратника и просто произнёс:

— Я полномочный представитель мамаши Гурвиц. К мамаше Эндельман я прибыл с делом важным. При мне верительных бумаг весь нужный список. Готов их предъявить, коли допущен буду до человека главного при вашей маме.

На несколько секунд Киса завис, а Кубинский, который так и не ушёл за своими телегами, вылупил глаза и, искренне удивляясь, спросил у молодого человека:

— Так вы посланник?!

— Да, именно. Доверием мамаши Гурвиц я удостоен был, — коротко отвечал Свиньин. Теперь это можно было сказать. Всё равно скоро весть о его прибытии распространится по всему поместью.

— Но вы же… — продолжал удивляться продавец половиков. — Ну, вы же такой молодой. И уже посланник одной из мамаш!

На это Ратибор ничего не стал отвечать. Обсуждать выбор мамаши Гурвиц он не собирался ни с кем, так как подобные рассказы могли раскрыть информацию, которой раскрывать ему никак нельзя.

— А-а… — разинул рот небинарный Киса и тут же, добавил: — Понял… Так вам к нашему верховному управляющему нужно. К домоуправу, к господину Бляхеру.

— Да, именно к нему, ему я должен письма предъявить, — сказал юный шиноби, надеясь закончить этот разговор.

— Я вас сейчас запишу, — небинарный выхватил из кармана книжечку, — как вас звать, господин посланник?

— Я Ратибор Свиньин, шиноби. Посланец от мамаши Гурвиц, — представился юноша.

— Ага, я записал, — сообщил Киса, отрываясь от книжечки, и указал направление карандашом: — Вам туда, по большой дороге к самому большому дому. За полчаса дойдёте, только никуда не сворачивайте. Слава демократии!

— И демократам слава! — отвечает ему шиноби и идёт туда, куда ему указали.

⠀⠀

⠀⠀ Глава восемнадцатая ⠀⠀

Кубинскому не удалось задать ему много вопросов, предпринимателю пришлось отстать, ему нужно было спешить за своими телегами, а шиноби, уже в спокойном одиночестве, пошёл по относительно ровной дороге, посыпанной песком. Дорога была широкой, чистой. Кустики по краям. Тут и там краснеют несъедобными ягодами карликовые рябины. Никакой тебе грязи, никакого камыша, никаких чёрных полусгнивших ив.

Лепота.

Он шёл к большому серому зданию, что виднелось впереди на небольшой возвышенности и заметно отличалось от всех тех построек, что были справа и слева от дороги. Здание выделялось своим размерами и помпезностью. Например, колоннами у центрального входа и большими окнами. И каким-то флагом над зданием. В самом деле, с флагштока свисала какая-то пестрая ткань, разглядеть которую не представлялось возможности из-за того, что моросил мелкий дождь; флаг, естественно, промок и висел весьма уныло.

Резиденция.

Каждая кровная мать имеет своё поместье, свой двор, своё войско и свою резиденцию. Ратибор, конечно, видел резиденции и получше. Правда, всего одну, но гораздо интереснее той, к которой приближался.

Мимо него, разбрасывая мокрый песок босыми и длинными ступнями, пронеслось существо, по виду человеческое, но имеющие странные ноги. Колени на тех ногах были вывернуты назад, как у козлолося. Может, оттого он и пролетел в сторону резиденции мимо Свиньина ошеломительным вихрем.

Впрочем, этот забавный субъект не удивил шиноби; за последние десятилетия алхимики кровных мамаш научились выводить ещё и не таких странных людей, так что…

А вскоре и к главной двери дома высыпала дюжина людей, они были с мётлами и стали подметать ступени перед входом и заниматься прочей приборкой.

А вот при приближении дом мамаши Эндельман уже не казался столь помпезным, Ратибор заметил, что у самого угла дома часть одного окна забита неровной фанеркой. А на колоннах кое-где облупилась штукатурка, и в прорехах виднелся кирпич. Но главные двери были хороши. Выкрашены в белый и застеклены. И их перед приближением Ратибора распахивали то ли девушки, то ли юноши… домашняя прислуга в больших поместьях кровных мамаш. Рукопожатные эльфы, как они называли себя сами, или… пытмарки, как их называли все остальные.

Издали их пол было не разобрать, так как одежда и причёски у всех, кто был перед домом, различались лишь цветом. И если одежда этих людей представляла весь спектр серого, то однообразные причёски, как раз наоборот, были от неестественно-розового до едко-зелёного. Некоторые пытмарки вместо того, чтобы мести ступени лестницы, не стеснялись глазеть на приближающегося Свиньина. И тот понял, что выбежали они из дома неспроста… Выбежали подготовить встречу. Кому? Он обернулся и никого, кроме небинарного привратника Кисы — тоже кстати, пытмарка, хотя и необыкновенно высокого, — что шёл за ним метрах в десяти, не увидел.

«Метут ступени, видно, для меня. Им Киса сообщил, что я приехал. Приём готовят, это хорошо. То верный признак их расположенья, что дело многократно упростит!».

Когда он был уже близко, пытмарки разбросали веники и метлы в разные стороны и начали строиться на ступенях в три ряда, как строятся в хор певцы; руководил этими людьми ничем не отличавшийся от них юноша-девушка с ярко-фиолетовыми волосами. И когда Свиньин был уже метрах в десяти от лестницы резиденции, ярко-фиолетовый выбежал к нему и выставил руку вперёд: стойте-стойте, не торопитесь; потом он поклонился два раза быстро и заговорил:

— Обождите секундочку, господин, обождите, сейчас вы будете присутствовать при акте нашей неподдельной радости в вашу сторону, — и, не дав Ратибору ответить, убежал к своему так и не выстроившемуся хору.

Там он-она — шиноби вот так вот с ходу не смог установить пол этого человека — начал тихо ругать хористов, он-она шипели на них:

— Комьюнити, окей, да… Успокойтесь немедленно, тупые педовки, станьте как следует, ровно… Ровно, говорю, встаньте… Если не исполните приветствие как надо, останетесь сегодня без вечернего латте! Я вас предупредило-о. Итс изи!

— Ой, я не могу… Это кринж, это кринж! Ой, я не готова! — громко восклицала одна из участниц хора, выбираясь из рядов певцов, — я не вынесу этого давления! — причитала она. — У меня аж живот разболелся от такого напряжения. Это полный кринж! Фулл кринж. Окей… Я никому не нужна… раз так… я пойду лучше суициднусь в туалете.

— Мася… О, Мася… Стоп плиз… — загалдели все члены хора вразнобой, — не надо суицидиться, Мася… Остановись… О… Не ходи в туалет! Это кринж… Туалет придуман для другого… Мася… Держись… Мир так прекрасен, не надо… Не надо, Мася… Мася, ю маст би стронг^[8]! Найди в себе силы жить… Окей, да… — они наперебой подвывали и, словно соревнуясь в сочувствии бедной Масе, чересчур усердствовали в заламывании рук и трагичных позах, но… явно переигрывали… В общем, всё это действо выглядело немного фальшивым…

«Актёрским мастерством тут и не пахнет. Кубинскому — непаханое поле», — отметил Свиньин.

Но все эти жалостливые просьбы, обращённые к Масе, на ту не возымели никакого действия; она выбралась из рядов собиравшихся петь и направилась к дверям, хотя и не так быстро, как поначалу предполагал шиноби, даже злой окрик руководителя-руководительницы хора не остановил её:

— Мася! Ю стьюпид… Вернись… Ваши кринжовые суициды уже всех достали… Мася… Не порть нам дэй и отчётность… Окей, да… — и так как девушка не слушала уговоров, то старший-старшая перешёл-перешла к угрозам: — Если будешь в сортире снова суицидиться, сегодня ты точно остаёшься без латте, а сегодня он будет лавандовый! Лавандовый! Тудей энд туморроу…

Этого удара в спину Мася перенести уже была не в силах, она прижала кулаки к глазам и заорала:

— А-а-а-а-а!.. Лавандовый… Вы меня просто уничтожаете! За что? Лиля, за что ты так со мною поступило?!

И, не выслушав ответа, она, повышая градус рёва, кинулась в двери и исчезла за ними, затихнув там где-то вдалеке. А весь оставшийся хор вдруг загудел, загудел, как растревоженное осиное гнездо. Хор источал тёмное, густое, но в то же время неявное негодование, и из его рядов вылетали лишь отдельные, хотя и не очень-то добрые слова:

— У-у-у… Лиля… Тварь… Это было не кул… Не кул… Не кул… Педовка… Лиля, опять… Это было жёстко, Лиля…

А старший-старшая подбежала к стоявшему и ждавшему представления шиноби и в извинительной форме сообщил-сообщила:

— Мася, она такая сложная… У неё биполярочка, как и у нас у всех, но её биполярное расстройство самое крутое; как только её биполярка накладывается на стресс, у неё сразу образуется тревожность, и как результат очередная, шестьдесят третья попытка суицида.

Ратибор Свиньин смотрел на этого человека с некоторым замешательством; юноша, конечно, и до этого видел пытмарков неоднократно, и те, которых он видел, от этих по виду не отличались, вот только до сих пор его общение с ними сводилось буквально к паре слов, теперь же они открывались перед ним во всей своей неописуемой красе, и тогда он решил уточнить:

— Насколько я могу судить, вы — Лиля?

— Да, — ну, теперь-то он мог считать, что «сообщила она». — Лиля — это я, — и тут же она добавила: — Сейчас мы уже начнём приветствие!

— Прошу вас поспешить, моим делам опасно промедленье, — попросил её Свиньин.

— Да-да, извините, господин, Слава демократии, — Лиля поклонилась и убежала к хору. И бросила клич:

— Кто мы?

— Мы пытмарки! — поначалу нестройно ответил хор.

— Что мы любим? — прокричала Лиля.

— Мы любим свободу! — простонал хор кто в лес, кто по дрова, к тому же и не очень бодро.

— Зачем мы тут собрались? — не сдавалась руководительница хора, поднимая тон своих вопросов в надежде так раскачать певцов.

— Встретить гостя.

— Слава демократии, — заканчивает Лиля.

— Демократии слава, — отвечает хор.

Лиля, кажется, довольна, теперь хор набрал нужный тонус. Она взмахнула рукой, и головы с разноцветными волосами фальшиво заголосили:

— Молодцы! — Лиля едва не прослезилась, видно, не столько от качества пения, сколько от того, что хор смог хотя бы закончить произведение до конца. — Итс кул… Вечером все получат лаванду в латте!

И хористы стали хлопать в ладоши, целовать друг друга и выкрикивать радостно:

— О это был вайб… Слава демократии… Кул… Кул… Слава демократии… Это было прикольненько… Мы кульные… Слава демократии… Вот что значит работать как одно целое… Да, мы личности… Это потому, что никто не обесценивал нашу работу… Мы комьюнити… Слава демократии…

А руководительница хора подбежала к юному шиноби и, поклонившись два раза, заискивающе заговорила:

— Господин посланник, вам понравилось?

Любой шиноби должен по возможности избегать конфликтов. В этом суть его выживания. Тем более шиноби должен быть терпелив, если он выполняет миссию дипломатическую. В общем, молодой человек улыбнулся Лиле:

— Давно я не слыхал такого хора.

— Ой, как вы… как это… прекрасно, — у Лили покраснели её бледные щёки, а глаза заискрились. — А вы не можете сказать что-нибудь им всем? Они будут очень рады услышать похвалу от… ну, от такого как вы.

Ратибор хотел уже увидеть официальное лицо рангом повыше, чем руководитель хора пытмарков, но он решил не нарушать только что образовавшегося благодушия:

— То будет мне не сложно, но речь моя, увы, не длинной будет, во времени я ограничен очень. Надеюсь, вы меня поймёте.

— Конечно… Кул… Слава демократии! — радовалась Лиля. Она выбежала вперед и громко сказала притихшему во внимании хору:

— Комьюнити… Ван момент фор аттеншн… Стоп токинг, плиз… Господин убийца скажет вам приветственное слово. Фулл сайленс…

— Убийца… Убийца… Зе киллер…. - стали шептаться хористы. А сам Ратибор Свиньин вышел перед хором и, кивнув в знак приветствия, сказал:

— Песнь ваша чудная затронет струны в душе любой, что демократии не чужда. И было исполнение прекрасно, ну а в простых словах глубокий смысл заложен, — тут он снова кивнул хору. — Спасибо вам, я тронут был искусством вашим.

— Он был тронут… Он высказал нам респект… Окей, да, мы риэл комьюнити, и это кул… — сразу все вместе заговорили певцы. Они обнимались, а Лиля, кажется, сдерживая слёзы, произнесла:

— Это я… Это мои стихи, — она потёрла глаз. — Спасибо вам, господин убийца. Итс кул… Пойдёмте… Я провожу вас к управдому. Вас уже ждут, — она обернулась к хору. — Комьюнити, всем средний латте и дабл сироп лаванды.

Хор возликовал, и стал кричать:

— Лиля кул… Лиля наш президент… Наш лидер, форева… Слава демократии… Гуд джоб, Лиля, гуд джоб… — они все рукоплескали своему руководителю и снова обнимались.

А Ратибор, идя за этой самой Лилей, увидел на белой колонне надпись чёрным: «Лиля не кул, Лиля тварь…». И тут же прочёл продолжение или, правильнее сказать, уточнение, написанное другой рукой и чуть-чуть другим цветом: «… вонючая».

⠀⠀

⠀⠀ Глава девятнадцатая ⠀⠀

Тут, в большом кабинете, было несколько важных человек. Все, судя по золотым значкам, представители элитных слоёв истинного народа. Видно, пока пытмарки выражали посланнику свою радость в честь его прибытия, управдом Бляхер собрал ближайших помощников, которые выделялись своими бородами, замысловатыми меховыми шапками и короткими штанами, из-под которых торчали белые чулки. Сам же господин Бляхер был подчёркнуто демократичен. И вместе с бархатным пиджаком синего цвета, белой рубашкой и «бабочкой» он был одет в абсолютно светские тренировочные штаны с лампасами, шлёпанцы и белые носочки. Мало того, свою светскость он также подчёркивал отсутствием ермолки и какого-либо намёка на пейсы.

Раскланявшись со Свиньиным, они, как и положено по протоколу, пожелали бесконечного шаббата матушкам Эндельман и Гурвиц, которых представляли, а потом юный шиноби вручил управдому лично в руки набор бумаг: конвертов с сургучными печатями, среди которых была и верительная грамота, подтверждающая его полномочия. После чего управдом мамаши Эндельман, взяв все бумаги, уселся за свой большой стол, стал распечатывать конверты и читать письма. После прочтения он передавал бумаги своим помощникам в меховых шапках, которые стояли за его спиной, и те тоже начинали их читать. В зависимости от написанного, помощники принимались или кивать своим чудными шапками, или же, напротив, качали головами, словно с чем-то категорически не соглашались, они при том тихо переговаривались, изредка выражая своё несогласие, фразами: «Это оскорбительно!», «Да чтоб они там окривели!», «Явное неуважение!», «Вопиющее свинство». После каждой такой фразы господа в шапках бросали на юношу испепеляющие взгляды, взгляды негодования, взгляды презрения, но тот, руководствуясь кодексом воинов «Сино бу» (Прячущихся), не выражал никаких эмоций в ответ. Он стоял, ну, может быть чуть, самую малость, вызывающе, так как опирался на своё копьё, но был в знак уважения хозяевам дома без маски и без очков. Ну, а злые взгляды помощников управдома… К ним он был готов; ещё при подготовке миссии наниматели предупреждали его и его старшего товарища, что здесь, в землях мамаши Эндельман, им на тёплый приём хозяев рассчитывать не следует. Шиноби и сам всё понимал: если бы миссия была безопасной, наниматели послали бы сюда людей кровных, а не каких-то бродячих убийц. В общем, Ратибор Свиньин был готов и к более холодному приёму.

— А почему же… — начал господин Бляхер, отрывая глаза от бумаг, — почему же дом Гурвиц не послал нам человека… — видно, управдом смягчил форму вопроса, чтобы она не была оскорбительна для посланника, — своей крови, а прислал вас?

Признаться, этот вопрос не давал покоя и самому шиноби. Сколько бы Свиньин ни думал, ответа на него он не находил. Догадки у него на сей счёт, конечно, были, и догадки были не очень весёлые. Впрочем, утверждать, что они верны на все сто, юноша бы не решился. Но и выдавать свою неосведомлённость в этом вопросе было бы неверно, так как признание своей некомпетентности, разумеется, понижало бы его статус; и вот, чтобы собравшиеся здесь господа не подумали, что им прислали бестолкового юнца, он ответил со значением и намёком на какие-то скрытые смыслы:

— Я дать вам не смогу ответ на сей вопрос. Возможно, что причина очевидна, а может быть, и нет…

— Очевидна? — переспросил Бляхер. — Ну да… Ну да… — он покивал головой и улыбнулся… И тут шиноби понял, что этот человек с простой стрижкой не так уж и прост. И нарочито сочетает тренировочные штаны и сандалии с пиджаком и бабочкой неспроста. А управдом меж тем продолжил, поднимая один из листов бумаги: — А тут сказано, что с вами, старшим в вашем представительстве, был некий… — он заглядывает в бумагу, — некий Орест Солёный.

— Да, так оно и было, — сразу согласился юноша, — но в пути случилось то, чего не ожидали. Шиноби, старший в опыте и в деле, нежданно поврежденье получил и путь продолжить больше был не в силах. И чтобы не покрыть себя позором, просил меня он предприятие закончить, так как не в правилах шиноби при первой трудности бросать заданье. И я, подумав, согласился. Уж лучше взявшись уронить, чем побоявшись браться — оступиться.

— А-а, — понимающе произнёс господин Бляхер, — это да, это да… А вы не скажете, что такого случилось с вашим старшим товарищем? — он понимающе улыбнулся и даже подмигнул: мол, знаю я вас. — Наверное, ввязался в какую-то драку за деньги и был поранен?

Свиньин мог бы солгать, но решил, что лучше сказать правду.

— Мне грустно говорить о том, но старший мой товарищ повержен был простой болотной жабой.

— Одноногой жабой? — уточнил домоуправ с явным сомнением.

— Да, именно той жабой, что, выпрыгнув из придорожной хляби, беспечным путникам глаза и лица поражает ядом.

— Опытный шиноби, мастер всяких там ваших искусств, был обожжён ядом жабы, как какой-нибудь пьяный пейзанин? — теперь Бляхер уже откровенно посмеивался. То ли от презрения к мастерству вышеупомянутого шиноби, то ли… из-за маловероятности этой истории.

Юный шиноби пожал плечами; он и сам, признаться, был немало удивлён происшествию, случившемуся в пути. Он-то как раз жабу заметил, когда та ещё начала копошиться в грязи перед прыжком, но посчитал, что старший товарищ, идущий впереди, заметит опасность ещё раньше него и среагирует первым; и поэтому молодой человек лишь ответил:

— «Есть много, друг Горацио, на свете чудес, что и не снились нашим мудрецам».

— Вообще-то господина управдома зовут Хаим, а не какой-то там ваш Горацио, — едко заметил один из господ, что стояли за спиной Бляхера.

— И он вам никой не друг, — тут же заявил другой.

На что Свиньин лишь поклонился и ответил:

— Спасибо вам. О том всегда я помнить буду.

А сам Хаим Бляхер повернулся и поглядел на одного из своих помощников, потом на другого, и в его взгляде отчётливо проступало недоумение: чего это вы разговорились-то? Но вслух им он ничего не сказал, а потом снова взглянул на молодого человека и произнёс:

— В принятых повсеместно традициях вещи посланников досматривать нельзя, как и забирать у них оружие, но вы же согласитесь, посланник, что просто так с оружием вас в дом допустить я не могу, учитывая вашу профессию, мягко говоря, непростую. Понимаете?

— Мне ваши опасения понятны, — коротко отвечал шиноби.

— Обыскать мы вас, разумеется, не можем, статус ваш не позволяет, но и пустить вас в резиденцию матушки, священные, так сказать, для нас чертоги, тоже… Так что, уважаемый посланник, надеюсь, вас не обидит… лёгкое, не несущее в себе никакого унижения, я бы даже сказал, в каком-то смысле приятельское… обнюхивание… в котором нет и не может быть какого-либо недоверия к вам и вашим полномочиям, — Бляхер явно не хотел, чтобы этот обычный вроде бы процесс юноша воспринял как недопустимый, и поэтому произносил свои слова чуть-чуть заискивающе. И Свиньин, надеясь в будущем наладить с домоуправом менее официальный контакт, сразу согласился:

— Готов я отойти на шаг от протокола, коль это к безопасности дорога и к добрым отношениям домов. В обнюхивании я обид не вижу. Пусть аналитик ваш придёт и встанет рядом. Мне нечего скрывать, но я признаюсь сразу, наперёд скажу, что в торбе у меня хорошая аптечка.

— Отлично, — домоуправ улыбнулся, вздохнул облегчённо, почувствовав, что ему удалось обойти этот острый угол, и закричал в дверь: — Антуан, Антуан!.. — обернулся к одному из своих помощников: — Ну, посмотри, где он там.

Но помощнику ничего смотреть не пришлось, так как Антуан уже появился в дверях. Антуан был пузат, а из одежды и обуви на нём были лишь не очень-то свежие штаны широкого покроя. Имел он удивительную голову, крупную и весьма ушастую, но самым выдающимся предметом на его голове был нос. Тот выдающийся нос был сантиметров двадцать длиной, имел удивительную подвижность и срастался с верхней губой Антуана, отчего его верхние, мощные, но кривые зубы были почти полностью на виду. А ещё он подслеповато щурился, так как его огромные зрачки были приспособлены для темноты. И вот таким прищуром он осмотрел всё вокруг и подошёл к столу управдома, шлёпая босыми ногами. И спросил:

— А чего нюхать-то?

Говорил он при этом гундосо, как человек с тяжелейшим насморком.

Бляхер взглядом указал ему на шиноби: вон он стоит — нюхай. Но Антуан не сразу двинулся к Ратибору. Он наклонился к домоуправу пониже и прогундосил, заметно понизив громкость, но шиноби смог расслышать его слова:

— Господин, он опасный какой-то, он меня, случаем, не шваркнет железкой какой?

— Иди-иди, нюхай, не шваркнет, с ним всё оговорено, — успокоил его начальник.

И тогда странный человек подошёл к юноше, поклонился пару раз и протянул к нему свой удивительный нос. Свиньин слышал, как он гоняет через нос воздух, туда-сюда, туда-сюда, а сам при этом обходит юношу по окружности. И всё нюхает, нюхает… И когда шиноби его видел, он различал в его глазах ожидаемую насторожённость. Ратибор ещё до того, как закончилось обнюхивание, знал, какой вердикт вынесет нюхач. И он не ошибся: Антуан буквально на цыпочках отбежал к столу управдома, склонился к тому и заговорил в нос:

— Господин, этот человек… Его багаж набит ядами. А сам он воняет тестостероном и кортизолом… Кто знает, что у него на уме… И у него всякие опасные железки. Он может всех нас тут убить…

Шиноби слышал каждое слово, что говорил Антуан, а также видел выражение лица Бляхера, и выражение то менялось; и чтобы как-то успокоить управдома, он произнёс:

— Нет ядов в багаже моём, там для лекарств ингредиенты, для нужных снадобий, ведь я ещё и медик.

На это его заявление Бляхер лишь покачал головой: ну да, ну да, конечно. Но было видно, что он обеспокоен, и потому три его помощника склонились к нему и стали шептаться, то и дело бросая недружественные взгляды на молодого человека. И минуты не прошло, как они пришли к выводу, и этот вывод озвучил сам управдом:

— Извините, дорогой посланник, но до осмотра тела усопшего я не могу вас допустить, так как оно находится в холодном погребе на нижних этажах, а к нему нужно пройти через половину дома. Вы уж простите… — тут он развёл руками. — Но больно вы опасный, — он указал на Антуана: — Вот и наш специалист о том говорит, а против науки, как вы сами понимаете, не попрёшь.

— Но ведь я для того сюда и прибыл, чтобы на месте осмотреть труп, — напомнил ему шиноби. — В сопровождающем письме о том указано. Тем более что я готов отказаться от аудиенции у самой мадам, если вопрос о её безопасности так актуален.

— Друг мой, — теперь Бляхер улыбался с видом извиняющегося. — Своею властью впустить я вас в дом, а тем более на аудиенцию к матери Эндельман, не возьмусь.

— Позвольте уточнить, — просил шиноби. — Мне доступ к моргу вашему закрыт, и значит… к осмотру труп усопшего представлен мне не будет?

Впрочем, это его не удивило, работодатель им с его старшим товарищем сразу сказал: есть вероятность того, что вас просто развернут обратно и выставят из владений Эндельман.

«Ну что ж, я сделал всё, что смог. Осталось только мне назад вернуться и рассказать, как было дело».

Но управдом не хотел так явно нарушать негласные правила; он немного поморщился и произнёс:

— Друг мой, ну поймите меня правильно, за трупом должны приезжать либо родственники, либо представители фамилии, кровные представители. А прислали вас… Ну, давайте говорить без обиняков. Прислали убийцу. Ну… — он сотворил на лице гримасу, изображающую: убийцу! Это вообще как понимать? И продолжил: — Но и отказать вам сам не правомочен, так как по бумагам вы являетесь официальным представителем семьи мамаши Гурвиц. В общем, я вынужден собрать совет раввинов. Пусть мудрые решат, как с вами быть. Я на себя такую ответственность брать не буду. Да уж… В общем, я оповещу главных раввинов земли, что нужно их решение, пока же я вам подыщу помещение в поместье, но… — он развёл руками, — сами понимаете, не в самом доме нашей матери. Пока раввины соберутся, вы можете жить у нас.

— Совет раввинов? Это мудро. То соломоново решенье, — согласился шиноби. — Но я прошу вас с делом не тянуть. Мой наниматель ждёт вестей скорейших.

— Да-да-да… — управдом встал из-за стола и пошёл к шиноби. — Я всё понимаю, я буду просить раввинов собраться как можно скорее; они все живут тут, в Кобринском, думаю, что уже через день мы сможем собрать совет, на который вы будете обязательно приглашены. Они зададут вам пару вопросов, и решение будет принято. Очень надеюсь, что оно вас устроит, так как дом Эндельман желает поддерживать самые тёплые отношения со всеми соседними домами, — он протянул руку юноше. — А пока вам покажут ваше жильё. Подождите, пожалуйста, на выходе у дома.

Шиноби пожал его руку, забрал своё удостоверение и пошёл к дверям, за которыми его ждали стражи, которые молча проводили его до выхода из дома. И там оставили в одиночестве.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцатая ⠀⠀

Но одиночество его было недолгим, так как вскоре появилась уже знакомая ему Лиля, и она сказала радостно:

— Господин убийца, пойдёмте, я покажу вам шикарный дом, в котором вы будете жить.

И сама пошла первой. Шиноби двинулся за нею, а она шла и щебетала, не умолкая.

— Ах, как все были воодушевлены вашей похвалой, итс кул, все теперь ходят и рассказывают, как вы их похвалили, обнимаются, пипл на вайбе…

— Простите, кто на чём? — не понял шиноби.

— Ну, пипл… люди… мы все… А на вайбе… — она не сразу подобрала слова. — Ну, нас всех прёт… Слава демократии…

— А-а, — догадался он, — все ваши люди на подъёме, их атмосфера воодушевила.

— Ну, йес… Окей. Типа того, — согласилась руководительница хора. — Теперь к нам в хор хотят записаться и другие эльфы. Ин ауа комьюнити нау только и разговор о том, что нас похвалил настоящий приезжий убийца. А кстати, откуда вы приехали?

— Откуда я приехал, то неважно. Я в Купчино родился, там же рос. И там же возмужал, и получил диплом свой там же.

— О! Ноу! — Лиля буквально подпрыгнула. — Купчино! — она молитвенно сложила руки. — Итс зе кэпитал оф калчер! Итс зе таун оф май дрим, я так мечтаю там побывать! Говорят, там так кул… Я коплю мани на поездку туда. О, какое это будет фанни трип. Я уже мечтаю о нём.

Шиноби посмотрел на неё, едва скрывая удивление: неужели мамаша Эндельман разрешает своим пытмаркам покидать её поместье? Он явно чего-то не знал об укладе жизни в этом месте. А Лиля продолжала щебетать на своём наречии пытмарков до самого домика, который стоял возле высокого забора, ограждающего резиденцию как раз между сараем и каким-то складом.

— Ё хауз, — сообщила Лиля; она подвела юного шиноби к домику и, открыв дверь, предложила ему войти. — Тут кул, это дом для уважаемых гостей, которые не принадлежат к избранному народу.

Едва войдя внутрь, он понял, что так оно и есть: тут была и мебель, и кровать, а ещё тут был кожаный потолок как гарантия, что на тебя не будет капать во время дождя. Правда, всё равно в доме ощущалась влага. Рама в окне стояла старая, подгнившая, и на подоконнике с облупившейся краской была вода, и на полу под окном тоже. Но это ничуть не поколебало восторг Лили, та бегала от кровати к столу, всё трогала и всем восхищалась, каждый раз приговаривая:

— О, тейбл… Это кул… О, бед… Иц э лакшери.

Признаться, ничего такого особенного шиноби в мебели и самих апартаментах не видел, он совсем недавно провёл ночь в номере, который можно было считать намного более комфортабельным; а Лиля, оглядев всё и нарадовавшись, сообщила ему:

— Мне посоветовали выделить вам ассистента, я пришлю вам одну пёрсон, она гуд чел, но вы сами решите, брать её или ор нот.

— Мне ассистента? — удивился Свиньин. — Вы полагаете, мне нужен ассистент?

— А как же, всем чисто… — начала девица, она, видно, собиралась произнести слово «чистокровный», но осеклась, поняв свою ошибку, и произнесла другое слово, — уважаемым людям нужны ассистенты, — и она стала объяснять: — Всем нужно стирать бельё, давить мокриц под матрацем, выжигать клопов из кровати, топить печь, за едой в пищераспределитель бегать, ведро ночное, Слава демократии, выносить. Ассистент, итс кул.

— Ах вот кого вы ассистентами зовёте! — всё понял шиноби и продолжил: — Вот только я непритязателен в желаньях, с потребностями я справлюсь сам. Не думаю, что ассистент мне нужен.

— О, ноу! — воскликнула Лиля. — Это кринж… Она из наших лучших девочек, ши кул гёл, она из клининг департмента, она будет держать ваш флет в идеальной чистоте, зис гёл очень старалась, чтобы получить это повышение, ваш отказ будет для неё биг файлуре. Ту риэл…

«А впрочем, не стоит тут сопротивляться, здесь соглядатая мне всё равно назначат», — подумал молодой человек и согласился. — Раз так, то присылайте, не будем огорчать того, кто так старался.

— О, Слава демократии, я сразу поняла, как вас ту си, что вы кул мен, — обрадовалась Лиля. — Я ей сообщу, чтобы она шла к вам нау. Нау, Слава демократии.

Она выскочила из помещения, оставив шиноби в одиночестве, а тот наконец смог снять с плеч свою торбу и приставить копьё к стене. Потом снял и сугэгасу, положил её на стол и разгладил волосы. Снял и повесил армяк. Но кушаком снова опоясался: шиноби не должен оставаться безоружным, и его вакидзаси должен быть всегда при нём, у него за поясом. И только теперь он уселся на стул и с удовольствием освободил ноги от ремней сандалий. О, как это приятно после долгой дороги, высвободить ноги даже из сандалий.

И тут ему показалось… Это едва попало в поле его зрения. Он даже не мог этого сказать наверняка, но, кажется… что-то изменилось в верхнем углу комнаты. В самом верху, на потолке. Шиноби, конечно, не стал сразу таращиться в ту сторону, он вообще сделал вид, что ничего и не заметил, и даже наоборот, прикинулся, что расслабляется, уселся на стуле поудобнее, потянулся и произвёл несколько упражнений для стимуляции кровообращения в плечевом поясе. После вытянул ноги и запрокинул голову: всё, он был расслаблен. Ну или делал вид, что пребывает в подобном состоянии. И так Ратибор Свиньин просидел до тех пор, пока в его дверь не постучали. И тогда он поднял голову и произнёс:

— Прошу, входите, дверь моя открыта.

— Можно, да? — в двери появляется синяя голова. Это девушка, с «туннелями» в ушах и проколотыми ноздрями. Она входит и улыбается. — Слава демократии. Господин убийца, меня зовут Муми, меня прислала Лиля, оно наша президентка, оно кул, а я ваш ассистент.

— Оно? — уточнил шиноби, усаживаясь в кресле поудобнее.

— Да, «оно» местоимение нашего президентка, а вы разве не знали?

Девушка входит в комнату и зачем-то втаскивает туда же лестницу-стремянку, чем немало удивляет молодого человека. И он у неё спрашивает:

— А лестница зачем, простите?

— А, — Муми приставляет лестницу к стене возле окна, расправляет на себе свою серую мешковатую одежду. — Так я членка клининг-пати, я седьмой заместитель второго менеджера, я отвечаю за чистоту плинтусов и пыль на антресолях, мне лестница нужна фо джоб. И оставить мне её негде, а она хорошая, совсем не разболтанная, её сопрут, а потом выдадут какую-то дрянь. Можно, она тут будет стоять, пока я буду у вас ассистентом?

Всё это было, конечно, странно, но Ратибор подумал, что в принципе это не представляет для него ни опасности, ни особых неудобств. Вообще-то его больше волновало что-то на потолке, то, что он ещё не успел рассмотреть, и тут лестница могла ему пригодиться, поэтому он согласился:

— Она почти не занимает места, пусть тут стоит, раз вам так будет проще, — и он продолжил, тоном располагающим: — И чем теперь хотите вы заняться? Признаться, у меня для вас работы нет.

— Ну как же! — воскликнула Муми и быстро подошла к шиноби, присела перед ним и стала разматывать на его правой ноге онучи, поясняя при этом: — Вот… они же у вас в грязи, я сниму и постираю.

Никогда, за те последние десять лет, что Свиньин провёл в обучении, никто не помогал ему ни раздеваться, ни одеваться. И теперь юноша испытывал странные ощущения. Ему было неловко, и он был сконфужен. Но сопротивляться почему-то не стал, наверное, растерялся, и девица, быстро развернув материю на одной ноге, принялась за вторую, а сама ещё и говорит молодому человеку:

— Я и брюки ваши почищу, и пиджачок ваш красивенький, — она уже сняла с него онучи. — Брюки снимайте.

— И пиджачок, и брюки? — чуть растерянно переспросил шиноби. Его немного покоробило то, что эта… ассистентка… назвала его роскошный армяк пиджачком, а боевые шальвары брюками.

— Ну конечно, снимайте, и бельё тоже, я всё постираю и быстро высушу, — тут она поняла, что ему неловко, и сказала: — Да вы не стесняйтесь, господин убийца, вот кровные господа никогда не стесняются своих ассистентов. Мы раздеваем их и одеваем, моем. Мы за ними и вёдра ночные выносим, и в кроватях с ними спим. В ногах ложимся поперёк ложа, чтобы прогревать и сушить им постель. Они на нас ночью ноги кладут и так и спят с нами.

Обо всём этом юноша, выросший в холодной келье для учеников и спавший почти всю свою жизнь едва ли не на голых досках, мог только слышать. Юный шиноби встал и достал из своей торбы чистые онучи; он уселся на своё место и стал оборачивать материей ногу, а сам и говорит, глядя на девушку:

— Признаться, отношения такие мне… непривычны. Я к слугам не привык, однако.

— К слугам! О май год… Это лютый кринж… — воскликнула Муми и замерла. Она уставилась на юношу с видимым осуждением, а потом заговорила с жаром: — Мы не слуги! Слава демократии, у нас тут при матушке Эндельман слуг нет, она наша мать, а все кровные господа — это просто старшие партнёры, которые нуждаются в нашей заботе. У нас свобода, у нас общий дом, мы комьюнити, мы сами выбираем себе президента, — девушка продолжала с пылом, который было не унять: — Итс кул… А наша работа — это наш личный выбор. Пёсанал чёйс! Мы должны приносить пользу… Зисис ауа осознанный выбор, за это у нас есть общая спальня, общая столовая, общая одежда, и у нас есть свобода, свобода гендера, свобода от денег и всего личного, что обременяет всех аза пипл. А ещё у нас у всех есть американ дрим.

— Я не совсем вас понимаю… — Ратибор был немного ошарашен этой горячей речью.

— Американ дрим… Это наша мечта, мечта каждого. Все мы знаем, что если сильно-сильно, — тут она зажмурилась что есть сил и сжала кулачки, — сильно-сильно стараться и много-много работать, то ты обязательно станешь господином, а может быть, и кровным господином, и тогда сможешь завести себе одежду и много ассистентов.

— Ах вот как выглядит американская мечта, — понял Свиньин.

— Ну конечно же! — воскликнула ассистентка радостно. Кажется, ей нравилось рассказывать юноше о мироустройстве. — Вот, к примеру, вы убийца, у вас диплом есть, и всё такое, итс кул… И вы начинаете много-много работать, убиваете всех налево и направо, итс ё джоб, и получаете от этого биг экспиренс, ваша квалификация растёт, и вскоре вы уже становитесь менеджером в вашем комьюнити. Итс э фёст степ; потом вы продолжаете всех убивать налево и направо, и вот вы уже чувствуете, что готовы к самостоятельной работе, и всё… Организуете акционерное общество и выходите на ай-пи-оу… Всё, ваши акции на бирже, а вы президент компании, акции приносят квартальные дивиденды, у вас уже есть совет директоров, которых вы можете нагибать за всякое, и вы имеете несколько сотен ассистентов. Всё, вам работать не нужно — жизнь удалась, — она переводит дух и уже спокойнее спрашивает: — Запомнили?

— Да, запомнил, признаюсь вам, мне было интересно, — отвечал ей шиноби, заканчивая с онучами.

— Ну что, раздеваться-то будете? — интересуется Муми. — Давайте мне всё грязное, я постираю.

— Боюсь, что будет долго сохнуть.

— Ах, точно! — вспомнила ассистентка. — Пойду к Лиле, попробую у неё выпросить для нашей печки немного трутового гриба. А заодно зайду на господскую кухню, обед вы уже не получите, но ужин-то вам положен. Может, вам дадут чего.

Она, прихватив его онучи, выскакивает за дверь. А молодой человек, делая вид, что смотрит в мокрое от дождя окно, сам краем глаза изучает потолок в конце комнаты. У него не исчезает ощущение, что там, под потолком, что-то не так. Тем не менее Свиньин видел, как фигура Муми скрылась за пеленой дождя, и тут же в его дверь постучались.

Шиноби бросил взгляд на своё копьё, что стояло у стены, и положил ладонь на рукоять вакидзаси, но потом подумал, что вряд ли ему тут угрожает опасность, и спросил:

— Кто там?

И в ответ ему тут же сказали:

— Господин убийца, с вами хотят поговорить.

Голос… Он, кажется, узнал его. Это был голос того самого высокого привратника, что встречал его у ворот. Его, кажется, звали Киса.

— К общению открыт я, заходите.

Но сам Киса почему-то в комнате юноши не появился. Он лишь сказал откуда-то из-за двери:

— Итс кул… Сейчас…

И тут же дверь приоткрылась и в комнату просунулась… женщина… девушка… или очень невысокий и рыхлый молодой человек в чёрном свитере с горлом, широких штанах и короткой причёской на маленькой голове. Человек огляделся и, убедившись, что никого нет, тихо произнёс скорее всё-таки женским голосом:

— Слава демократии.

— Конечно, демократию я славлю, — согласился Свиньин. — Чем вам могу служить я?

— Я лесбиянка и воинствующая феминистка, ненавидящая белых цисгендерных членомразей, — признался пришедший всё тем же женским голосом и закончил эту фразу неожиданно для Свиньина: — И зовут меня Игнат, — Игнат ещё раз оглядел комнату. Кажется, его визит должен был оставаться от кого-то в тайне. После Игнат продолжил: — Моё местоимение, между прочим, «он». Я председатель союза освобождения Кобринского от тирании и авторитаризма. Мы организация… Слава демократии… тайная, и просим вас сохранять ин сикрет май визит ту ю, — после чего он предупредил: — Иначе будет кринж…

«Вот этого мне только не хватало! — у Свиньина ёкнуло сердце. Ну, не в смысле страха, а в смысле нехорошего предчувствия. — Стать частью политической игры при миссии моей мне не пристало. От этих вот господ иль дам, кто разберёт их, держаться нужно дальше. Мне надобно закончить дело и никуда при этом не ввязаться, чтобы живым убыть отсюда».

— Рад видеть вас, Игнат, и знать хочу цель вашего визита, быть может, вы желаете присесть? — он указал пришедшему на стул. — Сюда, прошу, садитесь. Вот только времени у нас не много, дела есть у меня, и посему вас попрошу быть кратким.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать первая ⠀⠀

— Да мне и самому некогда, — заверил шиноби пришедший, а сам косится на дверь. А потом проходит к стулу…

И тут Ратибор мог уже поспорить, что под потолком что-то снова шевельнулось, ну или, по крайней мере, изменилось.

Игнат садиться на стул и сразу переходит к делу:

— Лиля — тварь вонючая!

И так как шиноби никак не реагирует на это заявление, он продолжает говорить и в такт начинает притопывать ногой, словно аккомпанируя себе, словно себя разогревая, притом говорит он короткими урывками, быстрыми фразами:

— Она подтасовала выборы… — и смотрит на шиноби, ожидая его реакции. — А наша славная мамочка утвердила её, не разобравшись в деле, хотя мы ей сообщали, что произошёл подлог и демократия в опасности. Ю андестенд?

Шиноби снова молчит, он стал так, чтобы видеть и Игната, и то, что происходит под потолком, и сразу не отвечает Игнату, так как… просто не знает, что ему ответить. Юноша, честно говоря, вообще подумывает о том, что это всё какая-то провокация. И так как он продолжает молчать, Игнат продолжает говорить; он-она распалялась и говорила всё громче и громче:

— Эта педовка распоясалась… Оборзела… Повсюду ставит своих юнитс, своих подлых наймитов… Всё лучшие места и работы раздаёт тем, кто голосовал за неё, это полный кринж… Итс нот демокраси. Тирания тотал. На кухню нашим людям не попасть, в покои господ кровных тоже, ауа пипл незаконно гонят в болото на заготовку трутовика, на сбор каштана … Их буквально не выпускают из грязи. Итс э дёти джоб. Хеви дьюти джоб. Мы чистим стойла козлолосей и лежбища барсуленей, мы моем ночные вёдра. Итс э тотал шит. Итс э тотал абьюз. Это кринж… Народ Кобринского страдает под тиранией этой раздолбанной педовки… Хартс оф пэтриотс обливаются кровью при виде этого беззакония энд коррапшн. Буквально: Пепел Клааса стучит в моё сердце! — неистовый Игнат, проникаясь своими собственными речами, стала стучать себя в грудь кулачком.

Последняя фраза удивила Свиньина, но даже после неё он не произнёс ни слова, хотя возникшая пауза и позволяла ему это сделать. А пришедшая Игнат, раз уже начала и высказала значительную часть своих сокровенных мыслей, решила не останавливаться, решила, так сказать, переть до конца:

— И потому, что ауа комьюнити рил стонет под игом этой педовки, революционный комитет…

«О Господи, зачем мне это всё? К подобным виражам судьбы меня никто не подготовил. Что ей сказать? И как остановить потоки мыслей этого Игната?».

Видимо, его молчание и слегка выпученные от удивления глаза Игнат истолковал не совсем правильно, так как продолжал свою речь, увеличивая накал:

— … революционный комитет направил меня к вам, хоть вы тоже ещё та, — она указала пальцем на молодого человека, — белая цисгендерная тварь… Тем не менее… мы подумали, что ничто человеческое вам не чуждо, и вы сострадаете страданиям эльфов нашего комьюнити, — девушку Игната раззадоривало каждое последующее слово, она явно была хорошим оратором. Признаться, шиноби стал опасаться, как бы он в пылу своей речи не вскочил на стул с ногами и не начал уже кричать во весь голос. — Мы не будем терпеть этот бесконечный абьюз… Слава демократии… Мы отказывается быть симпли виктимс… Мы будем файт, — после каждого последующего «файта» девушка разрубала воздух своим кулачком, — файт, файт энд файт за ауа фридом. Демократии слава… — теперь Игнат уже не била себя кулачком в грудь, а вздымала его к потолку. — Смерть тиранам, Лиля маст дай! — в этом месте феминистка Игнат даже подпрыгнула от ярости и повторила так, как будто перед ней была сама Лиля, а не молодой шиноби, её глаза, устремлённые к потолку, пылали огнём: — Лиля, ю маст дай, френдс! Слава демократии… Слава… Слава…

Ратибор Свиньин, в общем-то, был необыкновенно смышлён для своих лет; юноша уже всё понял и теперь, разглядывая щекастую, но небольшую голову этой пламенной заговорщицы, он так был озадачен, что даже перешёл на прозу в своих мыслях:

«О, а девчушку-то конкретно припекает. Оратор она, безусловно, яркий. Вон как дёргается вся… И сразу видно, что очень переживает за демократию. Её аж разжигает. Даже слюна летит. Ей бы успокоительного полведёрка. Как, с таким-то задором, она ещё жива?! Интересно, Лиля про неё знает?».

Но вслух шиноби, естественно, ничего подобного говорить не решился, и сейчас думал лишь о ненасильственном способе очистить помещение от представительницы очень небезопасной подпольной организации. Но пока юноша ничего придумать не мог, и продолжал молчать, боясь сказать что-либо такое, что потом будет неправильно истолковано. Но это его молчание лесбиянка и революционерка Игнат восприняла так, как ей было удобно; она быстро снизила накал своих речей и вдруг заговорила без какого-либо надрыва:

— Господин убийца, мы всё понимаем, и мы прекрасно ощущаем вашу молчаливую поддержку нашей борьбы. И видим ваше безмолвное согласие нам помочь.

«Вот азазель! Вот незадача! — про себя расстраивается молодой человек. — Мое молчание даёт дурные всходы. Ей нужно было сразу возразить хоть что-нибудь!».

— Мы уверены, — продолжает революционерка, — своей чистой душой наёмного убийцы вы за справедливость и демократию, но мы прекрасно понимаем, что законы рыночного регулирования и стимулирования частной инициативы никто не отменял… Ви андестенд олл. И у нас есть что вам предложить. Ин зе фёст, это шесть шекелей денег, ин зе секонд, новые, ну почти, новые ботиночки тридцать седьмого размера, энд олсо отличный, складной амбрелла. Помимо того, две наши активистки, несмотря на то что они убеждённые лесбиянки, решили… и выразили желание оказывать вам эротические услуги во всей широте, так сказать, во всём ассортименте, вплоть до вашего полного отъезда… Я имею в виду, отъезда из Кобринского, оф коз, — и Игнат добавила многозначительно: — И вы не думайте всякого. Они готовы сотрудничать только, повторяю, только из любви к свободе, то есть безвозмездно. Слава демократии…

Признаться, тут у Свиньина, несмотря на его природную сообразительность, всё в голове немножко перемешалось: ботиночки тридцать седьмого размера, широкий ассортимент эротических услуг от убеждённых лесбиянок и зонт-амбрелла от угнетённых эльфов, что влачат свою нелёгкую жизнь за собиранием болотного каштана. Всё это, приправленное эмоциями спичей и пламенными «файтами», несомненно сбивало его с толку. Из всего этого он вынес чёткое понимание того, что немножко ненавидит президента Лилю. Нет, не то чтобы уж так вот ненавидит, но теперь… немножко недолюбливает. Это Лилю, которая, впрочем, ничего плохого ему не сделала и поначалу — ну, пока ей удавалось скрывать свою страшную авторитарную личину, — ему даже нравилась. Вот что значит пламенный оратор. И пока мысль о том, что его новое чувство к Лиле напрямую связано с умением Игната с жаром говорить и выкрикивать лозунги, только выкристаллизовывалась в его голове, мысль о том, что Лилю нужно ликвидировать, уже приобретала весьма выраженные границы. Кажется, благодаря этим сложным мыслительным процессам он и продолжал молчать. Молчать и смотреть на пламенную революционерку, которая, опять не дождавшись его ответа, пришла к нужному для себя выводу:

— Ай си вы риэл демократ. Это сразу бросается ин айс, как и ваша брутал немногословность. Я такими немногословными и представлял себе наёмных убийц. Итс кул… Можете ничего не говорить, я всё поняла, что вы меня поняли, — тут Игнат подошла к нему и протянула ему свою маленькую ладошку. И когда Ратибор молча протянул ей руку, революционерка схватила её, с силой сжала и зашептала с жаром: — Она должна умирать долго и испытывать боль. Она должна прочувствовать свои преступления, прежде чем сдохнет. Ю андестенд?

И на сей раз юноша не сразу нашёл, что ей ответить, а пока он собирался с мыслями, в дверь постучали каким-то условным, революционным стуком: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Игнат напряглась и повернула к двери голову в ожидании, а с улицы донёсся голос привратника Кисы:

— Игнат, надо уходить. Нау! Сюда идут!

— Сенкью вери мач, что согласились нам ту хелп, — революционерка снова встряхнула его руку. — А вы круты, как о вас и говорили… Ваше мужское умение молчать просто завораживает. Ю риэл брутал мен… Энджой зе сайленс, да? — тут Игнат наконец выпустила его ладонь. — Мы с вами свяжемся, господин убийца. Слава демократии…

После её ухода в комнате стало как-то пусто; впрочем, он почувствовал ещё и некоторую опустошённость и в своей душе. Опустошённость и тревогу.

«Во что это ввязался я, к тому не приложив усилий? К чему мне пламя политической борьбы? На чьей теперь я стороне? И надо ли мне это? А Лиля теперь, быть может, мне и не мила, но это ровно ничего не значит. Я здесь не в поисках работы, я здесь по делу кровного семейства, и с делом этим я отсюда съеду. Игнату ничего не обещал я, и местным пытмаркам я ничего не должен. Пусть деньги и зонты, ботинки детские и ласки томных лесбиянок послужат революции иначе. Мне не нужны они, мне нужно сделать дело. И только-то».

Да, он, конечно, переживал за тех несчитанных эльфов, которых злая Лиля гоняет каждый день на болота добывать трутовик с деревьев, но он понимал, что кто-то должен это делать, иначе откуда же взяться грибу, которым топят печи, на котором готовят пищу. А тут как раз послышались шаги, в дверь бухнули, и в комнату ввалилась со своей синей головой Муми. У неё за плечами была большая и, видно, нелёгкая корзина, она запыхалась, её ноздри с пирсингом разувались. И она, закрыв за собой дверь сообщила с радостью:

— Когда я спросила у Лили, можно ли взять немного трута для господина убийцы, Лиля сказала мне: бери сколько нужно. Наш гость должен спать в сухости, — она сбросила корзину возле печки. — У нас полная корзина топлива, — она понизила голос и сообщила почти шёпотом: — Не всем кровным господам дают столько трута. Некоторые приходят, просят, просят, но им всё равно выдают по расписанию. А вам вон — сколько нужно! Лиля кул… Мне кажется, он вас очень респект.

Конечно, это было приятно слышать, но Свиньин ещё не отошёл после визита революционерки-лесбиянки и находился в некоторой прострации, и поэтому ничего не говорил Муми, а лишь следил за передвижениями её синей головы по комнате. Но девушке и не нужны были его слова, она болтала за двоих. Она присела у печки, разводила в ней огонь и сообщала ему:

— Мы сейчас так вери хот растопим печь, что все мокрицы разбегутся из-под вашего матраса, господин убийца. И простыня у вас будет сухая, и наволочка. А все инсектс, все эти уховёртки и мухоловки переселятся с потолка в туалет. И ночью нас никто кусать не будет. Ноу байт. Всё постельное бельё у нас будет драй. А пока печь накаляется, я сбегаю он зе кичен, кровные господа уже взяли кружечки и чашечки и потянулись туда за ужином. Лиля сказала, что она уже распорядилась насчёт вас. Вам будет выделена порция. Ох, как там всё вкусно, там можно есть еду и без синего гриба, и она не кажется безвкусной, нот тести, — и она повторила: — Наша президентка Лиля ценит вас, господин убийца.

Юный шиноби прекрасно знал, что значит есть безвкусную кашу из болотного каштана, которую иной раз даже не подвергают термической обработке, чтобы сэкономить на огне. Он сам вырос на толчёном болотном корне, которым кормят козлолосей. Вот только ученикам не положен был синий гриб, о котором говорила Муми. Этот лёгкий наркотик, конечно, придавал вкус любой пище, но между тем ещё и дурманил рассудок. В общем, сенсеи читали, что наркотики — это яд, к тому же он стоит денег. И посему ученики ели просто толчёный, безвкусный крахмальный корень, именуемый «каштан» и растущий в болотах повсюду, и радовались уже тому, если перед употреблением его удавалось хотя бы отварить.

Свиньин задумчиво смотрел на робкие, набирающие силу огоньки в печи из-за плеча ассистентки. А она тем временем справилась с печью. Три или четыре крупных трутовика потихоньку разгорались синим огнём, выдавая чёрный, маслянистый, чуть пахнущий болотом дым. Сама же ассистентка быстро сходила за водой и замочила в тазу его онучи, после чего сказала:

— Господин убийца, я пошла на кухню.

— Прошу вас, подождите, Муми, — остановил он её.

— Да, господин убийца. Ай эм лисенинг ту ю! — она остановилась как вкопанная, готовая выполнять любые его пожелания.

— Я попросил бы вас официоз оставить, — начал молодой человек. — В нём нет нужды, я вам не господин.

— О, ноу! — воскликнула ассистентка едва ли не в панике. — Нам запрещено обращаться к кровным господам иначе как «господин» или «госпожа». Если забудешься, то какая-нибудь госпожа за такую забывчивость знаете как по мордасам может отхлестать. О, мало не покажется… Она вам устроит Славу демократии… Да ещё и менеджеру нажалуется, и тебя лишат синего гриба и латте на целую неделю. Да! Итс нот май фентези, итс э риэл кейс.

— К народу истинному я касательств кровных не имею, я гой, такой же, как и вы, по крови вас ничем не лучше, и посему отныне вас попрошу, зовите меня просто Ратибором.

— Ратибором? — Муми снова вылупила глаза в изумлении. И добавила, сделав ударение на последний слог: — Рати-бор! Итс э кул нейм. Вери найс нейм. Оно похоже на звук, с которым топор-колун дробит трутовик на щепки. Или проламывает череп, — и она снова произнесла его имя весьма зловеще: — Рати-бор!

«А в этой синей голове причуд и странностей немало!», — философски заметил Свиньин и закончил разговор:

— Да, так меня зовут, и впредь, со мной наедине общаясь, прошу вас только так ко мне и обращаться.

— Как скажете, э-э… Ратибор, — отвечала ему девушка, с удовольствием проговаривая звуки его имени ещё раз. — Ра-ти-бор… Итс э вери брутал нейм. Слава демократии…

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать вторая ⠀⠀

Оставив шиноби одного, ассистентка убежала в столовую. Свиньин же, оставшись в одиночестве, пребывал в задумчивости. В помещении и так было не холодно, а тут от печки повеяло теплом, и, чтобы не стало душно, Ратибор открыл окно и остался стоять у него. Слушать, как идёт дождь. Смотреть на падающие капли. На лужи. И думать, что ему теперь делать в сложившейся ситуации. Да, в той самой ситуации, в которую его втягивала революционерка Игнат. А ещё он думал о совете раввинов, через который ему предстояло пройти. И вообще о деле, первом своём задании, которое он выполнял в одиночку по большой случайности. По неожиданному стечению обстоятельств. Ведь, что там ни говори о его прекрасной подготовке и его феноменальных личных качествах, выполнять роль главы посольства для его возраста было рановато. Мягко говоря. И только спешка, естественная для подобной ситуации, как-то оправдывала его пребывание здесь. К тому же, его нынешняя должность была подтверждена нанимателем уже после того, как его старший товарищ получил неожиданное повреждение и остался в придорожном трактире ждать выздоровления. В тот день ему самому пришлось отправить нанимателю депешу о происшествии, и в полученном обратно сообщении ему было указано продолжить миссию в одиночестве, на что он был вынужден согласиться. После этого юный шиноби получил в следующей депеше от нанимателя некоторые инструкции, а от старшего товарища — ещё и ценные наставления. В общем, не без присущего всякому юному возрасту волнения Ратибор Свиньин продолжил миссию в одиночку, и только теперь, стоя у окна гостевого дома, он стал понимать всю сложность возложенной на него задачи, только начал ощущать тонкости этого дела. Орест Солёный, с замотанными тряпкой глазами, говорил ему, сидя в сыром трактире на влажном тюфяке и пришлёпывая у себя на шее кусачую мокрицу:

— Внимательнее будь и жди подвохов. И бдительности не теряй ни днём, ни ночью. Заданье плёвым выглядит сначала: всего лишь труп вернуть родным, традициям согласно. Но дело то политикой полно, в нём несомненно скрытые есть смыслы. Опасности в нём будут непременно подстерегать беспечного зеваку, как камни острые ждут мореходов в тёмных водах. Мой юный друг, тут логика простая: коль дело было б не опасным, нам столько б серебра не посулили!

«Внимательнее будь и жди подвохов».

Молодой человек видит, как к дому через дождь бежит Муми и несёт с собой узелок. Прижимает его к себе. Наконец она врывается в дом, шумная и мокрая:

— О, какую вкуснятину сегодня приготовили, вам понравится, Ратибор. Жабьи лапы. Жареные… Итс кул… — она глотает слюну, но и болтает при этом; развязав узелок, выставляет деревянные плошки с едой на стол, одну за другой. — Лиля пришла на господскую китчен и как раз увидела меня, а я ей сказала, что беру для вас диннер. Она Толику сказала, чтобы всё было в лучшем виде сделано. И Толик ушёл и пришёл потом с этим, — Муми указывает на плошки. — И сам господин Самуил… зе чиф, это наш самый главный по господской кухне… он помогал Толику собирать для вас еду.

По комнате разносится запах еды. Тут и вправду пахнет жареными лапами жаб, их жарят с речным чесноком. И так как шиноби ел уже очень давно, у него даже голова начинает немного кружиться от запахов. А в плошках ещё и мидии с солью, молодые побеги камыша, кусок белой рыбы, скорее всего карп, отварной с укропом. Ещё что-то. Порции небольшие, одной такой не наешься, но самих плошек ассистентка выставила на стол аж шесть штук, и потом ещё поставила между ними керамическую бутылку. И сказала с придыханием:

— Бир из сладкого камыша.

Ратибор подошёл к столу и стал разглядывать кушанья. Ну что ж тут сказать? Сразу видно: высококалорийная пища, приправленная редкими специями, это он понял по запаху, и приготовленная умелыми поварами. Он и половины из того, что было на столе, не пробовал ни разу.

А рядом с ним стояла Муми и глотала слюну. А потом и говорит:

— Ратибор, если я вам пока не нужна, ай эм ран в столовую, у нас тоже диннер, а то все грибы разберут, я потом без них кашу съесть не смогу. К тому же у нас сегодня будет латте… Слава демократии, — она улыбнулась в предвкушении: латте. С лавандой.

Но Свиньин вдруг кладёт руку на её плечо; её одежда влажная, и от неё нехорошо пахнет, но это его не смущает, и он уточняет:

— И главный ваш по кухне Самуил рук приложить к моей еде не поленился?

— Ну, я-то этого не видела, он с Толиком, с поваром, уходил на кухню, когда я сказала, что это диннер для вас. Для гостя. Он у меня ещё спросил: это для приезжего убийцы? И я сказала, что да.

— И что же вам тогда тот Самуил ответил? — интересуется Свиньин.

— Да ничего не ответил, просто ушёл с Толиком на кухню, а потом Толик вынес узелок, и всё, я взяла его и сюда ту ран, — рассказала ассистентка, она безусловно торопилась в столовую и не понимала, почему гость не садится за стол и не приступает к еде, к такой офигенной еде. А тут шиноби её ещё больше удивляет:

— Взращён я в строгости неприхотливой, изысками совсем не избалован. И расслаблять себя диетою подобной не собираюсь впредь. Поэтому прошу вас, дорогая, примите в дар роскошный этот ужин, — он приложил силу, чтобы усадить ассистентку за стол. Силы приложил самую малость, но и этого хватило, чтобы она уселась на стул. — В знак нашей дружбы мне не откажите и кушайте спокойно жабью лапку. Ну а за ней всё остальное ешьте, и пиво пейте, оно мне ни к чему, ведь я не пью спиртного.

— Чего? — девушка явно не понимала, что происходит. Она смотрела на него снизу вверх. — Это, что, всё мне? Это мне есть? — тут она даже испугалась. — Ноу! Нам запрещено есть господскую еду, кэннот. Даже с господских тарелок остатки доедать кэннот. Это кринж…

— Мне нет труда напомнить снова: я вам не господин, я гой, как вы, такой же, — спокойно продолжил Ратибор. Он обвёл рукой стол. — А этот ужин мой, раз выдан мне на кухне. И, как имуществом своим, я им распоряжаюсь. Поэтому прошу вас, ешьте; когда ещё вам так поесть придётся?

— Никогда, — призналась Муми, и всё-таки попыталась встать со стула, но Свиньин удержал её за столом и почти приказал:

— Прошу вас, приступайте, а как закончите, матрасами займитесь; ужасно хочется после дороги долгой на мягком и сухом поспать, расправив вольно члены, и чтобы мокрицы мне при том не докучали, ужасно не люблю я просыпаться во тьме ночной от их укусов ярых.

— Я их выжгу всех, я видела под кроватью жаровню, — обещает Муми. — И матрас подержу над печкой. Как поем, так и начну.

— Вот так мы с вами и договоримся. А я пойду пройдусь. Вернусь не скоро. Уж сумерки давно сгустятся, когда мои шаги вам станет слышно, — он направляется к двери, но там останавливается. — Ещё я об одном вас попрошу. Вы за имуществом моим следите. Копьё и торбу брать с собой не буду. Но вас хочу предупредить, что ценность они большую для меня имеют. Вот, в общем-то, и всё. Я с вами не прощаюсь.

Он жестом: «сидите, пожалуйста» не дал ей встать из-за стола и вышел на улицу, прикрыв за собой дверь.

⠀⠀

На самом деле Ратибор очень даже хотел есть, просто у него никак не шли из головы слова старшего его товарища Ореста Солёного, который поступил необыкновенно щедро, пригласив его, совсем юного шиноби, себе в помощники и предложив ему притом ровно половину из того неплохого гонорара, что обещал выплатить наниматель за это задание.

«Внимательнее будь и жди подвохов».

Поэтому он и отказался от роскошного ужина. Такого изысканного ужина, которого у него никогда не было в жизни. И теперь, чтобы не ложиться спать голодным, он решил покинуть резиденцию кровной мамаши и выйти в город. К тому же его сенсеи всегда учили, что если приходится действовать в какой-то местности, эту местность обязательно нужно изучить, хотя бы для того, чтобы знать пути отходов и знать, где можно затаиться, спрятаться, если что-то пойдёт не по плану. Причём местность нужно изучать и днём, и с наступлением темноты, чтобы ночью не натыкаться на те сюрпризы, которые днём сюрпризами не являлись. Также неплохо завести себе какую-никакую агентуру. В общем, шиноби не только собирался поесть, он рассчитывал ещё и оглядеться на местности и понять, что она из себя представляет, во всяком случае, на первый взгляд. И поэтому Ратибор уже вскоре был у ворот резиденции, где, как он и полагал, проскользнул незамеченным и големами, и высоким привратником Кисой, что дремал под дождём у облупившейся стены забора.

Вечер тем временем уже близился, да и тучи висели низко, туман полз от близлежащих болот, но едва Свиньин отошёл от забора резиденции, то среди телег и всякого торгового люда, какого было много у дороги, он заприметил одного человечка. Не то чтобы это был какой-то особенный человек. Нет, человечек как раз был вида самого затрапезного. Сутулый, худой, с кадыком… Мокрая одёжка, шляпка — драный по полю котелок, щетина трёхдневная, рубаха грязная, ботиночки видавшие виды. Ничем, в общем, не примечательный был человечек, на которого плюнуть бы, да и пойти дальше. Но вот в чём было дело. Едва Свиньин вышел из ворот, едва обвёл привычным тренированным взглядом местность на предмет опасности, как тот мужичок и попался ему на глаза, выделяясь своим бездельным пребыванием на торговой улице среди всякой шушеры и злых к вечеру возниц.

Ратибор зафиксировал его — вор или скорее наводчик у воров — и пошёл вдоль домов той улицы, по которой уже шёл в поместье мамаши Эндельман, но которую в первый раз разглядеть толком не смог. Теперь же молодой человек проходил мимо приличных домиков под хорошими крышами и читал вывески: «Пумкин. Охраняемые склады», «Цербер. Кредиты без залога», «Векслер. Адвокат: Убийства с отягчающими. Похищения. Расчленения. Вымогательства». А один из домов даже на этой фешенебельной улице выделялся своей респектабельностью и трудно скрываемым шиком; выкрашен он был белой краской, а на больших его окнах висели тяжёлые кованые решётки. И на его невысоком заборчике красовалась шикарная медная табличка всего с тремя словами. И они были такими: «Левинсон. Медицинская практика».

«Возможно, это личный врач мамаши! — сразу решил юноша, останавливаясь у ворот красивого дома. — И дом его шикарный не зря построен у ворот поместья. Врач кровной матери всегда быть должен рядом. Мамаша ведь давно не молода, лет триста ей, поди, уже, не меньше».

И тут он кидает быстрый взгляд назад… ну и, конечно же, видит того самого замызганного мужичка. Тот тоже сморит на таблички домов метрах в тридцати от шиноби.

«То чей-то шнырь, сомнений в этом нет, осталось лишь узнать, кому он служит. На Эндельман работает бродяга, а может, он член банды городской, а может мелкий полицейский чин. Как бы там ни было, не больно-то он ловок. И хорошо, что так. Теперь я знаю, что не одинок».

И юноша сразу откинул навеянную усталостью расслабленность, собрался и двинулся дальше по улице. Теперь он был сосредоточен и серьёзен.

Свиньин свернул в первый попавшийся переулок, что пролегал между красивыми домами и вёл к другой улице. Та улица тоже была очень приличной, несмотря на лужи, в которых с удовольствием валялись мясистые барсулени, помахивая путникам широкими ластами передних конечностей. Да, это тоже была весьма богатая улица, что вовсе его не удивило. Самые хорошие дома и самые фешенебельные улицы располагаются как раз возле жилья кровных мамаш, так уж заведено. Пройдя ещё немного, он услышал звуки скрипки. Эти звуки пронизывали пелену мелкого дождя, зазывая и маня к себе. И Ратибор пошёл на звуки и вскоре стал разбирать ноты, угадывая их одну за другой. Конечно же, это был вечный хит, который играют во всех культурных местах во всех краях света. Да-да… Это была «Хава нагила». Признак высокого вкуса и не менее высокого статуса заведения, в котором исполнялся этот многовековой хит. А когда он подошёл к тем самым распахнутым дверям, откуда доносилась музыка, молодой человек почувствовал ещё и запах хорошей пищи. И прочитал вывеску, висевшую над дверью: «У Валтасара». А чуть ниже была приписка: «Просим почтенную публику на свежих лобстеров и улиток. Ну и гоев тоже…».

Шиноби подумал, что это название… несколько двусмысленное. А само заведение скорее всего не из дешёвых. Но искать другого места, где можно было поесть, ему уже не хотелось. Заведения, где можно поесть дёшево, на дорогих улицах, как правило, не водятся. За дешёвой едой нужно было ещё куда-то тащиться по дождю и, видимо, уже по темноте. В общем, он решил перекусить «У Валтасара». Но перед этим одним движением головы он чуть приподнял свою сугэгасу, так хорошо защищавшую его от дождя. И сразу же увидал кадыкастого бездельника, стоящего у забора.

«Нет, шнырь этот никуда не делся. Таскается он именно за мной. Ну что ж, надеюсь, я узнаю скоро, чей это человек».

После, отведя от человека взгляд, шиноби вошёл внутрь заведения.

Да, это был настоящий ресторан, в котором на столах лежали белые некогда скатерти. А на небольшом пьедестале под лампами мяла в больших руках маленькую скрипку стокилограммовая девушка лет тридцати восьми. Играла дева сосредоточенно, старательно, громко, местами даже яростно. И вкладывала она в игру всю душу, ну, насколько ей позволяло слегка расходящееся в швах красное платье. При этом она почти попадала в ноты, хотя скрипке эта игра давалась нелегко. Увидав нового посетителя, девушка обрадовалась, вздрогнула всем своим музыкальным организмом, дёрнула причёской и буквально вырвала из несчастной скрипки неслыханный… неслыханный по силе и насыщенности звук, который она считала непременным признаком мастерства. Звук оказался по-настоящему проникновенным, от него у шиноби и вправду зачесался затылок и мурашки побежали между лопаток. Он даже прищурился немного от такого виртуозного исполнения. И этот его прищур дева со скрипкой восприняла как знак восхищения и с новой силой стала терзать струны и нервы посетителей.

«Великий Яша Хейфиц в гробу от зависти перевернулся б, едва услышал бы всё это! А Ойстрах разломал бы скрипку».

Шиноби оглядел немногочисленную публику в зале, которая показалась ему вполне безопасной, и направился к столу, сидя за которым он хорошо бы видел выход и на улицу, и на кухню.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать третья ⠀⠀

Не успел он присесть, как к нему уже спешил молодой, улыбчивый, расторопный официант, на бейджике которого было написано: «Гой Вася».

— Изволите откушать, господин? — он широким жестом, показательно смахнул со скатерти какие-то крошки. — Лобстеры нынче необыкновенно жирны-с.

Лобстеры. В болоте их ещё пойди поймай. Намаешься. Изрежешься весь. Но больно у них цена кусачая. А у Ратибора с деньгами не очень. Они со старшим товарищем получили, конечно, на расходы от нанимателя. Но большую часть денег ему пришлось оставить с Орестом. Солёный остался в забытой богом дыре среди болот. Слепой. Ему неделю ждать, пока зрение восстановится. А как нехорошо незрячему без денег! И вот теперь шиноби приходилось экономить. Но тут уже ему было не до экономии. Больно есть хотелось.

— Ну что ж, — говорит он. — Давайте лобстера, ещё давайте мне одну шпажку мидий острых.

— У нас свежайшая маца из настоящей пшеницы, сами печём, принесу горячую, — наседает официант, чувствуя, что клиент никуда не денется.

И клиент не девается:

— Несите, друг, мацу.

Но гой Вася не успокаивается и, улыбаясь, продолжает наседать:

— С самогоночкой, с холодненькой… ужин будет просто объедение.

— Благодарю вас, нет. Мне самогон не нужен, — отвечает шиноби, надеясь потом просто выпить воды. Бесплатно.

— Прекрасно, — понимает официант. — Блюда буду носить по готовности.

Он уходит, а молодой человек вдруг понимает, что музыка стихла, а скрипачка в красном платье, взяв перерыв, пристально смотрит на него. И в этом её взгляде Свиньин видит интерес. Дева со скрипкой встаёт со своего места и направляется к Свиньину с явным намерением вступить в диалог.

Вот только этого и не хватало юноше. Он делает вид, что смотрит в другую сторону, по-детски наивно полагая, что если он не видит музыкантшу, то она минет его. Но она его не минует, а уже через несколько секунд стоит возле его стола, сильная, мощная… Ходячий центнер необузданного артистизма. В одной её руке — видавшая виды скрипка со сломанным колком. В другой — смычок, из которого во все стороны торчат порванные нити волоса. Девушка, поймав наконец взгляд молодого человека и поняв, что от диалога тот уже не отвертится, спрашивает у него низким, грудным голосом:

— Дядя, а хотите искусства?

— Простите, — растеряно отвечал Свиньин, глядя на неё снизу вверх. — Вас не совсем я понял.

— Дядя, хотите сыграю вам «Семь сорок». За недорого. Вам же нравится «Семь сорок?», — и, разглядев в его лице сомнение, она интересуется: — Или что там вам, гоям, ещё нравится?

— Признаться, я в искусствах не силён, — отвечал ей шиноби. Он сейчас не располагал средствами, чтобы изображать из себя меломана. — В репертуарах смыслю очень мало, я музыкальным слухом обделён, мне что труба, что скрипка — всё едино.

— Слуха нет? Да? — с видимым разочарованием произнесла музыкантша. И всё-таки попыталась получить с юноши хоть что-то. — А самогоночки тогда не поднесёте для куража и вдохновения?

И шиноби ей ответил, как бы извиняясь:

— Придётся, видно, вам играть без куража, я алкоголя не употребляю и посему его не заказал. Уж извините.

После такого скрипачка смерила его взглядом, полным презрения, вздрогнула всем своим музыкальным организмом и плюнула на пол как раз возле стола, за которым он сидел:

— Тьфу! Шелупонь бескультурная.

Но долго он не огорчался, так как официант принёс ему острых мидий. Очень даже неплохих, как ему показалось с голодухи. Он ещё и с половиной мидий не расправился, как ему подали и великолепную мацу. Мидии, острый, солёный соус к ним, горячий хлеб из настоящей пшеницы, а где-то впереди, совсем невдалеке, ему маячил ещё и мясистый лобстер. В общем, юноша чувствовал себя прекрасно, несмотря на испепеляющие взгляды артистки. Но, как часто бывает в жизни: прекрасное не длится слишком долго.

Вася не убрал ещё тарелку из-под мидий, как в ресторан один за другим вошли три человека. Молодые, сильные. Никаких тебе пейсов и ермолок. Шляпы модные на затылках. Все, как один, в шёлковых рубахах. А рубахи расстёгнуты, и под ними золотые цепи. Черные жилетки с золотыми значками, говорящими о высокородии этих молодчиков. Значки, может, и поддельные; кто ж рискнёт их проверять, когда у молодцов такие кулаки в наколках? Сразу видно, народец опасный, у таких и кистени с ножами имеются.

Ратибор и мечтать не стал, что эти милые люди с наколками на кулаках пришли сюда покушать лобстеров. Нет… Нет… Юноша знал, что эти господа тут появились не просто так. А господа сразу стали оглядывать заведение, и местный немногочисленный ресторанный народец под взглядами молодчиков едва не втягивал головы в плечи и старался не встречаться с пришедшими взглядами. Даже скрипачка, уже было уложившая весомую щёку на свой небольшой инструмент, вдруг передумала играть и стала смотреть на молодцов с интересом: это чего они сюда припёрлись?

«Ах вот чей шнырь за мною шлялся. Теперь пожаловали главные герои. То люди Рудика, готов я спорить. А может, он и сам явился».

И Ратибор не ошибся. Ведь пришедшие других людей в заведении словно и не замечали, а дружно смотрели именно на него, крутя на пальцах серебряные цепочки — туда-сюда; а один из них ухмыльнулся юноше и, глядя на него холодными глазами, довольно развязно помахал Свиньину ручкой: ну, типа, здрасти.

⠀⠀

И вот именно тот, что махал Ратибору рукой, идёт к его столу всё с той же улыбочкой, двое других идут за ним, мотая цепочки и ухмыляясь. Юноша, бросив на этих господ взгляд, возвращается к своей трапезе и при помощи куска мацы заканчивает с отличным соусом из-под мидий. А подошедший красавец с хорошими зубами и толстой тяжёлой цепью из золота без спроса садится за стол к шиноби прямо напротив него и, обращаясь к одному из своих спутников, говорит с притворным удивлением:

— Мойша, а ты говорил, что этот полный кадохес (ничтожный человек) обгадится, как только мы появимся, а он вон как… Сидит спокойно — кушает, и даже ухом не повел в нашу сторону, — и он добавляет с поддельным уважением: — А как ты думал… Синоби.

— Ой, Рудольф, ну я тебя умоляю, — высокомерно морщится один из спутников говорившего, продолжая крутить цепочку на пальце. — Шмендрик (мелкий, хилый, убогий) просто делает лицо. А сам уже за своими очками мыргает глазами и думает, как бы отплыть отсюда без звидюлей и сныкаться живым в окрестных болотах.

А Свиньин быстрым и незаметным движением руки на всякий случай под столом проверяет, на месте ли его вакидзаси, а после спокойно отодвигает от себя пустую тарелку из-под мидий. И вовсе не спешит вступить в дискуссию с прибывшими господами. Мало того, в этот момент в дверях кухни появляется официант Вася с большой тарелкой, на которой среди зелёных стеблей укропа лежит большой красный лобстер с уже разрезанным панцирем. Расторопный гой Вася, выскочив с кухни, увидел у стола своего клиента неприятных людей и встал как вкопанный, не решаясь продолжить движение. Заметив это, Свиньин призывно поднял руку, давая понять официанту: да-да, я готов продолжить ужин. Несите, несите сюда моего прекрасного лобстера.

И тогда официант с опаской, но всё же решил приблизиться к столу и, на всякий случай поклонившись опасным господам, с молниеносной быстротой поставил блюдо перед Ратибором и, схватив грязные тарелки, исчез. А шиноби, пододвинув тарелку к себе поближе, с видимым удовольствием понюхал блюдо и, улыбнувшись, стал отодвигать в стороны от лобстера стебельки укропа. А опасные господа теперь уже с некоторым недоумением глядели на него; они не понимали, как может какой-то залётный фраер, пусть даже и шиноби, держать перед ними такой форс и нисколько не волноваться от их опасного соседства. И тут Свиньин, оторвавшись от своего лобстера, вдруг говорит тому, кто уселся перед ним:

— Друг мой, настало время позиции нам с вами прояснить, во избежание ошибок глупых, что могут и бедою обернуться.

— Да? — со скепсисом спрашивает тот, кого товарищ называл Рудольфом. И добавляет снисходительно: — Ну давай… Проясняй…

— Представиться хочу я сразу, шиноби я, зовут меня Свиньин.

— Свиньин! Ха, — успел вставить тот из пришедших, что до сих пор молчал. — А чего ты с таким погонялом не удавился-то?

Но Ратибор на него даже не взглянул и продолжил, обращая свою речь к тому, кто сидел с ним за столом:

— Я в Кобринское прибыл по делам. И те дела касаются мамаши, вашей госпожи. Я обличён доверием высоким дом Гурвиц в вашем крае представлять. Посланник я. Да вы уж это поняли и сами, по вашему лицу мне видно. Бумаги, что мой статус подтвердят, мной переданы Бляхеру сегодня, и он пообещал аудиенцию у мамы Эндельман со всею скоростью возможной мне устроить. И если кто альтернативно одарённый вдруг пальцем вздумает меня коснуться, то из самозащиты имею право я убить того на месте. И, как известно всем, посланцы неподсудны. Наверное, и вы о том слыхали? — тут Ратибор развёл руками: ну что, вам нужно ещё что-то рассказать? И так как ему не ответили, уточнил вслух: — Теперь за ужин я могу приняться, или у вас, Рудольф, ещё вопросы есть?

И тут тот человек, который удивлялся, отчего Свиньин с такой фамилией не повесился, и говорит в высшей мере пренебрежительно:

— Рудольф, да это мамзер (незаконнорождённый, мошенник, обманщик) конкретный, он гонит, по его морде видно, что гонит. Путь ксиву покажет, что он здесь от Гурвицев. А так-то, без ксивы, любой голимый пишер (сопляк, трус, человек с непроизвольным мочеиспусканием) всякое такое тарахтеть будет, когда его подтянут на ответ.

Но Рудольф, не взглянув на товарища, лишь бросил короткое:

— Яша, ша! — он не отводил внимательных глаз от шиноби. И поинтересовался: — А вот тут недалеко… в Суй-де… один из ваших, из шиноби, одного моего товарища… вчера, кажется… сильно подранил. Не знаешь, кто это был?

— Конечно знаю, как же мне не знать. Баклана пьяного в трактире стрёмном я наказал вчера за борзость. Друзья его Абрамом называли, просили успокоиться немного, но дурень в кураже хмельном всё в драку лез упорно и правила простейшего не знал, за что и поплатился быстро, — отвечал Свиньин со вздохом.

— И какого же он правила не знал? — мрачно поинтересовался Рудольф.

— То правило совсем простое, и так оно звучит: коль у шиноби ты копьё отнять собрался, хоть шутки ради, хоть в обогащенье, того шиноби прежде умертви, живой шиноби за своё копьё убьёт не думая, не медля ни секунды. Из всех шиноби слыл я самым добрым, Абрама-дурака я убивать не стал. Лишь поучил, и пусть доволен будет, что лёгкою наукой обошёлся.

— Лёгкою наукой? — фыркнул Яша с негодованием. — Да его трясёт, говорят, так, что смотреть страшно, в него водку вливать не успевают, — и повторил с холодом: — Лёгкой наукой!

— Он будет жить — и сильно поумнеет, — пообещал молодой человек.

— Поумнеет? Наш Абрашка? Ну допустим, — нехотя согласился Рудольф, всё так же сверля Ратибора взглядом. — А что насчёт Кубинского скажешь?

Тут шиноби сделал вид, что удивляется.

— Насчёт Кубинского? Мне нечего сказать, к нему я отношений не имею. Ну, разве что знакомы с ним немного, опасными местами пробирались, и в тех местах нас «познакомил» зомби. И как знакомство наше состоялось, я заключил контракт с ним на охрану, но тот контракт уже истёк, и ныне сам за себя Кубинский отвечает.

— Ты чего, того зомби замочил, что ли? — на сей раз интересовался Мойша. И в его вопросе слышалось удивление.

— По счастью, мне сражаться не пришлось, тот зомби по болотам шлялся долго, кальмары обглодали ему ноги, и он едва ходил, едва стоять мог. Как только это понял я, так сразу Кубинского я вывел из низины, где караван его в миазмах задыхался, — тут Свиньин и закончил рассказ: — и как сюда пришли, так, по условью, все договоры наши прекратились. Теперь же дожидаюсь я уплаты по векселю, что мне Кубинский выдал.

— И сколько он тебе должен по этому векселю? — интересуется Моисей, продолжая вертеть цепочку на пальце.

На этот простой вопрос юный шиноби лишь улыбнулся Моисею: а тебе-то это зачем, дорогуша?

А вот Рудольфа интересовал совсем другой вопрос, более важный:

— А по какому делу ты сюда приехал от мамаши Гурвиц?

— На сей вопрос ответить не смогу я, о том спросить вам лучше у Бляхера, домоуправа. Он даст, уверен я, развёрнутый ответ. Останетесь вы, думаю, довольны, — с едва уловимым сарказмом ответил ему Ратибор.

Рудольф уловил этот сарказм и покачал головой, покачал многообещающе: ну-ну, давай-давай, загребай дальше, фраер. А потом и говорит молодому человеку, вставая из-за стола:

— Пока ты тут дела мамаш решаешь… ладно… Но когда ты тут у нас появишься без этих ксив от мамаши Гурвиц… — продолжать он не стал, а просто многозначительно постучал указательным пальцем по краю стола. И уже сделал пару шагов к выходу, уже его товарищи пошли за ним, как он вдруг остановился и, будто бы вспомнив, произнёс:

— Да, кстати, увидишь Кубинского, скажи, что как только он выползет из-за забора поместья, я ему за его поганый язык обрезание сделаю, — и добавил чуть погодя: — Без наркоза.

— Я пожеланье ваше в точности исполню, в том можете не сомневаться даже, всё передам ему при встрече слово в слово, — обещал Рудольфу шиноби и, убедившись, что тот со своими друзьями, не попрощавшись, уходит, с удовольствием принялся за лобстера.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать четвёртая ⠀⠀

Ратибор уже с удовольствием выковырнул из панциря большой, сочный, длинный кусочек белого мяса и готов был отправить его в рот, как заметил краем глаза движение в свою сторону. Он вздохнул, и кусочек лобстера завис в воздухе перед его лицом. Шиноби знал, что слегка немолодой человек, сидевший за столом, на котором ничего не было, кроме рюмки и графина водки, встал и направился не к выходу и не к туалету, а пошёл к его столу.

«Знакомится надумал, видно, вот подошёл уже!».

Да, подошёл, остановился, кажется, в трёх шагах… И даже головы молодому человеку поворачивать нужды не было, он и без того мог угадать дистанцию до мужчины, так как на юношу накатило лёгкое амбре трёхдневного запоя.

«Быть может, он уйдёт, увидев, что я занят. А если головы к нему не поверну, он всё поймёт и уберётся к чёрту? — наивно размышлял юноша, демонстративно отправляя кусок лобстера в рот. — Лезть к человеку, что проголодался, в момент приёма пищи — сущий грех! Ну, дорогой мой, уходите, мне дела нет до вас и вашей болтовни, весь месячный лимит на разговоры я за день исчерпал. Довольно! Убирайтесь!».

О, даже неприятные мысли о человеке, что ждал его внимания, не могли перебить обалденный вкус слегка воняющего болотом лобстера. Да и как могло быть иначе, если небольшая порция мидий с соусом и маца лишь разожгли его аппетит. Он, ещё не прожевав первый кусок, уже отрывал себе следующий, когда человек наконец решил прервать неловкую ситуацию и с некоторым налётом панибратства, граничившего с фамильярностью, поинтересовался у юноши:

— Что, сволочь, вкусный лобстер, да?

От такого, казалось бы, простого вопроса Свиньин даже поперхнулся немного и перестал жевать. Теперь-то ему пришлось поглядеть на говорившего. Юноша повернул голову. Ну, как-то так он себе его и представлял. Крупный, за сорок, одежда его некогда считалась приличной и чистой, лицо опухшее и хмурое, недоброе. Человек не носил ни пейсов, ни кипы, ни значка, но по всему остальному было видно, что он — гордый представитель истинного народа. И так как ответа человек не получил, он без приглашения повалился на стул, как раз на тот, на котором только что, чуть развалившись, сидел Рудольф. Усевшись, мужчина рассмотрел лобстера и снова спросил:

— Уважаешь, значит, лобстеров? Жрёшь их, значит? Сидит он, значит, барин такой, вкушает.

— То ресторан, — напомнил ему шиноби, — здесь принимают пищу. Как лобстеров, так и другие блюда.

— Принимают пищу! — морща своё опухшее лицо, передразнил молодого человека собеседник. И потом продолжил уже серьёзно: — Ты мне вот что, гой, ответь, мошиах (мессия) на землю приходил или не приходил?

Свиньин вздохнул: ну не давали ему спокойно поесть; он уже подумал попросить официанта, чтобы этого собеседника вывели из-за его стола, но как только Ратибор взглянул на официанта Васю, который его обслуживал, тот тут же отвернулся, дескать, это всё без меня, разбирайтесь там сами, пожалуйста. И так как собеседник глядел на шиноби хмельными глазами и ждал ответа, Свиньину всё-таки пришлось удовлетворить его любопытство в форме заскорузлого постулата из школьной программы:

— Приход на Землю мошиаха произошёл триста двадцать три года назад, и с тех пор на Земле наступила эра гармонии и процветания.

— Вот, — многозначительно произнёс мужчина и поднял вверх палец. — Триста двадцать три года уже у нас гармония и процветание… И где тогда мои две тысячи восемьсот гойских рабов, я тебя спрашиваю?

Шиноби опять вздохнул. Этот пьяный присел к нему за стол просто поболтать, теперь это было уже очевидно; тем не менее, кушать лобстера своей болтовнёй о пришествии мошиаха и его последствиях пьяница молодому человеку, конечно же, мешал. И не получив от Свиньина ответа на поставленный вопрос, собеседник юноши продолжил:

— Мудрейший из мудрых ребе Даниэль Булочник ещё до прихода мошиаха обещал, что каждый истинный человек будет иметь две тысячи восемьсот гойских рабов. И другие мудрецы ему вторили… А ты сидишь тут… лобстеров жрёшь! — человек не то чтобы негодовал, просто в его словах слышалась обида или даже горечь. — А знаешь, как меня зовут?

Шиноби лишь руками развёл: откуда же мне знать? Я вижу вас первый раз в жизни. Притащился, уселся за мой стол и теперь предлагаете мне угадать ваше имя. Он ещё и плечами пожимает.

— Вот то-то и оно, что не знаешь! А моя фамилия знаменита на весь мир. Я Левитан! Слышал такое имя, гой, а? — тут уже в его словах появилось некоторое самодовольство. — Я из колена Левия… Про меня… ну, вернее, про моих пращуров, в завете написано. Я из Левитов. А это, дубина ты стоеросовая, первое колено Израилево. Первое! Хоть всякие дураки и подлецы, негодяи и мерзавцы говорят, что мы не первое колено, но это они от зависти. Твари тупые! Мы, Левиты, первые пришли и поддержали Моисея — понимаешь, гой? Тупая твоя башка. Первые! У меня у первого должно быть две тысячи восемьсот рабов, а у меня и одного нет… Вот, — он показывает шиноби кукиш, и видно, что в его душе клокочет горькая обида. — Вот что получили мои предки. Ни хрена эти раззявы не получили, когда всякие проходимцы хватали себе все блага, что давали боги.

«Боги?». Шиноби отметил множественное число богов, и это ему не понравилось. Но что-либо говорить или поправлять собеседника он не стал. А тот, не замечая насторожённости юноши, продолжал:

— Вот… А ты сидишь, подлец, барин, гой проклятый… Сидишь передо мной… Я подошёл, а ты даже не встал и не поклонился… Сидит он, видите ли, гадов болотных жрёт в своё удовольствие! Барин сопливый.

Тут Ратибор отправил наконец кусок белого мяса в рот и кланяться новому знакомцу всё ещё не собирался. И тогда тот, немного умерив собственную важность, и говорит ему:

— А ну-ка, гой, — тут Левитан качает головой и, смотря куда-то вдаль, продолжает проникновенно: — угости-ка меня водочкой… — и, видя, что юноша не торопится выполнять просьбу, он подначивает его: — Давай-давай, не жмоться, заодно и познакомимся. Вы ведь, гои, вечно кичитесь своей щедростью; давай, покажи, какие вы широкие души. Хочешь, я даже сделаю вид, что меня интересует, как тебя зовут. Ну, давай…

Свиньину было жалко денег, юноша не знал, сколько тут может стоить водка, но он решил купить выпить этому спесивому представителю истинного народа из колена Левия. Ратибор поднял руку и сделал знак официанту Васе. А его действие продублировал и сам Левитан, а ещё и прокричал официанту:

— Эй, ты… Хватит спать на работе, бегом сюда!

На сей раз Вася был необычайно расторопен, он через пару секунд уже был возле их стола.

— Чего изволите? — он скалил зубы в поддельной улыбке.

— Водки нам, по рюмке — распорядился Левитан и, указав на шиноби, продолжил: — мне и вот этому вот.

— Одни момент, — пообещал Вася и исчез.

И пока его не было, а Левитан задумчиво вздыхал, ждал официанта и размышлял о вопиющей несправедливости, Свиньин, озаботившись своим голодом, сосредоточенно поедал лобстера. А официант Вася, как и обещал, очень скоро вернулся с подносом, на котором стояли две полные рюмки.

— Прошу вас, господа, — он составил рюмки и хотел сбежать, но Ратибор, во избежание следующих возможных заказов, успел ему сказать:

— На том закончу, счёт прошу подать.

— Счётик? — улыбался официант и кланялся. — Непременно. Непременно.

А нежданный знакомец уже поднял рюмку и произнёс не очень-то торжественно:

— Ну, это… Как там тебя, Димон, Женёк, Серёга или как там вас, гоев, ещё зовут… может быть, Славик… — шиноби хотел уже было представиться, но не успел. Новый знакомец отсалютовал рюмкой. — Короче, за знакомство.

И, не поморщившись, легко, как воду, выпил водку.

Свиньин кивнул ему: да, за знакомство, и продолжал есть лобстера, а Левитан, поставив рюмку на стол, так же на стол поставил и локти, а потом, навалившись, приблизился и заговорил многозначительно и тихо:

— Вы, гои, всё думаете, что триста двадцать три года назад на землю пришёл мошиах, мессия. Да? — тут собеседник даже засмеялся. Но смех его был такой же тихий, как его и слова. Тихий и зловещий. — А я тебе сейчас открою одну нашу тайну… Великую тайну истинного народа.

И вот тут шиноби престал жевать и даже чистым мизинцем поправил у себя на носу очки с зелёными стёклами. Юноша напрягся, так как беседа принимала всё более скользкие смыслы. Он стал догадываться, о чём пойдёт речь.

— А тайна такова, что тогда на землю пришли два бога, — и чтобы Свиньин уяснил цифру лучше, новый знакомец показал ему два пальца. — Два! Два бога. И знаешь, что это были за боги?

Позабыв своё умение складывать слова, Ратибор тихо отвечает собеседнику:

— Даже знать не хочу.

— Хе-хе-хе… — тихо смеялся Левитан. Ему нравилось, что его молодой знакомый относится серьёзно к его рассказу. — Всё ты хочешь, просто ты боишься угодить на суд раввинов за такие знания.

Всё. Тут то ли Свиньин наконец насытился, то ли это тревога разыгралась, в общем, аппетит у него окончательно пропал от этих нехороших разговоров.

— Да ты не бойся, Женёк, не бойся, — едко усмехался Левитан. — Никто о нашем разговоре не узнает, а ты можешь узнать истину. Ну что, хочешь узнать истину?

— К азазелю вашу истину, Левитан, — твёрдо отвечал ему шиноби.

Он уже начал думать, что этот пьяница работает на инквизицию. И если он проявит к подобным текстам интерес, он может запросто угодить в неприятности. Оч-чень неприятные неприятности. Нет, конечно, его статус посланника соседнего суверена давал ему серьёзный иммунитет. Тем не менее, встревать во все эти религиозные разговоры молодой человек точно не собирался, и он поднял руку, привлекая внимание официанта.

— Мой друг, я продолжаю ждать свой счёт, а мне пора уж рассчитаться. Хочу я знать, нельзя ль ускорить дело?

— Заволновался, Славик, — Левитан смеётся и берёт вторую рюмку с водкой. — Заспешил, — он выпивает её одним махом. — Да не боись ты, — собеседник ставит рюмку на стол. — Пока тебе счёт не принесли, я всё равно тебе расскажу, что богов, пришедших в мир тогда, было двое. Один рогатый, другой пузатый, — тут он, видя, как Свиньин в очередной раз поправляет очки, начинает снова смеяться. — Хе-хе-хе… Хе-хе-хе… — потом, словно назло, продолжает: — И те боги были вида отвратного, и звали их — одного Молох, другого Мамона.

«А вот пошла уже и ересь, в её первостатейном виде. Сомнений нет — передо мною от инквизиции наёмный провокатор!».

И теперь Левитан уже не смеётся, его глаза, налитые кровью и водкой, буравят юношу, и сам он, выдыхая перегар, продолжает выговаривать то, отчего запросто можно угодить на костёр:

— Вы, гои, тупые, вы всё думаете, что мы молимся добренькому Иегове, Яхве или как там ещё вам его называли, — Левитан трясёт головой, — нет… Нет, мы испокон веков, от самого Карфагена, молились только Молоху и Мамоне, и они всегда слышали нас. И Мамона давно дал нам власть над деньгами… Давно нам её дал, давно… А вот Молох, он бог высокомерный, он милости не проявлял, жертвы принимал, а милости — нет, не давал… Шутишь, брат. Но мы всё равно молили и молили его, приносили жертвы, и вот он триста двадцать три года назад смилостивился и дал нам власть над плотью… Ты думаешь, почему чистокровные живут вечно?

— Ну всё… — шиноби уже не мог слушать его дальше. Это было уже по-настоящему опасно. Он встал и сказал громко, чтобы другие люди в ресторане слышали его: — Довольно. Я дальше этакое слушать не могу. Претит мне, — он оторвал взгляд от хмурого лица Левитана. — Официант, где счёт мой? Немедленно несите, иль я уйду, его не оплатив!

«Премерзкий тип, подлейший провокатор. Из тех, что в заведениях питейных ждут жертву пьяную, подобно пауку, расставив сети болтовни опасной. Лишь только жертва интерес проявит к подобным темам, что грозят бедою, подлец с подробнейшим доносом в суд поспешит, за что получит от раввинов щедрых треть от имущества своей несчастной жертвы, коль жертве выпадет костёр или рабство. Мерзавец Левитан, как кажется, хитёр. Но глуп к тому же, раз затеял дело подобное с шиноби учинить».

Да, ведь шиноби мог и остановиться где-нибудь под дождиком в темноте, дождаться, пока заведение закроется и посетители начнут расходиться, а потом пойти за провокатором и… Впрочем, нет, шиноби не занимались благотворительностью и использовали своё искусство всё-таки за вознаграждение. Наказывать мерзавцев из каких-то понятий о социальной справедливости они не брались. Это не их дело. Речь ведь не шла о деньгах или о его безопасности, а значит, Свиньин и не собирался стоять под дождём и в темноте дожидаться Левитана, нет. Он направился к поместью мамаши Эндельман, где его должна была ждать сухая постель.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать пятая ⠀⠀

Два голема уже стояли в воротах, закрывая проход и проезд. А привратника Кисы у ворот не было, но к стене справа был прикручен колокол, которым можно было кого-то вызвать. Вот только юноша никого звать не стал. Он прошёл метров двести влево от ворот и просто перелез через стену. Трёхметровая кирпичная стена с острыми пиками поверху не представляла для ловкого шиноби серьёзной преграды. Конечно, он мог вызвать привратника при помощи колокола, но шиноби — это не только убийца, это ещё и разведчик, лазутчик… Свиньин, пользуясь своей дипломатической неприкосновенностью, решил проверить и охрану периметра поместья. Он хотел знать, прибегут ли к нему какие-либо стражники, когда он спустится со стены.

Нет, не прибежали. Ратибор даже постоял немного у забора, прислушиваясь к шелесту ночного дождя. И всё равно не прибежали. И тогда шиноби направился к своему дому, в котором его должна была ждать его ассистентка Муми.

Шиноби был близок к своему дому, когда за пеленой влажной мороси разобрал знакомый запах, доносящийся к нему из темноты. То был запах палёной коры речного орешника или, как его ещё называли, табака. Кто-то одурманивал себя этим лёгким наркотиком почти на пороге его дома.

Куривших было двое. Они сидели под навесом крыльца. Нет, опасности эти люди не представляли. Убийцы или шпионы не будут выдавать себя приятным дымом. Но на всякий случай молодой человек опять проверил свой вакидзаси: на месте ли? И тихо подошёл к своему крыльцу.

И тогда под тусклым фонарём возле двери своего дома он нашёл двух людей. Даже тусклого света ему хватило, чтобы разглядеть короткие причёски, яркие волосы и формы тел, не измождённые тяжким трудом, которые угадывались даже через свободные одежды.

«Прислали новых ассистентов, что ли? А Муми где тогда?».

Но он ошибся, это были не новые ассистенты.

Они сидели, курили под лампой, облокотившись на стену, их было двое. Шиноби подошёл неслышно, и когда два человека встали, он разглядел затейливые узоры на их шеях и разнообразный пирсинг на их лицах. Свиньин почти сразу угадал в них женщин. Которым уже слегка за тридцать.

— А, убийца, — без излишней почтительности произнесла одна из них, та, что была с бусинкой в носу; говорила она низким и хриплым, видно от курения, голосом, — это вы? Мы к вам, — представиться они не спешили.

— Ко мне? — шиноби едва заметно вздохнул. За этот день он уже столько раз разговаривал со всякими странными людьми… Ему хотелось побыстрее лечь спать, а не торчать тут на сырости. Он даже не хотел знать цели визита этих дам, и поэтому предложил устало: — Перенести визит на утро не хотите?

— Он монинг… О, ноу… На утро? Нет… Итс импосибл, — строго ответила та, у которой было вытатуированы языки пламени на шее. — Мы же не просто так пришли.

— Мы с визитом официальным.

— Мы по делу.

— По делу? — устало переспросил юноша. — И что у вас за дело?

— А что же вы думаете, мы пришли сюда ради развлечений? — так же строго спросила его та, что была с бусиной в носу. И сама же ответила: — Нет, из нот фанни. Мы из ассоциации «Пытмарки за демократию». Мы представляем «Крыло радикального феминизма и свободы». И нас просил Игнат… Он сказал, что вы окончательно разложившийся в этом смысле типчик. И не можете без женского тела. Не можете без сексуальной эксплуатации женщин и дня прожить. Вы — зе типикал сексуал абьюзер.

— Я? — удивился шиноби, не совсем понимая смысл этих слов, но догадываясь об их негативной коннотации.

— Вы, вы… — уверила его «бусина». — Вот Игнат нас и просил…

— Вернее, он нас не просил, а спросил… — перебила товарку та, что с пламенем. — Он аскед: кто хочет ублажать убийцу в его похабных желаниях, и тогда мы вызвались, — продолжила та, что была с пламенем на шее. — Там и другие хотели, но мы им сказали: стоп токин плиз, дуры, шарап… И они всё поняли. Мы сказали, что мы будем телесно ублажать убийцу. Итс ауа джоб. Итс ауа дьюти.

— Да, телесно ублажать, — добавила та, что с бусинкой.

— Но вы не думайте, что мы рады тут вас ублажать, мы вам не потаскухи какие-нибудь, и не любительницы… Мы за свободу. — снова говорила та, что с наколкой на шее.

— Вообще-то мы идейные лесбиянки, — говорит «бусинка». — Мы приняли решение быть лесбиянками по идейным соображениям, чтобы нашими обалденными телами не могли наслаждаться всякие белые цисгендерные нацисты. Ноу ту расизм.

— Мы ещё и феминистки, — добавляет та, что в пламени. — Слава демократии. Равные права всем женщинам нау… Итс кул… — она воинственно вскидывает кулак.

— Верно сестра, ю а райт. В общем, Игнат сказал нам, что вы, господин убийца, несмотря на юный возраст, уже созревшая цисгендерная членомразь, сладострастно нуждающаяся в наших прекрасных женских организмах. О май год, — она с видимым отчаянием закатила глаза к фонарю над дверью. — Не верю, что я это ту сэй.

— Что, простите? — шиноби ничего другого произнести не смог. Он смотрел на этих женщин в мешковатой одежде, увешанной значками, и, признаться, почти не понимал смысла всего того, что они на него «вываливали».

— Да согласны мы, вот что… — сказала та, что была с бусиной в носу.

— Согласны? — всё еще не понимает Свиньин. — На что?

— Да на всё, — заявляет та, что с пламенем. — Мы готовы терпеть вашу омерзительную похоть, ваши липкие пальцы и ваши слюнявые губы на наших божественных бодипозитивных телах, — тут шиноби едва удержался, чтобы не вытереть своих губ перчаткой, — мы согласны на оральные и вагинальные преследования с вашей стороны…

— И даже на анал, — строго, почти свирепо произнесла та, что с бусиной в носу, — хотя это для нас как для феминисток… — тут она зло потрясла пальцем перед носом Ратибора, — является актом самого вопиющего и подлого харассмента со стороны цисгендерных мерзавцев.

— Харассмента? — тихо переспросил шиноби.

— Именно его. И не думайте там себе, пожалуйста, что это всё… ля-ля-ля там, цветочки-василёчки… всякая эротика там, удовольствия всякие… — теперь перед его носом трясла пальцем та, что с пламенем на шее. — Нет! Мы стараемся не для вас, нам на вас плевать, вот так, — она сплёвывает ему под ноги, — тьфу, а стараемся мы за свободу, демократию и равные права женщин ин зе ворлд. Понятно вам? Слава демократии!

— Слава демократии, — немного рассеянно повторил за нею Свиньин.

— О’кей, — говорит тогда та, что с бусиной, — тогда пошли к вам и займёмся делом. А то мы промокли тут уже, а эта дура, ваша ассистентка, нас не впустила.

— Ещё обзывалась, тварь, — говорит та, что с пламенем на шее. — Мы её знаем; потом, как вы уедете, мы ей всё припомним.

Та, что с бусиной, чуть наклоняется к Свиньину и сообщает негромко и доверительно:

— Рыло её цисгендерное в кровь расшибём, — и переходит к делу: — Ну ладно, пошли уже, скажите, чтобы она отпирала дверь.

Теперь ситуация ему была ясна, и, понимая, что здесь и сейчас нужно расставить все точки на «i», он и говорит женщинам:

— Боюсь вас огорчить, но, к сожаленью, Игнат меня совсем не поняла. Её я не просил вас присылать. Ошибка это всё, печальная ошибка.

Пару секунд дамы молча обдумывают его слова. В их глазах легкое непонимание сменяется яростным возмущением.

— Чего? Какая ещё ошибка, какой мистейк? — удивляется та, что с пламенем на шее. Сначала удивляется, а потом возмущение сменяется на негодование. — Какая ещё ошибка?! Ты чего несёшь, жаба одноногая? Ты офигел, что ли!? Итс нот кул…

— Мы вообще-то… — говорит та, что с бусиной в носу, она снова трясёт пальцем перед лицом юноши, — …готовились, мы ту вошид, мылись, головы мыли и всякое такое…

— Мы брились! — почти кричит та, что с пламенем на шее. — Мы подмышки выбрили, чтобы соответствовать! Понимаешь?! А для нас, как для риэл феминисток, бритьё подмышек — признак самого свирепого угнетения женщин. Итс лютый харассмент! Мы такого издевательства не допустим… Так что давай, прекращай это своё, — тут она вспоминает его слова и кривляется, выражая презрение, — «печальная ошибка»… Всё, никаких больше ошибок! Пошли, сделаем дело по-быстрому… Что вы там, белые цисгендеры, любите, как вы там унижаете женщин — оралом, аналом… Что вы там ещё придумали, чтобы издеваться над нами и осквернять наши прекрасные тела… Давай, издевайся, мы готовы… И потом доложим Игнату, что мы всё сделали.

Свиньин тут представил себе прекрасные и рыхлые тела дам, скрывающиеся под их мешковатой одеждой, взглянул на их одухотворённые всякими идеалами лица… на неугасимый пламень борьбы в их глазах… и почему-то не воспылал острым желанием осквернять их священные организмы, несмотря на всю соблазнительность настойчивого предложения. И тогда он сказал:

— Я обещал наставнику, прощаясь, что буду женских ласк остерегаться. Что воздержусь от прелестей манящих, пока мне не исполнится семнадцать, — конечно, никаких таких обетов юноша своим учителям не давал. Просто эти странные женщины, нисколько не похожие на прекрасную Лею, которую он никак не мог позабыть, — ну или хотя бы на её симпатичную мамашу — совсем его не привлекали. Он поклонился им. — И посему прошу меня простить за мой отказ, возможно неучтивый.

— Чего? — возмутилась та, что была с пламенем на шее… Она даже попыталась схватить его за рукав. — Итс нот кул… Мы, чего, зря притащились?! Зря тебя тут ждали весь ивнинг?

Он легко избежал её прикосновений и уже думал, что ей ответить, как краем глаза заметил, что дверь в его дом чуть приоткрылась и там, в щёлке между дверью и косяком, блеснули глаза Муми. Тут уже Ратибор ждать не стал, он юркнул в дом, а его ассистентка сразу захлопнула за ним дверь и задвинула засов.

И тут же в дверь стали бить, и снаружи долетали голоса:

— Блин, тварь! Сбежал. Открой, гадина! Цисгендерный нацист. Вошь поганая. Вошь. Мы, что, зря мылись и брились! Мы всё расскажем Игнату. Членомразь! Да, членомразь! Ты чего его не схватила? А ты чего не схватила? Не спихивай с больной головы на здоровую. Сама не спихивай на здоровую. Ты такая тупая! Это ты тупая! Ой, я так больше не могу! — и снова удары в дверь. — Чтоб ты сдох! Тварь, тварь, мокрица… Все мужики одинаковые! А-а… Ублюдок! Чтоб ты заразу подхватил, — сильный удар. — Все вы, мужики, одинаковые, — ещё один. После слышится всхлип. Затем удары в дверь прекратились, а ругательства стали затихать в ночной тиши. В полутьме дома он разглядел серьёзное лицо Муми, и та сказала:

— Пришли тут… Стучали… Требовали, чтобы я их впустила. Пугали ещё… — и, показав двери средний палец, добавила заносчиво: — Да пошли они на хрен! Нот кул… Фак офф, курицы.

Но эта её заносчивость не убедила шиноби; кажется, ассистентка побаивалась этих вздорных женщин. Он бросил на стол свою сугэгасу, прошёл к стулу, развязал только пояс и… ничего не успел сделать, Муми уже была за его спиной и стягивала с него армяк; и, кажется, компенсируя свой испуг, девушка рассказывала Ратибору:

— Завтра, как только вы меня отпустите, побегу к Лиле и расскажу, что эти педовки тунайт приходили к вам, ломились в дверь и позорно навязывались к вам ин ту дабл бэд… Фу, как это было противно слушать. Сами орут, что белых цисгендерных нацистов надо кастрировать, а сами пришли и услуги предлагали… Ой, орал не хотите? А анал и всё такое… Мы согласны, мы согласны… — она явно имитировала ушедших дам. — Фу! Итс лютый кринж…

— И вы слыхали весь наш разговор? — юноша уселся на стул и хотел было развязать завязки на своих сандалиях, но Муми была уже там, она быстро освобождала его ноги и от сандалий, и от онуч и не умолкала:

— Их никто сюда не приглашал и не давал на вас разнарядку, сами припёрлись проситься к вам… И главное, ждали вас, такие упорные твари… Сами хвалятся везде, что от мужиков их тошнит, а сами припёрлись. Ковырялки хреновы… Итс факин шит. Их никто не любит, хоть они и лесбиянки.

Тут она очень даже по-деловому, если не сказать бесцеремонно, стала развязывать завязки на его шальварах. И он, почувствовав неловкость, перехватил было её руку, не давая ей своевольничать, но Муми рук не отвела, а лишь призналась, как будто уговаривая:

— Да чего вы? Я же ваш ассистент! Меня для того сюда и послали! Я ещё и конкурс за это место выиграла у наших заклятых врагов из «Новой либеральной волны»! Они такие фагготсы, если узнают, что я вам плохо ассистировала, так меня снимут с этого места и снова заставят мыть плинтуса. Не надо меня стесняться, это кринж, я буду край, если вас у меня заберут.

И тут он уже противиться не стал и позволил Муми стянуть с себя свои широкие и удобные штаны. А она осмотрела их перед лампой и сказала:

— Да они чистые почти! Вы так аккуратно ходите везде. Я их даже стирать не буду.

«Здесь пламя политической борьбы бушует непрестанно в полной силе», — подумал молодой человек, а ещё он подумал, что Лиле о визите двух женщин из партии «Пытмарки за демократию», наверное, знать не нужно, а то она ещё узнает и о визите пламенного борца Игната. И юноша решил как-то сгладить ситуацию, спустить её на тормозах. В то же время, понимая, что Муми может быть поставлена сюда самой Лилей, чтобы наблюдать за ним, он решил делать это осторожно:

— Возможно, девушки пришли немного пообщаться, у них был безобидный интерес, обычное то в общем-то желанье; мне кажется, что о визите этом позднем нам нет нужды распространяться завтра. Ведь поутру всё выглядит иначе, чем в сумерках, что близят час ночной.

Ассистентка тут замерла с его онучами в руках, которые она, видно, собиралась стирать; глядит на него и произносит:

— Вы так всегда говорите забавно, так слушала и слушала бы, итс найс… Вот только иногда донт андестенд… Я вот вас сначала послушаю и потом думаю-думаю, что вы там наговорили. И не сразу понимаю… Так вы, что, не хотите, чтобы я об этих двух старых прошмандовках говорила Лиле?

— Мне кажется, так лучше будет всем, — отвечает шиноби.

— О’кей, — соглашается Муми и тут же, вытащив из-под кровати таз с водой, начинает там стирать его онучи. — Просто они из «Пытмарков за демпартию». Итс кринж… Это у нас есть такая тоталитарная секта, они оппозит демокраси, оппозит свободы, вечно наезжают на всех, кто с ними не согласен, всех бьют, фулл абьюз.

Она ещё что-то говорила на своём не совсем понятном ему языке, вот только Свиньин слушал её, что называется, вполуха, ему все эти внутренние дрязги комьюнити пытмарков поместья Кобринского были не очень интересны. Если бы его не втягивали во внутриполитическую борьбу самым беспардонным образом, он и вникать в это всё не стал бы. Ратибор сидел в протопленной комнате, сняв с себя всю сырую одежду, кроме нижней; он, хоть и не без приключений, но утолил свой голод и теперь после нелёгкого дня очень хотел спать. Его юный организм нуждался в отдыхе и совсем не нуждался в политических разговорах.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать шестая ⠀⠀

Он не был уверен, что Муми стирает его одежду хорошо, но был уверен, что стирает она её очень быстро. И при этом ещё успевает болтать:

— Я перевернула матрас и всех мокриц стряхнула и передавила. А клопов тут почти нет. Будем спать очень спокойно.

«Будем спать? — шиноби немного насторожился. — Она собирается спать в моей постели?». И это был вопрос, не требующий ответа, так как в комнате была всего одна кровать.

А ассистентка тем временем всё постиранное уже развесила над горячей печкой и вдруг стала снимать с себя одежду, притом не прекращая говорить о всякой ерунде; а молодой человек опять с удивлением отметил, что под влажной и мешковатой одеждой его ассистентки… никакой другой одежды нет. То есть она голая. И при этом её нагота девушку совсем не смущала, в отличие от молодого человека. И она, увидав его взгляд и не поняв его смысла, спросила:

— А чего это вы, господин… то есть Ратибор, так на меня смотрите?

— Я к здешним нравам не привык немножко, — отвечает ей шиноби и теперь уже старается на неё не смотреть. — И мне в диковинку открытость ваша.

— А, — поняла Муми, — вы про трусы… Хорошо, что вы про них спросили. Слава демократии… — и она стала рассказывать. — Трусы и лифчики — это пережитки патриархата, благодаря которым мужчины доминировали над женщинами, — Свиньину стало интересно, каким образом своё доминирование при помощи нижнего белья во времена патриархата мужчины осуществляли технически, но спросить он этого не успел, так как ассистентка торопилась поделиться своими убеждениями. — Мы недавно полностью отказались от нижнего белья, так как оно дискриминирует людей по половым признакам, а ещё его нужно стирать, а, как известно, частая стирка, как и излишняя гигиена, — главные враги экологии. Грин пис форева, — и она добавляет со значением: — У нас нижнего его белья теперь даже кровные господа не носят. Всё, с пережитками покончено. Как и с нелепым культом гигиены. Слава демократии.

— Да, да, конечно, слава… — несколько рассеянно говорит Свиньин. — Но осознать пока что не могу: ужель природе гигиена вред наносит?

— Конечно, — Муми стала расширять глаза, продолжая расхаживать по комнате голой, — конечно. От мыла и особенно от гретой воды выделяется столько цэ о два. А это цэ о два — главный враг всей природы Матери нашей и всей окружающей среды. Это из-за этого расползаются болота. Вы, что, не слышали о цэ о два?

— Признаться, нет, а что это такое? — интересуется шиноби.

— Я и сама не знаю, наши из «Партии зелёных» нам не говорят, — отвечает ассистентка и добавляет: — Да они и сами толком не знают. Они ещё те дурошлёпы рукозадые, они врут постоянно, их на вранье всё время ловят, но про цэ о два они точно не врут, в общем, этот цэ о два — просто кринж… — она подошла к кровати и откинула одеяло. — Ну что, будете ложиться?

Но Свиньин не спешил; он уже снял очки, но ещё стоял в нерешительности, и тогда ассистентка, всё поняв, произнесла:

— Если вы думаете, как лечь, то не думайте, ложитесь как вам удобно, а я к вам в ноги лягу, а вы ножки на меня положите и будете об меня греться. Ну, давайте, Ратибор, — она призывно погладила по простыне рукой, — ложитесь.

И он лёг, положив рядом с подушкой свой вакидзаси, а она тут же юркнула под одеяло, и сразу к нему в ноги. Кровать была не слишком широкой, а Муми улеглась поперек неё и свернулась колечком, и тут же взяла его ступни и положила их на свое тёплое тело. И из-под одеяла сказала:

— Ну вот. Вам должно быть тепло и хорошо, а если вам что-то нужно… ну, если чего-то вам… ну, сами понимаете, чего… захочется, господин, то вы только скажите, — при этом она ещё и массировала ему ступни ног. Вот только он чувствовал себя не очень хорошо. Ему было неловко и некомфортно, молодой человек никогда ни на кого в своей жизни ног ещё не клал. И тогда Свиньин спросил у неё:

— Вам вправду нравится быть ассистентом, Муми? Ужели должность эта вас прельщает?

— О, конечно. Итс риэл! Это получше, чем мыть бесконечные плинтуса и смывать грязь с антресолей, и к кровным господам поближе, а это карьерный рост. Если вы мной останетесь довольны, меня опять назначат к господам. Слава демократии… Вообще мне все завидовали, когда я к вам направление выиграла. Это было кул… А ведь есть работы куда хуже плинтусов. Это и уборка стойбищ козлолосей, и забой барсуленей для кухни, там все в кровище вечно, фу… Кринж… Ещё выгребные ямы тоже кринж… А самое плохое — это попасть в провинившиеся, тогда погонят тебя в болота собирать трутовик с деревьев или рубить ветки. А там грязь, водные клопы, жабы ядовитые, кальмары кусачие, фу… Зис из террибл. А тут мне тепло, сухо, хорошо, покушала лучший раз в жизни и лежу теперь, пяточки вам мну… Это кайф… Мне очень повезло, что я сюда к вам попала… Ай эм лаки. А я вот…

И она что-то ещё говорила, делилась с ним какими-то мыслями, но молодой человек почти не различал её слов, так как его уже накрывал своим мягким покрывалом Морфей.

⠀⠀

Как бы он ни уставал и как бы глубоко ни проваливался в сон, спал Свиньин довольно чутко для своего нежного возраста. И поэтому едва в его ногах шевельнулась Муми, он проснулся. А ассистентка вскочила с кровати и, как была, без одежды, кинулась к выходу, отодвинула засов и, распахнув дверь, выскочила наружу. Она ещё не пересекла порога, а шиноби уже занял удобную позицию у печки с копьём в руках. Молодой человек стоял в одном нижнем белье, но уже был готов защищаться. Правда, на него никто не собирался нападать. А с улицы, из ночной тишины, слегка приглушённые туманом, до него долетели характерные звуки… рвоты. Он прислушался: неужели… Да, Муми рвало прямо с крыльца его дома.

«Как интересно! И с чего бы это?».

Ратибор слышал, как её вырвало три раза подряд; он уже надел на остриё копья защитный футляр, зажёг лампу и сел на кровать, прежде чем она появилась. Ассистентку потрясывало, девушка, войдя в помещение и заперев дверь, стала одеваться. Делала она это молча.

— Так, подождите, Муми, — Свиньин подошёл к ней. Прикоснулся внешней стороной ладони к её коже на плече и на лбу. Кожа была холодной и липкой. — Что чувствуете? Расскажите.

— Мне конец, — тихо ответила она и заплакала.

— Мне так не кажется, — произнёс шиноби и усадил её на кровать. — Ещё раз вас прошу, скажите мне, что чувствуете вы, — он снова попробовал её лоб, а потом и спину. Вся её кожа была покрыта холодной испариной.

— Нам, пытмаркам, нельзя есть господскую еду, — всхлипывала ассистентка, — я это знала, но мне было так вкусно, первый раз в жизни было так вкусно. О-о… Меня тошнит, это кринж… — она вскочила с кровати и снова кинулась к выходу. Её снова рвало. И теперь звук рвоты сопровождался звуком ночного дождя.

«Да разве может быть такое? Неужто организм у пытмарков не тот. Их тракт пищеварительный шалит от самой превосходной пищи? Да что за бред?! Не может быть такого. В её недомогании серьёзном должна быть объективная причина».

В общем, в то, что пищеварительная система ассистентки так реагирует на хорошую еду, он не поверил. И когда Муми вернулась в дом, он снова усадил её на кровать, поднёс лампу и осмотрел её.

«На коже высыпаний нет, но кожа холодна и влагой липкою покрыта. Обильна рвота», — констатировал он и спросил у Муми:

— Болит ли ваша голова? Живот болит ли?

— Голова болит, я от боли и проснулась. И живот начало крутить, — всхлипывает она.

— Позвольте-ка, взгляну, — он берёт её за подбородок и поднимает ей голову, подносит лампу поближе и, приподняв веко, разглядывает зрачок, глазное яблоко правого глаза, потом левого.

«Вот и сложился пазл, как интересно. Полопались в глазах её сосуды. И рвота тут, и кожа стала липкой. То верный признак отравленья ядом. Яд этот немудрён и неискусен. То каракатиц яд обычных серых, что в малых дозах к смерти не приводит, но вкус которого почти не различить, коль специями ужин был приправлен. Она поужинала тою пищей, что поначалу мне предназначалась. И пища та отравлена была несильным ядом, что недуг недолгий способен вызвать в организме всяком. Осталось только угадать одно: кому же мой недуг был так угоден?».

— Всё, мне конец! — меж тем рыдала Муми, она сидела на кровати, так и не одевшись. — Мне конец. Прощайте, господин, зря я сожрала ваш ужин.

— Совсем не зря. Скажу вам по секрету, что ваша хворь предназначалась мне. И вы меня спасли, — он подошёл к своей торбе и вытащил оттуда ларец. Отпер его ключиком и стал при свете лампы копаться в нём. — Вы лучший ассистент, что мне известен.

— Да? — она, кажется, обрадовалась на секунду — и тут же снова начала горько рыдать. — И всё равно я умру. Умру уже сегодня. Это кринж… Зис факин лайф. Уж лучше бы мне было суициднуться ещё год назад из-за ссоры в комьюнити.

— С чего вы взяли, что умрёте нынче? — спокойно интересуется молодой человек, доставая из шкатулки нужные лекарства.

— Потому что у нас канадская медицинская система, — всхлипывает Муми.

— Канадская? И что же это значит? Признаться, о такой я не слыхал.

— Канадская медицина — это просто: если больше не можешь работать, идёшь в лабораторию и сообщаешь, что ты не хочешь терпеть своё бессилие и свою никчёмность и что тебе нужна добровольная эвтаназия. И если ты хорошо работал, то тебе будет предоставлена эвтаназия безболезненная. Слава демократии, — она снова всхлипнула и следующие слова говорила сквозь рыдания: — Друзья с тобой прощаются… — рыдания, — тебя сажают в бак, — снова рыдания, — туда подают газ, от которого ты приятно засыпаешь, — душераздирающие рыдания, — и всё… Потом твою одежду относят в прачечную, а твои башмаки передают тем, у кого нет башмаков, а твоё тело… — опять приступ рыданий. — идёт на переработку в биобак. И всё. Вот что значит канадская медицинская система.

— Вот, значит, какова канадская система? — задумчиво говорит шиноби. — К чему лечить несчастных? Едва он приболел — так сразу в биобак. К чему тянуть мученья? — теперь Свиньин всё понимает.

— Да-а-а… — рыдает ассистентка. — Болезнь — это смерть. Болеть нельзя, не работать нельзя. Заболел — ослаб, ослаб — в бак на переработку… Слава демократии.

— А как же доктора? При демократиях священных и при свободах врач сведущий доступен всем обычно.

— Ничего они не доступны, — ревёт ассистентка. — Врачи для кровных господ и для тех, у кого есть деньги. А у меня их ещё нет, мне некогда было зарабатывать деньги, я всё время работала, и моя американская мечта ещё не осуществилась. Я погибла, умерла на взлёте, в расцвете лет. А-а-а-а!.. — она валится на кровать и бубнит уже через одеяло. — Меня тошнит… И голова раскалывается. Это какой-то кринж… Слава демократии-и…

Свиньин берёт со стола кувшинчик с водой, пару секунд думает, идёт к двери и выплёскивает воду на улицу, потом подставляет кувшинчик под струю, что течёт с крыши, и ждёт, пока посуда наполнится хотя бы до половины. Потом он отпивает немного воды и подходит к рыдающей в одеяло ассистентке, протягивает ей несколько таблеток. Три чёрных — это активированный уголь. И одну жёлтенькую — это таблетка от последствий отравления. Он протягивает Муми эти препараты.

— Держите. Это вам поможет смерть отложить хотя бы ненамного. Лет, может быть, на пять или на десять.

Она перестаёт рыдать, поднимает голову, сначала разглядывает таблетки, потом берёт их аккуратно.

— На пять? Отложим? Да?

Он кивает:

— Канадская система подождёт, ведь кто-то должен мне стирать онучи.

— Я буду стирать… — обещает она. — А это называется лекарства, да?

Он снова кивает: да, это лекарства. Тогда Муми одну за другой глотает таблетки, запивая их водой из кувшинчика. И он говорит ей, укладывая её в кровать:

— Старайтесь удержать в себе лекарства. Их действие вас скоро успокоит. На улицу дверь закрывать не станем, вдруг в том нужда случится, так на крыльцо бегите сразу. И не волнуйтесь, буду рядом я, а вы спокойно спите.

Он накрыл её одеялом. И она простонала негромко:

— Ладно, господин. Посплю.

Свиньин одеваться не стал, а поставил стул к печи поближе; приближалось утро и через дверь в комнату проникала свежесть. Копьё стояло рядом, вакидзаси лежал на коленях юноши. Он собирался поспать ещё и выкрутил лампу на самый слабый свет.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать седьмая ⠀⠀

Нет, это ему не показалось. Он даже не успел закрыть глаз, как под потолком, в том самом месте, на которое он уже обращал внимание, всего на мгновение мелькнул, вспыхнул и погас жёлтый огонёк. Ну, теперь-то он не мог это игнорировать. Свиньин снова прибавил света, взял лампу, вытащил из ножен вакидзаси, подошёл к тому месту, где, по его мнению, мелькнул жёлтый свет. Там был стык кусков кожи. Вот только шов был неровный. Везде относительно ровный, а там словно дрогнула рука скорняка. Пять-шесть сантиметров кривого шва и выпуклость под ним. Нет, он не мог оставить это без внимания. У входа по-прежнему стояла стремянка Муми, и Ратибор взял её и аккуратно, чтобы не разбудить притихшую после лекарств ассистентку, поставил лестницу как раз под кривым швом. После влез на лестницу и, подсвечивая себе лампой, стал рассматривать неровность. Он прикоснулся ко шву рукой, и…

Тот вдруг разошёлся… Края кожи отодвинулись в стороны, и из-за неё, словно из-за век, на шиноби уставился… настоящий живой глаз. Жёлтый и глубокий, как у кота или собаки, что смотрят на тебя из темноты. Вот только величиной он был с глаз хорошего козлолося. Признаться, юноша такого не ожидал, он отдёрнул руку и от неожиданности едва не выронил лампу.

«Вот азазель!».

И так как к коже он больше не прикасался, «веки» глаза сначала «моргнули», а потом и сомкнулись. Всё, зрачка больше не было видно. Типа: не лезь, я сплю.

Ратибор не спешил слезать вниз. Он снова поднёс лампу и рассматривал складку кожи. Свиньин прекрасно знал и биологию, и анатомию. Ему было очевидно, что сам по себе глаз существовать не мог, к нему должны были подходить «питание и управление» — сосуды, нервы. Нет-нет, домов с глазами не бывает. Его кто-то установил тут, значит, где-то должен быть и мозг, который воспринимает сигнал от этого крупного органа. И выяснять, где находится принимающий орган, он, конечно, не стал.

«Следят — и пусть следят, на то имеют право, для них я человек чужой и быть могу враждебен. Их наблюденье мне не повредит, но об уменьях новых, о новых техниках, что тут я обнаружил, сенсею непременно напишу. Ему то будет любопытно».

Он ещё раз осмотрел «веко» на потолке и стал спускаться вниз.

⠀⠀

Едва рассвело, он встал и, выполнив полный комплекс утренних упражнений, сам — так как Муми была слаба и еле разговаривала, — сходил за водой и стал мыться. Даже завтракать не стал. Помывшись, оделся и пошёл в резиденцию мамаши Эндельман, где попытался добиться встречи с домоуправом Бляхером. Но один из секретарей домоуправа, тот, что носил меховую шапку в виде шайбы, зевая, заметил ему высокомерно, что господин Бляхер так рано никого не принимает, и порекомендовал зайти часа через три.

После этого шиноби выяснил, где в поместье находится менталограф, и отправился туда, чтобы отправить менталограмму своему нанимателю.

Тихая будка на холме, стены, поросшие болотным мхом почти до малюсеньких окон, дверь, распухшая от вечной влаги, а над будкой — стеклянная, метров пять в высоту, ментальная мачта и дым из трубы. Вывеска рядом с дверью гласила: «Менталограф: моментальная связь с любой точкой планеты». И приписка мелкими буквами: «Но не дальше трёх сотен км».

Три сотни километров? Это больше, чем шиноби было нужно. И он, открыв тяжёлую дверь, вошёл внутрь.

А там в тусклом свете, что падал из окошек, сидели за широким столом две женщины. Их в подобных заведениях всегда две. Ментал и кассир-оператор. Обе своими могучими телами в совокупности уверенно переваливали за два центнера. А покрыта вся эта телесная прелесть у обеих была каким-то равноцветным тряпьём свободного кроя, в котором легко угадывалась претензия на элитарность. Богемности и утончённости их виду добавляли дешёвые, видно самодельные, браслетики и фенечки, а также крупные бусы, точённые из разных пород деревьев. В общем, даже неискушённому наблюдателю было видно, что перед ним дамы высококультурные и занимающиеся исключительно высокоинтеллектуальной деятельностью.

Женщины, обжигаясь, пили из блюдец слегка дурманящий свежий грибной отвар. Отвар был необычайно ароматный и крепкий, скорее всего грибы были недавно собранные, а не сушёные, как у всякой голытьбы. У одной из них глаза были белыми и чуть навыкате, она ими почти ничего не видела, а прямо во лбу у женщины, по центру, чернело отверстие, круглое, диаметром в сантиметр. По глазам и дыре в голове любой мог без подсказок догадаться, что перед ним ментал. Или, как было принято говорить у пытмарков, менталка.

— Татьяна, кого принесло-то? — спросила она, перестав дуть на жидкость в блюдце.

— Дунь, да вот, припёрся какой-то, — отвечала менталу кассир, внимательно оглядывая шиноби и делая вывод: — Пришёл какой-то… не пойми кто, как говорили великие классики, мои предки, — хрен с горы.

— Не коммерсант? — уточняет Дуня.

— Да какой там, — отвечает Татьяна с явным пренебрежением. — Шаромыжник, бродяга какой-то.

— А он не рыжий? — с надеждой интересуется Дуня-ментал. А шиноби между тем подходит к столу и останавливается. Кланяется.

— Да хрен его поймёшь, он в шляпе и, кажется, мальчишка совсем, — и тут Татьяна-кассир, его разглядев, сообщает. — Да нет, не рыжий. Серый, обычный, как и все гои.

— Эх, уныние, — вздыхает ментал, закатывая свои белые глаза к потолку, с прихлёбом отпивает из блюдца и произносит с некоторой горечью: — А я так люблю рыжих, особенно статных… Чтобы был такой… такой…

— Да знаю я, знаю, — перебивает её Татьяна, — ты любишь рыжих, статных и очень богатых. Как говорил классик, чтобы был «весь из себя».

— Рыжий и весь из себя… Я его прям вижу… Богатый… Чтобы не работать больше… Да-а-а… — тянет ментал Дуня мечтательно, потом отпивает пьянящего отвара и снова тянет, теперь ещё и томно: — Ой, как за-амуж охота-а… Ой, как охота-а-а…

— Дунька… Вот прям бесишь… одно и то же… одно и то же, целыми днями, — обрывает её мечтания Татьяна-кассир. — Угомонись ты уже… Замуж ей охота… Прям как у Островского… Между прочим, всем охота, а все сидят и терпят… Работают… Пей вон грибы, и отпустит тебя, — тут она наконец обращается к Свиньину: — Ну, чего тебе, бродяга?

— Простите, что отвлёк вас от мечтаний и от испития приятного отвара, — отвечает молодой человек. — Мне нужно сообщение отправить.

— Конечно, сообщение, тут у нас менталограф, а не огород, — хмыкает кассир; она безусловно умная женщина, умеющая выдавать сарказм. — Не за редиской же ты сюда явился, балбесина.

— Ой, за редиской! Ха-ха… — засмеялась Дуня-ментал и качнула своим центнером, усаживаясь поудобнее. — Ну, Танюша, ты прямо выдаёшь сегодня. За редиской… Остроумная ты, что ни говори.

Татьяна явно довольна похвалой товарки и теперь уже снисходительно интересуется у юноши:

— Куда сообщение-то посылаем, номер говори, если помнишь, конечно, идиотина.

— Тринадцать тридцать шесть, — сразу отвечает шиноби. Он по-прежнему учтив. — Я времени у вас не отниму, мне нужно передать совсем немного.

Но Татьяна лишь махнула на него рукой: помолчи. Сам же достала откуда-то из-под стола нечто похожее на верёвку с наконечником и пока Дуня в очередной раз отпивала из блюдца отвар, бесцеремонно, едва ли не с размаха и со шлепком, воткнула этот наконечник Дуне в дыру на лбу, прибавив:

— А на-ка, хрясь! — и заметила: — Да как же я люблю свою работу. Это лучше, чем книжки писать! Клянусь люлькой Тараса.

— Ой, ой-а… — заорала Дуня, откидывая голову назад и бросая блюдце с недопитым отваром на стол. — Ой, Таня, едрит твою библиотеку. Таня! Ты так меня убьёшь, как Онегин Ленского. Не за хрен, а только ради форса. Ну сколько раз просила тебя не делать так, Таня! Чтоб тебя распёрло… Чтобы ты больше букв не увидела.

— Ну ладно, ладно, чего ты разоралась-то, как чайка у Чехова в третьем акте, — примирительно говорит Татьяна, а сама берёт брошенное блюдце и ставит его к кастрюле с отваром, — ты давай настраивайся, настраивайся… Ищи волну.

— Ищи волну! — зло орёт Дуня. — Ты так мне треснула, что у меня все настройки слетели, теперь вот по новой всё настраивать! — тут она начинает издавать звук «О». Звук идёт почти из носа, а белые глаза ментала Дуни подняты к потолку: — О-о-о-о-о… — потом она поправляет штекер во лбу и трясёт головой: — Ой… Погода, что ли, плохая, буря, что ли, как у Горького в песне про буревестника… — и она снова гундосит: — О-о-о-о-о-о-о… Центральная, центральная… О-о-о-о-о-о-о…

А Татьяна тут глядит на шиноби и, отпивая из блюдца, комментирует:

— Подожди, босяк, ментал ищет нужные течения в эфире.

Свиньин только кивает ей в ответ: я всё понимаю.

— Центральная… — продолжает Дуня. — Центральная… О-о-о-о-о… Какая же ты, Танюха, паскуда, ты хуже Кабанихи из Грозы. Надо же… Штекер мне аж до самого гипоталамуса загнала, все контуры перепутала… Всё плывёт… У меня гипофиз сместился к хренам… Центральная… Нет, ничего не слышу… Нет связи… Татьяна, скажи этому, пусть завтра приходит… Сегодня релейка занята… Весь эфир всклокочен…

Ратибор смотрит на Татьяну: ну, мадам, и что делать будем? Но та неожиданно поднимает вверх ладонь, типа: не боись, сейчас мы всё разрулим, связь наладим, эфир успокоим. И поясняет:

— Ты, дубина, не волнуйся… Дунька — она… она как главный герой одноименного романа Гончарова. Нихрена делать не хочет. Не любит она всего этого, ей бы целый день грибы лакать да о рыжих миллиардерах мечтать…

Потом откуда-то из своих пышных и несвежих одежд достаёт длинную чёрную иглу с чёрной толстой ниткой. Заносит её за спину всё ещё глядящей в потолок и что-то бормочущей Дуне и… втыкает иглу той куда-то ниже спины.

— А-а-а-а… Таня! — взревела та, подпрыгнув на полметра от лавки и грузно плюхнувшись обратно. — Ты, Таня, свинья! Салтычиха! Ну нельзя же так, Таня, у меня хрупкое сердце, я вообще с тобой разговаривать скоро не буду, буду только мычать тебе, как Герасим барыне.

— Дуня, — строго говорит ей Татьяна. — Лови эфир! Не ори… Настраивайся… Лови эфир, Дуня. Сконцентрируйся… Лови эфир. Дыши, Дуня, дыши и лови эфир.

— А-а-а-а-а!.. — на этот раз Дуня уже не гундосит, а орёт низким грудным голосом. — Центральная… Таня, как ты меня заколебала… А-а-а-а-а!.. Центральная, я девяносто шестьдесят семь, дай релейку… Центральная… — и уже через секунду она спрашивает с надрывом и страданием: — А номер абонента кто мне подскажет? Или я должна его помнить, как Герман карты?

— Тринадцать тридцать шесть! — сразу откликается Свиньин.

— Тринадцать тридцать шесть, — повторяет за ним Татьяна, но ментал и без неё уже настраивает своё приёмно-передающее устройство и уже через несколько секунд говорит, почти выкрикивает:

— Текст! Читай текст!

— Прибыл вчера вечером! — немедля отвечает ей шиноби.

— Прибыл вчера вечером. Тчк, — повторяет Дуня. И сразу просит: — Дальше давай.

— Приняли достойно. Верительные письма передал домоуправу Бляхеру, — продолжает шиноби.

— Приняли достойно, зпт, верительные письма передал домоуправу Бляхеру. Тчк, — вторит ментал, не отводя белых глаз от потолка.

— В дом допуска не дали, жду совета раввинов, — продолжает Ратибор. — Бляхер обещал ускорить дело. Всё.

— В дом допуска не дали, зпт, жду совета раввинов. Тчк, — вторит ему Дуня. — Бляхер обещал ускорить дело. Тчк, — как только Дуня закончила текст, она застонала: — О-о-о-о… Как мне хреново, как Родиону у Порфирия Петровича.

— Всё… Успокойся, успокойся, — Татьяна вытаскивает из головы ментала штекер, наливает в блюдце новую порцию отвара и даёт его товарке, — вот, держи. Держи, говорю, ну… Хлебни… Хлебай давай, и успокой свою всклокоченную душу, попей-попей ещё… Скоро к тебе придёт твой рыжий, богатый, упитанный…

— Придёт? — с надеждой спрашивает ментал, поднимая блюдце и делая глоток.

— Придёт-придёт, и поедете вы с ним за границы, и будете кататься туда-сюда, туда-сюда, по всем самым лучшим местам, как Фонвизин по европам, — продолжает Татьяна и гладит Дуню по засаленным волосам, а сама потом глядит на шиноби и шепчет:

— Ну чего стал, стоеросина, чего на дверь косишься, деньги платить будешь или винтить собираешься? Слышь, граф Монтекристо, не вздумай бежать. Гони деньги по-хорошему. Как говорил Пьер Безухов: шекель двадцать на бочку, не то размотаю, как Долохова.

Не произнося ни слова, шиноби достал из кармана свой узелок, отсчитал требуемую сумму и с коротким поклоном положил деньги на стол перед Татьяной. Та сразу сгребла деньги, мельком глянула, не обманул ли он её, и попрощалась:

— Аревуар, очкарик.

— Мне кажется, но наша с вами встреча, боюсь вас огорчить, последней не была, — развёл руками юноша. — Со мною вам ещё увидеться придётся. Увы.

— Да? Ну тогда оревуар, идиотина, — небрежно отвечала Татьяна, размешивая в кастрюле грибной отвар деревянной ложкой, а потом с удовольствием облизывая её мощным языком. И под конец, этой же ложкой помахав молодому человеку, добавила: — Как говорила Анна Каренина: давай, до скорого!

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать восьмая ⠀⠀

«А дамы колоритны, безусловно, и этот колорит им придаёт флёр лёгкого образования, что дамы те усердно получали в местах, скорей всего, весьма гуманитарных».

Свиньин, сделав дело, то есть отчитавшись перед работодателем по текущим делам, отправился прогуляться перед завтраком по поместью мамы Эндельман, узнать, что там есть и в каком состоянии это находится. Его по окончании дела непременно будут расспрашивать на этот счёт, и он как истинный шиноби должен иметь ответ на все подобные вопросы. Нужно знать, где казармы големов, и желательно знать, сколько в них боевых единиц, на какое поголовье рассчитаны козлолосюшни, сколько в поместье барсуленей и сколько саламандр-несушек, также нужно предположить наполнение продовольственных и топливных складов, общее количество рабочей силы и многие, многие другие вопросы, которые всегда интересуют добрых соседей.

И вот у южного забора поместья он находит одно весьма задымлённое место; это большое здание, перед которым много телег и всякого люда. Молодой человек прежде, чем отправиться сюда, в землю Эндельман, кое-что про эти места разузнал, поэтому он без труда догадался: это и есть стекольное дело знаменитого стеклодува Лыткина.

«Мамаша явно дорожит жемчужиной своей, завод перенесла к себе поближе, чтоб был под боком и присмотром Лыткин. Ведь знаменито красное стекло, да и доход оно даёт немалый. Будь то сокровище моим, держал его я б тоже при себе».

И тут он видит своего недавнего знакомца, из-за которого уже имел некоторые неприятности… Конечно же, это был продавец половиков и придверных ковриков Кубинский! Сам же Кубинский заметил его первым и хотел было нырнуть за телеги, гружёные ящиками, но понял, что шиноби его видит, так сразу приосанился и даже помахал юноше рукой: ну здравствуйте!

— Шалом алейхем вам, почтенный бизнесмен, владелец школ актёрского искусства, — поздоровался юноша.

— А, шалом, шалом, шиноби, — нехотя здоровается предприниматель. — Как ваши дела? Вы просто так тут слоняетесь или меня искали?

— Я вас искал, — соврал юноша. — Ведь дело, между нами, ещё не кончено. Ваш вексель у меня, и время подоспело наполнить обещанья ваши монетой звонкою.

Владелец актёрской школы глубоко вздыхает, а потом, раздувая щёки, долго выпускает воздух и после цитирует знаменитые стихи:

— «Деньги, деньги, дребеденьги, позабыв покой и лень, делай деньги, делай деньги, делай деньги каждый день!». Да-а… А вы, шиноби, молодец, хваткий юноша… Своего не упустите… И два шекеля запросто так, раз — и получили… — было видно: процесс расставания с двумя шекелями давался ему нелегко. И тут торговец ковриками вдруг принял какое-то решение и сразу засветился, заулыбался и пустился в долгие и сбивчивые объяснения ситуации:

— Слушайте, шиноби, у меня сейчас не очень хорошо с наличными, понимаете? Меня поставили в очередь на отгрузку, очередь долгая, народа, — он указал рукой на людей и на телеги, что были повсюду, — сами видите, какое тут столпотворение, и ждать мне своей очереди ещё три дня, — Кубинский приходит на конфиденциальный тон. — Говорят, Лыткину по распоряжению мамаши недавно ноги ампутировали, теперь, так сказать, Лыткин без лыток, и это сказалось на скорости производства товаров, вот… А жить тут, сами понимаете, накладно, цены такие… ужасные, ужасные… Ну, вы же и сами, наверное, платите. Ну, понимаете, да? Может, я вам выпишу новый вексель и погашу его через три дня? Как вам такое предложение?

Но, кажется, Свиньин информацию про новый вексель пропустил мимо ушей. Его явно интересовало другое.

— А что ещё про ноги Лыткина известно?

— Да ничего толком об этом не известно, — отвечал ему предприниматель, пожимая плечами. — Я слыхал, что Лыткина помощники носят на руках, ног у него по колено больше нет — это факт, в прошлый мой раз — были, точно были, а остальное всё болтовня… Говорят, мамаша разозлилась на него за что-то и ноги приказала отрезать; мол, он что-то там замышлял против неё, но говорю же, это всё слухи, домыслы. Да и хрен бы с ним, с Лыткиным и его ногами… Вы мне скажите, что мы насчёт векселя решим?

Но вместо того, чтобы ответить на так интересовавший предпринимателя вопрос, Свиньин ему и сообщает:

— Ах да. Чуть не забыл. Намедни это было. Нашёл я ужин в городе и вот… Там встреча у меня произошла, мне кажется, вам будет интересно…

— Чего? — не понял Кубинский, но насторожился. — И почему же мне должно быть интересно?

— Там речь о вас зашла, — отвечал ему шиноби, а сам в предвкушении реакции собеседника едва умудряется скрыть улыбку и оставаться серьёзным.

— Обо мне? — тут преподаватель актёрского мастерства слушал уже в оба уха. — А с кем вы встретились?

— Невежливых людей тех было трое, и вороты рубах расстёгнуты у них, они пришли, и стало тихо в зале, и музыка там больше не играла, — нагонял жути юноша.

— Вороты рубах расстёгнуты? — немного растерянно переспросил Кубинский. И почему-то стал тереть себе горло.

— А под рубахами всё цепи золотые, — почти злорадно добавил молодой человек.

— И что они… ну… эти люди? — кажется, преподаватель актёрского мастерства был немного подавлен.

— И разговор у нас приятным не был, — продолжал шиноби. — И тот, кого Рудольфом звали, про вас меня спросил. И я ему сказал, что боле вас уже не охраняю. И что теперь вы сами по себе.

— Сам по себе? — почти прошептал Кубинский.

— Да, сами по себе, — повторил шиноби с удовольствием.

— А этот, Рудольф… Он что на это сказал?

— Он обещал, что, если встретит вас случайно, исполнит роль, присущую раввину.

— Чего? Какому ещё раввину? Какую ещё роль? — не понял продавец половиков.

— Грозился он вам сделать обрезанье, — с удовольствием продолжил молодой человек. — Просил меня вам это передать.

— Чего? — тут Кубинский уже не верил юноше. Вернее, он не хотел ему верить. — Какое ещё обрезание? Что за бред? Я обрезан с девства. С младенчества, если быть точным.

— Мне в тонкости религий ваших вникать резона нет, — спокойно отвечал ему Свиньин. — Но я насколько понял, обрезать думает он вас повторно.

— Чего? — преподаватель актёрского мастерства всё ещё отказывался верить в услышанное. — Повторно? Это как? — и тут до него стало что-то доходить, и он решил уточнить. — Это как повторно? — он потряс головой. — Слушайте, вы так говорите… Эти ваши словесные выкрутасы, я не всё понимаю, что вы говорите… скажите мне ещё раз, объясните мне, это как повторно?

— Откуда же мне знать? Я в этом разуменья не имею, — шиноби пожал плечами. — Надеюсь, при ближайшей встрече Рудольф вам всё подробно разъяснит. На все вопросы ваши даст ответы.

— Э-э… — глаза Кубинского бегали, а на одухотворённом лице преподавателя актёрского мастерства отображался мучительный мыслительный процесс, уводящий его глубоко внутрь артистической личности. — Э-э…

Свиньин же пощёлкал пальцами перед носом торговца, чтобы вытащить того из дебрей подсознания, и когда тот фокусирует внимание на юноше, говорит ему:

— Я с просьбами бандитскими закончил, всё передал вам, как и обещал. Теперь же время перейти к делам, что с вами нас касаются обоих. Так что вы там про вексель говорили? Вы, кажется, продлить его желали?

— Про вексель? — немного рассеянно отвечает Кубинский. Хорошо видно, что его мысли сейчас заняты совсем другим. И тут он оживает. — Да к азазелю это продление, — он проворно лезет к себе за пазуху и вытаскивает кошелёк. Достаёт деньги: — Вот, держите и давайте мне мой вексель.

И тут происходит обмен, шиноби получает заслуженные им деньги, а торговец половиками — расписку. Вот, казалось бы, и всё, Свиньин, довольный заработком, уже думает откланяться, но Кубинский не даёт ему уйти.

— Шиноби, погодите-погодите, — он хватает Ратибора за рукав. — Вы же должны сказать, что мне теперь делать.

— Что делать вам? — Свиньин изображает непонимание. — Да разве я решусь давать советы благородным людям…

— Ну хватит, шиноби… — морщится преподаватель актёрского мастерства. — Скажите мне, что делать с этим… Ну, в этой ситуации с Рудиком и его головорезами. Это ведь он там про меня у вас интересовался.

— Я думаю, Рудольф, что спрашивал про вас, наверное, и есть тот знаменитый Рудик, который в страхе всю округу держит, — подтвердил опасения торговца молодой человек. И сделал он это с некоторым удовольствием.

— О-о… — простонал Кубинский. — Этот благородный человек, наверное, сильно разозлился за то, что я оскорбил его родственника, ну того поганого вонючего сопляка, что задирался — помните? — на въезде в город. Но вы же понимаете, шиноби, что это было нелепой случайностью. Вы согласны? Вы же всё видели? Помните? Думаете, он и вправду сделает мне второе обрезание из-за такого пустяка?

— Сдаётся мне, что он намерен всерьёз вас потрепать при встрече. Ведь ваш товар, — тут шиноби усмехается, — немало денег стоит. А обрезание — то лишь угроза. На вашу психику умелое давленье. И обрезанье вовсе не грозит вам; угроза есть, но только кошельку.

— Кошельку? — переспросил торговец.

— Он заберёт часть вашего товара, а ваша плоть ему нужна едва ли, — уверил его юноша.

— А-а… Ну да… Ну да… Послушайте, шиноби… — в голове у Кубинского родился план. — А вот если я вам заплачу, вы сможете мне помочь, вывести меня из Кобринского с товаром? — продавец половиков неожиданно воспрял духом. — Хотите, я вам выпишу вексель на целых четыре шекеля?

— Четыре шекеля? — удивлённо спрашивает шиноби. — И снова вексель? — в его словах слышится сомнение.

— Ну а что? Ведь первый вексель я вам погасил — значит, мне можно доверять, — уверенно заявил Кубинский.

Но для Свиньина, видно, этот довод не звучит убедительно, и он не соглашается.

— И, к сожалению, я должен отказаться, работой я надолго обеспечен, другую брать не думаю, пока я с этой не управлюсь и не буду свободен от каких-то обязательств.

— Да? — торговец половиками моментально сник. — Ну, тогда… хотя бы… вы не могли бы со мной побыть, пока Рудик… ну, будет со мной… разговаривать… Нет, не в том смысле, что там за меня вам говорить… А в том смысле, что вы скажете… ну, подтвердите, что тот сопляк сам начал наезжать, я его уже оскорбил в ответ…

— Боюсь, что это невозможно, — снова разочаровал Кубинского Свиньин. — В делах подобных может перебранка внезапно вспыхнуть и перерасти во что-то, что закончится печально. И мне тогда бежать придётся быстро, и дело главное, которым занят я, предать забвению, хотя оно сейчас уже исполнено до половины, — и он ещё раз отказывается: — Мне очень жаль, свидетелем быть вашим я просто не могу.

— Ах вот так, да? — Кубинский печально вздохнул. — Понимаете, будь этот Рудик простым бандитом, я бы обратился к властям. Уж как-нибудь, кому-нибудь дал бы в лапу, и вопрос разрешился бы. Но где вы видели в наши времена бандитов, которые работают сами по себе? Эти все, сволочи, хитрые пошли. Все сотрудничают с правоохранительными органами. Они все теперь одна шайка-лейка. Управу поди на них ещё найди.

— Тут с вами спорить не решусь я, давно и сам такое подмечал, — отвечал Ратибор и уже хотел кланяться, но торговец придверными ковриками его снова хватает за рукав.

— Дружище… — в голосе его слышится почти мольба. — Может, всё-таки поможете? Я уж и не знаю, что мне в этой ситуации делать… Уж очень имущества не хочется лишаться, боюсь, отнимут они у меня купленное стекло, а это всё, что у меня есть… Я туда всё вложил, ещё и денег занял. Хотел за раз партию побольше привезти, — Кубинский едва не плачет, но шиноби не очень верит ему. А тот продолжает жалостливо: — И перенести повторное обрезание… В моём-то возрасте… Знаете, это ещё то удовольствие, тем более неизвестно, как на это жена отреагирует. Она в последнее время и так была мною недовольна. Помогите, вот чисто по-человечески… Я вам буду так благодарен, так благодарен…

Насколько он будет благодарен, торговец половиками благоразумно не уточнил, опять же не уточнил он, будет ли благодарность наличной или выписана в виде очередного долгового обязательства. И посему юноша ответил ему после недолгого раздумья:

— Сходите к Бляхеру сначала, он здесь персона важная, как раз к нему иду. Возможно, он поможет в вашем деле.

— О, так вы к нему идёте? Как это хорошо. Может, вы там за меня замолвите словечко? Может, он порешает мой вопросик?

— Возможно, порешает, — продолжает шиноби. — Но Бляхер — человек безумно занятой и понапрасну времени терять не станет, — тут юноша сделал характерный знак пальцами, который на всех языках обозначает «деньги».

— А, ну да… — понял Кубинский, вздохнул и стал хлопать себя по карманам, — сейчас…

— Тут вексель неуместен будет, — напоминает ему юноша.

— Да я понял, понял… — владелец курсов по актёрскому мастерству с тяжким сердцем вытаскивает кошелёк. И, словно прощаясь, достаёт оттуда одну монету.

Но юноша повторяет ему:

— Он понапрасну времени терять не станет.

— Да что же это такое? — почти хнычет торговец и вытаскивает ещё один шекель. — Но я вас попрошу: если дело не выгорит, вы ему денег не давайте, — он снова корчит жалобную гримасу. — Пожалуйста, мне так тяжело даются эти деньги. У меня жена такая… Такая…

— Как вам угодно будет, — обещает шиноби и, чтобы как то подбодрить предпринимателя, добавляет: — И если он помочь не сможет вам, то мы подумаем над следующим ходом.

— Да? — в Кубинском снова вспыхивает надежда. Он снова тянет руки к рукаву юноши. — Вы точно подумаете? — и на всякий случай сообщает: — Я живу в коммерческом доме у восточной стены. В жёлтом доме.

— Я обещаю вам подумать. Я позже вас найду, до скорой встречи, — отвечает шиноби и наконец уходит от торговца.

⠀⠀

⠀⠀ Глава двадцать девятая ⠀⠀

Взгляд его был внимательный и изучающий. Бляхер словно хотел увидеть что-то в шиноби, то что-то скрытое, что внешне никак в юноше не отображалось.

— И как вам спалось, господин посланник? — наконец ответил он на приветствие Свиньина.

— Признаться, несколько тревожно было, — отвечал ему Ратибор. — На новом месте часто так бывает, был неспокоен сон, хоть и кровать отлична.

Тут один из трёх его помощников, конечно, тот, что в меховой шапке-шайбе, склоняется и что-то говорит Бляхеру на ухо. Тот только морщится: да знаю я. И продолжает:

— То есть… всё с вами благополучно? — а сам всё так же внимательно изучает юношу, буквально ест глазами. — Со здоровьем всё у вас в порядке?

— Не всё, признаться, только эта тема не предназначена для обсужденья, — на всякий случай врёт шиноби, так как оппонент всегда должен считать, что ты слабее, чем есть на самом деле. — Надеюсь, что моё недомоганье не помешает мне предстать перед судом раввинов мудрых, коего я жду. Жду с нетерпеньем и замираньем сердца…

Кажется, Бляхер хотел услышать от него что-то другое. После некоторого раздумья он наконец кивает согласно: ну хорошо, хорошо. И говорит:

— Совет раввинов соберётся сегодня к шести. Если здоровье вам позволит, приходите сюда, вас к ним проводят. Надеюсь, вы правильно ответите на все их вопросы, и они сочтут возможным допустить такого опасного человека, как вы, в наш дом.

— На то надеюсь я, — ответил ему шиноби и поклонился. Он вышел на улицу и пошёл к своему дому. Шел и думал:

«О здравии моём домоуправ справлялся. Его был неподделен интерес. И вряд ли вправду о моем здоровье печётся царедворец ловкий. Иные смыслы он искал в ответах, что давал ему я. Невольно… связь бросается в глаза меж отравленьем Муми этой ночью и странным интересом домоуправа к здоровью моему».

Так размышляя, он дошёл до своего дома и нашёл там Муми, которая, хоть и была бледна, но уже встала и что-то делала «по дому» возле печи, золу, что ли, выгребала, а увидав его, встала и, поклонившись, сказала:

— Доброго вам утра, господин… то есть Ратибор. Слава демократии…

— А вам желаю я здоровья, — отвечал шиноби, потом, окинув взглядом комнату, замечает, что на столе что-то есть, какая-то посуда, всё накрыто серой салфеткой, после подходит к ней, — ну что ж, глаза мне покажите ваши…

За одну ночь, конечно, кровь из белков глаз уйти не могла. Он пробует её лоб. Тот влажный, но не горячий. И тогда он спрашивает:

— Как самочувствие? С утра вас не тошнило? И в это утро не болел живот ли?

Муми всё ему рассказала, кажется, — и про слабость, и про частый стул, ничего от него она не утаила, ассистентка была даже рада ему рассказывать всё о своём самочувствии. И Ратибор понял, что, скорее всего, он первый, кто вообще вот так интересуется ею за всю её жизнь. И из её рассказа он уяснил, что кризис в общем-то миновал, но организм девушки до конца от токсина не очищен. И решил ей дать ещё угля. Да, пара таблеток лишними не будут.

— А вам вот завтрак с господской кухни принесли, — сообщила Муми, убирая салфетку с посуды и демонстрируя ему хорошую еду в трёх тарелках и одном стакане. Вкуснятина на вид и на запах. Он даже не знал названия одного из блюд. Да, сразу было видно, что это готовилось на господской кухне. И не только по посуде.

— Я есть не буду это, — наконец произносит шиноби.

— Не будете? — не верит своим ушам ассистентка. — Да как же так? Да поглядите, какая тут вкуснятина.

— Всё это нужно выбросить, я это есть не буду, — говорит ей Свиньин и таким тоном, что она и не посмеет больше возражать. — А вам тем более изыски не нужны. И пища самая простая вам потребна.

— Ой да, мне уже наши еду приносили, я поела кое как, — сообщает ему Муми. — а насчёт этой… Я уже научена, я помню этот найтмаре, этот кринж, что раздирал меня ночью, это было вообще не кул. Я теперь господскую еду в рот не возьму, но вам ведь можно. Вы-то ведь привычны к такому.

— Всё в мусорку, — настоял шиноби. — А сами ложитесь отдыхать, но дверь за мной заприте.

— Хорошо, Ратибор. Слава демократии, — Муми подошла к двери и заперла её за ним на засов.

⠀⠀

До шести часов у него ещё была куча времени. К тому же он и проснулся-то голодный, а теперь был голоден уже весьма. В общем, молодой человек поспешил к выходу из поместья, где опять видел долговязого привратника. Тот делал ему странные знаки рукой, кажется, хотел ему что-то сообщить, но так, чтобы этого их общения не видел никто посторонний, которых поблизости было немало.

Шиноби прекрасно помнил, что именно этот Киса наносил ему тайный и весьма неприятный визит вместе с революционеркой по имени Игнат, и поэтому с Кисой никаких разговоров вести отчаянно не хотел. Свиньин сделал вид, что тех несколько дёрганных знаков руками он не понял, после чего приветливо помахал привратнику рукой в ответ и прошёл в ворота как раз тогда, когда в них въезжала очередная телега с трутовиками. Привратник догонять его не стал, так как был очень занят, куча телег стояла у ворот, а также на дороге, ожидая въезда; поэтому Киса лишь вздохнул и покивал головой: и вам шалом алейхем.

Ратибор сразу, едва вышел из ворот, заметил того самого типа с небритым кадыком, что следил за ним вчера, но сегодня, к его удивлению, за ним пошёл какой-то другой тип.

«Он, видно, понял, что я его ещё вчера приметил. И славно это».

Но радовался молодой человек рано. Уже у дорогой вывески врача Левинсона, у которой он на секунду задержался, шиноби обнаружил другого шпика. Этот господин мало отличался от вчерашнего — лишь тем, что плащик у него был от дождя да шляпа почище. Его незатейливые попытки быть незаметным на Свиньина впечатления не произвели. Он делал вид, что общается с возницами, хотя те всякий раз, когда он заговаривал с ними, смотрели на него с нескрываемым удивлением: а это ещё что за хрен? Также этот шпик бестолково ходил из стороны в сторону и курил, останавливался посреди дороги, мешая движению, и задумчиво смотрел вдаль в те мгновения, когда шиноби глядел в его сторону.

«А это даже оскорбительно немного. Следить за мной приставлен полный недотёпа. Намнут ему сейчас бока возницы, иль кнут об голову сломают прямо здесь, — подумал шиноби, наблюдая за тем, как этого болвана обматерил очередной возница на дороге. — Вчерашний шпик намного был ловчее! — ему оставалось лишь угадать, на кого работает этот, но и угадывать он не стал. — Готов поспорить, дело прояснится само собой уже сегодня».

Так он решил и, уже почти не думая о слежке, пошёл искать себе завтрак. Тот ресторан, в котором он ужинал вечером, был, честно говоря, ему не по карману. Прекрасная скрипичная музыка и философские беседы с пьяными мудрецами влетали в копеечку, и поэтому он пошёл по Кобринскому, ловко, если не сказать, изящно перепрыгивая лужи и, несмотря на повсеместную грязь, умудряясь сохранять свои онучи почти в первозданной чистоте.

Свиньин перед тем, как отправиться в этот славный город, как и положено, готовился к визиту. Он изучал карту города по туристической брошюрке, из которой, кстати, узнал немало интересной информации, например о том, что сорокатысячный город славится на весь мир лучшей шавермой из саламандр, потому что местные саламандры обладают особым изысканным вкусом из одного элемента, присутствующего в местной грязи. Впрочем, то же самое он читал в туристических буклетах и других городов. И тут, на одной из оживлённых улиц, ему предоставилась возможность убедиться, вправду ли так хороши местные саламандры. Юноша остановился как раз напротив одного ларька, вывеска на котором гласила:

«Кафе «Сенная». Шаверма, шашлык и гуляш из барсуленины, студень из мидий, свежая аджика из ос. Острая, как ты любишь. Пиво. Заходи, дорогой, ты не даже успеешь пожалеть».

Ну и как тут можно было пройти мимо?

«Звучит двусмысленно, — заметил себе шиноби. Но он был уже очень голоден, а за стеклом небольшого окошка так смачно потребляли еду несколько человек. — Да, больно запахи влекут неудержимо. Зайду, взгляну, а если не придётся, пойду искать себе иное место».

Вокруг ларька и перед входом в него разливались глубокие лужи, а в лужах лежали камни для удобства их преодоления.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцатая ⠀⠀

Вкусный жир, капая из мидий, шипел на углях, поднимался с белым дымком к потолку и, минуя вытяжку, наполнял заведение необыкновенными запахами. Естественно, никуда он не пошёл. Естественно, остался в этой забегаловке и, осмотрев то, что так аппетитно ели другие, заказал себе увесистую шаверму почти в локоть длиной и один шашлычок из мидий, к мидиям аджику, и ещё чай. Заплатив за всё всего двенадцать агор. Стал ждать, пока ему всё приготовят, заодно наблюдая за приготовлением еды. Шаверму ему ваял черноволосый человек, который безусловно, знал в шавермах и соусах толк.

«Даже не успеешь пожалеть», — вспомнил шиноби девиз на вывеске перед заведением.

Но пока ему выкладывали на поднос его завтрак и обед, тот бестолковый тип, что тащился за ним от самых ворот поместья, тоже забрёл в забегаловку. Заглянул воровато, потом всё-таки вошёл, а затем и деловито огляделся и, делая вид, что даже и не смотрит на Свиньина и его поднос, начал скрупулёзно изучать ценники на еду. И, видимо, не удовлетворившись ценой, махнул рукой, типа: да чтобы вы все сдохли с такими ценами, и вышел на улицу.

«Ну вот, теперь спешить уже не нужно, спокойно можно есть и новых ждать знакомств», — решил молодой человек, поглядев этому человеку вслед, а после нашёл себе место в углу этого небольшого помещения.

Все знают, что с мидиями нужно быть осторожными, уж больно они быстро портятся. Но юноша знал верные способы отобрать подпорченные. Он едва дождался, пока шашлычок снимут с огня. Его годами учили выдержке и хладнокровию, но тут Ратибор не вытерпел и начал сгрызать мидий с шампура, не дожидаясь пока те остынут.

Мидии, жаренные на углях… О-о… С такой-то голодухи молодой организм даже и не заметил, как они исчезли. Были — и нет, одна палочка от них осталась, да немного острого серого соуса в маленькой плошке.

«Неплохо было, а теперь продолжим». И Свиньин берётся за огромную шаверму.

Ну не выбрасывать же такой отличный, острый, с привкусом молодого чеснока соус, поэтому всё, что оставалось в плошечке, молодой человек выкладывает на верхнее окончание шавермы и откусывает его. Божественно. То ли тут действительно прекрасный повар, то ли юноша проголодался зверски. Ему необычайно вкусно. И он даже ловит себя на мысли, что ест слишком быстро и что это удовольствие надо растянуть. Он неспешно наслаждался недорогою едой. Мясо саламандр не было пережаренным, соус был сбалансирован по соли, кислоте и специям, имел отличный розовый цвет, и его было много. Так много, что когда шиноби кусал шаверму, он выливался из неё… О, это было очень вкусно.

Но даже находясь в состоянии, близком к нирване, даже полуприкрытыми от удовольствия глазами он не забывал следить за дверью, и когда до завершения шавермы оставалось едва ли четыре больших укуса, дверь забегаловки распахнулась…

«Шериф! — какой-то смутный и почти забытый образ из прочитанной в детстве сказки всплыл перед ним, когда он увидал этого человека. — Шериф! Сомнений быть не может!».

Широкополая шляпа, жиденькая, по причине молодости, борода, ухоженные пейсы, на чёрном длинном сюртуке слева — шестиконечная звезда из серебра, вот таков был этот человек. К его костюму для полного соответствия не хватало только магического оружия «револьвер» на поясе и звенящих шпор на новеньких ботиночках в красивеньких калошах. И этот «шериф», Свиньин даже не сомневался в этом, пришёл за ним. Так как следом за «шерифом» в забегаловку ввалились четверо — четверо, Карл! — полицейских самого впечатляющего вида. У них были тяжёлые лица вовремя кушающих людей. Вооружены эти серьёзные господа были увесистыми дубинками, а сам «шериф» держал в руках пику-парализатор. Эффективная вещица.

Эти пятеро не только заполнили собой и так не очень-то большое пространство заведения, они ещё и перепугали всех. Всех, включая черноголового повара, который смотрел на всё это выпученными глазами и позабыл про свою работу. Посетители же стали быстро доедать свои порции и потихонечку, бочком протискиваться к двери таким образом, чтобы не дай-то Бог не толкнуть кого-то из полицейских.

«За кем пришли такие молодцы, всем угадать нетрудно будет, — думал шиноби, продолжая поедать шаверму, от которой, кстати, оставалась самая малость. — Их главный явно смотрит на меня».

Он старался успеть до того, как начнётся беседа, а в том, что она начнётся вот-вот, юноша уже не сомневался, так как шериф указал на него палкой-парализатором и произнёс громко, чтобы все слышали, и с удовлетворением, чтобы все понимали:

— Так вот же он, разбойник!

И, поняв, что время истекает, Свиньин ускорил поедание шавермы, предполагая, что промедли он, доесть её ему не позволят. А тем временем решительный шериф и суровые полицейские подошли к нему, и шериф заметил:

— Здоровы вы, гои, всякую дрянь жрать! — и, покачав с укоризной своей шляпой, добавил: — Мы всё о тебе знаем. Ты полностью окружён. Сдавайся.

Ратибор огляделся — насчёт полного окружения, ну да, главный полицейский не врал, бежать шиноби было некуда, впрочем, он и не собирался этого делать. Ему это было ни к чему, ведь в потаённом кармане армяка у юноши лежала волшебная бумага, ограждающая его от любых притеснений местных властей. И поэтому он произнёс, тщательно вытирая руки от соуса платком:

— Подвигло что таких господ прекрасных искать меня в столовках третьесортных? И почему меня? Что я свершил такого, что вас от пива оторвать смогло? Зачем таким достойным господам таскаться по дождю и грязи, когда им можно пребывать в участке и развлекаться избиеньем пьяных?

— Заковыристо говорит! — восхитился один из полицейских. Другие были с ним солидарны. Это было видно и по их одухотворённым и заинтересованным лицам. — Да, складно. Даже лучше нашего прокурора.

Но шериф подобное благодушие допустить не мог, на и то и был поставлен над этими олухами начальником, чтобы тут же пресечь всякое подобное.

— Но-но, ты давай вот без этого всего, — резко сказал он, указав на шиноби своим парализатором. — Ты нас не одурачишь, болтливый гой. Ишь… чёртовы убийцы, хитрые мерзавцы. А вы, — он тут повернулся к своим подчинённым, — стоите, рты разинули. Говорили же вам, что эти вот всякого могут заболтать. Легко могут усыпить бдительность. А потом раз — и их нож уже у вас в горле. Они учились этому годами. А эти стоят, млеют… Козлолоси бестолковые, — и теперь он снова обращается к юноше: — Ты… собирайся с нами, — тут он повысил голос, чтобы придать словам значимости: — Ты арестован, сдай своё оружие. На стол его положи!

«А вот ты и проговорился, братец. Что всякого могу я заболтать, ты перед делом их предупреждал? А значит… точно знал, что арестовывать идёшь шиноби. Раз знал, кто я, то и наверняка о статусе моём тебе известно было. И всё-таки решился на арест. Да нет, конечно. Ты бы не решился, коль не было б распоряженья сверху. И чьё же было то распоряженье? Ну, первый, кто на ум приходит… Бляхер! Возможно, он, хотя в таком поступке мне смысл найти никак не удаётся. Ну что ж… Течению безропотно отдамся и даже подыграю им немного, тогда, возможно, тайн спадут покровы, и что-то прояснится, может быть».

— Но в чём причина моего ареста? — на удивление спокойно интересуется юноша, вытаскивает свой вакидзаси из пояса и, как было велено, кладёт его на стол. — У вас есть ордер или, может быть, то полицейский произвол обычный?

— А я знал, что ты начнёшь вот это всё… Про произвол и про всякое там… — радостно сообщает ему шериф и быстро хватает со стола оружие юноши, от греха подальше. — И поэтому я тебя обрадую. Ордер тут не нужен! Ты задержан по личному распоряжению судьи, его превосходительства Дмитро Фурдона. Понял ты?!

«По личному распоряжению Фурдона? Уже слыхал не раз я это имя. И встреча наша, видно, неизбежна».

— Судья достоин уваженья всякий, и мнений двух тут даже быть не может, — вежливо говорит юноша полицейским и разводит в удивлении руки. — Но, право, господа, хватать по заведеньям простых людей, что кушают шавермы благонравно, тащить их в суд и отнимать оружье — причина надобна. И веская причина. Ведь не за то же вы меня схватили, что я добыл шаверму незаконно…

— Шаверму незаконно! — почему-то радуется один из полицейских. — Добыл… Во даёт!

Но бдительный шериф испепеляет подчинённого взглядом, грозно указывает на него пальцем: ты лучше по-хорошему заткнись, и тут же обращается к Свиньину:

— Да при чём тут какая-то шаверма?! Нет, мерзавец… Ты сегодня ночью в составе преступной группы ограбил дом пивоварши Шульман, — тут молодой чиновник полиции ещё и воспылал праведным гневом, затряс свой не очень-то густой бородой и пророкотал: — Заодно зверски и изощрённо изнасиловав хозяйку. По её описаниям главарь шайки — вылитый ты. Вы-ли-тый!

— Простите, уважаемый, простите… — важно заявляет юноша. — Но здесь мне нужно ваше уточненье. Известно каждому, в делах судейских любая мелочь требует вниманья. Поэтому прошу вас уточнить: я изощрённо или извращённо насиловал хозяйку пивоварни.

Шериф замер на несколько секунд, обдумывая вопрос, а потом и спрашивает с недоумением:

— А какая разница?

— О… — тут шиноби улыбнулся. Он готов был уже пуститься в подробные пояснения, — тут разница огромная, мой друг. И в фонетическом и сексуальном смысле… Позвольте, я вам обрисую кратко… — юноша взглянул на младших полицейских и заметил их неподдельную заинтересованность в этом вопросе. И он продолжил: — Особенно про секс всем будет интересно…

— Молчать! — рявкнул шериф. — Азазелов гой. Болтает так, что слово не даёт вставить. — он оборачивается на подчинённых. — А эти барсулени уже стоят, рты поразинув. Готовы слушать. Я же вам, болванам, сказал не слушать его. Всё, гой, давай сюда свои ручки, — он при этом достал небольшие ручные кандалы.

Надевать их на руки шиноби очень не хотел. Конечно, конечно, он бы снял их при первой возможности. Освобождаться от оков умел любой шиноби. Но здесь, в Кобринском, он представлял вовсе не себя, а уважаемый род. И не мог допустить, чтобы его водили по городу в цепях.

— Одну секундочку, мой друг, всего одно мгновенье, — произнёс юноша серьёзно, полез во внутренний карман армяка и достал оттуда аккуратно сложенный листок хорошей бумаги. — Прошу вас, вот мой документ. Он выдан мне в поместье Гурвиц, там есть их фамильная печать и герб. И, в общем, то благородного семейства знак, что я его доверьем обличён, что в Кобринское прибыл я по делу, и Бляхер может это подтвердить.

— Ну да… — ухмыляется шериф. — Ещё господину управдому мы будем докучать из-за такого мошенника как ты. Нет уж… и не думай даже. Да и какой ты посланец?! Ты себя видел? Бродяга. Бандит. Убийца малолетний.

— Но вот мой документ. Взгляните, — шиноби указывает на бумагу, что командир полицейских держит в руках. — Уверен я, теперь всё разрешится, я ночь провёл в поместье Эндельман, и ассистент мой подтвердит вам это.

— Документ? — снова ухмыляется шериф. — Ой, ну только не смеши мою маму. Тухес (зад) им подтереть, твоим документом. Такой документ у нас любой шмок-бездельник на любой малине тебе за один шекель выпишет вместе со всеми этим печатями и картинками.

Он помахал документом с видимым пренебрежением: ну что это за ерунда, я вас спрашиваю? Ну какой это документ? Вот только… В его тоне молодой человек уловил лёгкие нотки фальши. Тем более что сам документ полицейский чин аккуратно-аккуратно сложил и положил во внутренний карман сюртука.

«Тебе бы нужно, дорогой шериф, к Кубинскому податься в обученье. Там мастерству актёрскому учиться, а уж потом устраивать здесь сцены пренебрежения к надёжным документам, — в общем, шиноби уже всё понял. Шериф прекрасно знал, что его документ настоящий. И знал, что Свиньин его предоставит. И заранее приготовил слова о несостоятельности документа. А может, и не сам подготовил. Это ему было ясно. — Но смыслов тайных этой странной пьесы я по-прежнему ещё не нахожу!».

— Короче, давай сюда ласты, — шериф протянул ему кандалы. — Будем паковаться, а то вы, гои молодые, такие проворные бываете.

— И вы всерьёз хотите посла большого дома Гурвиц водить по городу в цепях тяжёлых, на радость и веселье местным гоям? — уточнил у него Свиньин, но рук так ему и не протянул.

— А что такого-то? — спросил шериф с некоторым сомнением. Теперь в ему голову пришла мысль, что возможно — возможно — это будет немного некрасиво. А шиноби ещё и усугубил эту мысль, спросив у него довольно едко:

— За оскорбленья меньшие развязывались войны, хотите быть такой войны причиной?

Подождав несколько секунд и подумав, полицейский всё-таки убрал ручные кандалы в карман. Но предупредил юношу:

— Слышишь, гой, не вздумай от нас убегать. Мы все выходы из города перекрыли. Имей в виду.

— Зачем же мне бежать, когда я знаю, что это всё судебная ошибка. Уверен я, что дело прояснится, когда я старшего из вас увижу. Или, когда придёт посыльный из поместья и подтвердит всё сказанное мною, — отвечал ему Ратибор.

— Ну пошли тогда, — сказал шериф. И добавил, обращаясь уже к своим подчинённым: — Смотрите за ним в оба, олухи. Эти синоби не только болтать умеют, они ещё и ловкие, как азазели.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать первая ⠀⠀

Ну, конечно же, у заведения собрались зеваки. А как же — все видели, как полицейские заходили внутрь и как оттуда потом выскакивали посетители заведения. Всем было интересно, кого схватили. Народу собралось два десятка, не меньше. Женщины, мужчины, даже дети тут были, стояли голыми ногами прямо в грязевых лужах. И все они вели оживлённые беседы:

— Вон он… Вон его выводят! Лица не разглядеть.

— Вишь, как одет забавно. В шляпе, в очках… Верно — убийца, — сделал вывод кто-то опытный.

— Убийца! Убийца… Ох блин, точно убийца, — соглашались с опытным другие наблюдатели.

— Ты глянь, сколько полицейских за ним пришли!

— А как же… — снова рассуждали знатоки. — Это же эти… как их… симоти… с этими шутки плохи.

— Синоби, балда, — поправляли ещё большие знатоки.

— Ага, синоби, синоби… Так и есть.

— За что же это его схватили? — интересовались самые вдумчивые.

— Зарезал, поди, кого, — тут же предложил кто-то рассудительный. — Говорят тебе, это же синоби, убийца. Поди, шутка, что ли!

И по народу из уст в уста пошла новость:

— Зарезали, зарезали кого-то…

— Кого? Кого зарезали? — интересовались те, которые не расслышали. — Из городских?

— А ну расступись, — не очень-то страшно рычал на них шериф. — Азазалевы дети, ленивая гойская сволочь… Идите работайте.

Людишки, конечно, расступались, уступали дорогу конвою и задержанному, но расходиться не спешили, а, напротив, новые зеваки, перепрыгивая лужи, прибавлялись к толпе весьма бодро.

И когда полицейские, окружив Свиньина, двинулись к участку, люди вовсе не стали расходиться, а, не прекращая выдвигать самые смелые версии происходящего, пошли за ними.

— Так наших зарезал он или нет? — не успокаивались женщины.

— Из наших? Да нет, наши все в городе вроде целы, слухов про то не было. Видно, опять купчишку какого приезжего пырнули, — рассуждали логически знатоки местных сплетен.

— Купчишку, купчишку, — говорили люди, а один тип, в лёгком подпитии и драных на коленях штанах и со слегка очумелыми глазами подкинул толпе и подробностей: — Порубил купца с возницей вместе.

— Как порубил? — удивлялись люди. — Насмерть? Чем рубил?

— Топором, — сразу отвечали «рваные штаны», ещё и показывая, как это было. — Хрясь, хрясь, хрясь, хрясь… У обоих голова в кашу — лица не разобрать.

— Ох, ох, — охали бабы. — Ой, зверь какой, а! А головы в кашу разнёс. Ой, ужас какой. А с виду вроде приличный.

— О, вы на приличность его и не глядите даже, это же синоби, чистые звери.

— А как же его нашли? — интересовались люди.

— Так по топору по окровавленному и вычислили, он его под мышкой нёс, — сообщили всем заинтересованным лицам «рваные штаны». — Не таился даже.

— А зачем же он возницу порешил? — недоумевали некоторые.

— Так чтобы свидетелей не оставлять, — предполагали другие.

Но «дырявые штаны», шедший чуть сзади полицейских, подливал масла в огонь:

— Дык они же синоби, люди свирепости необыкновенной, как в раж войдут, так и рубят всех подряд. У-ух… Топорами хлещут так, что только ошмётки летят по закоулочкам. Хрясь — и полетели брызги… — говорил он со знанием дела и, главное, с такой неподдельной уверенностью, которой все окружающие тут же верили. — Так топорами и машут, пока всех вокруг не порубят на куски. Лишь тогда и успокаиваются.

— Господь всемилостивейший! — женщины хватались за сердца, а мужчины качали головами в удивлении от такой ярости. — Ты погляди, какие свирепые!

Конечно, молодой человек слышал почти все эти разговоры, и глаза у него, чем дальше двигался он к полицейскому участку, тем всё шире и шире открывались. И ещё его удивляло, что начальник полицейских, шедший впереди всей процессии и безусловно слышавший все разговоры местных обывателей, никак не пресекал эти возмутительные слухи, что зарождались у него прямо на глазах. Иной раз шериф оборачивался назад, чтобы поглядеть на говорившего, и юноша замечал у него на лице… нет, не озабоченность, и не удивление, а ухмылку, весёлую или даже злорадную. И это удивляло шиноби. Ну, и возмущало немного. Он даже собирался крикнуть, что всё это какая-то чушь, что никого он топорами до ошмётков не рубил, но вдруг вспомнил, что кричать и доказывать что-то толпе посланник известной мамаши не должен, и посему молча шёл дальше, аккуратно перепрыгивая грязь и лужи.

Так его довели до крепкого трёхэтажного здания из кирпича, на котором висела неплохая табличка, на которой не было ни одной кривой буквы и надпись на которой была лаконична, но очень логична и информативна: «Судья, тюрьма, палач».

Сюда толпе путь был заказан, и как только шиноби вошёл в здание, он наконец был ограждён от тех немыслимых предположений, которые охотно распространяли между собой жители города Кобринское.

Сырость. Мало света. Помещение плохо отапливалось. Тяжёлая сырая дверь бухнула за его спиной. Полицейский конвой остался в предбаннике. А старший в шляпе повёл его дальше.

Тут юношу встретил сидевший за столом меланхоличный полицейский средних лет, который на Свиньина даже толком и не взглянул и которого, кроме его кружки с каким-то напитком, интересовали лишь три вопроса:

— И куда его, подлеца? — звучал вопрос первый.

— В камеру, пока судья его не позовёт, — отвечал старший из полицейских.

— Оформляем как обычно? — спросил полицейский, беря толстую бухгалтерскую книгу для записей.

— Документ у него есть, — чуть подумав, произнёс шериф, — но он, кажется, фальшивый. Веди его. Я тебе после скажу, как его правильно записать.

И тогда меланхолик задал свой третий вопрос, беря большую связку ключей из ящика стола:

— И куда его, голубчика, содим?

— Сажай его к смертникам, — уверенно и с некоторым удовольствием произнёс шериф.

— Ого! К смертникам? — тут впервые в глазах принимающего арестантов полицейского мелькнул какой-то интерес. Он встал и произнёс: — Деньги, ремни, пояса, шнурки, колюще-режущее, грибы и выпивку клади сюда, на стол.

И шиноби не стал с ним спорить. Молодой человек был уверен, что та бумага, которую шериф, аккуратно свернув, спрятал к себе в карман, выведет его из этих мрачных стен. Хорошо хоть, онучи у него не отбирали. А ещё, когда полицейский стал ощупывать его одежду, он просмотрел и карандаш с иглой, и маленькую запаянную ампулку с очень эффективным ядом.

— Вроде все, — отчитался полицейский перед шерифом, небрежно бросив на стол, на другие вещи Свиньина, узелок с деньгами, — можно вести?

— Веди, — сухо ответил ему шериф.

— Руки за спину, негодяй, — скомандовал полицейский.

Ратибор молча выполнил его распоряжение.

— Ну пошли, мерзавец, познакомлю тебя с твоим новым, а может быть, и последним в твоей пропащей жизни жильём. Пойдём-пойдём, тебе, бродяге, понравится.

⠀⠀

Это было первое его знакомство с местами содержания заключённых, и, естественно, те места ему не понравились.

— Пополнение вам, негодяи, новый приятель, чтобы не скучно было; знакомьтесь, и чтобы без убийств, а то смотрите у меня — объявил его появление полицейский и с шумом захлопнул за ним дверь.

Да, в камере было… не очень… Света из маленького зарешёченного окна ему хватило только на то, чтобы рассмотреть, как здесь немного места, а ещё что здесь всего одно лежачее место и что стены в камере, под потолком, поросли скользкой, не очень-то полезной для здоровья серой слизью.

Тюрьма для всякого шиноби, ну, не дом родной, конечно, как думают некоторые, но место, в котором всякий из них может нет-нет, да и оказаться. Поэтому сенсей своему ученику обязательно расскажет, как нужно себя вести и какие правила нужно соблюдать в тюрьме. А правил было всего три: вежливость, знание тюремных традиций и перманентная готовность отстаивать свои интересы кулаками. И, исходя из этих самых традиций, Свиньин поздоровался со всеми, как они того требуют:

— Доброго дня и здоровья всем честным сидельцам.

— Здоровья? — приподнял голову тот, что лежал на шконке. Но в сторону новоприбывшего даже и не посмотрел. Просто засмеялся. — Хе-хе-хе… Ты, гой, кажись, малость с придурью. Здоровья он желает тем, кто в камере смертников чалится. Ну да, тутошним сидельцам очень важно иметь хорошее давление и правильный холестерин. Хе-хе-хе… Ты лучше скажи, гой, у тебя там грибов хороших нет? Не припрятал за подкладкой пару кусочков случайно, так закинуться охота? Или, может, хоть курево имеется?

— Боюсь, порадовать вас нечем, — коротко ответил шиноби и прошёл по камере к столу и стулу.

А поднявший голову только махнул рукой на новоприбывшего: я не очень-то и надеялся.

Ещё один человек ничего ему на приветствие не ответил, курева и хмельных грибов не попросил, он сидел у стены, напротив шконки и подальше от отхожего места, прямо на полу, опустив кудлатую голову с длинной бородой, и казался абсолютно безучастным ко всему происходящему, но как только Свиньин уселся на свободный стул у стола, так этот человек негромко окликнул его:

— Эй, гой… А мы с тобой знакомы.

И тут шиноби мысленно щёлкнул пальцами у себя в воображении.

«А он не врёт, ведь тембр этот мне, кажется, знаком. Сомнений нет, встречались мы совсем недавно. Совсем недавно этот голос слышал, но где…? Припомнить сразу не могу».

А человек и продолжает спокойно и негромко:

— Иди сюда, дорогой друг, поговорим немного, а то я скоро сойду с ума. — он звал юношу к стене и даже рукой поманил. И так как Ратибор не спешил перебраться с табурета на пол, стал его успокаивать: — Да не бойся ты. Мы с тобой встречались пару дней назад. Хочешь, напомню где?

И тут юношу словно озарило, он вспомнил этот голос, тембр и характерные звуки этого человека, ну, конечно, это был…

«Еретик!».

Синоби подошёл к нему, сел рядом и произнёс:

— Шалом вам, господин, рад видеть вас без клетки.

— Шалом, шалом… Но ты не садись слишком близко, я весь завшивел, давно не мылся… Не брился…

Шиноби немного отсаживается от него. Уж вши ему точно не нужны. А еретик ему и говорит:

— А ты, как я погляжу, стойкий парень, да?

— Мне не совсем вопрос понятен, что соизволили иметь в виду вы? — спрашивает Свиньин.

— Ну, как что… Ты ведь в камере смертников сидишь? И глянь, как ты спокоен, как будто по дороге идёшь куда-то. В таких местах вообще-то людишки плачут и молятся, ходят из угла в угол, повеситься пробуют, а ты вон как спокоен, — объясняет приговорённый к сожжению. — Уж ты поверь, я в камерах для смертников и приговорённых уже четыре месяца отсидел.

— Печаль и плач шиноби не украсят, и даже в двух шагах от смерти шиноби должен сохранять лицо, — назидательно произнёс юноша.

— Странно слышать такое от мальчишки вроде тебя, — замечает ему еретик. — Впрочем, я понял, что ты не трус, ещё в дороге, узнав, что ты какого-то разбойника на постоялом дворе успокоил так, что его ор был слышен на улице, — он смеётся. — Хе-хе-хе… Мы же ехали за тобой… Я сразу понял, что речь идёт о тебе, когда мне рассказали, что тамошних арсов поставил на место какой-то шиноби-сопляк.

— Но вы-то как тут оказались, и где ваш спутник, мудрый бизнесмен?

— Мудрый бизнесмен! — еретик снова смеётся. — Ха-ха… Да, уж… — и повторяет: — Мудрый бизнесмен. Этот дурак Барух Левинсон влип в неприятности. Привёз меня сюда и пошёл к мэру предлагать всем моё сожжение на праздник…. Э-хе-хе… Идиот, — он качает головой. — И-ди-от! Тот, естественно, вызвал полицию, этого дурачка только что, нынче утром, судили, и местный судья присудил ему штраф в тридцать монет. Ибо незаконно сжигать людей в целях получения наживы! И поделом дураку, а меня теперь сожгут на какой-нибудь праздник абсолютно бесплатно. И по закону. Ну, правда, судья решил соблюсти формальности и послал запрос в Гатчину насчёт моего приговора. В общем, пока подтверждение не придёт, буду сидеть тут, — он тяжело вздыхает. — А Баруху так и надо… Я ему говорил: отпусти меня, отпусти, я тебе заработаю денег, я могу расчёты делать. У меня десять предложений в год было… Мосты, заводы, фабрики — я всё посчитать могу, таких, как я, сейчас днём с огнём… Я сопромат знаю… Ко мне заказчики в очередь стояли… А этот дебил: нет, нет… Совет раввинов тебя приговорил… Всё должно быть по закону… Вот и получил свой закон. Тридцать шекелей с него стрясли… Тупой ашкеназ… Они, ашкеназы, все такие… Ни в торе, ни в математике не разбираются, а спеси у них… мама дорогая… Дебилы, одно слово…

И тут со шконки раздаётся дерзкий окрик:

— Ну, ты… Сефардская морда… — человек даже приподнимается на локте, чтобы лучше видеть оппонента, и после этого со шконки несётся целая тирада, этакий поток праведного возмущения: — Кто дебилы, ещё нужно посмотреть. Вы себя в зеркало-то видели? Вылитые арабы, а туда же… Ещё и умничают… Дебилы… Да сами вы дебилы… Правильно тебя, дурака, сожгут, правильно… Дебилы! Ты глянь на него! Каков, а? Настоящая сефардская обезьяна, а туда же — про тору рассуждать берётся.

И, как бы подтверждая свои слова, еретик указывает на того человека, лежащего на шконке: ну, что я тебе говорил? Вот они, эти ашкеназы, во всей красе.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать вторая ⠀⠀

Не желая продолжения этой конфронтации и во избежание столкновений, шиноби тут пытается перевести разговор на другие темы:

— А этот господин достопочтенный какое преступленье совершил?

— Да-а, — небрежно машет рукой приговорённый к сожжению. — Бытовуха… Проломил череп своему клиенту.

— Чего ты несёшь? — возмущается господин со шконки. — Сефардская морда! Эй, гой, не слушай его… Мой клиент сдох от почечных колик, а уже потом упал и ударился головой о мою кувалду для работы по дому, что случайно оказалась на кровати в спальне. У меня есть заключение судмедэксперта. Да я судью знаю хорошо, он ко мне заходит иногда… Так что меня отсюда выпустят завтра… или послезавтра… а ты через недельку сгоришь, тупой сефард!

— Ну да… Ну да… — едко соглашается еретик. — «Случайно ударился о кувалду…». А потом случайно умерший от колик клиент случайно саморасчленился о случайно разбросанные по комнатам пилы и тесаки, а потом ещё случайно самовывез себя и самоскинулся в болото за городом. Оставив свои ценные вещи у тебя дома. И тоже всё абсолютно случайно.

— Заткнись, — в ярости произнёс лежащий на шконке господин, снова поднимаясь на локте. — Заткнись уже, сефардская свинья, иначе я встану, и тебе будет очень плохо, очень… Так плохо, что ты будешь ждать своего костра с нетерпением. А ещё я сейчас позову стражу и скажу, что ты при мне возводил хулу на Первого Учёного вселенной, на самого Альберта Эйнштейна!

А шиноби подумал о своём собеседнике-еретике:

«Джордано Бруно был неугомонен, и этот лезет на рожон без цели. Без цели и нужды. Уже в застенках в этих мрачных сидя, угомониться даже и не думал. И болтовнёй обидной лишь усугублял свою судьбу, без выгоды и смысла. Держаться нужно от таких подальше. Хотя они кажутся занятными людьми».

А приговорённый к сожжению, понизив голос, продолжает разговор:

— Ты глянь, какая ушастая образина, тихо говорю, а он всё слышит. Эх, как дать бы ему по башке табуреткой, чтобы уши обвисли, как у вислоухой свиньи, чтобы не прислушивался… — Ратибор с опаской взглянул на табурет, стоящий у стола: слава Богу, он был прикручен к полу. А его собеседник продолжал: — Ладно, будем говорить потише. Тут утром у него был адвокат и я слышал их разговор, — он перешёл почти на шёпот. — Этот тип… Зовут его Орлов, он владелец притона для педофилов. А товарец у него старый, заезженный, так он своим клиентам показывал упитанных детишек, что брал на прокат и только для показа, а потом приносил посетителям грибы: и синие, и другие, такие крепкие, что мозг почти отключается; и когда те пьянели, подсовывал им всякое старьё пятнадцати и шестнадцати лет. А этот, ну, которого он прикончил, был очень крепок насчёт употребления всяких пьянящих средств, и когда к нему привели не ребёночка, а здоровую уже девку — ну, или пацана, не знаю, какие там были у клиента пристрастия, — клиент, будучи не до конца пьяным, взъерепенился, драться, дурак, полез, а этот его укокошил кувалдой, обобрал, порезал его на куски и вывез за город. Но, будучи тупым, стал разбрасывать куски трупа у пейзан на полях, а те сразу их и нашли поутру. Кальмары не всё сожрали. А этот дурень ещё и потерял, там в грязи, свой башмак. По нему его и вычислили. Скажи, гой, ну не дурак ли? — косматый и бородатый еретик ждёт ответа на свой вопрос, но шиноби не собирается никого осуждать и молчит. И тогда приговорённый к сожжению продолжает: — Вот такая история, а утром приходил его адвокат — с портфельчиком, в белой рубашечке и туфельках чистых. Настоящий адвокат, этакая скользкая мразь, сразу видно, успешный и дорогой… Вот и принёс этому дураку заключение патологоанатома, что клиент сдох не от проломленного темени, а от почечной недостаточности… Оно и понятно: когда тебя расчленят, а твои кишки раскидают по полям, у тебя, очень даже возможно, не будет доставать почек в организме.

На всё это шиноби не нашёлся, что ответить; молодой человек смотрел на еретика и напряжённо думал: «Это он так шутит про почки, или у него от переживаний, тяжкой ситуации, от сидения в таком некомфортабельном месте потихоньку начинает отказывать рассудок».

И, видно, его взгляд передал еретику его насторожённость, и тот ему тогда и говорит:

— Э, гой, да ты так на меня не смотри, я же не арс и не убийца какой-то, я тут случайно, а скорее всего, оттого, что я сефард, а эти чёртовы ашкеназы, они же все расисты, все поголовно. Кичатся, подлюки, что у них кожа белее, чем у нас, ещё и дочерей своих за нас не отдают, — он сделал паузу, из которой шиноби понял, что несчастного переполняет настоящая обида, — они нас арабами обзывают. Понимаешь? Арабами!

— Печально это, несомненно, — согласился юноша, хотя не очень хорошо понимал всю глубину оскорбления, так как ни одного настоящего араба в своей жизни не видел. — Такого вы не заслужили точно.

Поняв, что молодой человек продолжает его слушать, сефард торопливо продолжал:

— А Альберта Эйнштейна я ж разве хулил? Нет, — он помахал пальцем. — Я его очень даже уважаю, очень. Великий, великий человек был… Каких высот добился в науке, какой славы, как шикарно всех провёл! Как всем носы утёр, просто любо-дорого посмотреть. Раз — и нобелевский лауреат. Ну, на самом деле не «раз», конечно. Одиннадцать раз — одиннадцать! — вся эта гойская сволочь из нобелевского комитета отказывала ему: мол, математическое обоснование вашей теории некорректно. Оно так и есть! Ну и что? — шептал еретик, всё более возбуждаясь от собственных рассказов. — А как ему быть корректным, если сам Альбертушка в математике разбирался, как барсулень в апельсинах. И всю математическую работу за него делала жена. Понимаете, жена? И если бы она была просто жена, просто женщина, ну, ведь всякие женщины бывают, бывают некоторые, у которых мозгов и побольше, чем у саламандры-несушки… Но его-то жена была ещё и гойкой. Как вам это? Вот подумайте своей юной головой сами… Как какая-то гойка могла сделать правильную математику для его великой теории?

Свиньин не мог ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Но он начинал понимать, что весь этот разговор потихонечку сползает в попахивающую неприятным дымком ересь. И, не получив от него ответа, приговорённый к сожжению продолжал с тем же жаром:

— Да никак! Ну да ладно, ладно… Он всё равно пролез в нобелевские лауреаты, по другой теме, так как был на удивление упорным человеком. Но я-то его не осуждаю, наоборот, я очень, очень его уважаю. Я просто пришёл к выводу, что его теория — это пшик… Пшик. Всё дело в том, что Е=МС в квадрате… Эта формула, — тут он сделал торжественную паузу и даже подмигнул молодому человеку, — не-вер-на… Да-да… Неверна, неверна… Я только это и хотел объяснить своим тупоголовым ученикам, которые, чтобы не учить уроки, тупые животные, накатали на меня донос. И не подумайте, что я присваиваю себе чужие лавры, я вовсе не был первым, кто подметил, что эта формула неверна. Это выяснил ещё великий и непогрешимый, с точки зрения математики, Юлиан Пуанкаре. А я только повторил его вычисления…

И тут шиноби понял, что пора заканчивать этот научный разговор; конечно, еретик говорил тихо, почти шептал, но тот тип, что лежал на шконке… уж больно тихо он на ней лежал. Не шевелился и, кажется, не дышал. И поэтому он стал думать, как бы заткнуть этот научный фонтан, треть слов из которого Свиньин даже не понимал. А приговорённый к сожжению, не чувствуя насторожённости слушателя, продолжал:

— А тупые последователи Альбертушки, ещё в древние времена, тоже это поняли и решили всё исправить… Недоумки, они взяли его генеральную теорию и разбили её на две теории, надеясь, что смогут таким образом запудрить людям мозги; и, признаться, им это удалось… Завуалировали противоречие… Но всё дело в том, что главный математический аспект, главную ошибку они так и не исправили… И теперь две теории — Общая теория относительности и Специальная теория относительности… — тут он опять сделал торжественную паузу, — с математической точки зрения… противоречат друг другу! Или даже нет, не противоречат, а взаимоисключают друг друга. Понимаете?

У Свиньина все эти теории, все эти значимые или даже великие открытия уже смешались в голове. Но больше всего он волновался о том, что тип на шконке всё-таки слышит их… В общем, нужно было с этим заканчивать. И так как вопрос был задан, он решил ответить, а ещё он был озабочен и, видно оттого, позабыл про стихотворные нормы разговора, коими обычно изъяснялся:

— Вы знаете, уважаемый, я почти ничего не понимаю из того, что вы мне говорите.

— А, не понимаете?! — тут еретик даже обрадовался. — А у вас, может быть, есть с собою карандаш? Если есть, я вам сейчас вкратце, так сказать, концептуально набросаю суть вещей.

И вот это уже было последней каплей, переполнившей чашу допустимого риска, тут шиноби даже поднял ладонь: стоп, уважаемый, стоп, остановитесь.

— Не нужно мне тут ничего концептуально набрасывать, — строго произнёс юноша. — Вы знаете… — он покачал головой. — Вы уже «набросали» себе на костёр, хотите ещё и мне «набросать»?

Как будто ударил математика, тот после упоминания костра моментально сник. А шиноби, от греха подальше, встал и уселся за стол, на свободный табурет.

И едва Ратибор уселся на табурет, как только стал успокаиваться после разговора с еретиком, так сразу в голову пришла мысль, от которой юноше немного поплохело:

«Вот азазель, ведь мне к шести быть у раввинов нужно! А полдень миновал уже. И сколько здесь меня ещё продержат, пока к судье не позовут на разговор?!».

И от одной такой мысли юноша, что всегда держал себя спокойно, теперь вскочил и кинулся к двери, не стесняясь свой суетливости и не скрывая своей озабоченности, стал колотить в железную дверь.

— Любезный друг мой, я прошу, откройте, мне очень нужно говорить с судьёй!

После этого он прислушался и, поняв, что за дверью ничего не происходит, стал стучать снова, на сей раз своими деревянными сандалиями.

— Э… Э… Гой, а вот это ты зря… — поднял голову со шконки неизвестный мужик и предупредил: — Они этого не любят, могут и вломить… А бьют они сильно…

И еретик его поддержал:

— Друг, не надо, полицейские и вправду очень не любят, когда их отвлекают от сидения на стуле.

Но юноша лишь взглянул на него и снова стал стучать ногой в дверь. И тогда мужик на шконке лишь махнул на него рукой и добавил:

— А-а… Разве гою что объяснишь?

И сразу после этого в коридоре послышались шаги, звон ключей и многообещающая фраза, сказанная довольно громко:

— Ну, собаки глупые… Сейчас! Подождите-подождите, уже идём!

И тут же раздался механический лязг и проворот ключа в двери.

Оба сокамерника с интересом глядели на юношу, ожидая чего-то… нехорошего, но смешного. Из коридора в камеру упал свет… И сидельцы камеры смертников были немало удивлены тому, что полицейские, увидав молодого человека, стоявшего у двери, не принялись тут же крутить ему руки, или бить дубинками по голове, или вытворять нечто подобное, а один из них, как раз тот, что обыскивал Свиньина по прибытии, лишь спросил его, хоть и не очень-то вежливо, но ещё и не так чтобы грубо:

— Ну и чего тебе не сидится спокойно, душегуб?

И мужчина со шконки, и еретик разинули рты от такой неожиданной вежливости со стороны полицейских, и ещё больше удивились они тому вызывающему тону, которым молодой человек заговорил с полицейскими:

— Удерживать меня здесь против всяких правил, я требую от вас немедленно судью оповестить, я здесь велением великого семейства Гурвиц и на совете у раввинов должен вскоре быть. Об беззаконном инциденте я непременно извещу семейство Гурвиц, а Бляхеру-домоуправу, как только появлюсь в поместье, я ноту заявлю, и в самой резкой форме, о том судье немедля сообщите.

Это было сказано с такой важностью, с таким пафосом, что на секунду опытные полицейские, повидавшие всяких сидельцев, и те опешили, а потом тот, что обыскивал его, уточнил:

— Это… Так мы не поняли… Чего судье-то сказать надо?

Когда полицейские закрыли дверь и камера снова погрузилась в полумрак, Свиньин вернулся на свою табуретку за стол. Сел и в задумчивости стал тарабанить пальцами по столу. А мужик со шконки, да и еретик от стены молча наблюдали за ним, хоть и с непониманием, но с уважением.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать третья ⠀⠀

Полицейские не появлялись. Ушли — и как в воду канули. А времечко-то шло… Можно было и дальше стучать по столу, можно было ходить из угла в угол, можно было даже начать делать полезные для тела и нужные для успокоения упражнения, вот только время своего бега не остановило бы. И юноша первый раз в жизни чувствовал, почти физически, как оно утекает. То есть чувствовал кожей каждую улетающую минутку.

Прождав некоторое время, наверное, полчаса, он решает снова стучать в дверь. Но тут в коридоре слышатся шаги, какой-то грохот и зычные крики полицейского:

— Жратва, жулики проклятые, жратва!

— О, — зашевелился тип со шконки; он встал и потянулся. — Пора кашки поесть, — и обращается к юноше: — Слышь, гой, а у тебя случайно грибков вкусовых нет? А то эти сволочи даже на соли тут экономят.

— Нет у меня грибов или других иных приправ, — холодно ответил шиноби.

— Ну ладно… И так поедим, — согласился сиделец, и тут как раз дверь отворилась.

На пороге были полицейские с баком на колёсах, грудой деревянных тарелок и каких-то палок, похожих на ложки.

— Ну, жулики! Где вы там? Идите жрать или сейчас уйдём, — припугнули сидельцев стражники, накладывая еду в тарелки. Добавляя после: — И если хоть одна обезьяна заикнётся мне тут о кашруте (правила правильного питания), то получит по хлебалу вот этой вот чумичкой.

Эту шутку они повторяют у двери каждой камеры, и всякий раз она вызывает у полицейских весёлые, но недобрые ухмылки и волны поднимающегося настроения.

Им всем выдали по не отмытой от прежней еды тарелке, накидали туда едва тёплой каши из толчёного водного каштана и дали по палке: ну, жрите!

Приняв свою шлёмку с кашей последним, шиноби не стал уходить, а оборотился к полицейскому:

— Я вас просил уведомить судью, что я задержан по ошибке, что жду давно высвобождения, и этот произвол пора закончить.

— Да передал, передал, — отвечал ему полицейский, добавляя: — Ты давай трескай иди, а то скоро пойду обратно шлёмки собирать. Не пожрёшь — ждать не буду.

Но вопрос о еде сейчас совсем не волновал Свиньина, и он продолжал:

— Что отвечал на просьбу на мою судья?

— Сказал, перед тем как уйти на обед, что сегодня рассмотрит твоё дело, тянуть с ним не будет.

— Но когда? Когда? — не отставал от него юноша. — Я на совет раввинов приглашён, а тот совет на шесть назначен.

— А ещё судья сказал, что если ты будешь требовать чего-то там или, там, ногами, к примеру, топать… — продолжает полицейский и сам при том начинает смеяться потихонечку.

— Что? Что в случае таком советовал судья? — наивно и с надеждой интересуется молодой человек.

— Слать тебя к хренам собачьим! — чуть ли не орёт полицейский радостно, после чего начинает заразительно хохотать и повторять: — Хаа-хаа-ха… Так и сказал, шли этого гоя к хренам собачьим!

А тут и второй полицейский стал смеяться, и даже тот мужик со шконки стал похохатывать, и даже еретик, сев к своей стене, и тот тряс, удивляясь, головой: ну дают, держиморды. Вот юморные какие люди тут работают.

А дверь перед носом юноши так и захлопнулась с грохотом. И он остался возле неё, обескураженный, растерянный и не знающий, что теперь делать. Двое его сокамерников ели кашу, которая даже на вид была отвратительной, тем более для человека, который недавно так вкусно поел, и тогда юноша подошёл к еретику и протянул ему свою шлёмку: можете и мою съесть. На что мужик со шконки заметил с непониманием:

— Зачем кашу-то переводить? Этого со дня на день всё равно сожгут, какая ему разница, тощим гореть или упитанным? Еретика кормить — без толку; как говорят гои, не в козлолося корм. Лучше бы мне кашу отдал…

— Да заткнись ты, сволочуга, — огрызнулся приговорённый к сожжению и принял от шиноби кашу с благодарностью.

И тут человек со шконки перестаёт есть кашу и смеётся:

— Обиделся, что ли, а, уголёк?

И тогда шиноби ему и говорит поучительно:

— Я не шутил бы так на вашем месте. Опасные то шуточки, поверьте. Иной слова обиды злой хранит в своей душе тревожной, как будто то подарок ценный. Их бережёт, лелеет долго, живёт с обидой вечной в сердце. И путеводною звездою ему мечты о мести служат. Так и живёт до нужного момента, натуры страстной так и не проявит…

— Чего? — мужик продолжает смеяться и снова начинает есть кашу. — Ой, да ладно… Какая там ещё натура страстная… Подумаешь, цаца залётная. Фигня это всё…

— Ну да, ну да… И я бы думал так, усевшись у себя за крепкой дверью, но мы-то все сидим в одном пространстве, — Ратибор кивает на еретика, который даже перестал есть кашу и внимательно слушал этот разговор, а шиноби и продолжал: — А он уже к костру приговорён, чего ему терять с такою перспективой… И, честно говоря, на месте вашем я б, спать ложась, ещё подумал крепко, а спит ли там приговорённый иль, может, притворяется, что спит…?

Тут мужчина со шконки перестал выковыривать кашу из шлёмки, сначала поглядел на Свиньина, потом на приговорённого к сожжению, а потом сказал:

— Слышь, гой… Ты давай не нагнетай тут. Понял? Я здесь лицо известное, я судью, между прочим, знаю. А ты, — теперь он обращался к еретику, — даже и не думай насчёт всякого такого… Я, как увижу что, — сразу стражу позову… Денег, если нужно, им дам, тебе не поздоровится. Имей ввиду. Ага… Я тебя предупредил…

Говорил он уверенно, но юноше показалось, что аппетита у него поубавилось.

А еретик ему ничего не ответил, а лишь снова начал есть кашу, но шиноби показалось, что он вроде как улыбается, хотя кто там мог разобрать улыбку в его-то бородище.

А Свиньин сел снова к столу. Его учили не придавать значения пустым словам, и грубость полиции его не трогала. Но… Он хоть и знал кучу техник, которые возвращали ему раньше самообладание и позволяли легче переносить невзгоды и неудачи, но теперь Ратибор их применить и не пытался. И это всё потому, что кожей ощущал, как улетают драгоценные минуты. И ни на секунду не мог о том позабыть.

Он умел угадывать время с точностью до десяти минут, и теперь, то и дело подходя к окну и пытаясь через грязь разглядеть в нём небо, отмечал для себя: скоро уже три.

«За час я без усилий до поместья доберусь».

Потом снова садился и ждал, потом снова вставал и подходил к окну: четвёртый час уже пошёл.

«Сию минуту ежли отведут меня к судье, и сам судья тянуть с расспросами не станет, то к названому часу я поспею. Пока что время есть!».

Но минуло четыре часа, пошёл пятый, а полицейский за ним так и не приходил. И тогда молодой человек снова подошёл к двери и снова принялся стучать по ней деревянной сандалией. Стук выходил дерзким, настойчивым и, конечно, громким, и не услышать его было невозможно. И, разумеется, скоро за дверью послышались шаги и слова:

— Ну, чего? Чего ты не угомонишься… Говорю же, судья на обеде. Не стучи, тебе говорю!

— Обедает у вас он третий час, как много пищи можно съесть за это время?! — с вызовом прокричал шиноби.

— Не тебе, дураку, решать, сколько судье обедать! — донеслось из-за двери. — Сказано тебе сидеть, вот и сиди! Чего тебе не сидится, дурошлёпу? Поел кашки — сиди себе, переваривай. Нет, он тарабанит всё, тарабанит… Эх, не велено тебя вразумлять… А жаль!

— Передайте судье, что я буду вынужден жаловаться на его произвол! — кричал Свиньин, переходя на простой слог и изображая возмущение. — Он не имеет права удерживать меня, я представляю здесь фамилию Гурвиц! Идите и передайте это своему судье!

— Ладно, передам, а ты не тарабань в дверь, а то ты этим других сидельцев по камерам будоражишь, а это плохо… Они будут ещё думать, что тоже могут молотить в двери… А нам потом придётся вколачивать им в бошки, что они таких прав не имеют…

Полицейский уходит, а шиноби, когда идёт к окну, ловит на себе взгляды сокамерников; они явно удивлены его поведением. Уважают его.

Но прошло ещё не менее половины часа, пока полицейский вернулся за ним. Ратибор, уже выходя из камеры, сказал приговорённому к сожжению:

— Надейтесь, быть может, вам и повезёт ещё!

— Спасибо за тёплые слова, друг, — невесело отвечал сиделец. — Если молитесь… помолитесь за меня Богу, вдруг он вас услышит, мои молитвы до него не долетают, меня зовут Габриэль Бенишу.

— Моя фамилия Свиньин, за вас молиться буду непременно, — почти не соврал ему юноша и вышел из камеры.

Суд находился на самом верху, на третьем этаже здания; туда они с полицейским поднялись по порядком потёртым ступеням и оказались в коридоре, заполненным разными людьми. Тут были и люди кровные, и всякие гои. У кровных был особый угол, там на полу лежало какое-то подобие ковра и вдоль стен стояли стулья, ну а гои ютились как-то так. Тут полицейский, приведший шиноби в приёмную суда, и растерялся. Стал и стоял, вертя головой налево и направо. Он не знал, куда определить своего подконвойного. И полицейского можно понять: с одной стороны, этот сопляк — какая-то важная птица, которую и дубинкой отходить нельзя, даже если он лупит в дверь ногами, но с другой — самый что ни на есть гой. Вот и куда его девать?

Слава Богу, юноша сам нашёл для себя место; он просто стал к стене между дверями и замер, лишь поглядывая на часы. А на часах-то была уже половина пятого.

«Вот азазелло! — молодой человек опять не мог успокоиться. Он снова чувствовал, как утекает время. — Теперь, если судья меня задержит, придётся мне бежать. И на совет раввинов я явлюсь, естественно, в одежде грязной».

Он смотрит на полицейского, смотрит пристально, и тот правильно истолковывает его взгляд и нехотя говорит:

— Ладно, пойду доложу!

И, действительно, уходит в какую-то дверь, бросив своего подконвойного. Оставив подконвойного одного! Слыханно ли такое дело? И тут до юноши вдруг доходит… что полицейский знает: Свиньин настоящий посланник, поэтому никуда не сбежит. А значит, и шериф, забиравший у него документы, да и сам судья тоже знают, что документы его настоящие и никакую хозяйки пивоварни он не насиловал… Но тогда зачем? Зачем его задержали? Зачем и дальше продолжают задерживать? И вот оно:

«Пазлик-то и сложился!».

И вся суть действий правоохранителей проистекала из самого вопроса. «Зачем его задержали? Да для того, чтобы… ЗАДЕРЖАТЬ!».

И снова юноша глядит на часы, что висят на стене под потолком: без пятнадцати пять. Ещё он простоит в ожидании какое-то время, судья его опять же задержит, и выйдет он отсюда уже в половине шестого, не раньше. И тогда даже бегом он не успеет добежать до поместья, а ведь и само поместье немаленькое, от ворот до усадьбы мамаши ещё пару километров.

И как только он всё это понял… так сразу и успокоился… Совета раввинов ему сегодня не видать. Но с некоторым злорадством меж тем подумал:

«Об этом обо всём подробно, о том, что власти чинят мне препоны, работодателю, конечно, сообщу и в красках распишу в менталограмме. Пока же буду ждать спокойно, и пусть случится то, чего не миновать».

И тут к нему подходит «его» полицейский и сообщает:

— Секретарь суда сказала, что судья сейчас закончит дело и следующего тебя позовёт.

На что ему шиноби только кивнул в ответ.

У Первого судьи города Кобринское была хорошая вывеска на дверях кабинета, хорошая приёмная и очень даже неплохой секретарь суда в виде грудастой брюнетки, которая, исходя из важности момента, даже встала из-за стола, чтобы предстать перед юным шиноби, так сказать, во всей красе.

Полицейский, стоя за спиной Ратибора, слушал её, чуть приоткрыв рот и заворожённо глядя то на яркие губы этой молодой женщины, то на её аппетитный стан, обтянутый всякими красивыми тканями. Вообще-то в представлении Свиньина эта женщина не совсем соответствовала строгости такого заведения, как суд, уж слишком она была яркой для этого серого помещения, но её поставленная речь, строгий голос и высокомерные интонации на неокрепшие умы, вроде того, что таился где-то в черепной коробке полицейского, безусловно производили впечатление.

— Гои должны кланяться господину судье первыми, до того как он соизволит их заметить, — безапелляционно сообщала она пришедшим. — Все гои должны говорить судье «кровный господин», как и положено от времён мошиаха. Или при обращении к судье нужно говорить ему «ваше превосходительство». Нельзя перечить господину судье и пререкаться с ним. Гоям запрещено отказываться или отпираться от выдвинутых господином судьёй обвинений. Это имеет право делать только кровный адвокат, если на такого у гоя найдутся деньги. Гой, тебе всё понятно, или рассказать тебе правила ещё раз?

— Мне всё понятно, дорогая госпожа, — шиноби поклонился ей и услышал, как за его спиной полицейский выдохнул, как после длительного и глубокого вздоха, и произнёс едва слышно и с придыханием:

— О-о… Прям голова от неё кругом… Просто Лилит-соблазнительница… Только без рогов.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать четвёртая ⠀⠀

Не кипой, ни пеотом судья свою удивительную голову не украшал. У его головы вообще не было никаких украшений. Максимальный, так сказать, физиономический минимализм. Ни волос, ни щетины, ни бровей у него на голове не было. Кожа его была бледна, а глаза невыразительны и водянисты. Губы на лице его отсутствовали, даже нос его абсолютно не выделялся на простой его физиономии. Сидел он за столом, а стол был на небольшом постаменте, и посему судья возвышался над подсудимыми и смотрел на подсудимых сверху. Как, впрочем, и положено судье.

Шиноби посчитал почему-то, что Фурдону, к его постному лицу, хорошо пошли бы усы какие-нибудь. По принципу: ну хоть что-то. Но юноша сам себе признавался, что, конечно, это дело вкуса. Сам же Дмитро Фурдон, чья табличка была прибита к высокому столу, чтобы стоявший перед судьей грамотный человек не мог забыть, с кем разговаривает, цену себе знал и без всяких усов. Взлетевший в самые высшие слои Кобринского общества торговец лечебными пирамидками был уверен, что чело украшают не какие-то там дурацкие усы, а его подавляющая всех вокруг врождённая культурность и неоспоримый интеллект, и этого ему было вполне достаточно. Его породистое, как морда козлолося, вытянутое и немного серое лицо выражало его интеллектуальное превосходство над всеми окружающими.

Полицейский подвёл шиноби к белой линии на полу и сказал тихо:

— Тут стой… — а потом и пояснил всё так же негромко: — И не спорь с ним. Жди, когда вопросы начнёт, сам к нему не лезь. Он этого очень не любит.

Тишина висела в зале заседаний. Роскошная безрогая Лилит-секретарь суда, глядя в маленькое зеркальце, тщательно подкрашивала губы. Худой до нездоровья писарь гойского вида замер с пером за своей конторкой, стреляя глазами и уже готовый делать записи.

Полицейский окаменел истуканом за спиной юноши, а тот покорно ждал, когда же наконец судья начнёт. Ведь время-то шло, шло… Впрочем, шиноби уже понял, что к шести часам в поместье он не успеет, и посему волноваться и не думал, а дожидался молча, пока судья начнёт наконец судить. А тот всё рассматривал и рассматривал какие-то бумаги на столе перед собой, не поднимая своего постного лица на юношу.

И наконец, отложив очередную бумагу, уставился на молодого человека водянистыми глазами и задал тому прямо, что называется, в лоб короткий, но необыкновенно емкий вопрос:

— Ну?

И всё.

«Ну? Что «ну»? На это как-то должен я ответить? И что ответить должен я на это? Поистине, таким вопросом первым он подсудимых вводит в ступор, вгоняя в страх и вводя в недоуменье. Не зря мне говорили про судью, что неокрепший мозг он может подавить. Как мне в тот раз сказали: выжечь. С ним осторожным нужно быть. Поэтому скажу ему вот это…».

И тут шиноби с коротким поклоном отвечает судье:

— Несомненно, ваше превосходительство.

Эта, казалось бы, простая фраза вызвала у судьи некоторое недоумение; он, не отрывая своих рыбьих глаз от молодого человека, решает уточнить:

— Чего несомненно-то?

— Помощницей прекрасной вашей мне было велено вам не перечить, и посему, чтоб не прослыть невежей, я буду с вами часто соглашаться. Так часто, как то вреда не станет причинять тому заданию, с которым я приехал.

— А-а… Значит, соглашаться будешь? — с некоторым оживлением переспросил судья. — Значит, ты признаёшься, что грабил дом хозяйки пивоварни госпожи Шульман? И при этом насиловал её в извращённой форме.

— Нет, не признаю, — тут же отвечает шиноби с улыбкой.

— Да как же так? — продолжает удивляться судья. — Сначала ты говоришь, что не будешь мне перечить, и тут же перечишь?

— Вы знаете, в семантике всё дело; я обещал вам не перечить часто, но я не обещал всё признавать, — пояснил ему шиноби. — Зачем мне признаваться в том, что я не делал? Вот и не признаюсь, хотя по-прежнему перечить не решусь вам.

Тут Фурдон берёт в руку деревянный молоток, потом некоторое время таращится на Свиньина и, несмотря на то что тот молчит и внимательно слушает судью, стучит молотком по столу и прикрикивает:

— Молчать!

— Как пожелаете. Я буду нем как рыба, — обещает Ратибор.

— Молча-ать, молчать, я сказал! — он снова стучит молотком. Потом кладёт его и снова смотрит на юношу. — Ты же гой… Откуда ты знаешь вот это вот… — тут судья щёлкает пальцами, стараясь что-то вспомнить. — Вот это вот слово… Ну, ты только что сказал его…

— Вы о семантике, — догадывается шиноби, — науке слов и смыслов.

— Да. Да… Семантика, — нехотя соглашается с ним судья и продолжает немного возмущённо: — Ты же типичная гойская свинья, ты бродяга и убийца, откуда ты можешь знать такие красивые словечки?

— Мне очень жаль, но так уж получилось, — как бы извиняется шиноби за свою образованность. — Всё детство я провёл в библиотеке, а развлечений было там немного.

— Чёртовы образованные гои, таскаются тут, продыху от них нет, — бурчит себе под нос судья. — Ладно, сейчас мы тебя проверим!

Тут Фурдон тычет пальцем в сторону Свиньина и начинает говорить низким голосом, и причём такими басовитыми тембрами, что пробирают до глубины души всякого, кто их слышит. При этом он ещё и гипнотизирует молодого человека водянистыми немигающими глазами, словно пытаясь заморозить его своим рыбьим взглядом:

— Вы-ы, гои-и, все поголовно тупые и ленивые, вы пьяницы и бездельники, ваш мозг не похож на человеческий, вы недалеко ушли от свиньи или обезьяны, у вас никогда ничего не было: ни государства, ни экономики, ни общественного устройства, ни науки, ни процентных ставок — всё это вам придумали мы! Мы! Те, кого называют истинный народ. То есть кровные! Только под руководством кровных господ ваше общество ленивых, тупых, жадных, завистливых и изворотливых рабов пришло к современному благополучию и благоустройству. До нас вас вообще не было!

«Ты погляди, как наседает рьяно, он «горлом» пробирает до печёнок, — невольно восхитился услышанным шиноби. Его обдавало фразами, словно волнами. А голос судьи докатывался до юноши, как тяжёлая и мрачная музыка, накрывавшая его с головой. — И вправду, неокрепшему рассудку волну такую не перенести. Моим учителям я должен поклониться, что с молодых ногтей вбивали мне, иной раз, может, даже через слёзы, как нужно выносить ментальную атаку, как отразить психический наскок».

А тут судья ещё и встал во весь рост из-за стола и продолжал реветь, нагнетая низкие вибрации:

— Только мы несём вам, тупым обезьянам, свет просвещения! Хотя на кой хрен он вам сдался, этот свет, при вашем-то сволочном и неуважительном характере, мне до сих пор непонятно! Только нас можно считать образованными. Только кровные имеют право употреблять такие слова, как «семантика» или, к примеру, «проктология», да и все прочие умные словечки тоже. Ты согласен со мной, беспросветный ты дурак?

В зале повисла удивительная тишина, такая тишина, что юноше стало слышно, как за его спиной сопит полицейский; секретарша-Лилит вся раскраснелась и буквально поедала судью глазами, а судебный писарь и вовсе превратился в манекен с остекленевшими глазами. Да, манера судьи вести беседу производила впечатление, и, оценив её, шиноби заговорил:

— Тут к сказанному нечего добавить, во всём вы правы безусловно. Не смею вам противоречить, все ваши тезисы бесспорны, и глупо было бы искать ошибки в них, — согласился Свиньин сразу, даже и не думая что-то опровергать.

А сам думал при том: «Теперь-то ясно, как Фурдон прехитрый с успехом продавал болезным пирамидки, что вылечить не могут никого. Вот так он заревёт, трубой иерихонской, гортанным рыком, басом этим низким, тут и здоровый купит пирамидку, для профилактики на всякий грустный случай».

Но сказанная им тирада почему-то немного насторожила судью, и он, не садясь в своё судейское кресло с высокой спинкой, а чуть наклонившись через стол, по-прежнему не сводя глаз с молодого человека, неожиданно для Ратибора спросил у него:

— А как ты себя чувствуешь? А ну-ка отвечай, подлая собака.

— Признаться, чувствую себя я точно так, как должен чувствовать себя в тюрьме сидящий или представший пред судьёй непогрешимым, — с некоторым удивлением отвечал юноша.

А судья смотрел на него, не отводя глаз, и продолжал спрашивать:

— И что же, у тебя, подонка, даже брюхо не свело, неужели ты вдруг спонтанно не захотел только что в сортир?

И, к удивлению Свиньина, из-за его спины заговорил полицейский:

— Господин судья, у меня что-то прихватило… Прямо весь кишечник скрутило. Аж в пот шибануло…

— Да заткнись ты, в пот его шибануло… — Фурдон раздражённо машет на полицейского рукой, как на что-то незначительное, и ждёт ответа от Ратибора.

— Признаться, ничего такого, — Свиньин на секунду прислушался к своим внутренним ощущениям. — Естественных процессов цикл течёт согласно ожиданьям.

— Согласно ожиданьям? — кажется, судья немного обиделся, ну, или разочаровался таким ответом шиноби. И он бурчит себе под нос: — Чёртовы бродяги. Таскаются тут, и ничем их не проймёшь. Согласно ожиданьям у него всё.

И тут снова в их диалог влезает полицейский и голосом, потерявшим всю свою мужественность, сообщает:

— А у меня так и вовсе не согласно ожиданиям… — дальше он просит: — Господин судья, дозвольте покинуть заседание. В связи с неожиданными обстоятельствами, как говорят адвокаты, непреодолимой силы.

У Фурдона и так было настроение не очень, а тут ещё этот лезет со своими просьбами, и посему он, забыв про молоток, лупит по столу ладонью:

— Да замолчи ты, олух! Чего ты всё время влезаешь в разговор?!

— Но, господин судья… — начинает стонать полицейский.

Однако Фурдона не остановить, он хватает молоток и лупит им по столу, крича в зал, так что от крика у него вылезают глаза из орбит:

— Молчать! Молчать, я сказал, насекомые! Всем… Мол-ча-ать!

И когда в зале повисает абсолютная, можно сказать, гробовая тишина, он наконец кидает молоток на стол и говорит юноше:

— Ну а ты… — он снова указывает на Свиньина пальцем. — Ты… Раз у тебя, свинская собака, с кишечником всё так хорошо, отправляйся-ка в камеру и посиди там ещё недельку-другую. И посиди…

Но шиноби даже не стал судью слушать, а, перебив его, заговорил:

— Нет, это произвол, сие недопустимо. Хочу вас сразу я, судья, предупредить: я, Ратибор Свиньин, здесь представляю известную семью, я представляю интересы рода Гурвиц. И вам о том известно, несомненно. Ведь документ о полномочиях моих изъял ваш человек сегодня утром. И, как посланник славного семейства, предупредить желаю вас, судья, что сообщать о всяческих препонах, творимых мне в местах прекрасных ваших, своим работодателям я должен. При этом также сообщать я должен все имена всех тех господ беспечных, что отнеслись ко мне с неуваженьем. Ведь, относясь ко мне с неуваженьем, они плюют в известное семейство. И если задержание моё списать возможно на досадную ошибку, то отправление посланника в темницу — уж не ошибка то, а злая чья-то воля. И, безусловно, будет любопытно семейству старому и славному к тому же, кто их посланника, нарушив все законы, отчаянным судебным произволом на нары бросил в смрадные темницы. О том я вас, судья, прошу не забывать!

Бледное лицо судьи стало ещё бледнее. Этот чёртов гой очень, очень его раздражал, вот только всё, что он говорил… могло быть правдой. Ведь и вправду мамаша Гурвиц могла и осерчать на судью за вопиющее к ней неуважение. Да-да… Конечно, конечно, она сидела где-то там, в глубоких лабиринтах своего поместья, а судья сидел в крепком здании суда за многие километры от неё… Но ведь она могла не пожадничать и потратить пятьдесят-шестьдесят шекелей и нанять какого-нибудь ублюдка-шиноби, вроде того, который стоял сейчас перед ним. А с этими бродягами, всем известно, шутки плохи. Такой и в ресторане, и, не приведи Яхве, в туалете заколоть может, в самый, так сказать, неожиданный момент. И как ни хотелось Фурдону отправить этого сопливого наглеца в камеру, да чтобы там ему ещё и бока намяли, он не решался этого сделать. И, поднимая бумажку со своего стола, лишь произнёс не очень-то и уверенно:

— Мои люди уверяют, что это твоё удостоверение… оно фальшивое. Филькина грамота, как говорят у вас, у гоев. Так что никакой ты не посланник. Ты бродячая сволочь… Жулик и собака блохастая.

Да вот только выкладывал он все эти свои доводы без энтузиазма и скорее по инерции, чем обдуманно и обоснованно. В голосе судьи не слышалось уверенности. Нет, не было её. Фурдон знал, что удостоверение, которое он держит в руках, подлинное, но не знал, что ему делать дальше, и поэтому юноша решил его додавить, но аккуратно, так, чтобы не выставить его дураком перед подчинёнными и не обозлить ещё больше.

— Экспертами допущена ошибка, — шиноби машет рукой. — встречается такое повсеместно. Но если вы решите уточнить, то в канцелярии поместья вам расскажут, что я уже встречался с управдомом. Мои бумаги он прекрасно рассмотрел, ни на секунду в них не усомнившись. Я думаю, что досточтимый Бляхер вам может лично их удостоверить.

Честно говоря, юноша уже начал склоняться к мысли, что все его злоключения с полицией и судом организовал сам управдом, но об этих его мыслях судье, да и вообще кому бы то ни было, знать было не нужно. Поэтому Ратибор и сослался на Бляхера: мол, он-то знает, кто я, чего же вы-то тут… дурачитесь.

И тогда Дмитро Фурман небрежно кинул бумагу, удостоверяющую личность Свиньина, на стол и сказал:

— Убирайся отсюда, — и, пытаясь как-то себя успокоить, добавил: — Не дай тебе Бог ещё раз мне попасться на мои глаза. Сажать тебя нельзя, как я понял, но вот гнать тебя пинками до самой границы… Я тебе организую, собака глупая.

Юноша поклонился, потом подошёл к столу, взял с него свои документы, ещё раз поклонился и пошёл из зала заседаний прочь.

— Не гони, не гони… — полицейский спускался за ним по лестнице не спеша, он был хмур и сосредоточен. Смотрел себе под ноги и вздыхал. Юноша, едва выйдя из зала суда, сразу взглянул на часы в коридоре и понял, что он уже опоздал, а посему тоже не торопился. Так они дошли до первого этажа, где Свиньин напомнил ему про свои вещи, отобранные перед посадкой в камеру.

Вещи ему было возвращены другим, толстым полицейским, что дежурил у камер. Свиньин, получив от него узелок с деньгами, решил пересчитать их и, пересчитав, заявил:

— Двух шекелей здесь не хватает.

— Всё, что было, всё ты получил, — нагло заявил толстяк и нравоучительно закончил разговор: — У нас здесь не воруют.

И тогда шиноби повернулся к своему конвоиру:

— Как странно; но тогда… к судье придётся мне подняться снова.

И конвоировавший его полицейский — он по-прежнему хмур и сосредоточен на чём-то своём, невооружённым взглядом видно, что ему сейчас не до этих мелких дрязг и разбирательств, — вдруг и говорит сослуживцу строго:

— Верни ему всё.

У толстяка на лице возникает красноречивая гримаса: этакая смесь удивления и разочарования. Он явно не понимает, что тут происходит, но товарищу не перечит, достаёт из кармана деньги, берёт две монеты, кладёт их на стол перед Ратибором и говорит:

— А… Так вот они. Закатились случайно.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать пятая ⠀⠀

Пред зданием суда — никого. На улице идёт дождь. Стоя под козырьком входа, молодой человек смотрит, как большие капли падают в вездесущую грязь и лужи, и оценивает свои шансы на встречу с раввинами. Седьмой час, а ему, если он даже побежит, понадобится ещё часок, чтобы добраться до резиденции мамаши. Он уверен, что никто его ждать не будет, что всё это представление с арестом было организованно как раз чтобы не дать ему попасть на совет.

«Ну что ж, им дело удалось. И надо бы об этом их успехе работодателю скорее сообщить. Чтоб понимали Гурвицы, имели представленье, с кем здесь приходиться работать мне».

Так что торопиться нет смысла. И он решает сначала пойти дать менталограмму, а потом и поужинать, так как ужинать тем, что ему принесут с кухни мамаши Эндельман, он точно не собирался. Но едва вышел он из-под козырька на дождь, едва сделал два шага, как увидел за пеленой дождя крупный серый силуэт, что отделился от угла здания и проворно направился в его сторону. Человек, приближавшийся к нему, был грузен, он не без труда, в неуклюжих прыжках, преодолевал длинные лужи в колеях дороги и грязь и двигался явно в сторону юноши, да ещё махал ему рукой: эй, подождите! И вот тут шиноби и узнал этого человека. Юноша даже удивился поначалу, поняв, что машет ему рукой не кто иной, как Левитан. Эта встреча была некстати, но Свиньин всё-таки остановился: и что ему нужно? И был удивлён, когда вчерашний знакомец вдруг заговорил с ним не как вчера, а в форме весьма вежливой.

— Друг мой, господин шиноби, подождите, — он оббегал небольшое озерцо жидкой грязи. — У меня к вам есть серьёзный разговор!

Его плащ и штаны забрызганы грязью, шляпа промокла и обвисла, от него всё ещё пахнет вчерашней выпивкой.

«Жизнь провокатора не так уж и проста. По виду он отнюдь не процветает! Вчера я этого не разглядел!».

Он остановился в шаге от юноши и приподнял промокшую шляпу.

— Добрый вечер, друг мой!

«Друг мой? Вот как меняет хмель людей, вчера он был не очень ласков», — отметил про себя Ратибор и тоже поздоровался:

— И вам я вечера хорошего желаю.

— Послушайте, мне нужно с вами поговорить, — начал Левитан.

— А разве вы вчера не всё сказали? — иронично поинтересовался молодой человек.

И тут знакомец ему и выдаёт:

— Вчера я вас решил… в общем, проверить. Думал, донесёте на меня за мои слова или нет?

И шиноби даже опешил от такого, он не знает, верить Левитану или нет, и, желая прояснить ситуацию, говорит:

— А если бы донёс на вас?

— Ну, отбрехался бы, — собеседник морщится, как от чего-то неприятного, но неизбежного. — Сказал бы, что вы поклёп на меня возводите, гои часто на кровных врут. Мне бы поверили. Я знаю. Уже были случаи.

И тут шиноби поворачивается и быстро идёт, а вчерашний знакомец идёт с ним рядом и уже не очень-то разбирает дороги, шлёпает старыми сапогами по самой грязи и пытается не отстать. А сам торопится донести до юноши свою мысль:

— Знаете, я давно уже думал об этом… Давно хотел познакомится с настоящим синоби. Да всё случая хорошего не приключалось. Иной раз смотрел на вашего брата, сидит такой синоби в забегаловке, а сам, к примеру, хлебушек с подливой кушает, весь такой невозмутимый, аккуратный такой… А у самого ножичек из-за пояса торчит полуметровый. А я про себя думаю: ой, какой тихий, какой скромный, сразу по нему видно, что этот человек очень хитрый, очень хитрый… Такой отравит или зарежет потихонечку, и даже не поглядит, кто перед ним был. Ножичек свой вытрет прямо о трупик аккуратненько, да и пойдёт себе дальше, песенку насвистывая. Прямо, вот не поверите, мороз от вашей этой скромности по коже… Да уж…

«Ну ясно… Расценки на убийства будет узнавать!», — решает для себя Свиньин, уже придумывая форму отказа.

— Вот потому-то я и стеснялся раньше к синоби подходить, — продолжает Левитан. — Хотя дело у меня к вам очень, очень интересное, — он чуть забегает вперёд и заглядывает под широкие края сугэгасу, чтобы видеть лицо юноши. И добавляет со значением: — Для нас обоих интересное.

«Ну да, ну да… Но мне пока нет дел до дела вашего, есть у меня свои дела, и мне бы их доделать», — при этом Свиньин с удивлением думает, что не узнаёт в этом семенящем рядом немного заискивающем человеке вчерашнего грубого выпивоху.

Да, этот Левитан разительно отличался от вчерашнего. Впрочем, дела это не меняло, сейчас шиноби нужно было посетить менталограф для отправки сообщения в «центр». И лучше бы ему было, чтобы при этом никто из посторонних не присутствовал. Посему юноша решает отделаться от собеседника.

— Послушайте, сейчас я очень занят… — начинает он, но Левитан пытается схватить его за руку, однако Ратибор отводит его ладонь: даже не думай, и тогда собеседник говорит торопливо: — Подождите, подождите… Не отказывайтесь от моего предложения, не выслушав меня. Прошу вас. Ну синоби… ну послушайте…

— Излишним временем я не располагаю, — нехотя сообщает ему юноша, — но если разговор недолгим будет, так говорите, вас прошу, быстрее.

— Помните, я говорил вам про двух богов, тогда в ресторане? — бубнит собеседник. Но едва до шиноби дошёл смысл этой фразы, тот сразу махнул на него рукой: а, ну всё с вами ясно. И снова пошёл по своим делам. А Левитан побежал за ним по лужам, продолжая:

— Подождите, шиноби, подождите, я не в том смысле! Я просто хочу напомнить вам легенду про бога Молоха, которому мы все молились. Так вот, говорят, он при последнем явлении под видом мошиаха… когда явился нам триста лет назад… даровал истинному народу власть над плотью, так как власть над деньгами Мамона нам давно даровал.

— Отстаньте, всё, прощайте навсегда… — говорил ему Свиньин, даже не поворачивая к Левитану головы. — Я этой ересью уже пресыщен.

Но тот не собирался отставать.

— Ну, вы же слышали, что чистокровные живут вечно? Ведь слышали? Слышали про эликсир бесконечной жизни? Молох всегда требовал больших жертвоприношений, и когда истинный народ собрал нужное количество, он и явился с обещанным даром. И это был эликсир.

— Про то слыхали все, но это лишь легенды, а чистокровные живут так долго лишь потому, что наш Господь к ним благосклонен, — отвечал юноша то, что должен был ответить, чтобы не угодить в инквизицию. На самом же деле… На самом деле этот разговор его заинтересовал. Его учителя ему говорили… вернее, один сенсей, самый старый из его учителей, который, как он сам выражался, «помнил самые дремучие времена», и вот ему-то юноша и верил, когда тот рассказывал, что Эликсир Бытия вовсе не выдумка и что его сенсей как раз из тех, кому как-то перепало несколько капель того эликсира. И поэтому молодой человек теперь был внимателен к словам Левитана, хоть вида и не подавал, а шёл, как и шёл, шага ничуть не замедляя.

— А вот и нет, — обрадовался Левитан, но радость его была недолгой, так как он поскользнулся на грязи и упал. И теперь радовались прохожие, что в эти дождливые сумерки проходили мимо. А сам рассказчик кричал вслед Свиньину: — Подождите, синоби! Да подождите вы!

Он быстро встал и, едва отряхнув грязь с рук и продолжая скользить своими стоптанными сапогами, кинулся догонять юношу, стараясь удержать его внимание.

— Я вам расскажу одну вещь, но вы о том никому больше не говорите. Хорошо?

— Уж и не знаю, обещать ли вам такое, — шиноби демонстрирует пренебрежение этой темой.

И тогда Левитан сообщает ему:

— Я знаю, у кого есть технологическая карта приготовления Эликсира.

— Да неужели? — шиноби всё ещё демонстрирует недоверие.

— Клянусь вам, у него целых три тетради. Толстенные, — он раздвигает пальцы сантиметров на пять. — Вот такие. И я знаю того человека, у которого они.

— Живёт он во дворце и знаменит? — спрашивает Ратибор как бы между прочим.

— Да не то чтобы во дворце, — отвечает ему собеседник с заметным раздражением. — Но живёт сволочь — в ус не дует.

— И что же, он ещё не сказочно богат? — посмеивается Свиньин. И своим тоном ещё больше распаляет Левитана, и тот продолжает рассказывать:

— Да потому, что он идиёт, — знакомец юноши произносит это с жаром. — Тупая башка, подонок и очень мутный типчик… Абсолютно мутный… Вот про честных людей вроде меня говорят «кристально чистый», а этот, вот ровно наоборот, мутный и хитрый мерзавец, который непонятно где берёт деньги для своего глупого, подлого и безбедного существования.

— Его безбедное существованье, вижу я, сильно раздражает вас? И тем не менее вы водите с ним дружбу? — интересуется шиноби.

— Конечно, это мой старинный приятель и собутыльник, — всё с тем же жаром отвечает ему Левитан. — Я к нему всегда хожу, когда выпить больше не на что.

И тут шиноби вдруг останавливается, дожидается, когда Левитан с ним поравняется крепко и достаточно неприятно берёт того под локоток: мол, даже не вздумай дёргаться, подтягивает его немножко к себе и спрашивает того, что называется, в лоб:

— Откуда знали вы, что я в суде? Неужто вы следить отважились за мною? И так в искусстве этом преуспели, что вашей слежки я и не заметил?

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать шестая ⠀⠀

— Да нет, — сразу начинает объясняться Левитан. — Я же всё больше доносы писать, слушаю по кабакам и лавкам, кто там о чём дураки болтают, а потом докладываю куда следует, чтобы начальство могло понимать ситуацию в низах, а в слежку… нет… в слежку я не очень, — он торопится всё объяснить собеседнику. — Я… я сидел у Розалии, это заведение такое — дыра вонючая. Денег на выпивку ни агоры, ну я и маялся дурью… А тут заходят кое-какие люди, заказывают водку с отварной с укропом змеёй и говорят про какого-то шиноби, что порубал топором каких-то торгашей на выезде из города. Причём сделал это демонстративно и с показательной жестокостью. И все в кабаке начинают эту жесткость обсуждать… Говорили, что воры и душегубы так не убивают, так убивают несчастных обычно, чтобы запугать или отчитаться о проделанной работе. И тут у меня в голове сразу всплыли вы! — он сдвигает шляпу на затылок и хлопает себя по лбу ладонью: — Я так сразу и подумал: да это работал тот скромный паренёк в очках и монгольской шляпе.

«В какой ещё монгольской шляпе?!», — про себя возмутился юноша. А Левитан продолжал:

— Понимаете: я сразу смекнул, что это про вас, сразу… И спросил у этих простофиль: поймали вас или нет? А они кричат: поймали голубчика, уже к Фурдону потащили. Ну, я сразу и пошёл сюда. У полицейского знакомого спросил, а он мне: так, мол, и так, сидит у нас один такой, но долго не просидит, он, говорит, какая-то важная птица, его сегодня выпустят. Вот я и стал вас ждать.

Не то чтобы Свиньин верил доносчику на все сто… но рассказ того был похож на правду, и шиноби выпустил его локоть и потом заявил:

— Нелепость этих слухов поражает. Всё глупые фантазии толпы. Я никаких купцов не убивал, — шиноби, чтобы не мокнуть под усилившимся дождём, двинулся дальше.

— Конечно, конечно, — сразу согласился с ним Левитан, — я и не настаиваю, тем более, если судья вас отпустил, чего мне-то вам не доверять, — и тут он снова заглядывает под шляпу юноши и подмигивает: ну, мол, я всё понимаю, официально никаких купцов вы не рубили топором, но мы-то знаем; и заговорщицки продолжает: — Но это никак не помешает нашему делу, а даже наоборот. Очень даже наоборот…

— Наоборот? — удивился Свиньин. — В каком же смысле?

— Такая репутация, — поясняет ему доносчик — дорогого стоит. Шутка ли?! Порубать несколько человек в куски…

— Я топорами не рубил купцов, всё это домыслы толпы безумной, — недовольно напоминает ему молодой человек.

— Толпы, конечно же, — тут же соглашается Левитан и шепчет: — Я всё прекрасно понимаю, это всё выдумки, тупая толпа, она, конечно, а я умолкаю, — он прикладывает указательный палец к губам, а потом разводит руками: дескать, я — молчок, и всё замётано. И продолжает: — Тем не менее, эти слухи могут нам в нашем деле помочь.

— Мне кажется, вы слишком торопливы, — указывает ему юноша. — Нет у меня пока дел с вами никаких.

— Да-да, я понимаю, понимаю, — кивает доносчик. — Пока никаких… — он желает продолжать разговор, но Ратибор его обрывает на полуслове, так как они находятся напротив здания городского менталографа:

— Мне сообщение отправить нужно, а вы постойте здесь, со мною не идите.

— Ну хорошо, — изрядно промокший Левитан нехотя соглашается остаться на тёмной улице вместо того, чтобы зайти внутрь освещённого здания и стряхнуть там с себя хоть немного воды.

А там, на менталографе, как и везде на всех менталографах, сидели две интеллигентные, к вечеру уже изрядно принявшие отварного гриба женщины; правда, они отличались от тех, что были в поместье, некоторой философской терпимостью к посетителям, ну, насколько интеллигентные женщины вообще могут проявлять к мужескому полу какую-либо терпимость. А ещё тут, в городском заведении, за весьма подробный отчёт о последних событиях с шиноби взяли заметно меньше денег. Нет, он не испытывал иллюзий насчёт тайны передачи информации; конечно, всё буквально, до буквы, будет передано управдому Бляхеру. Но это как раз было необходимо. Пусть знают, что он думает, что местные власти его миссию пытаются… затянуть.

Когда юноша заканчивал диктовать текст и расплачивался, он думал: а не ушёл ли Левитан? Но это был вопрос праздный. Хоть и не был юноша в его-то нежные годы большим знатоком внутреннего мира человека, но он почему-то был уверен, что Левитан никуда не делся и ждёт его под дождём. И он, конечно же, был прав. Доносчик ждал его под дождём.

Впрочем, ни о чём это не говорило и ничего не доказывало. Левитан мог говорить правду про тетради, а мог и просто врать, пытаясь вести какую-то свою, а может, и чужую игру. И когда шиноби покинул хоть и душное, но относительно сухое помещение менталографа, новый знакомый молодого человека предложил, не очень-то настойчиво или даже скорее робко:

— Может, остановимся… Поговорим… Есть тут одно место недалеко, там недорого…

— Недорого? — переспросил Свиньин. — И можно будет голод отогнать?

— Ну да… Там жарят змею, — заверил его Левитан. — Не всегда, конечно, свежую, но зато там камышовый самогон наливают по очень сходной цене.

— Мне самогон не интересен, — с сомнением говорит юноша.

— Я бы вас домой пригласил, но у меня… мама… — сообщает молодому человеку Левитан. — Она у меня, знаете… такая… не очень любит гостей. Она очень… скажем так… — он морщится, словно извиняясь, — насторожённая. А тут, в закутке у одного гоя, мы сможем поесть, выпить и поговорить.

И тогда шиноби интересуется как бы между прочим:

— А денежки у вас имеются, мой друг?

— Вот врать не стану, — как на духу выдаёт ему знакомец, прижимая руку к сердцу, — сейчас у меня с деньгами отношения в статусе: все непросто. Отношения без гармонии.

— Позвольте уточнить: а это как?

— Ну, это значит, что я их очень хочу, очень люблю, но они меня пока немного… избегают, — и тут он протягивает руку в темноту и там производит кистью какие-то циклические мановения. И потом добавлят: — Но я уже нащупал их мягкие ткани. Взял деньги, так сказать, за одно место.

— А, вы про экономическую пальпацию, — догадывается шиноби. — Читал я про неё. Точнейший метод всех больших экономистов. Карты таро, пальпация и гороскопы — вернейший путь к экономическим успехам.

— Вот и я про то, — сразу соглашается Левитан, — главное с деньгами — это их нащупать, — он поглядел в небо, подставив лицо под капли, и снова стал шарить в темноте где-то на уровне чуть ниже пояса взрослого человека, — главное — их найти, а я чувствую… точно… чувствую, что я их нащупал. И нас с вами ждёт такой стартап впереди, — доносчик буквально млеет от предвкушения будущего, несмотря на продолжающийся дождь, — такой стартап! — и тут же он спускается из светлых мечтаний прямо в уличную грязь: — Но сейчас у меня нет денег… Может, купите мне водочки?

Шиноби не торопится, к чему ему было торопиться теперь-то, когда всё время уже вышло, а вот поужинать ему было пора, и поэтому он спросил у знакомца:

— И где тот закуток у гоя, где можно нам покушать перед сном?

— А… Так это забегаловка у Палыча, — обрадовался Левитан, — она тут совсем рядом, пять минут хода, — он указал в темноту улицы. — Нам туда. Вон, видите над домом фонарь горит, вот от него направо.

⠀⠀

Столики почти все заняты, хотя сидячих мест тут не было. Народец здесь собрался разный: и гои, и кровные из самых низов, которым не претит зайти в некошерную забегаловку, где подают некошерную еду. Сизый плотный дым висел в заведении; тут, кажется, курили все, включая старушку на раздаче еды. А кроме дыма, висел ещё в воздухе запах змеи, жаренной в старом масле, и запах жира, горящего в нескольких лампах под низким потолком. После дождя на улице тут было душновато, и юноше, вставшему за высокий столик у низкого окошка, пришлось развязать пояс и распахнуть промокший армяк. Он заказал порцию жареной змеи, кусок хлеба и стакан чая. Левитану, по его просьбе, Свиньин заказал двухсотграммовый «стаканчик водочки». «А то сыро что-то…», «возьмём сразу полный, чтобы потом не бегать».

Теперь, расставив всё это на столе, они собирались насладиться вечером, а Левитан ещё и составлением планов.

— Вы чувствуете? — начал он, крепко беря стакан в руку.

— И что я должен чувствовать теперь? — спросил молодой человек, приглядываясь к кускам змеи в своей деревянной плошке.

— Запах, чувствуете запах? — чуть возбуждённо говорит знакомец.

— По-вашему, змея тут не свежа? — молодой человек насторожился, взял плошку с едой и начал приглядываться к кускам мяса.

— Да нет… — морщится Левитан. — При чём здесь это? Я про запахи предчувствия, про запах стартапа и больших денег, — он аж зажмуривается и потом добавляет: — Очень больших денег.

После он делает глоток из стакана… Всего один глоток сразу опустошает половину ёмкости.

— Здоровы вы весьма употреблять! — замечает ему юноша чуть настороженно. — И с вашим мастерством моим бюджетам не тягаться.

— Да не волнуйтесь вы, — успокаивает молодого человека знакомец. — Это я для разгона, дальше пойду уже потише.

«А мужичок не первой свежести уже, — замечает тут Ратибор, как следует разглядев под шляпой лицо собеседника. — Живёт доносами, с мамашей делит дом, хотя ему уже давно за сорок».

И юноша — вспоминания наставления своих сенсеев об изучении тех, с кем придётся иметь дело, — чтобы расширить представление о собеседнике, спрашивает у Левитана:

— А проживаете, как понял я, вы с мамой. А что насчёт жены… иль женщины ещё какой знакомой?

Тут собеседник морщится с какой-то неопределённостью:

— Ну, женат-то я, в общем-то, был… Давно. Двадцать лет назад. Любовь там, и всё такое, было, было… Но, знаете, как приданое жены закончилось… у нас появились трещины в отношениях, — он снова морщится, как от чего-то неприятного, и машет рукой. — С мамусей у них всё время были какие-то недопонимания, всякие ненужные мелкие склоки… Вся эта женская безобидная, казалось бы, неприязнь не всегда заканчивалась обычной площадной бранью… Один раз жена ударила мамочку мясорубкой по голове… Не подумайте, не со зла… Просто от ярости… С нею в критические дни такое случалось… Ну, ударила, значит, но череп, заметьте, не проломила… У моей мамочки, знаете ли, череп крепок, как у старого, поднаторевшего в боях за речные территории гиппопотама… Она у меня один раз переборщила к вечеру с поганками, закинула под язык для крепкого сна две порции и, естественно, сорвалась с лестницы; так она головой две стойки в перилах сломала. И ничего, встала и пошла спать. Так удар мясорубкой она перенесла спокойно — ничего серьёзного… Но, знаете ли, мне кажется, она тогда немного… затаилась… Так как через недельку… да, через недельку, мамуся попыталась обварить спящую жену кипятком, правда, перепутала в темноте и плеснула не туда… Вот такая история. Жена потом стала дверь в спальню палкой подпирать… Сами понимаете… Всё-таки две женщины в доме… Обе ещё и злопамятные… И как-то сама собой стала испаряться романтика из отношений… Жена начала меня убеждать, что мама в доме лишняя… Но я всё не соглашался. Я всё-таки люблю мамусю… А ждать, пока мама скончается самостоятельно, жена наотрез отказывалась. Кричала: у меня вся молодость пройдёт, пока эта жаба сдохнет… А мне это, знаете, тоже неприятно было слушать… Кому приятно такое про мамулю слушать, что она старая жаба, тем более что мама тоже была неправа, всё время бубнила мне: гони эту лахудру… гони, гони, гони… она нас только объедает. Я от всего этого так уставал, так уставал… И в итоге моя любимая жена сбежала с карточными шулерами, кажется, в Чемодановку. Она всегда мечтала жить в мегаполисе, — он вздыхает и заканчивает печально: — В городе, где много огней, где много людей, где много денег и ресторанов.

— С тех пор вы с женщинами знаться не хотите? — уточнил шиноби, приступая к ужину.

— Да нет, почему же? Хочу знаться, хочу. Я даже иногда по вечерам провожаю женщин, — и он в очередной раз машет рукой, на этот раз с явным разочарованием. — Но как только эти глупые саламандры меня замечают, начинают кричать, звать людей, полицию… — Левитан пожимает плечами. — Я не понимаю… Зачем все эти крики, весь этот шум, эти озлобленные люди с фонарями и кольями, бегающие по улицам… От них вся магия вечера сразу пропадает… Вся эротика испаряется… Мне приходится убегать, прятаться… Это всё так глупо выглядит со стороны, не правда ли?

Он снова делает глоток и ставит на грязный стол уже пустой стакан.

Шиноби ест змею и не отвечает собеседнику; у юноши в голове уже почти сложился психологический портрет человека, предлагающего ему интересное дело.

«Вчера он дерзок был, в себе уверен, груб, сегодня слаб и часто вспоминает маму. Осталось только выяснить, какая из двух его личин ему принадлежит, какую надевает он для дела… — и тут его посещает догадка: — Иль, может быть, ещё и третья есть? С ним надобно поаккуратней быть и дальше задавать вопросы».

— Так что за странные тетради видали вы у друга своего?

И тут с Левитана всю хандру, лирику, печаль как рукой сняло, он сразу оживился, схватил пустой стакан и, начав его тискать в кулаке, огляделся для начала и заговорил негромко:

— На тех тетрадях была надпись «Технологическая карта приготовления эликсира». Три толстые тетради, — он показывает пальцами, насколько толсты были тетради. — Вот такие, все исписаны от руки. От первой страницы до последней.

— Ну, а какого эликсира, вы в тех тетрадях не смогли прочесть? — уточняет Свиньин.

— Нет, а разве вам не ясно? — продолжает шептать ему собеседник. — Вы ещё хоть об одном эликсире, кроме как об Эликсире Бытия, слыхали? — он задаёт вопрос и кивает, сам на него же и отвечая. — Нет! Вот то-то и оно. Это тот самый эликсир, тот самый, который пьют чистокровные. Мы водкой дешёвой давимся, пока печёнку не прихватит, а они эликсиром балуются. А я, между прочим, тоже достоин, я из колена Левия, между прочим, я тоже, знаете ли, мне моя мамуся рассказывала…

— Да, подождите вы с мамусею своею, с коленями левитов тоже обождите, — перебивает его юноша. — Вы лучше про тетради расскажите, что было в них ещё, ну — вспоминайте.

— Да я всё помню! — почти восклицает Левитан, радуя юношу. Он снова оглядывается и продолжает вполголоса: — Там сплошные цифры, чуть-чуть слов и снова цифры, цифры, цифры… Потом опять слова… Ну, там… «получившуюся массу уложить в центрифугу и проворачивать при какой-то там частоте до выделения первых кислот». А потом снова цифры и снова слова. «Процесс коагулирования проводить при температуре в сорок градусов по Цельсию в аэробной среде»… «Процессы ферментированные, особенности и наряд ферментов». И снова цифры… И так все три тетради. Половина каждой страницы — это цифры и графики.

— Вы поняли, в чём записей тех суть? — интересуется шиноби, поедая жареную змею и запивая её дурным чаем.

— Да какой там, — доносчик корчит гримасу пренебрежения. — Там азазель голову сломит. Графики, таблицы, ещё какая-то лабуда, какой я и не видел никогда в жизни.

— А в случае таком зачем ваш друг показывал вам тайные тетради? — интересуется Ратибор.

Тут Левитан пожимает плечами:

— Ну, поважничать хотел. Хотел показать, что у него есть что-то эдакое, — доносчик показательно разводит руки, — большое, и какое я поэтому перед ним полное чмо. Хотел посмеяться надо мной, пообзывать меня жадной обезьяной, тупым нищебродом или мамкиным шлимазлом. За ним такая подлость водилась.

— В теории такой смысл, допускаю, есть, — шиноби отодвигает пустую плошку. — Допустим, он хотел унизить вас конкретно. Но, может быть, ещё имеются причины?

— Ну… пьяный он был, — соглашается Левитан. — А ещё он спрашивал, могу ли я разобраться в этих записях.

— А почему же он считал, что вы способны разобраться?

— Ну, он думал, что я закончил Красносельский университет, — говорит Левитан. — Думал, что я во всей той белиберде с цифрами разберусь и всё ему объясню.

— А вы и вправду там учились?

— Да учился, учился, — вздыхает Левитан. — До первой сессии… — тут он берёт свой стакан и так по-дружески, проникновенно — сразу видно, что тон и маска на лице опытным доносчиком давно отрепетированы, — говорит юноше: — Друг, а может быть, чисто из благородства, ещё стаканчик закажем?

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать седьмая ⠀⠀

Ратибор пожалел, что сразу купил ему целый стакан. Водка, конечно, тут была недорога, как и всё остальное, но шиноби не спешил тратить деньги и, проигнорировав просьбу и проникновенный взгляд, он интересуется:

— Откуда же ваш друг мог взять тетради эти?

— Вы понимаете, он такая хитрая морда, — вспоминает провокатор с видимой неприязнью, — вот, знаете, такая тварь, что себе на уме, смотрит всегда с прищуром, ничего не говорит просто так, уж как я его ни пробовал разговорить — нет… Не получалось.

— А где тетради те хранит, известно вам?

— Да, какой там, показал мне их один раз, а потом выгнал меня из дома, иди, говорит, проветрись — мотает головой доносчик. — Говорю же, подлая тварь, не доверяет мне ни на секунду, сколько лет уже пьёт со мной, но не доверяет. Ни где тетради хранит, я не знаю, ни где деньги… Ничего про него толком не знаю. Дальше кухни меня никогда не пускает и двери всегда в комнаты запирает.

— То есть секреты он хранить умеет? — продолжает интересоваться молодой человек.

— Умеет, умеет… Даже пьяный — или молчит, или изгаляется, подонок. Иной раз что спрошу, а он и отвечает: давай, говорит, в шахматы сыграем, если выиграешь, я тебе отвечу, а если нет, то я тебе поварёшкой по лбу вмажу разок… — тут Левитан невольно потирает лоб. — Паскудный человек, так сильно бьёт… Мне потом лоб шляпой прикрывать приходится, а ведь знал, сволочь, что я с людьми работаю и что мне нужно, чтобы они видели моё честное и открытое лицо, иначе как они мне поверят, как раскроются передо мной? — и тут он показывает юноше стакан. — Шиноби, может, всё-таки спонсируете? Если не хотите от щедрот, так давайте, как говорится, в счёт будущих концертов.

Но Ратибор видел по блеску в глазах, что пока собеседнику водки хватит, и думал о том, что портрет хранителя тетрадей постепенно вырисовывался, как и портрет провокатора Левитана, что стоит перед ним. Тем не менее, вопросы у юноши ещё оставались.

— И как же мы тетради те себе присвоить сможем?

— А-а… Ну, это дело несложное; я зайду к нему, выпить напрошусь, а вы подождёте, пока мы выпьем, дом его на отшибе, там ночью мало людей, а я пойду до ветра и открою вам дверь. Вы и ворвётесь… — изложил свой план доносчик.

— И дальше что?

— Как что? Зайдёте и прирежете его… Говорю же, дом на отшибе, возле болота, там ори-не ори, никто не услышит, тем более говорят, что, вы, шиноби, всё умеете делать тихо, ну а труп прямо с порога в грязь к кальмарам, и всё, ищи-свищи. А мы с тетрадями, — с возбуждением и искренней радостью рассказывал Левитан.

— Но мне сказали вы, что неизвестно вам, где он хранит тетради. А если мы тетрадей не найдём? — разумно предположил юноша и тем поставил в тупик своего знакомца. — Ведь в целом доме много мест найдётся, где можно спрятать несколько тетрадей.

— Э-э… Да как не найдём-то? — начал сначала он. Но потом решил: — Ну, тогда… тогда сразу его убивать не будем.

— Не будем? — переспрашивает юноша.

— Нет, ну, скрутим его и будем пытать, — предлагает Левитан. — Будем пытать его, пока не скажет, где тетради. А уж потом…

— Надеюсь я, с искусством пыток вы знакомы? — уточняет Свиньин.

— А вас разве этому в ваших училищах не обучают? — недоумевает доносчик. И так как молодой человек ему не отвечает, он вдруг соглашается: — Ладно, я его пытать буду. Не то чтобы я там большой специалист… — говорит Левитан и чуть погодя зловеще добавляет, представляя в уме будущее дело: — Ну, уж как-нибудь справлюсь, только сначала его нужно будет связать покрепче. А то он проворный, как кальмар.

«Настроен, кажется, серьёзно дядя. И в нетерпенье пьяном готов он землю рыть, как козлолось, копытом. В его историю я верю всё сильнее. В готовности его сомнений нет. Дай волю — он сейчас отправится с верёвкой, хранителю тетрадей скрутит локти и примется за страшные дела. Дружок его пощады не дождётся. Уверен в этом я, в тетрадях — не уверен. Неплохо было бы найти того, кто в тех тетрадях умных разберётся. Да только где сыскать такого? И как ему тетради дать к просмотру?».

— Ну, шиноби, — доносчику не терпится услышать от молодого человека какие-то слова. Он от нетерпения катает стакан в ладонях. — Как вы считаете, дело стоящее?

— Уж точно это дело ваше того достойно, чтоб о нём подумать, — нейтрально отвечал шиноби. — Ответа вам сейчас дать не смогу, тем более что важным занят. Всё взвесив, я отвечу позже вам.

— Ну и когда ответите? — с некоторой долей разочарования в голосе интересуется провокатор.

— Мне адрес свой скажите, — юноша не отвечает ему на его вопрос и кладёт на стол перед Левитаном монету в две агоры, как раз на полстакана самогона. — Найду я вас в течение двух дней.

— Найдёте? — сразу оживает тот и сгребает монету. — Я живу с мамулей в Крабовом переулке дом шесть. Но я там обычно только ночью бываю, мамуля не любит, когда я слоняюсь по дому, а так я тут, у Палыча, всё больше или в других таких местах. Но больше всё-таки тут бываю по вечерам.

— Я вас найду, как только будет время, — обещает молодой человек и, пока Левитан заказывает себе порцию выпивки, покидает заведение и скрывается под дождём в темноте улиц.

Ему снова пришлось перелезать через забор, чтобы не вызывать привратника. И когда он подходил к своему жилью, вокруг царила непроницаемая ночь с ночным дождиком. Зато дома у него было тепло и сухо. Как приятно иметь ассистента. Муми встретила его относительно бодрой.

— Я вижу, вам уже получше, — заметил юноша, когда она помогала ему снять изрядно промокший армяк.

— Да, я даже в столовку нашу уже ходила, — отвечая ему девушка. — Но есть пока ничего не стала, кроме латте и хлеба.

— Всё правильно, при отравлении вполне разумно ограничивать себя в тяжёлой пище, — говорил молодой человек, пока Муми усаживала его в кресло и снимала с него сандалии и онучи. А когда он разделся, она вдруг принесла и поставила перед ним… пару красивых ботинок. Розовых и явно не мужского размера.

— Как любопытно, — произнёс юноша, начиная вспоминать недавний разговор с одним неординарным лидером местного политического движения. — Откуда это здесь?

— Сама понять не могу, — отвечает ему Муми, — уходила — их не было, пришла — стоят на столе. И вот ещё, — она показывает шиноби складной зонт. — Классная вещь, для богатых людей, бедные дождика не боятся, — и потом добавляет: — Он работает, я проверяла. А ещё на столе было вот это, — ассистентка протягивает Свиньину что-то небольшое и тяжёлое, завёрнутое в тряпицу.

Он разворачивает тряпку, а там деньги. Шесть монет по одному шекелю.

«Вот и вознагражденье за работу, обещанное мне. Всё отдали сполна за будущее дело, которого я вовсе не искал. Как быть теперь?».

— Вы не знаете, откуда это здесь? — ещё раз уточняет шиноби.

— Не знаю, но, когда я сюда шла, мне навстречу шёл Игнат. Прямо от ауа хаус, — отвечает ему ассистентка. — Я ещё подумала: что эта припадочная тут делает? А она на меня так зло лукед… Такая противная, так много думает о химселф.

— Не любите Игната? — интересуется юноша.

— Она ненавидит нашу президентку Лилю, а я Лилю очень респект.

Он понимающе кивает и… неожиданно поднимает голову и замечает, как в темноте под потолком сверкнул жёлтым тот самый глаз наблюдения, который ему был уже знаком.

«Опять следят, и я опять не знаю, кто смотрит на меня из темноты». А глаз не прятался в складки кожи под потолком, так и светился в темноте, и тогда шиноби подходит прямо под это наблюдательное устройство, держа в руках ботинки и зонтик, так, как будто думает, что с ними делать, а Муми ещё и лампу подносит ему, думая, что Свиньину там, в углу, понадобится свет. И тогда ему в голову приходит одна мысль. Вернее, мыслишка. Которая может и сработать. И шиноби говорит своей ассистентке:

— Скажите, Муми, дорогая, а нравятся ли вам ботинки эти?

— О! — девушка сразу млеет, глядя на эту обувь. Её туннели в ушах трясутся. — О-о… Итс найс. Осом шуз. У нас такие носила одна тинка, их ей кровная госпожа подарила за что-то, но у неё их отобрали наши фемки-радикалки за то, что она была конформистской и с трансами ту коммуникейшн, Слава демократии!

— Ну, если нравятся они вам, — говорит ей шиноби, — забирайте. Конечно, если впору будут вам.

— О, ноу! — её глаза расширись до максимума. Ассистентка стала переводить взгляд с ботинок на молодого человека и обратно. — Итс анриэл! Я не могу взять их у вас, они пипец какие дорогие. Может, вы сами будете их носить?

— Не мой размер, да и не мой фасон, то сатисфакция за те мученья, что выпали вам нынче ночью. Носите, коли подойдут вам, — он протягивает ей ботинки. — Примите этот мой подарок.

— О-о, — снова стонет ассистентка, — я не могу это взять, это такой лакшери, вам потом будет обидно, что вы мне их отдали. Итс кринж.

Но юноша чуть не силком отдаёт ей ботинки.

— Прошу размер проверить — подойдёт ли, наденьте их немедленно, прошу.

— Померить, да? — она не верит своему счастью. — Прямо сейчас? Айм со ворред.

Но ботинки берёт, идёт к стулу, садится на него и начинает переобуваться. Свиньин молча наблюдает за нею. Девушка легко скидывает свои растоптанные и бесформенные… свою весьма непритязательную обувь и надевает прекрасные ботиночки. Кажется, ассистентка ещё слаба после болезни, но её щёки алеют, это можно разглядеть даже в полутьме ночного дома. Муми завязывает шнурки.

— Итс кул, — наконец говорит она с придыханием и встаёт со стула. — Это анбиливебл. Нога так плотно… Мне так хорошо… — девушка всхлипывает, — ой, я сейчас заплачу, Слава демократии.

— Они, мне кажется, вам подошли, и, значит, носите их себе на радость.

— О-о… — слёзы льются по щекам Муми. — Господин убийца, вы просто зе бест мэн, что я видела ин май лайф. Можно, я вас обниму?

— Ну что ж, — с некоторой сдержанностью отвечал он, — раз вам так будет лучше, то конечно.

Он протянул к ней руки, и она кинулась ему в объятья, уже рыдая:

— Итс зе бест момент в моей жизни.

А он терпеливо ждал, пока она закончит обниматься, и приговаривал:

— Да-да, я так вас понимаю.

Наконец Муми оторвалась от него и, вытирая слёзы, сказала:

— А я вам не буду нужна в ближайшие полчасика?

— А, вы, наверное, хотите к своим друзьям на время убежать? — догадался молодой человек. — Похвастаться желаете обновкой?

Ассистентка, продолжая вытирать слёзы, только кивала головой: да, хочу, очень.

— Ну что ж, конечно же, бегите, — соглашается шиноби.

И девушка тут же выскакивает за дверь и скрывается в ночи. А юноша достаёт свою книгу, ставит стул поближе к столу, чуть выкручивает фитиль у лампы, чтобы та светила поярче и принимается с удовольствием читать. Он читает, не отрываясь, полчаса, потом ещё полчаса. А после читать перестаёт. Закрывает книгу, берёт лампу и идёт к двери. Открывает дверь и смотрит в темноту. Прислушивается, но ничего не слышит, кроме ночного дождя. Муми не пришла. Юноша подождал ещё немного, а потом закрыл дверь, запер её, сделал успокаивающие упражнения, затем потушил лампу и лёг спать. Он не был в этом уверен на все сто, но вероятность, что его задумка сработала, была весьма велика.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать восьмая ⠀⠀

Муми пришла только под утро, когда Свиньин уже затопил печь и готовил свою одежду. Она появилась где-то за полчаса до серого рассвета. У неё не было «туннелей» в ушах, мочки без колец уныло обвисали. Не было на ассистентке и новых ботинок. Обута девица была в какие-то ужасные, растоптанные «гады», которые чудом держались на её ногах. Кажется, её лицо было припухшим.

— Доброе утро, господин убийца, — тихо произнесла она, когда шиноби открыл ей дверь. Муми хотела проскользнуть в комнату, но шиноби её задержал у двери. Стал рассматривать девушку.

— Ушли на полчаса — явились утром, и, кажется, лицо припухло слева; быть может, вы поведаете мне, куда вы дели новые ботинки?

Но ассистентка лишь опустила голову и молчала. Однако Ратибор не отставал от неё:

— И всё-таки мне это интересно, что приключилось вдруг с моим подарком?

— Итс кринж… Мне об этом нельзя говорить, — тихо ответила ему Муми. — Если скажу, меня конкретно накажут… Сильно накажут.

— Ну, хорошо, — соглашается шиноби. Он понимающе качает головой. — О том не говорите, раз накажут. Но вот о чём прошу вас рассказать. Скажите мне лишь, кто вам запретил, под страхом наказания большого, вести беседы, — тут он кладёт руки ей на плечи, — о моём подарке? Лишь имя назовите мне его.

Она не поднимает головы и молчит. И тогда он успокаивает её:

— Я обещаю, разговор наш тайный останется навеки между нами. Никто другой так не хранит секреты, как охранять умеют их шиноби. Недолго проживёт шиноби, коли секретов он хранить не научился. Ну… расскажите мне, прошу вас, кто запретил вам говорить со мною о том, о чём я непременно знать хочу.

Тут Муми уже не выдерживает его уговоров и говорит после вздоха:

— Это всё Лиля. Наша президентка… Вы же её знаете…

— О ней я почему-то и подумал, — Ратибор понимающе кивает головой. — Ну, что случилось ночью? Расскажите.

— Ой… — Муми немного ожила. — Я прибежала к нашим, и всё комьюнити такое: ой, Муми, кул, шуз кул, кул… Все такие эраунд меня собрались, Муми ты бьюти, бьюти… Все на вайбе… И кто-то сбегал за Лилей, она как президентка от нас отдельно ливз, и она, такая, прибежала и давай на меня агриться, — девушка изображает злую Лилю: — "Муми, ты где их взяла, отвечай! Я требую…" Это был кринж. Такой наезд. Риэл абьюз. И я ей сказала, что это вы мне подарили. А она у меня спрашивает: "А у него они откуда?" А я сказала, что не знаю… — тут девушка тяжело вздохнула. — А она позвала полис, и меня повели в дальние румс. И там полночи допрашивали… — тут она начала плакать. И шиноби пришлось её успокаивать и даже обнять.

— Ну, ну… Не нужно слёз, всё обошлось, теперь всё позади. Что было дальше, лучше расскажите.

— Дальше? — Муми вытерла слёзы. — Дальше… ну, ночью, я рассказала им, что видела около вашего дома Игната, и тогда Лиля стала кричать, что она так и знала, что я тоже с Игнатом заодно, что она меня отправит на переработку, но я сказала, что я с Игнатом не заодно, и тогда Лиля приказала начинать аресты, — тут ассистентка снова начала рыдать. — А я-то этого не хотела, — сквозь слёзы подвывала девушка, — Я ничего такого не хотела. Итс тру. А когда Игната и ещё троих феминисток схватили — кэтчед — и привели в дальние комнаты, они стали кричать, что Лиля тиран и автократ, что Лиля — Сталин, и что она попирает демократию, и что они её не боятся. И тогда Лиля ранз к Его Превосходительству домоуправу, и хоть и была найт, но он её принял и дал… разрешил… итс вери биг кринж… — тут Муми просто зашлась воем, она даже голову вверх запрокинула, и шиноби снова пришлось её обнимать. И обнимал её он до тех пор, пока девушка не пришла в себя и не закончила: — Она Игната и ещё двух девушек, с разрешения домоуправа, отправила на рециклинг. Одну оставила, так как та во всём призналась… сказала, что они вас нанимали… чтобы вы убили Лилю… А остальных всех… — тут Муми снова начинает рыдать. — Все остальные уже в биобаках. Все… Им всем конец… И теперь всё комьюнити обвиняет в этом меня… Говорит, что я тупая педовка и Лилина подстилка и что я предала революцию. А я тут не при чё-о-о-ом… Итс буллшит… Я не предавала никакой революции, я про неё и не знала… — ассистентка снова воет. — Но у меня всё равно забрали мои «туннели», меня били сегодня, мне дали пинка… Итс абьюз… А Лиля забрала мои ботиночки… Это не кул… Это лютый кринж… А я ни в чём не виновата-а-а…

Вообще-то шиноби, даря ботинки Муми, думал, что в комьюнити их непременно заметят и станут задавать его ассистентке вопросы по этому поводу. Мол, а как, дорогая Муми, слава демократии, эти ботики попали к тебе… И, следовательно, у задававших сразу возникнет вопрос: а откуда эта местная обувь взялась у приезжего по делам убийцы? Но, признаться, он не ожидал, что президентка Лиля, с её-то крашеной головой и неясными гендерами, так быстро на всё отреагирует. И тем более не ожидал, что отреагирует она с такой молниеносной беспощадностью. Только вечером Муми вышла из его дома в новых ботиночках, а ещё до рассвета вернулась и рассказала, что «… все остальные уже в биобаках. Все… Им всем конец…».

«Как быстро всё свершилось в этом деле; признаться, уважения достойна та быстрота, с которой суд случился, — и суд, да и сама расправа также. И неожиданно во всей красе себя тут проявила президентка. Я удивлён её отменной прытью, её железной, беспощадной хваткой. Всего лишь ночь, и больше нет Игната, теперь он в биобаке растворится. Разгромлен заговор, Лиля жизнь продолжит среди комьюнити и в ранге президентки, и над её «оно»-местоименьем уж лучше не смеяться, в самом деле. Опасно очень злить дегенератку, допущенную к власти ненароком. За власть она любого растерзает, отправит в биобак без всяких сожалений. Но, в общем-то, сложилось всё удачно: мне нужен будет человек из местных, и Лиля, как никто, к тому подходит. При встрече вспомню хор её убогий и снова похвалю стихи и пенье; и намекну, что к делу я причастен, что я помог ей заговор раскрыть. Немного денег и побольше лести, а обещаний и посулов — море, и я надеюсь, что сумею вскоре контакт надёжный с ней установить».

Ему пришлось потратить время, прежде чем он смог хоть как-то успокоить Муми и уложить её в кровать. А вот заснула она быстро, сразу видно — не спала всю ночь и серьёзно волновалась. После шиноби сразу оделся и, когда небо из чёрного стало превращаться в серое, вышел из дома и направился в особняк мамаши. К Бляхеру.

⠀⠀

И, конечно же, он пришёл рано. Не то что самого домоуправа на было на месте, не пришли ещё даже его заместители и помощники.

И поэтому внутренняя стража не пропустила его дальше фойе, где он и любовался тем, как просыпается и начинает жить своею обыденной жизнью резиденция Эндельман.

«Слава демократии. Слава демократии…». Отовсюду слышатся приветствия, и Свиньин видит, как, невыспавшиеся и вялые, выползают из внутренних коридоров пытмарки с их разноцветными головами и принимаются медленно, нехотя наводить повсюду порядок. Моют ступени, полы, протирают не очень-то чистыми тряпками окна. Делают это они с вялой руганью, с упрёками и жалобами на менеджеров, которые бегают и прилагают усилия, чтобы соблюдать хоть какую-то трудовую дисциплину. В ответ они слышат, видимо, обычные для этого времени суток стенания и фразы типа: «Блин, это кринж! Лютый абьюз. Лучше я суициднусь!». Но всё это не производит на руководителей низшего звена впечатления, и они криками и угрозами оставить подчинённых без десерта или вечернего латте, принуждают их работать на благо комьюнити «ответственнее».

И тут, в этой суете, среди стонов и утреннего нытья любителей демократии вдруг на главной лестнице появляются две женщины в плащах. Хоть и находятся они ещё в помещении, но обе подняли капюшоны. Шиноби сразу понимает, что это за женщины. Нет, на их дорогих плащах не было никаких цифр, и золотых значков тоже. Но уже по тому, как вскакивали и кланялись в пояс этим женщинам пытмарки, как сразу напряглись стражи у дверей, было ясно, что по лестнице спускаются чистокровные.

Дочери, внучки, правнучки или праправнучки мамаши Эндельман. В общем, истинные госпожи, а возможно, и прямые наследницы поместья и всей земли, лежащей на многие и многие километры вокруг него.

Шиноби тоже поклонился. Нет, не так, как кланялась им обслуга особняка. Он, не снимая с головы своей сугэгасу, поклонился дамам сдержанно, как и положено посланнику великого дома, но в тоже время и галантно, чуть отставив ногу и выставив вперед руку.

И тут шедшая впереди дама вдруг у самых дверей на улицу остановилась и, кажется, посмотрела из-под капюшона на юношу. На всякий случай Ратибор поклонился ей ещё раз. И тогда она двинулась к нему, а шедшая за нею вторая дама последовала за первой. И когда первая подошла к нему, она заглянула к нему под шляпу и спросила:

— И кто же это у нас тут такой миленький?

И Свиньин даже дышать на секунду перестал, услыхав её голос. Ах, что это был за голос! Это были чистейшие, чистейшие звуки флейты, тонкие и такие… чарующие, что молодой человек не сразу смог найти в себе силы, чтобы ответить; и всё-таки он собрался с духом и сказал, кажется, с излишней от вспыхнувшего волнения торопливостью:

— Моя фамилия Свиньин, и здесь я представляю дом Гурвицев в одном пикантном деле.

— А, значит, ты от соседей наших приехал, — продолжает женщина и вдруг протягивает руку к его лицу. — Мне сказали, что прибыл посланник, но не говорили, что это мальчик…

Будь на её месте всякий другой человек, шиноби пресёк бы это движение, не задумываясь, отвёл бы ладонь от своего лица, но тут… По непонятной ему самому причине он пропустил эту лёгкую руку, на пальцах которой красовались четыре обручальных кольца, к своей щеке, и эти самые пальцы ухватил его очки за дужку и стянули их с носа, с лица. Раз — и нет очков на его лице…

Вопиющая наглость! Никто не смел вот так вот бесцеремонно прикасаться к посланнику великой фамилии. Это… это… непозволительная фамильярность! И ему надо было что-то сделать… возмутиться… или хотя бы произнести какие-то подходящие в этом случае слова… Но он даже и звука произвести не успел…

— Ах, какой он молоденький, — всё тем же удивительным голосом произнесла благородная госпожа, когда очки были уже сняты и она поигрывала ими в руке. — Саломея, ты, кажется, не любишь серых гойских глаз.

— С меня и вечно серого неба достаточно, — отозвалась вторая женщина с пренебрежением; она явно не заинтересовалась юношей. — А ещё и на лице серость — фу… Неинтересно…

Но та дама, что забрала у шиноби его очки, видно, так не считала. Она изящным движением руки самую малость убирает капюшон со своей головы, чуть-чуть отодвинув его от лица, и молодой человек вдруг понимает, что волшебный, похожий на флейту, звучащую тихим утром, голос этой женщины далеко не так хорош, как она сама. Ибо на Свиньина из-под капюшона глядел настоящий ангел. Черноволосый ангел с идеальными чертами лица и необыкновенными, чуть по лисьи раскосыми, глазами. И, едва улыбаясь чувственными губами и не отрывая от молодого человека глаз, она своим звенящим голосом произнесла:

— Ты так юн, и уже посланник великого дома, м-м… — кажется, это её удивляет. — Далеко же ты пойдёшь, милый юный гой. Если, конечно, тебя не убьют вовремя, — она не отрывает от юноши своих удивительных глаз и снова подносит руку к его лицу. — А ведь ты не только посланник… Серые глаза, прекрасное сложение, пятнадцать лет, а один из больших домов уже доверяет тебе, — она нежно проводит пальцами по его щеке, — ты ещё и убийца. Какая прелесть, у него ещё и щетина не растёт… Да… У многих дам такой набор достоинств непременно взбудоражит кровь… — тут ангел вдруг приподнимает край его шляпы, и его лицо приближается к лицу Ратибора так близко, что он чувствует его дыхание; и ангел говорит ему: — Наверное, многие кровные дамы хотели целовать тебя в губы? — она продолжает говорить, и он чувствует её дыхание на своём лице. — Признавайся, мальчик, дамы уже предлагали тебе деньги за твои поцелуи?

От неё пахнет чем-то… невообразимым… Он даже не может понять, что это за запах. Только вдыхает и вдыхает его.

— Э-э… — юноша не сразу собирается с мыслями, чтобы хоть что-то сказать ей. Ему нужно несколько секунд на восстановление своего сознания, разорванного в клочья появлением этого ангела.

«За мои поцелуи? Деньги? Это же нелепость! Господи, откуда она это взяла?». Всё происходящее обрушилось на него, словно ушат воды. Он едва смог прийти в себя, прежде… прежде чем смог наконец ответить:

— Такого не было на памяти моей. Вы, видимо, шутить со мной решили.

Она смеётся и, сунув ему в руку его очки, произносит певуче:

— Вруни-ишка-а…

После прекрасный ангел накидывает капюшон и идёт к выходу, вторая женщина молча следует за нею. А молодой человек стоит и смотрит им вслед с очками в руках.

⠀⠀

⠀⠀ Глава тридцать девятая ⠀⠀

Пока наконец не замечает в нескольких шагах от себя президента Лилю. Её тощую фигурку в бесформенной одежде и фиолетовые волосы не узнать было нельзя; она стояла невдалеке и тоже смотрела на чистокровных. На её серой толстовке красовался какой-то, кажется, деревянный значок, которого раньше не было.

И тут уже юноша окончательно вернул себе рассудок, нацепил очки на нос, поправил сугэгасу до надобного уровня, улыбнулся ей и поклонился:

— Невыразимо рад вас видеть, дорогая.

— Ой, здравствуйте, господин посланник, — она тоже улыбается ему и делает книксен. И продолжает с придыханием: — Красавица, правда?

— Не согласиться с этим невозможно, сказать иное — покривить душой, — отвечает ей шиноби; и едва он вспоминает, как близко к нему стояла та прекрасная женщина, так у него снова начинает ускоренно биться сердце. Он смотрит на Лилю и намекает: — Осталось выяснить, кто этот ангел, у ангелов должны быть имена.

— О, как вы круто говорите. Итс кул. «У ангелов должны быть имена», — восхищается президент местного комьюнити пытмарков. — Она и вправду как ангел.

— И звать её…? — снова намекает юноша.

Тут Лиля начинает говорить почти шёпотом:

— Это одиннадцатая дочь матушки, четвертая наследница титула Эндельман, первая красавица наших земель Марианна Кравец.

— Что ж, ангелу подходит имя Марианна, — задумчиво соглашается Свиньин; но он уже пришёл в себя и теперь уже переходит к делу. — Я слышал, можно вас поздравить, вы заговор раскрыть смогли сегодня ночью, которого я был участником невольным.

— Ой, да… Ночью был такой трэш… — соглашается Лиля, но смотрит на него с некоторым… не то чтобы подозрением, но с недоверием точно. Она ещё не всё понимает в его словах. — А вам про заговор что известно?

— Игнат был у меня, как только я сюда приехал, в апартаментах я едва обосновался, а вот уже и он… И тут же, на пороге, давай меня склонять к одной услуге… Меня он попросил… ну, скажем так… хотел устроить яростный Игнат досрочное переизбранье президента ввиду того, что прежний президент внезапно умер странною кончиной, хоть молод был ещё и полон сил.

— И вы не согласились? — догадывается Лиля.

— Не для того я прибыл в эти земли, чтобы искать себе прибыток быстрый. Есть у меня важнее дело здесь. Но и отказываться сразу я не стал.

— Но почему тогда вы не сообщили сразу мне о том, что эта жаба Игнат приходила к вам? Итс изи!

— Посланнику великого семейства влезать не стоит в местные интриги, — объяснял ей шиноби, улыбаясь. — Ведь неизвестно, чем всё обернётся, чья сторона в итоге победит, поэтому посланник мудрый держаться должен чуть поодаль схватки, лишь опосредованно может помогать той стороне, что вдруг ему милее, — президентка открыла рот, и юноша видит, как мыслительные процессы протекают прямо на её лице; и чтобы ускорить их и направить в нужное русло, шиноби продолжает: — К примеру, в ситуации тревожной он, находясь слегка над схваткой жаркой, одним лишь незамысловатым жестом весов склонить сумеет надобную чашу, всего лишь подарив ботинки ассистентке.

— А-а… — наконец произносит Лиля. — Ну, ок… То есть вы… спешиалли… подарили этой дуре те клёвые шузы.

— Я был уверен, что такой, как вы, достаточно всего намёка будет, чтоб разглядеть глубины мятежа, вот-вот который должен разразиться, — объясняет шиноби.

— Такой, как я… Разглядеть глубины… — повторила президентка как заворожённая. — Ой… Вы так тонко и в то же время так понятно говорите. Ну, прям… ай андестенд ю, — теперь Лиля и вправду, кажется, догадывается, о чём он говорит. — Сенкью за намёк.

— Благодарить меня за то не стоит, — сразу отвечает ей юноша и, видя, что его речи достигают цели, он «посылает» в неё слово за словом. — Поборник я демократических процессов, сторонник я законных процедур и волеизъявления народа. Я против мятежей и госпереворотов, в душе я был всегда на вашей стороне, хоть и не мог того вам показать. Но всей душою я за легитимность, которая подтверждена и конституцией, и правом избирать, свободой слова и рукою рынка, — и так как Лиля понимающе кивает, он продолжает, поднимая напряжение слога: — Без демократии мир чёрен для меня. За право избирать и за свободы при надобности жизнь могу отдать, о том не размышляя ни секунды, — заверил её молодой человек с немалой долей пафоса, который, надо отдать должное, произвёл нужное впечатление на президента местных пытмарков. И этот пафос был последней каплей, что склонила чашу весов в его сторону.

— Это так круто! «О том не размышляя ни секунды!» Это такой кул! Такой вэйб… Я прямо от ваших слов вся такая… взволнованная… — воскликнула президентка и, сложив ладони, поднесла их к лицу от переполнявших её эмоций. — Слава демократии. Май год. Я как вас увидела, так почему-то сразу ту синк: этот наёмный убийца — истинный демократ. Итс ава мэн. Не знаю почему, но с первого взгляда я поняла, что вы светлый человек. И ещё… я сразу хотел вам сказать… вы так классно говорите… У вас такие яркие, выразительные формы. Листен энд листен ту ю.

— Да, правда? Это вы серьёзно? — обрадовался шиноби. — Услышать от коллеги похвалу — удача редкая.

— Ой, — Лиля, кажется, не верила своим ушам. — Вы сказали «коллеги»? — и она уточнила: — Это про меня вы сказали «коллеги»?

— Я так сказал, и снова повторю. Приятно слышать похвалу коллеги. Поверьте мне, у нас, в среде шиноби, где каждый может говорить красиво, талант поэта сразу примечают, как сразу распознаю́т рифмоплёта, что, лишь на модных темах пробавляясь, дурачит публику бездарной писаниной, безвкусицей вокруг всё отравляя. Но вас, — тут молодой человек прикладывает руку к груди, — душой не покривив нисколько, без всякой лести я зову коллегой и умолять готов вас на коленях, чтобы источник свежий волшебных рифм своих вы для меня открыли. Конечно, если в графике рабочем найдёте для того хоть несколько мгновений.

— Вы что, риэлли хотите послушать мои стихи? — не верит Лиля.

— Конечно, вы ж талантливы безумно, я до сих пор ту песню вспоминаю, что пел ваш хор при первой нашей встрече, — убедительно говорит ей шиноби. На что Лиля-президент, широко раскрыв на него глаза, произносит так, словно клянётся:

— Я буду у вас сегодня до заката; как управлюсь с делами, так приду. У меня есть что почитать вам. Есть. Слава демократии…

— Ловлю на слове вас, ждать буду с нетерпеньем. Минут отсчёт обратный уж начал, — сказал ей юноша.

— А-а!.. — зачем-то закричала Лиля и, вытаращив глаза, кинулась бежать через всё фойе. Убегала она, вся нескладная и возбуждённая. Дёргаясь и подпрыгивая в необъяснимом поэтическом экстазе, она мотала из стороны в сторону своей фиолетовой головой и даже не с первого раза, видно, от возбуждения, попала в общем-то широко раскрытую дверь.

«Богата и податлива порода; надеюсь, принесёт она плоды, а вечером продолжу с ней работу и несколько вопросов ей задам», — решил для себя Свиньин и переключился на следующую задачу. Теперь ему нужно было встретиться с Бляхером и решить вопрос с советом раввинов.

⠀⠀

Но ждать приёма ему пришлось ещё долго; уже пытмарки, кое-где размазав грязь, кое-где кое-как её убрав, ушли из фойе во внутренние покои, уже и мелкие чиновники из кровных, бросая на юношу косые взгляды, прошли по лестницам вверх. А он всё ждал и ждал, когда же наконец домоуправ Бляхер появится на своём месте. Наверное, было уже десять, юноша уже как следует хотел есть, когда наконец в фойе появился один из помощников Бляхера, молодой, худенький, с жидкой бородкой, в белых чулочках и огромной меховой шапке, и сказал без лишних церемоний шиноби:

— Господин домоуправ готов принять вас.

И уже через минуту Свиньин стоял перед хмурым, кажется, невыспавшимся Бляхером и по всей форме здоровался с ним:

— Шалом алейхем, добрый господин, и пусть шаббаты ваши будут безмятежны.

На что домоуправ мамаши Эндельман лишь вздохнул и ответил:

— Да уж, да уж… Безмятежны… Спасибо. И вам доброго утра, уважаемый посланник.

После чего шиноби тут же перешёл к делу:

— Хочу вам сразу заявить протест: вчера я был задержан местными властями. Мой документ они сочли поддельным, слова мои сомнению подвергали. Предъявлены мне были подозренья в позорном и опасном преступленье, — и тут он говорит, вкладывая в слова большую значительность, чем до этого, говорит этак как бы с прищуром и чуть медленнее: — сдаётся мне, что подозренья эти скорей на оговор похожи были. Улик под ними не имелось вовсе, всё дело походило на ошибку. На основании ошибки этой грубой я был отконвоирован с позором, препровождён был в местную тюрьму и в камеру со смертниками брошен…

— Со смертниками? — удивлённо переспросил Бляхер. И Ратибору показалось, что он едва удержался от того, чтобы не засмеяться, ну или хотя бы не ухмыльнуться.

— …где и провёл значительное время, — продолжал юноша, — с еретиком и расчленителем в беседах. А после был отправлен в суд нечестный, где заседал судья некомпетентный и где услышать мне такое довелось, что оскорбит посланника любого и дом любой, что представляет он. Хочу в известность сразу вас поставить, что случай этот вопиющий я в тайне сохранить, конечно же, не мог, и все подробности, припомнив скрупулёзно, работодателю я тут же переслал с ближайшего к суду менталографа, — Закончив речь, шиноби поклонился управдому. Юноша был доволен собой. В своей речи он не лебезил, но и не был груб. Молодой человек твёрдо отстаивал значимость своей должности, но при этом не переходил дипломатических граней. Мало того, он не стал намекать на то, что всё это дело с судом очень походило на провокацию или попытку затянуть, замедлить его миссию и дурно пахло. В общем, шиноби был максимально корректен и твёрд одновременно, как и полагается хорошему дипломату. А управдом мамаши Эндельман последние его фразы выслушивал, глядя в потолок и чуть закатив глаза, и весь вид этого усталого человека выражал всего одну мысль: «О Адоной (О Господи)… Когда же закончится вся эта хрень?!». И после того, как юноша наконец замолчал, он опустил глаза, вздохнул и заговорил:

— Уважаемый посланник, вы сами изволили заметить в своей пламенной речи, что дело «походило на ошибку», которая, к счастью, благодаря моему вмешательству быстро разрешилась. И я от лица дома Эндельман и от себя лично приношу вам глубочайшие извинения, также распоряжусь сегодня же выслать извинительную ноту дому Гурвиц. Надеюсь, вы с пониманием отнесётесь к этому досадному недоразумению, которое никак не должно омрачить душевные отношения двух славных фамилий.

И тогда шиноби ему и говорит:

— Я понимаю всё и злиться не намерен, вражда домам великим ни к чему, и нота извинительная ваша лишь укрепит душевность отношений. Но вот что я хотел напомнить вам, — тут юноша делает ударение: — В связи с ошибкой этою нелепой, я не попал к раввинам на совет, который был вчера назначен мне. Как быть теперь? Что Гурвицам писать мне? Для них это вопрос первостатейный!

— А-а, — тут Бляхер делает вид, что это сущая безделица, он даже небрежно машет рукой. — Тут и говорить не о чем. Я попрошу раввинов собраться ещё раз. Ну, к примеру, завтра во второй половине дня вас устроит?

«Мерзавец хитрый снова тянет время. А завтра он придумает опять очередную пакость для меня. Осталось лишь гадать, какую! В суде уже я был, травить меня пытались. И что ещё осталось в рукаве у шулера искусного такого? Ну нет… Ни в коем случае нельзя давать ему ещё одну отсрочку».

— Ах, уважаемый домоуправ… — шиноби включает всё своё обаяние, — просить о том вас должен, чтоб сроки вы пересмотрели эти. Семейство Гурвиц с явным нетерпеньем ждёт от меня подробного доклада. И в интересах дома Эндельман скорей покончить с этим скорбным делом. Я думаю, вам тоже надоел чужой покойник в хладном морге вашем.

Тут Бляхер отвечает ему не сразу. Он несколько секунд молчит и лишь потом, найдя нужные слова, отвечает:

— Наши ребе, уверяю вас, дорогой посланник, не бездельники, они заняты всё время, и мне приходиться всякий раз отрывать их от дел, — и он добавляет со значением: — От очень важных дел. И им не так уж и легко выискивать окна в их напряжённых расписаниях, понимаете… — и прежде чем шиноби снова начал говорить, он добавляет: — Но я попробую собрать совет сегодня. К вечеру.

Шиноби явно обрадован, что Бляхер так быстро согласился, но виду он не показывает и решает додавливать:

— Быть может, есть возможности у вас хоть как-нибудь ускорить это дело? Возможно ли собрать раввинов мудрых сегодня днём, к примеру, до обеда?

Бляхер вздыхает, и смотрит на него устало, как на надоедливую и ленивую, белую, страшно ядовитую муху, которая очень докучает, но которую ну никак нельзя вот просто так взять и прихлопнуть незащищённой рукой. И после говорит ему:

— Я обещать не берусь, но попытаюсь придумать что-нибудь. Ждите, если что-то выйдет, о времени совета вам непременно сообщат.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сороковая ⠀⠀

«Ждите. Если что-то выйдет, о времени совета вам непременно сообщат».

О, он готов был ждать, готов. Юноша даже решил не покидать пределов резиденции, чтобы не пропустить приглашения. И это несмотря на то, что ему уже хотелось есть, а заказывать себе еду с кухни в очередной раз он, честно говоря, побаивался. Случая с Муми ему было вполне достаточно. Свиньин вспомнил, что у него в рюкзаке лежит кое-какая еда, и хотел вернуться к себе в домик и поесть хоть немного, но прежде нужно было забежать к его знакомым дамам и отправить работодателю менталограмму о результатах утренних переговоров. И вот, когда он уже отправил сообщение и вышел на улицу, тут и увидал он… ну, конечно же, Кубинского.

— А всё хожу тут, вас высматриваю… — обрадованно кричит он ещё издали и машет рукой. — Видел, что вы вошли в резиденцию, думал, вас дождусь, а вы там просто пропали! Шалом вам.

— И вам шалом, — без всякого восторга отвечает юноша. И решает от купца избавиться, не до него ему сейчас. — Мой друг, признаюсь честно, дел важных у меня невпроворот. Хотел бы с вами поболтать немного, да больно тороплюсь.

Кубинский же идёт рядом и даже забегает вперед.

— Да понятно, понятно, вы же посланник, человек деловой, я просто хотел вас спросить, а как там насчёт меня… ну, моего вопроса… Вы с Бляхером говорили?

— Общался с Бляхером уже два раза и вынужден вам сообщить, что он вопросы с бандитизмом не решает. Он управдом, и всё, что за оградою усадьбы, ему, как он сказал, не очень интересно.

— О… — Кубинский сразу грустнеет прямо на глазах. — А меня уже через два дня загрузят, мне нужно будет уезжать. Господи, даже не знаю, как я выберусь из Кобринского. Выберусь ли живым. Этот Рудик… такая подлая тварь… — он не отстаёт от шиноби и напоминает: — А я ведь вам два шекеля дал… Может, вы… ну, как-нибудь… ну, что-нибудь придумаете?

— Чего же я могу для вас придумать, я даже у судьи вчера был — всё впустую.

— Вы у судьи были? — глаза преподавателя актёрского мастерства расширились до максимальных возможностей. — У Фурдона? И что он вам сказал?

— Он хам и горлопан, не дал мне рта раскрыть, — спокойно рассказывает шиноби. — Орал, как будто резали его; признаться, столько оскорблений от благородных слышу я за месяц, как он сказал мне только за минуту. О вас не смог я с ним обмолвиться и словом. И если вас утешит это, я ваших денег не потратил вовсе и всё немедленно готов вернуть, — молодой человек лезет в карман и достаёт узелок.

— Ну давайте, — чуть не плача говорит Кубинский и, принимая от шиноби деньги, продолжает: — Хоть какое-то утешение. Хотя эти деньги у меня эти сволочи скоро всё равно отнимут… Так я от этого всего расстраиваюсь, так расстраиваюсь… — он показывает юноше свои руки, — у меня аж чесотка на нервной почве меж пальцев образуется. Верите?

— Вы коврики свои высокотехнологические продали? — вдруг спрашивает у него Свиньин, даже не взглянув на чесотку предпринимателя.

— Ну, часть продал, часть отдал на реализацию, — невесело сообщает тот; видно, его торговля половиками шла не так уж и хорошо. — А что?

— Как только вы увидите Рудольфа, то сами в тот же миг, и непременно первым, ему и предложите отступных. И чем быстрее будет предложенье, уверен я, тем меньше будет сумма. Тут главное — не мямлить и не трусить, с ним разговор вести как с бизнесменом, — пытался научить торговца шиноби.

И… к его полнейшему недоумению и абсолютному непониманию, этот только что едва не плачущий человек вдруг и заявляет ему с удивительным нахальством:

— Да чтоб он сдох, этот ваш Рудик. Тупой арс. Пусть этот мастуль (обдолбанный) катится в кус (в женский половой орган) к азазелевой бабушке. Ничего я ему не предложу! Пошёл он к хренам собачьим! — тут лицо Кубинского на секунду даже перекосило от лихого азарта, и он, едва заметно дёргая ногой и судорожно покачивая головой, добавил, как бы предвосхищая лишние уточнения собеседника: — Угу… К хренам, к хренам…

«Мой Рудик? К хренам собачьим?».

Шиноби даже остановился от такой неожиданной тирады. Он внимательно смотрел на торговца придверными ковриками.

«Осталось только прояснить диагноз. И кто передо мной, узнать: клинический дебил, что вопреки прогнозам освоил речь, письмо и быстрый счёт, иль то на удивленье энергичный и предприимчивый весьма олигофрен. А в общем, всё равно, ему мои усилья — что дубу старому вечерний ветерок». И он говорит предпринимателю:

— А ты азартен, Парамоша. Вот что тебя и погубит.

— Чего? Парамоша? Какой Парамоша? — не понимает Кубинский. И тут же его боевой задор угасает прямо на глазах. — Это вы про что?

— То присказка, что к слову подвернулась, — отвечает юноша и двигается дальше, а преподаватель актёрского мастерства снова идёт рядом.

— Послушайте, шиноби, ну, может, всё-таки вы выведете меня из Кобринского? Я уверен, этот арс не осмелится напасть, пока вы рядом. Вы ведь такая важная птица, посланник, — дальше он говорил с большим уважением, — с господином Бляхером встречаетесь… А я вам… — он достаёт кошелёк и трясёт им, — Вот, денег дам… У меня есть немного… Ну что, поможете? Мне бы только из города выскочить.

Шиноби думает немного, а потом и говорит:

— Лишь только положенье и должность не позволяют сердцу подчиниться, откликнуться участием на просьбу, что вы изволили проныть неоднократно. Не смею я из побуждений долга дать вам согласие на ваше предложенье, — тут он делает паузу. — Но! Я готов по доброте душевной, презрев условности и правила приличий, вам номер сообщить один, весьма, весьма секретный, который и поможет в вашем деле.

— А что это за номер? — в голосе торговца ковриками снова оживает надежда.

— А номер тот известен единицам, ведёт он к тайнам ордена шиноби, и, если вам ответят на запрос, считайте, что проблема разрешилась. Уж никакой, поверьте мне, Рудольф, в местах окрестных самый отморозок, уж не осмелится схватиться с тем, чей номер вам сейчас готов озвучить.

— Ну а кто это? — с нетерпением интересуется Кубинский. — Значит, он из синоби? А мне можно на вас ссылаться? Да кто это наконец?

— Один из нас, шиноби величайший, — отвечает ему Ратибор, оглядываясь вокруг, как будто боясь, что его кто-то может подслушать. — Зовут его Тарас Дери-Чечётко, и уверяю вас, что имя это для многих, кто его услышал ненароком, последним звуком в этом мире было. Ещё добавлю тонкий штрих к портрету, что, в Умани далёкой проживая, он выиграл легко три раза кряду, — тут юноша показал торговцу три пальца, чтобы тот как следует прочувствовал эту важную информацию, — чемпионат по боевому гопаку.

— А денег-то он много попросит? — с некоторым возбуждением интересуется Кубинский. — Да… три чемпионата по гопаку выиграть… это вам не кот начихал… И не абы где, а в Умани. Видно, серьёзный человек. А вы уверены, что он сейчас не занят? А где он проживает? — Свиньин видел, как закипает он от нетерпения, но не торопился продолжать. — А что он за человек? А когда вы мне номер его дадите? Сегодня?

И так как ни на один из этих вопросов шиноби не спешил отвечать, а только шёл размеренно по дорожке, посыпанной песком, преподаватель актёрского мастерства наконец не выдерживает напряжения и картинно, как и положено актёру, заламывает руки.

— Мелкий ты мудак, — рычит он через стиснутые зубы. — Я заставлю тебя отвечать, — и он вдруг хватает шиноби за руку. — Ну же! Старуха! Назначьте мне ваши три карты… — и, срываясь на крик, повторяет: — Графиня, ё-моё, три карты, — и прежде чем Свиньин, заглянув в его безумные глаза, успевает удивиться этой просьбе, он с досадой сплёвывает. — Тьфу… Извините… — и тут же исправляется: — То есть скажите же этот ваш секретный номер. Умоляю!

— Девяносто семь, девяносто один, — отвечает ему юноша, отрывая его пальцы от рукава своего армяка.

— Ага, вот оно как! — восклицает Кубинский, после чего тут же, не прощаясь, поворачивается и едва ли не бегом кидается в сторону менталографа.

⠀⠀

«Мелкий мудак?».

Ратибор Свиньин был не то чтобы задет, тем не менее немного обескуражен подобной фамильярностью. Какой же он был мелкий, если в свои четырнадцать лет он уже достиг роста в сто шестьдесят шесть сантиметра и выходил на татами в весовой категории до семидесяти трёх килограмм. При этом, благодаря десяти годам интенсивных тренировок, был отлично развит физически.

«Не так уж я и мелок в свои годы. Кубинский зря напраслину возводит, он явно выше, явно тяжелее, но в силе уступлю ему едва ли, а в ловкости и быстроте движений он мне и близко даже не соперник», — решил для себя молодой человек, тем самым немного восстановив своё внутреннее реноме. Впрочем, юноша уже начинал понимать, что кровные господа не очень-то склонны ко всяким глупым условностям вроде благодарности или признательности. И, продолжая размышлять над поведением преподавателя актёрского мастерства, он как-то незаметно перешёл от массогабаритных характеристик своего знакомого к мысли, что выглядел тот, несмотря на нервическое состояние и стресс, весьма упитанным. И сразу шиноби подумал о том, что где-то здесь, на территории резиденции, Кубинский получал необходимое количество питательных веществ, и вряд ли он столовался на кухне с чистокровными обитателями поместья. Юноша едва не хлопнул себя по лбу: «Конечно же, тут дом приезжих есть, где обитают всякие купчишки, уж там еду мне точно не отравят, во всяком случае, не в первый мой визит».

И, окрылённый этой здравой мыслью, юноша остановился и направился как раз в обратную сторону от той, в которую двигался до того. Настроение его заметно улучшилось, так как голод напоминал о себе вполне отчётливо. И теперь Свиньин знал, как решить этот вопрос, не покидая пределов поместья. И, конечно же, он вскоре нашёл то, что было ему нужно, по запаху, что доносил до него ветерок, и по старой выцветшей вывеске «Столовая».

После очень дорогого, но не очень изысканного обеда шиноби понял, что с купчишками местные заведения особо не церемонятся. Из подслушанных в столовой разговоров он узнал, что купцов не только дорого кормят, с них ещё берут большие деньги за проживание в местной гостинице; и ещё что мастер-стеклодув Лыткин всё ещё не пришёл в себя и цветную посуду стал делать хуже с тех пор, как ему зачем-то ампутировали ноги. В общем, хоть поел он не очень хорошо, но узнал пару интересных фактов о поместье мамаши Эндельман. После он вернулся к себе, где спросил у Муми, не было ли посыльных из резиденции, и, узнав, что не было, успокоился и, раздевшись, стал ждать, коротая время разговорами со своей ассистенткой. Он улёгся на кровать и, поглядывая на потолок, — не следит ли за ним глаз — стал задавать ей вопросы про жизнь в поместье, про то, как их кормят, про то, сколько их в их комьюнити, и о прочих, казалось бы, незначительных вещах, между тем интересуясь и господами, что проживали в резиденции. Также он задавал ей вопросы про ночные события и про президента Лилю. А Муми отвечала ему с радостью и подробностями, и притом не отрываясь от дел по дому: от мытья полов или от чистки печки от золы. И вскоре шиноби понял, что знает она не очень много, потому что никогда ничем особо и не интересовалось. Девушка даже не смогла сказать, сколько в их комьюнити избирателей, ни сколько в доме господ, ни где бараки для големов, ни на сколько этажей поместье уходит под землю. В общем, кроме дурацких фраз на непонятном языке и лозунгов, Муми почти ничего не знала. И проговорив с нею почти час, Ратибор Свиньин валялся на кровати, валялся, да и уснул. И спал, когда ассистентка уходила на обед, спал, когда с обеда пришла. А проснулся лишь тогда, когда она разбудила его и с придыханием и волнением сообщила ему:

— Господин Ратибор, к вам посыльный из бухгалтерии.

— Из бухгалтерии? — со сна он не понимал, о чём говорит Муми.

— Угу, — кивала она ему своей яркой головой. — Какой-то риэл мэн из кровных господ. За дверью вас дожидается.

И тогда Свиньин встал, размялся за пару движений и подошёл к двери, а там его и вправду ждал молодой кровный господин, опрятный и скромный. И едва взглянув на него, на его серебряный значок с символом «одна четвертая», шиноби понял — совет раввинов состоится сегодня. Возможно, сейчас. И он не ошибся, так как посыльный спросил у него:

— Господин посланник Свиньин?

— Да, это я, — отвечал ему Ратибор с вежливым поклоном. Посыльный заинтересовал шиноби. — Простите, с кем имею честь…?

— Я Аарон Кун, шестой писарь отдела бухгалтерского контроля. Господин домоуправ Бляхер желает вас известить, что совет раввинов состоится через час. Он просит вас быть к тому времени в фойе; когда вы придёте, я проведу вас в залу для приёмов, — сообщил опрятный молодой человек. И добавил: — Если вы готовы выйти сейчас, я подожду вас и отведу в дом сейчас же.

Свиньину было достаточно всего пары секунд, чтобы сделать о молодом клерке выводы.

«Он беден, аккуратен, молод. Честолюбив, скорей всего… Вот только… Достичь высот в карьере не сможет этот писарь. Кровь слишком жидкая, вредит его успеху. Всего лишь с «четвертью» в оплоте чистокровных — в карьерной гонке явный аутсайдер. И если он не глуп, то это понимает. Возможно, парень — тот, кто мне и нужен! Попробую немного пообщаться, вдруг что-нибудь узнаю про него». И он говорит посыльному доброжелательно:

— Прошу вас подождать. Я соберусь немедля.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сорок первая ⠀⠀

Вообще-то Свиньин, как лицо официальное, мог взять на совет своё копьё, но он делать этого не стал. Оружие будет вызывать раздражение у местных. И их можно понять. Профессиональный убийца, которого мудрые хозяева и на порог не пустят, таскается по их дому, да ещё носит с собой своё оружие. Демонстративно. Как в насмешку.

А ещё работодатели, давая ему и его старшему товарищу перед миссией подробные инструкции, неоднократно напоминали им: не задирайте Эндельманов без нужды, не провоцируйте. Они должны чувствовать ваше миролюбие и ощущать братское расположение дома Гурвиц. Ну, и под этим показным миролюбием вы и должны делать то, чему обучены все лазутчики. Всё видеть, всем интересоваться, всё запоминать. Тем более, раз им представляется такой удобный случай. Поэтому Ратибор при помощи Муми быстро помылся и, в свежих онучах и почищенном армяке, буквально через пять минут, взяв из оружия лишь вакидзаси, вышел на улицу к ожидавшему его Аарону Куну и сказал:

— Ну что ж, ведите меня, уважаемый господин.

Тот вежливым жестом указал ему в сторону главного здания поместья: нам туда. Свиньин кивнул ему. Они шли по песчаной дорожке, и Ратибор сразу приступил к делу: якобы для того, чтобы избежать неловкого молчания в пути, он заговорил с молодым человеком:

— Так, значит, вы в бухгалтерском контроле служить изволите. И как вам ваша служба?

Кун поглядел на него не очень-то приветливо и ответил:

— Я получил чёткие инструкции не разговаривать с вами на темы, не касающиеся моей миссии.

— И это правильно, — неожиданно согласился с ним Свиньин, — шабак (контрразведка) дремать не должен, обязан вас предостеречь от неопределённых связей. Но я вопрос свой задал не для дела. Хотел занять прогулку разговором, чтоб не брести в молчании неловком. Но раз шабак вам вынес предписанье, то лучше чётко следовать ему, тем более что пост немаловажный, возможно даже, и слегка секретный, вы занимаете в бухгалтерском отделе.

— Ой, да какой он там немаловажный, — Кун сделал кислую мину и продолжил с заметной обидой: — Сижу, бумажки перекладываю, данные пересчитываю по второму кругу, ищу ошибки. А ведь школу окончил с медалью и курсы бухгалтеров с лучшим рейтингом.

И тут шиноби понял, что с этим молодым человеком есть смысл поработать: «Я так и знал, что он амбициозен. «Медаль» и «рейтинг» — верные словечки, что всякий честолюбец произносит. И положением своим он явно недоволен».

— Но почему же вас за мной послали? Из бухгалтерии, а не из тайного отдела человека? — спрашивает шиноби.

— Не знаю, — без всякой живости отвечает Кун. — Заглянул к нам человек из секретного отдела, спросил у начальника, кто самый незанятой в отделе. Тот показал на меня: вон, дескать, сидит, ничего не делает. Ну, мне и предложили за вами сходить. Я и согласился. Мне прочитали инструкции, и я пошёл: вдруг ещё потом какие дела мне предложат по части тайных дел. Всё лучше, чем сидеть, счётами щёлкать весь день.

Нет, шиноби не поверил бы в такую историю… уж больно странно всё это было… если бы… воротничок рубахи Аарона Куна не был так застиран, рукава его сюртука не лоснились бы от старости, а у его чистых башмаков не была так стёрта подошва, и, в довершение ко всему, на кончиках его пальцев не темнели бы застарелые неотмываемые чернила. Если бы это был сотрудник шабака, он выглядел бы получше… Впрочем, всякое могло быть.

И, рассмотрев посыльного ещё раз как следует, Ратибор решает продолжить разговор.

— А вы женаты, друг мой? — интересуется он тоном как можно более проникновенным, заинтересованным. — Или, быть может, у вас есть человек, что сердцу мил?

— Да человек-то есть… И жениться я на ней хочу. Но в том то и дело, та женщина, на которой я хочу жениться, за меня идти не очень-то хочет, — отвечает ему писарь из бухгалтерии. — И я её понимаю. На моё жалование семью не прокормить.

— Вам нужен рост карьерный, — догадывается Свиньин.

— Хех, — невесело усмехается писарь. — Нужен-то он нужен, да как его добыть? — он пару секунд молчит. — Уж да, на жалование третьего писаря жить можно хорошо. Жениться можно. Угол снять. Кушать качественно. Да как третьим писарем стать, когда я шестой?

И тут Ратибор, видя, что его собеседник уже в нужной кондиции и, скорее всего, пренебрежёт наставлениями шабака, спрашивает у него:

— А чем отдел ваш занимается обычно? Это я интересуюсь в том смысле: а вдруг совет вам какой дам? Вы не смотрите, что я молод, я уже успел немного попутешествовать. Повидать всякого.

Аарон Кун смотрит на него… возможно, и с недоверием, но молодой человек явно надеется на совет, исходя из нелепой концепции: а вдруг… И потом, подумав и взвесив всё, наконец отвечает Свиньину:

— Оптимизацией, конечно. Мой начальник, третий писарь и я занимаемся оптимизацией расходов продовольствия. Сидим и пересчитываем пайки целыми днями. Урезаем их, урезаем… Экономим, в общем… Бухгалтерия… — и тут он вдруг всполошился, кажется, понял, что наговорил лишнего. — Только прошу вас, господин посланник, никому о том ни слова, что я вам сказал. Не знаю, тайна ли это, но меня предупредили, чтобы я не болтал вам лишнего…

— Об этом даже не волнуйтесь, — сразу заверил его Свиньин. А сам подумал: «С чего им экономить провиант? Из экономии простой или нехватки? — и тут он сразу вспоминает тех големов, что стоят на въезде в резиденцию. Они и вправду недоросшие и не очень упитанные. — Этот вопрос желательно проверить». И потом добавляет: — Я нем, как рыба в мутной речке.

Он хотел ещё что-то прибавить и развить тему о провианте, да, видно, Кун стал волноваться оттого, что разговорился, хотя на сей счёт его предупреждали, и пошёл быстрее, а вскоре они и дошли до резиденции.

Шиноби снова остался в фойе, а писарь поднялся по лестнице; но отсутствовал он едва ли пару минут, потом появился и, жестом приглашая Ратибора подняться, добавил и на словах:

— Господин посланник, вас уже ждут.

Теперь Свиньин, стуча своими деревянными сандалиями по каменному полу, идёт к лестнице, и стража безмолвно пропускает его.

Ну вот, кажется, юноша и добился своего; он в сопровождении Куна доходит по коридору с большими окнами до нужных дверей, у которых его ждут некие господа. Парочку из этих господ он видел с Бляхером, они из его свиты. Тут писарь из бухгалтерии говорит ему:

— Нужно подождать здесь.

Нужно — значит нужно. Ратибор отходит к окну и глядит на капли, что текут по стеклу и через кривую раму просачиваются на подоконник.

За этим занятием он провёл не менее получаса. Юноша ждал терпеливо, глядя, как уходят и приходят какие-то люди и как творится вокруг суета приготовлений. Наконец из дверей вышел сам Бляхер, не изменяющий себе в подборе гардероба: был он в новом красивом пиджаке, в «бабочке» и в красных, судя по всему, парадных спортивных штанах. Он сам подошёл к Свиньину и поздоровался:

— Шалом алейхем, дорогой посланник.

— И вам шалом алейхем, господин домоуправ, — поклонился ему шиноби.

— Всё готово, наши раввины час препирались из-за надписей на табличках, и только угроза сообщить об их поведении матушке хоть как-то вразумила их, — продолжил Бляхер; и тут он вдруг стал говорить тихо, едва ли не перешёл на шёпот; — Раввины, утверждённые нашей матушкой, уже сюда идут, — он тут делает паузу и потом продолжает, переходя с официального языка на язык простого общения. — Послушайте и поверьте, Свиньин, я как никто другой заинтересован в том, чтобы это всё побыстрее закончилось, понимаете меня? Чтобы вы как можно быстрее приняли решение по поводу того тела, что лежит у нас в морге, и уехали отсюда без всяких происшествий, — и он повторил: — Без происшествий. Я в этом заинтересован лично. Но, судя по всему, судя по подбору раввинов, не все здесь у нас хотят того же. В общем… Я прошу вас быть терпеливым и сдержанным и не принимать того, что будет происходить, на свой счёт.

— Простите, друг мой, — произнёс шиноби, — но, наверно, мне лучше наперёд узнать, что будет.

Бляхер быстро взглянул на двери и на господ, что столпились возле них, и заговорил всё так же тихо:

— Понимаете, молодой человек, уж так повелось, что в раввины идут люди… — он с сожалением покачал головой, — ну, скажем так, которые вряд ли смогли бы найти себя в каком-нибудь другом занятии. А для этого совета из всех наших раввинов отобрали самых что ни на есть… самых, так сказать… — он опять качает головой, — окрылённых верой. И я боюсь, как бы эти идиоты не довели дело до дипломатического казуса.

— Ах вот оно в чём дело, — стал догадываться шиноби.

— И главное, — продолжал управдом, — они даже не будут это делать осознанно, просто персоналии так подобраны… что эти анэнцефалы — и без всякого злого умысла, а исключительно из своих умственных способностей — доведут ситуацию до скандала, который ни мне, ни фамилии абсолютно не нужен.

И тут шиноби так захотелось, так захотелось спросить о том, кому же в этом славном доме нужен скандал, и он даже подумал, о каких силах могла бы идти речь, но у него всё-таки хватило выдержки не задавать лишних вопросов. И он спросил о другом:

— К чему же всё-таки я должен быть готов?

— Будьте готовы к ортодоксальной тупости и авраамическому хамству, — отвечал ему Бляхер как-то устало, — они будут вас дразнить, но вы же шиноби, а шиноби славятся сдержанностью; надеюсь, вы её продемонстрируете.

— Моей выдержки хватит, надеюсь, но мой статус позволит ли мне не ответить на выпады, что вы предрекаете ныне? — не был уверен молодой человек; и он напомнил домоуправу: — Я ведь здесь не себя представляю, а дом, что известен в веках.

— И всё-таки я прошу вас о сдержанности и, если вас это утешит, скажу вам, что мне и самому с этими… господами непросто приходится, — сказал Бляхер и, заметив, что один из помощников делает ему знаки, произнёс: — Кажется, явились… мудрецы… Да, кстати, зовите их «премудрыми» или «мудрецами», а лучше «господами экспертами»; они от слова «эксперт» просто млеют; вообще дебилам очень льстит, когда их почитают за умных, — он вздохнул так, как будто это ему сейчас нужно было предстать перед советом. — Пойдёмте.

В зале для заседаний, который был заставлен стульями самых разных типов и конструкций, возвышалась сцена, а на сцене стояли столы, задрапированные материей. А уже на самих столах стояли сложенные из бумаги таблички с красивыми буквами, и они гласили слева направо: первая «Раввин Менахем Пульковский праведный», вторая «Талмид хахам ребе Рене бен Абидор мудрый» и третья «Адмор Саав бен Израэль почтенный».

Всех этих прекрасных господ ещё не было за столами, а юноше один из помощников домоуправа уже указал место, где ему требовалось стоять на совете. Место было как раз перед столом, то есть господа раввины должны были сидеть на сцене, а он должен был стоять перед ними внизу. Ну, чтобы посланник Гурвицев, находясь в доме Эндельманов, знал своё место. И когда он занял своё место, как раз тогда и вышли три премудрых кровных господина. Да, их несложно было узнать по чёрным костюмам без галстуков, белым рубахам и большим мафтир-гитл (большие шляпы) на головах. Но не только шляпы говорили о том, что это очень, очень уважаемые представители истинного народа. В первую очередь об их высокоизбранности кричали их бороды. У всех у них были ухоженные, длинные и белоснежные бороды. И так те бороды белели, что некоторые злоязыкие уверяли, что их будто бы специально подкрашивали. Возможно, так и было… Ну, или бороды их были и вправду белы, как у людей, которым давно перевалило за сто лет. И шли эти господа весьма чинно, шли так, как будто несли свои белые бороды. Ведь длинная белоснежная борода говорила в первую очередь о том, что обладатель столь белой бороды имеет доступ к Эликсиру Бытия, то есть является представителем, так сказать, самых верхних слоёв самых сливок местного общества. Роста они были весьма разного: тот, что был высок и нескладен, следовал в середине, самый маленький и излишне подвижный шёл первым, последним же шёл среднего роста господин с некоторой кривизной в шее. Все они были важны от осознания значимости происходящего, но у всех у них в башмаках, как и положено, отсутствовали шнурки. Господа проследовали к столу и, разглядев надписи на табличках, остановились и начали что-то горячо, но негромко обсуждать. Но Ратибор, обладавший хорошим слухом, услышал длинную тираду, которую произнёс шедший последним; он, подёргивая склонённой набок головой, искренне недоумевал:

— А почему это он сидит в серёдке? Это чем же он так хорош? Или, может, он наш председатель? И кто же его назначил нашим председателем? Я? Я не назначал…

— А кто же должен сидеть в серёдке? — в свою очередь чуть обиженно интересовался самый высокий из совета. — Уж не вы ли, уважаемый? Не назначал он, видите ли… Вы хоть поглядите, какого я роста, прежде чем это спрашивать! Головой же нужно хоть как-то думать…

— Мудрейшие, — тут же предложил самый низкорослый из господ, — чтобы не было недопониманий, давайте я сяду в серединку, а таблички мы просто поменяем местами.

— Нет! — единодушно и почти хором отвечали ему остальные члены совета, а высокий добавил: — Куда вы-то лезете… Сидите, где вам написали.

И, пока спор не разгорелся, домоуправ Бляхер весьма энергично проследовал к сцене и безапелляционно заявил:

— Мудрейшие, регламент и рассадка утверждены нашей матушкой, прошу рассаживаться согласно надписям на табличках.

Тон его строг, и господа нехотя и бурча себе что-то под нос стали рассаживаться на свои утверждённые места. А Бляхер, проходя мимо шиноби на своё место, тихо, почти одними губами, прошептал:

— Ох и идиоты.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сорок вторая ⠀⠀

В общем, они расселись. Самый невысокий сел справа от юноши за табличкой «Адмор Саав бен Израэль почтенный», самый высокий уселся в середине за табличкой «Талмид хахам ребе Рене бен Абидор мудрый», а «Раввин Менахем Пульковский праведный» со своей чуть склонённой набок головой расположился слева. Им потребовалось ещё полминуты, чтобы как следует усесться на своих местах, свыкнуться с ними и сделать пару замечаний своим соседям. И, дождавшись пока члены совета наконец успокоятся, Бляхер вышел и, встав рядом со Свиньиным, сказал:

— Господа советники, позвольте вам представить полномочного посланника дома Гурвица, Ратибора Свиньина.

Юноша поклонился раввинам как можно более почтительно. Но его поклон остался незамеченным, так как мудрейшие оборачивались друг к другу, смотрели друг на друга недоумённо и задавали друг другу вопросы: «Что-что?», «Как он сказал?», «Вы это тоже слышали или мне показалось?», «Как его фамилия?». И им потребовалось секунд десять, чтобы понять, что никакой ошибки тут нет и что фамилия посланника…

— …и вправду Свиньин? Как это отвратительно! — говорит, подёргивая головой, праведный раввин слева. — Как вообще можно жить с такою фамилией? — на последних словах он кривится, как от чего-то мерзкого, что случайно обнаружил в своей тарелке.

— Как можно с такой фамилией заявляться сюда к нам?! — восклицает высокий мудрец талмид хахам (толкователь талмуда), что сидит в центре.

— Меня же сейчас стошнит от такой мерзости! — морщится тот, что сидит справа. Шиноби, стоящий перед сценой, видит только его голову в большой шляпе и плечи, но даже этого достаточно юноше, чтобы понять, какие моральные муки претерпевает почтенный адмор (наставник) Саав бен Израэль.

— Взываю к вам, мудрейший, — стал просить его высокий. — Не надо вот этого здесь… У нас был такой хороший обед.

— Держите себя в руках, брат мой, — поддержал высокого тот, что дёргал шляпой время от времени. — Нам всем тут нелегко.

— Хорошо, подержу, — нехотя согласился невысокий Саав бен Израэль и, кажется, откинулся на спинку стула, так как теперь шиноби видел лишь его шляпу; и уже из-под шляпы продолжал, — это какая-то насмешка над нами. Эти Гурвицы такие мерзавцы!

— И тут я вынужден с вами согласиться, мудрейший, — пару раз дёрнув головой от негодования, соглашается с ним праведный Менахем Пульковский. — Это не насмешка… Мало того, что они прислали нам его… мало того, что он гой… мало того, что он ещё и сопляк, так у него ещё и такая отвратная фамилия… Нет, мудрейшие, нет… Это не насмешка… Эти мерзавцы Гурвицы, прислав в наш святой дом вот такое… — он указал на молодого человека пальцем, — просто плюнули нам в наше праведное коллективное, так сказать, лицо.

И оба других члена совета почти в такт закачали своим мафтир-гитлами (шляпами): плюнули несомненно, несомненно, дорогой брат.

— О мудрейшие, — заговорил тут высокий, взглянув сначала на соседа справа, а потом на соседа слева, — думаю, нам нужно сейчас освежить свой дух после такого унижения хорошей молитвой, и полагаю, что для этого случая как раз подойдёт «Элокай нешама». Давайте я начну…

— Да, — сразу оживился Менахем Пульковский праведный, — эта молитва как раз подойдёт к такому случаю; она прекрасно вдыхает в человека жизнь после духовного упадка из-за ссоры с обнаглевшей женой, вот только почему это именно вы должны её читать, непонятно… Давайте лучше я начну её…

— А почему это вы? — удивился талмид хахам. — Вы, наверное, забыли, что это я сижу в центре, и я к тому же ещё и самый высокий среди собравшихся здесь мудрецов.

— Причём здесь это, премудрый? — возмутилась торчащая над столом шляпа бен Израэля праведного. — Что вы постоянно тычете нам под нос этот свой рост? А то, знаете ли… ну каждое слово у него про его рост, — негодовал невысокий раввин, — ну каждое слово! Ну, в самом-то деле… — шляпа качается от возмущения. — О, как он им гордится… мой рост такой… мой рост сякой… у вас просто пунктик на вашем росте… Поймите вы, дорогой мой духовный брат, рост — ещё не признак праведности, вот что я вам скажу… Не признак!

— Да? А что же тогда, по-вашему, признак праведности? — высокомерно посмеивался Рене бен Абидор мудрый. — Может быть, отсутствие роста? — и тут он «производит» довольно обидное для всех остальных членов совета: «Хе-хе-хе». И видя, как те глядя на него, багровеют от этого его звука, он победно заканчивает: — Нет, дорогие мои братья, молитву должен читать именно я! И только я!

Праведный Менахем Пульковский только развёл своими короткими ручками: ну вы видели это? Он просто издевается над нами!

«Мне кажется, совет не будет быстрым, — подумал шиноби. — Стою я здесь уже не первую минуту, а мне и слова вымолвить не удалось, буквально поздороваться не дали».

Но он был не один с такими мыслями; мудрое решение членов совета прочитать молитву оказалось последней каплей, что переполнила чашу терпения домоуправа. Он вскочил со своего стула в первом ряду и с красным лицом буквально кинулся к сцене, к столам, говоря при том весьма требовательно:

— Мудрейшие! Мудрейшие! Ну какие молитвы… Перед вами стоит гой, не нужно делиться с ним великими нашими таинствами, давайте уже переходить к делу.

— Но молитва только поспособствует любому делу! — попытался возразить ему возвышавшийся над всеми Рене бен Абидор мудрый. — Это же ясно даже гою, тем более что он всё равно ничего в ней не поймёт.

— Да, — сразу поддержал его Менахем Пульковский. — Тупой гой всё равно ничего не поймёт из нашего великого таинства. Пусть слушает, пока бельма не остекленеют.

— Мудрейшие! — тут требовательность в тоне Бляхера уже начала смещаться в сторону раздражения. — Матушка ждёт вашего решения. Приступайте к вопросам, а молитвы будете читать после того, как вынесете свой вердикт. Всё сделаете, отпустите посланника, сообщите своё мнение матушке, — тут он машет рукой, — а потом молитесь хоть до вечера, хоть до утра, — и, подытожив, домоуправ добавил очень и очень твёрдо: — Всё! Приступайте уже к делу, прошу вас.

— Ну, без молитвы — так без молитвы, — нехотя соглашается знаток талмуда Рене бен Абидор. И делает он это с таким видом, как будто хочет сказать: ну, пеняйте потом на себя, я умываю руки.

— Хоть это и оскорбительно, но мы вынуждены подчиниться, — развёл руками бен Израэль, — а кто будет первый задавать вопросы? — он косится на своего высокого соседа. — Или опять будем рассчитываться по росту?

— Вы! — чуть резковато рявкнул Бляхер. — Вот вы, уважаемый адмор, и начинайте, как положено, справа налево.

— Ну хорошо, хорошо, не нужно шуметь, уважаемый домоуправ, — тут же соглашается бен Израэль и чуть поднимается над столом. Теперь молодой человек видит его лицо полностью. А сам раввин, глядя на юношу, наконец задаёт ему первый вопрос: — Эй, гой, а как ты вообще можешь жить с такой отвратительной фамилией, я бы сказал, мерзкой фамилией? Я вот этого просто не понимаю… Как? Как ты ещё не удавился от такого позорного прозвища?

Тут Бляхер, который уже хотел было возвратиться на своё место, остановился, развернулся и напомнил уважаемому члену совета:

— Бен Израэль, я прошу вас, задавайте вопросы по существу?

— А это, что, не по существу? — подпрыгивает на стуле адмор Саав бен Израэль почтенный; он, кажется, возмущён. — Это и есть по существу. Я хочу понять, как можно жить в нашем счастливом мире с такой тошнотворной фамилией, я не понимаю, почему этого убийцу и негодяя с такой фамилией эти Гурвицы прислали в наш святой дом. Это они в насмешку или не в насмешку? Вот объясни мне, мерзавец, тебя в насмешку или не в насмешку прислали в наш дом?

— Это не в насмешку! — твёрдо отвечает за шиноби Бляхер.

— Но тогда почему прислали его? Что, во всём доме Гурвицев не нашлось нормального человека из представителей истинного народа? Почему нам прислали вот это? — не унимается адмор бен Израэль, показывая на юношу. — По-че-му?

Тут уже домоуправ не находит, что ответить, и тогда он жестом передаёт право говорить Свиньину: ну, попытайтесь вы.

— Мудрейшие, шалом алейхем, — начинает юноша и делает рукой вежливый и изысканный жест, который обычно неплохо помогает привлечь к себе внимание и даже расположить к себе собеседника, — пусть мирра в домах у вас пребудет вечно, пусть безмятежен будет каждый ваш шаббат. Сейчас я объясню…

— Стой! — почти взвизгнул Менахем Пульковский праведный. — Замолчи! Замолчи! Запрещаю тебе говорить! — при этом он пару раз дёрнул своей головой. И всякий, кто ещё не знал этого движения раввина, мог подумать, что таким образом Пульковский предлагает ему выйти и, может быть, даже «раз на раз». — Прекрати свои богомерзкие вирши. И что это ты машешь рукой, как синоби какой-то? Мы образованные люди, мы на такое не поведёмся.

— Да-да-да… — поддержал коллегу талмид хахам Рене бен Абидор мудрый. — Не нужно нам здесь твоих стихов, ты не одурачишь нас, мы знаем, что вы, хитрые гои, умеете околдовывать словами не хуже азазеля или этой подлой Лилит, — и он грозит юноше пальцем и прищуривается. — Мы видим тебя насквозь, хитрый гой!

— Это ещё одно оскорбление… — возмущается адмор Саав бен Израэль почтенный. — Он думает, что сможет нас одурачить, как гоев или каких-нибудь грязных людишек из низших сословий.

— Мудрейшие! — снова вступает в разговор Бляхер. — Он не хотел вас оскорбить, — и, уже обращаясь к шиноби, говорит негромко: — Прошу вас, посланник, не общайтесь с ними стихами; видите, их это сильно нервирует.

— Хорошо, — кивает ему Свиньин.

И домоуправ обращается к советникам:

— Мудрейшие, он будет говорить простым языком, как вы и хотели, и теперь ответит на вопрос раввина бен Израэля почтенного, почему уважаемый дом Гурвиц прислал нам именно его, — домоуправ оборачивается к Ратибору. — Посланник, прошу вас.

И Свиньин сразу начал:

— Секрета никакого в этом нет, — но Бляхер показывает ему рукой: без стихов, без стихов. И Ратибор перестраивается: — Я просто хорошо знал усопшего, так как, по воле случая, накладывал ему швы.

Такой, казалось бы, простой ответ был принят членами совета почему-то негативно.

— Какие ещё швы? — удивлялся Рене бен Абидор мудрый. — Уж не мнишь ли ты себя лекарем, гой?

— Что за дурак?! — пожимал плечами Саав бен Израэль, выглядывая из-за стола. — Гои должны собирать мидий в грязи, разводить саламандр в грязи, водить телеги по грязи и пить водку… тоже в грязи. А ты тут рассказываешь нам про какие-то швы!

— Ты, что же, мерзавец, — присоединился к расспросам раввин Менахем Пульковский праведный, — к прочим своим мерзостям ещё и читать умеешь, что ли?

— Да, умею, — коротко отвечал Свиньин — хотя мог бы сказать, что умеет ещё и писать, и всё это на двух языках, а ещё и в математике добрался до функций, ещё знаком с философией и литературой и отлично знает анатомию. Но молодой человек уже понял, что этими знаниями ему лучше не хвастаться, иначе он разозлит мудрейших ещё больше.

— И кто же это такой умный научил тебя читать? — едко интересовался Пульковский.

— Моя матушка состояла при городской библиотеке уборщицей, и там же ей был выделен угол, я с детства рос среди книг, — он мог бы добавить, что именно там, совсем ещё ребенком малым, он удивил умением читать своего первого сенсея.

— Ну, — тут уважаемый адмор бен Израэль вскочил со стула и воздел длань к потолку залы, — что я вам говорил?! Я всегда знал, что эти проклятые гои… они, как мокрицы, всегда влезут в самую узкую щель, — он с жаром изобразил, как мелкие гои настырно пробираются в какие-то щели, — протиснутся, проберутся, сволочи такие, и будут красть и красть нашу великую мудрость.

— Как это всё отвратительно, — качал головой в середине стола Рене бен Абидор мудрый. — Как это всё печально. Очень хочется помолиться после такого…

— Да, да, да, — сразу поддержали его другие уважаемые раввины, но только вот домоуправ был непреклонен:

— Мудрейшие, мудрейшие… После, молитвы после, а сейчас задавайте господину посланнику вопросы, прошу вас.

⠀⠀

⠀⠀ Глава сорок третья ⠀⠀

— Фамилия у тебя омерзительная, — начал раввин Пульковский, снова дёрнув головой, словно намекая: «пойдём выйдем», и продолжил: — А может, у тебя ещё есть какое-нибудь нечистое животное? Ну, например, собака.

— О мудрейший, — отвечал ему Ратибор, — у меня и дома-то нет, где же мне держать собаку?

— Вы слышали, — почему-то обрадовался, вскакивая со стула, адмор Саав бен Израэль почтенный. — Вы слышали, уважаемые, да? У него даже дома нет, — он стал указывать пальцем на юношу. — Ничего у тебя нет, ты голодранец! Бродяга! Но раз так, то почему эти Гурвицы прислали тебя, а не какого-нибудь благородного человека, человека с хорошей кровью или даже человека своей крови?

Вообще-то юный шиноби догадывался о причине выбора Гурвицев; он мог бы сказать правду, сказать, что Гурвицы прислали шиноби, потому что дело это было очень рискованное, и кровного представителя Гурвицев Эндельманы могли попросту взять в заложники или в конце концов… убить. Но юноша был не по годам умён и понимал, что такой ответ только раззадорит мудрейших. Кому понравится, чтобы его, прямо вот так вот в лицо, стали подозревать в подлом вероломстве. И потому он тут же придумал свою версию:

— По безопасным дорогам ехать от резиденции Гурвицев до вашей резиденции восемь дней; меня же послали, потому что торопились, и я через хляби добрался до вас всего за три. Ведь дело, господа эксперты, не терпит отлагательств, а дорога была и вправду опасна, мой наставник, например, получил ранение в дороге, и мне пришлось продолжить путь в одиночку. Мои работодатели сочли, что рисковать благородным человеком и спешить нельзя, поэтому послали меня и моего наставника.

Кажется, это объяснение устроило мудрейших, а Бляхер ещё и добавил к нему:

— Мы проверили эту информацию, господ посланников и вправду было двое, и старший из них действительно получил ранение в пути. Нам это известно доподлинно.

Это как-то снизило накал, и бен Израэль почтенный снова спрятался за столом, оставив на виду одну шляпу, и тогда продолжение заседания взял на себя талмид хахам ребе Рене бен Абидор, которого не зря прозывали мудрым:

— Послушай, гой, а известно ли тебе настоящее имя Господа нашего? Может быть, ты слышал что-то об этом?

— Ну, откуда же мне знать святую тайну? — ответил ему юноша, нисколько не смутившись этим вопросом. — Сказано, что смертным не дано знать имя Всевышнего.

Верно, верно… Мудрецы молчали, но кивали шляпами. И тогда бен Абидор мудрый продолжал:

— А вот говорят, что на земле триста лет назад объявился не истинный мошиах (мессия), а пришли два бога, один из которых был пузат, а другой рогат? Что ты об этом знаешь?

— А, так это всем известная ересь про Молоха и Маммону, которые пришли вместо избранного Господом, — сразу вспомнил юноша. — Это, конечно же, придумали нечестивцы, хулители и еретики, ибо триста лет назад на земле появился истинный мошиах, имени которого гоям не сообщили, поэтому я его и не знаю.

И тут заговорил раввин Менахем Пульковский праведный, притом на этот раз он головой не дёргал, а держал её уверенно:

— А веришь ли ты в это… как его… ну, в это… — он даже пощёлкал пальцами, вспоминая название, и немного стал раздражаться от того, что никто из присутствующих, и особенно глупый гой, не может помочь ему вспомнить нужное слово, — ну, это же… Балда, ты, что, не знаешь?.. Чего ты смотришь на меня… Ну, вспоминай… такая волшебная сила… что якобы была у людей до прихода мошиаха. Ну… Ну же…

— Может быть… электричество? — робко предположил юноша.

— Ну конечно, электричество! — теперь раввин не удержался и всё-таки дёрнул головой. — Господи, ну каких дураков нам присылают, ничего не знают… Ну, отвечай, веришь ли ты в эти бредни про электричество и про порох?

— Нет, конечно, — шиноби покачал головой. — Это всё сказки для глупых мечтателей.

— Ну конечно же, идиот, конечно же… Это сказки для вас, для гоев, — радостно подтвердил его предположение Пульковский.

И тут Ратибор Свиньин подумал, что уже устал от этого всего; он даже оглянулся назад, чтобы посмотреть, сколько тут людей в зале. И понял, что кроме Бляхера и четырёх его помощников, что сидят вокруг него, больше на совет никого не пригласили. И тогда он вспомнил про свой вакидзаси, вспомнил — и улыбнулся. Он зачем-то представил, как запрыгивает на сцену к этим мудрым господам и… убивает их всех, обдуманно и быстро, главное потом — спрыгнуть вниз и не дать Бляхеру и его людям выбежать из зала. Он был уверен, что у него всё получится, и, скорее всего, он потом успеет добраться до ограды усадьбы; прежде, конечно, нужно будет забрать копьё и торбу из домика. И тогда… И тогда он уйдёт в болота, где ни големы, ни стража Эндельманов его уже не найдёт.

Да, это был интересный план, вот только… Работодатель его прислал сюда вовсе не для этого. И за подобные экспромты уж точно не заплатит.

— Вы поглядите на него! — возмутился адмор Саав бен Израэль почтенный, опять вставая со стула. — Стоит сволочь, улыбается. Это ты над нами, что ли, улыбаешься? — он стал заглядывать под шляпы своим коллегам. — Вы видели? Нет, ну вы видели эту его довольную морду? Чего он смеётся? Чего ему смешно? Мы здесь цирк? Или что?

Кажется, два других члена совета разделяют негодование уважаемого раввина. Они согласно кивают головами: и вправду, чего это он улыбается? Гоям нельзя улыбаться.

И тут снова вмешивается в дело домоуправ; он подходит к молодому человеку и говорит:

— Мудрейшие, мудрейшие… Прошу вас успокоиться, — и, видя, что те его слушают, он продолжает: — Из очень насыщенного общения нам теперь понятно, почему уважаемый дом Гурвиц прислал в лице господина Свиньина своего посланника. Почему не прислал кровных и уважаемых членов своего дома? Только из-за опасностей, что таят наши дороги. Почему именно этого молодого человека? Так потому, что он лично знал усопшего и сможет его опознать. А также потому, что посланник имеет представление о медицине и должен будет осмотреть тело, вынести диагноз и подписать акт. В общем, все эти ответы зафиксированы стенограммой заседания, и вам нужно будет её подписать.

— Но подождите! У нас ещё есть вопросы к этому мерзавцу! — начал было возмущаться знаток талмуда бен Абидор мудрый.

— Мудрейшие! — воскликнул Бляхер. — Матушка ждёт вашего вердикта, прошу вас о том не забывать. А если у вас есть к уважаемому посланнику вопросы, то вам придётся их задавать в неформальной обстановке. Всё, — он закончил и повернулся к своему стенографисту: — Расшифруй стенограмму, и к мудрейшим её на подпись.

Сам же управдом взял юношу под руку и повёл его к выходу.

— Я просто вами восхищаюсь. У вас стальные нервы! — они вышли из зала, и он продолжил: — Сегодня же вечером буду у нашей матушки, она вправит этим мудрецам мозги, я почти уверен, что ответ вам будет дан если не завтра, то уже послезавтра. Прощайте, господин посланник.

Ратибор остался в коридорах совсем без присмотра. Ему очень хотелось произвести здесь небольшую разведку, осмотреть помещения и коридоры верхней части дворца; в этажи, что находятся под землёй, он попасть даже и не надеялся. А тут, наверху, можно было бы и походить немного, пока его не поймают и не выставят из здания, но очень уж он устал за непростой сегодняшний день, и он, стуча своими деревянными сандалиями по старым паркетам, пошёл к лестнице.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀