"Фантастика 2026-7". Компиляция. Книги 1-21

Глава 1. Билет в Радоград

Белые Воды, небольшая деревенька, расположенная неподалёку от Радограда, в нескольких вёрстах выше по течению Радони, была наполнена чужаками.

Весть о скором походе князя Владимира стремительно разнеслась по окрестностям, и жители прибрежных рыбацких поселений, опасаясь возможного разорения и бедствий, которые могла принести осада, спешили укрыться за стенами столицы. Преодолев часть пути, они останавливались на ночлег здесь, на берегу великой реки.

В селе было всего две улицы, уставленных покосившимися рыбацкими хатами. Ничем не примечательная деревушка, коих в этих местах было неисчислимое множество.

Но всё-таки имелась в Белых Водах одна особенность. На южной оконечности, прямо у берега размещалось потемневшее от сырости бревенчатое двухуровневое здание. День и ночь оно было наполнено людьми, а гомон, исходящий оттуда, заставлял местных недовольно морщиться.

То строение было трактиром. Причём не простым, а единственным питейным заведением на несколько вёрст вокруг. Хозяин, Евлампий, совершенно лысый коротконогий мужичок с пышными рыжими усами, кончики которых он старательно подкручивал для солидности, изготавливал отменное хлебное вино. Настолько крепкое, что одной бутылки хватало, чтобы допьяна напоить троих взрослых мужиков. Да так, что на следующий день они не смогли бы вспомнить семь заветов Владыки, даже если бы он сам явился и спросил их.

На улице собирались синие зимние сумерки. Дым печей в покрытых щепой беловодских хатах стелился тонкими струйками вниз, на землю. Мороз разогнал селян по тёплым избам. По обеим беловодским улицам, сопровождаемые собачьим лаем, скрипя сапогами на снегу, от хаты к хате шатались пришлые, тщетно надеясь на то, что кто-то пустит их переночевать.

Те же, кому не повезло, направлялись прямиком в евлампиев трактир. Там, в отличие от спящей деревни, кипела жизнь. В набитом битком заведении незнакомые ещё час назад люди вместе пили и пели, дрались и братались.

Внутрь кабака вела криво висящая на единственной петле деревянная дверь. Чтобы пройти сквозь неё, путникам требовалось подняться по скрипящим ступеням крыльца. Настолько зассаного загулявшими выпивохами, что всё оно покрылось скользким жёлтым льдом, создававшим немалую опасность для неосторожных посетителей заведения.

В просторном зале было гораздо уютнее, хоть и не менее грязно. Грубо сбитые деревянные столы размещались один около другого, занимая весь первый этаж. Единственным источником света и тепла, кроме нескольких тусклых свечей, служил старый очаг, расположенный у стены. Потому всё помещение было наполнено длинными, причудливо извивающимися тенями, которые, подобно змеям, ползали по полу и стенам.

Здесь было шумно и многолюдно. Все столы были заняты компаниями людей, которые, в большинстве случаев, познакомились только что. Густой запах мочи, перегара и блевоты висел в воздухе. Довольный Евлампий на своих коротких, козлиных ногах едва успевал разносить кувшины с хлебным вином и медовухой, ловко лавируя между заполонившими помещение пьяными людьми.

Антон сидел в дальнем углу, и его стол, самый маленький, рассчитанный на двоих, был занят им одним. Мужчине не требовалась компания, ведь он не пил.

Антон вышел на охоту.

Он был молод, не старше тридцати лет. Многие могли бы назвать его красивым. Серо-голубые глаза. Темные волосы. Прямой острый нос. Тонкие, но не слишком, губы. Все хорошо, но впечатление портил протянувшийся под подбородком от уха до уха, бледно-розовый, судя по всему, едва успевший зажить, шрам. Впрочем, Антон старательно скрывал его, постоянно поправляя ворот выцветшего грязно-коричневого плаща.

Мужчина выбрал место в углу не спроста. Отсюда ему был хорошо виден весь зал. Многие прибывали в Белые Воды, надеясь укрыться за стенами Радограда и брали с собой все свои пожитки. Антон внимательно высматривал и выслушивал тех, кто во хмелю начинал болтать об имеющихся у него деньгах или, того лучше, доставал их и хвастал перед новыми знакомыми. Заметив такого человека, внимательный наблюдатель дожидался, пока тот выйдет на улицу справить нужду, где бил его по голове и обирал до нитки.

Грабитель прибыл сюда недавно с земель на левом берегу Радони и за последние дни уже успел заработать таким образом кое-что значимое. Но в любом деле не обходится без накладок. Двое пьянчуг, лишившихся чувств при помощи Антона, прошлой ночью замерзли насмерть и тем самым привлекли к его промыслу излишнее внимание.

Евлампий уже начал подозрительно коситься на гостя – уже который день сидит один, не пьёт. Выходит за посетителями на улицу.

“Эх, хорошая кормушка, да придётся, видать, скоро бросить её”, – печально думал черноволосый, внимательно глядя по сторонам.

Сегодня Антону не везло. То ли пьяных недоумков стало меньше, то ли все, кто имел при себе деньги уже были в Радограде – ни одной подходящей жертвы в зале не было. Мужчина откровенно скучал. Чтобы не уснуть, он слушал разговоры сидящих вокруг выпивох. Почти все они говорили о столице и о войне.

– Как в кольцо город возьмут – пойдут дружинники в разгул! В осаде-то особо делать нечего. Сиди да жди! Вот тогда держись и Засень, и Белолипица, и прочие деревни! – со знанием дела рассказывал собутыльникам щуплый, носатый и очень рябой мужичок за столом справа. – У нас в Полужье, как узнали, что Владимир идёт с войском – сразу поняли: надо в Радоград бежать!

– Нужен ты там больно, Лёшка, – махнул рукой сидящий напротив мужчина преклонных лет, совершенно беззубый. – Коли все из соседних сёл туда набьются, – что они там жрать-то будут? В столице ни полей, ни скота – пусто. Видал я уже тех, кто от ворот поворот получил. Назад идут! Тут же, за этим столом сидели.

Товарищи согласно закивали, поддерживая слова старичка.

– За других не знаю. А меня возьмут! – надулся рябой Лёшка и подбоченился. – В этом уж будьте уверены!

Сидящие рядом пьянчуги засмеялись, глядя на петушащегося собутыльника. Тот обиженно насупился.

– Чего ржёте, как кони? Чего смешного?

– Так ты, выходит, барин?

– Важный человек с нами за столом! Его куда хошь – везде пустят!

– Может, расскажешь, каково боярынь трахать? Небось цветами пахнут? А то от наших баб за вёрсту рыбой несёт!

– Ты, может, и вовсе княжеского роду? – хохоча, добавил старичок, расплескав пойло по столу.

Лешка нахмурился.

– У вас, олухов, ума не хватает ни на что, кроме как ржать. Чисто ослы!

Мужики, не обращая на его слова внимания, продолжали глумиться.

– Я тебе вот что скажу: с твоим рылом тебя не то что за стены не пустят – как придёшь к воротам, стража развернёт, да как даст коленом под зад! Так ты обратно до Полужья не дойдёшь, а кубарем докатишься!

Рябой, разозлившись, встал. От выпитого его слегка покачивало.

– Да что вы, бестолочи, несёте?! – возмущённо вскричал он. – Я вас тут пою весь вечер, а вы надо мной потешаться удумали?!

Больше ничего не сказав, Лёшка с обиженной миной собрал в охапку несколько оставшихся бутылей и, отодвинув лавку, вышел из-за стола.

– Дружище, погоди, ты чего! – раздались за его спиной крики приятелей, расстроенных концом халявной попойки.

Но тот уже не слушал. Замерев, он пьяным взглядом осмотрел помещение, ища, куда бы присесть. Мест в зале не было, и потому рябой, завидев свободный табурет у стола Антона, уверенно двинулся в его сторону.

– Здорова! – Лёшка грузно плюхнулся на сиденье, звякнув бутылями. – Я присяду. Место ж не казённое?

Не замечая недоумённого взгляда мужчины, он выставил перед его носом своё питьё. Бывшие собутыльники, окончательно скиснув, с завистью глядели на нового счастливца.

– Меня Алексеем звать.

Он протянул Антону грязную руку. Тот молча перевёл взгляд с его лица на ладонь, но не шелохнулся. Подержав её на весу несколько мгновений, Лёшка понял, что рукопожатия не будет, и спрятал руки под стол.

– Ты угощайся, – он не оставлял попыток завязать разговор.

Черноволосый продолжал молчать, исподлобья разглядывая незваного гостя.

– А ты, значит, болтать не любишь! – Лёшка плеснул мёда в грязный деревянный стакан. – Это и неплохо. Всё лучше, чем языком чесать, коли Владыка ума не дал!

Он искоса поглядел на прежнее место, снова налил себе и, задумавшись, взял кружку Антона наполнив и её.

Молча осушил.

Поглядел по сторонам.

Постучал пальцами по крышке стола.

Вопреки его словам, было видно – хмель, обильно залитый внутрь мужчины, требовал хоть какого разговора.

– Слушай, ты, может, немой, а? Так давай я тебя к дочке своей свожу, Аглаюшке. Она у меня целительница, хвори какие хошь лечит!

Антон не проронил ни слова. Сосед без устали подливал себе пойло и всё больше пьянел.

– От матери передалось ей, прими её Владыка… Хорошая была баба, да вепрь ей брюхо вспорол! Эх, говорил я – не ходи в лес в гру́дне…

Вспомнив жену, Лёшка подпер щёку рукой и задумчиво поглядел в тёмное, покрытое морозными узорами окно. На его глаза навернулись слёзы. Пауза затягивалась. Рябой явно потерял нить повествования.

– Дочка. Целительница, – сухо напомнил Антон.

Рябой, ничуть не удивившись, что немой, по его мнению человек вдруг заговорил, кивнул.

– Да. Так вот, дочка у меня – целительница. Да еще какая! Лучшая в округе. Все к ней идут – кто с заиканием, кто с животом. Так она, – Лёшка наклонился к собеседнику и заговорщицки прошептал, – даже мужицкие хвори лечит! Руки только поверх причинного места наложит – и всё, готово, стоит как у молодого! Она ещё как родилась – старухи сказали: будет врачевать. У неё вот тут… – носатый расстегнул рубаху и оголил грудь, – пятно родимое. Добрига. Как есть добрига! Круглое, а внутри – на четыре части поделено. С-самые, ик, сильные ворожеи таким з-знаком от-отмечены.

Рябой сделал несколько глотков, пытаясь унять разыгравшуюся икоту. Но та никак не желала уходить.

– Эти, – Лёшка махнул рукой в сторону соседнего стола, – ик… олухи, не знают… В Рад-оград целителей всех б-берут. И нас, ик, п-пустят.

Выпивоха попытался снова наполнить стакан, но, потеряв равновесие, уронил бутыль на пол.

– Вот же с-сука! – выругался он, запинаясь.

Мужичок наклонился, намереваясь собрать осколки, но не удержался и рухнул со стула. Тут же, на своих коротких ногах, подбежал Евлампий. Грозно потрясая пышными рыжими усами, хозяин трактира заорал:

– Ты, пёсий сын, по что посуду бьёшь?! Кто платить будет?!

Антон встал из-за стола и, подойдя к трактирщику, вложил несколько медяков в его пухлую ладонь. Евлампий, покряхтев для виду, ретировался.

Новый знакомец присел рядом с валяющимся под столом Лёшкой. Тот почти спал. Мужчина ладонью похлопал его по небритым щекам, желая привести в чувство. Рябой недовольно замычал, просыпаясь.

– Ты где ночуешь?

– Чё… ик… Чего? – Лёшка стеклянными глазами уставился на сидящего перед ним Антона.

– С дочкой где остановились? В деревне? – с нажимом повторил тот.

Мгновение подумав, рябой отрицательно покачал головой.

– Ик… т-тут, – он ткнул пальцем наверх. – На втором этаже.

– Тогда пошли.

– К-куда?

– От немоты меня будете лечить.

Новый знакомец резким движением поднял пьянчужку за шиворот и, не обращая внимания на его мычание и невнятные возражения, поволок к лестнице.

***

Второй этаж трактира, на который вели старые, скрипучие ступени, был отведён под ночлег.

Двери в десяток небольших, бедно обставленных комнатушек, больше похожих на загоны для скота, чем на спальни, располагались по обеим сторонам от разбитого тёмного коридора, пол которого был покрыт затёртыми, гнилыми досками.

В былые времена всё здесь выглядело куда лучше. Путники, в том числе купцы, следующие по Радони из Каменца в Радоград, часто останавливались в трактире Евлампия, желая выспаться под крышей впервые за долгие дни пути. С прекращением торговли между княжествами, помещения опустели и долгое время никто не пользовался ими.

Но последние несколько дней снова наполнили беловодский постоялый двор жизнью. Усатый хозяин бойко сдавал номера путникам, зарабатывая на этом немалые деньги. У Лёшки, как понял Антон, монеты водились, раз смог позволить себе остановиться тут, а не просить места в хлеву у какого-нибудь крестьянина.

Подхватив случайного знакомого под руку, черноволосый затащил его на второй этаж. Рябой уже не разговаривал, лишь изредка икая себе под нос.

Иногда он бормотал что-то нечленораздельное, начиная то плакать, то смеяться, и не переставал лить слюни на грязный пол.

– Где твоя дверь? – прислонив безвольное тело к обшарпанной стене, спросил Антон.

Не поднимая опущенной головы, Лёшка неловко махнул рукой в дальний конец прохода.

– Т-там. Ик, пос… Последняя сп… Справа-а, – промямлил он, заикаясь и булькая.

Поглядев в конец коридора, Антон снова взвалил обмякшее туловище на плечи и поволок его к нужной комнате.

Подойдя, он ногой, обутой в кожаный сапог, попытался открыть створку, ударив по ней.

Заперто. Перехватив Лёшку, он высвободил руку и громко постучал.

– Кто там? – раздался из-за двери девичий голос. – Папа, это ты?

– Яяяя! – проревел пьянчужка. – Ключ! В карм-ане.

Антон ловким, отточенным движением запустил пальцы в складки его одежды и через мгновение достал оттуда старый железный ключ. С металлическим лязгом замок открылся, и мужчина новым ударом ноги распахнул дверь.

Комнатка была маленькой и неопрятной. Похожие на мусор тряпки покрывали собой стоявшие внутри дощатые настилы, которые хозяин, вероятно, описывал, как удобные кровати, сдавая незадачливым путникам втридорога. У стены горел крохотный очаг. Потолок был совершенно чёрен и закопчён. Тяжёлый смрад витал в воздухе. Запахи гари, сырости, тлена и мочи сливались в отвратительную, тошнотворную смесь.

На одном из топчанов, слева от двери, лежала девушка. Её светлые кудри, длинные и волнистые, были разбросаны по рваным тряпкам, которыми хозяйственный Евлампий накрыл твёрдые доски.

Одеяние Лёшкиной дочери, старое и поношенное, всё же не могло скрыть её красоты. Прямой, аккуратный нос, покрытый веснушками. Высокие скулы, чувственные алые губы. Вся она выглядела чем-то инородным в этом сосредоточении смрада и убожества.

– Кто ты? – Аглая удивлённо распахнула большие голубые глаза, увидев незнакомого человека. Голос её был чистым и приятным, в меру высоким, очень нежным.

Антон молча, ничего не говоря, бросил мужчину на загаженный пол и закрыл за собой дверь на ключ. Затем, переступив через хрипящее тело, основательно, по-хозяйски осмотрел комнату, задержав взгляд на юной красавице.

– Вот те на! Хорошенькая, – цокнув языком, оценил он. – Ты и правда дочь этого урода?

Аглая неуверенно кивнула, настороженно глядя на гостя. Черноволосый недоверчиво покачал головой.

– Верится с трудом! Сдаётся мне, любительницу в грудене расхаживать по кабаньим местам трахал не только он.

Девушка, упершись руками в убогое ложе, приподнялась, подтянув ноги.

– Калека, что ли? – удивился мужчина. – Других лечишь, а себя не смогла?

– Природа даёт силу, но может и взамен что-то взять, – кротко ответила она, испуганно вжавшись в угол.

– Понятно, – без интереса бросил Антон.

Он прошёлся по комнате, рукой переворачивая тряпьё. В углу стояло несколько корзин и небольшие деревянные санки.

– На этом он тебя тащит? – поинтересовался мужчина, указывая на них пальцем.

Девушка не ответила.

– Я вижу, что ты плохой человек, – полушёпотом произнесла она. – Весь чёрен внутри, как зола. Вижу кровь на твоих руках! И смерть рядом с тобой.

– Боишься? – не оборачиваясь, гость продолжал разворачивать пожитки в поисках денег. – Правильно, бойся.

– Ты душегуб, – она натянула тряпку, служившую ей одеялом, до самого подбородка. – Бери, что тебе надо, и уходи!

Сквозь пол в комнату проникал шум. Пьяные крики и ругань с первого этажа звучали тут почти так же громко, как и внизу.

– Не хочу тебя расстраивать, но у меня другие планы, – усмехнувшись, ответил мужчина. – Видишь ли, я тут задержался. Ремесло, которым я кормлюсь, требует, чтобы вокруг было много людей, а таких мест, куда я мог бы податься, не так уж много. Особенно сейчас.

Антон нашёл в одной из корзин аккуратно спрятанный кожаный мешочек с монетами. Заглянув внутрь, он довольно усмехнулся и спрятал деньги за пазуху.

– Твой батюшка, – он кивнул на храпящего на полу Лёшку, – человечишко так себе, дрянной. Пьянь. Чешет что ни попадя. Но в одном он прав – надо идти в Радоград. Вот где раздолье! Только просто так мне туда не попасть.

– Что ты задумал? – испуганно спросила девушка.

Антон, закончив обыск, сделал несколько шагов и сел на топчан рядом с ней. Аглая опасливо съёжилась. Улыбнувшись, мужчина медленно провёл рукой по её ноге, спрятанной под одеялом.

– Как что? – удивился он непонятливости Лёшкиной дочери. – Пойдём в Радоград!

– Пойдём? – дрожа всем телом, переспросила она.

– Да, без тебя меня вряд ли пустят, а с тобой – вполне возможно! Ты ж знахарка, такие там нужны, особенно во время осады. – И, прищурившись, он, пристально глядя в её глаза, спросил: – Это ведь правда? Ты ж целительница?

Резким движением Антон бросился вперёд и, зажав одной рукой рот Аглаи, второй разорвал на её груди рубаху. На её нежной, почти белой коже было родимое пятно. Тёмно-коричневое, круглое, будто разделённое внутри на четыре части. Вылитая добрига.

– Надо же, не соврал, – ухмыльнулся черноволосый и отнял ладонь от лица девушки. – Я такую уже видел. На спине у бабы одной. В деревеньке на берегу Зыти живёт. Жила. Точнее сказать. Тоже ворожея. Раны врачевала. Так же как и ты – у всех лечила, а у себя, как нужда появилась, залечить не смогла.

Аглая громко закричала. Голос утонул в наполнявшем комнату шуме. Мужчина сильно, наотмашь, ударил девушку по лицу, разбив губу. По аккуратному подбородку побежала тонкая алая струйка.

– Заткнись, сука, – сквозь зубы процедил он. – Будешь орать – зарежу!

Она, хныча, вытерла кровь с лица.

– Ты заберёшь меня? А как же отец? Он догонит! Он найдёт нас! Найдёт и убьёт тебя за то, что похитил меня!

Антон спокойно перевёл взгляд на храпящего у двери Лёшку. Тяжело вздохнув, покачивая головой, кивнул.

– Ты права. Догонит. Ему-то, налегке, будет быстрее, чем мне с тобой, калекой. Посему, придётся отца твоего что?.. – он весело подмигнул оцепеневшей девушке. – Правильно, убить.

Ничего более не говоря, мужчина быстро встал и, сделав пару шагов, опустился на корточки над неподвижным телом.

– Нет, не надо! – взмолилась Аглая.

Мужчина откинул полы плаща и, вынув оттуда кривой нож, одной рукой поднял голову Лёшки за волосы, а второй не спеша перерезал ему горло. На пол полился бурый поток.

Отец Аглаи захрипел.

Стянув с соседнего топчана тряпку, убийца подоткнул её под издающую булькающие звуки глотку. Не хватало ещё, чтобы кровь, просочившись сквозь хилый потолок, начала капать на головы сидящих внизу людей.

– Ну вот и всё. Теперь, наверно, не догонит! Как считаешь?

Дочь, вытаращив от ужаса глаза, снова закричала.

– Папа! Папочка! Зачем ты это сделал?

Вытерев лезвие об одежду убитого, Антон снова врезал ей по лицу. На этот раз кулаком.

Сознание Аглаи помутилось. От тяжелого удара она почти лишилась чувств. Красивая головка безвольно опустилась на грудь.

– Я кому сказал заткнуться? С первого раза не понимаешь?

Поднявшись, Антон снова осмотрел комнату. Завидев на столе остатки хлеба и вяленой рыбы, сев на табурет, принялся жевать.

– Я, я не пойду с тобой… – донёсся из угла едва слышный голос.

Девушка постепенно приходила в себя. Убийца не реагировал.

– Я не буду молчать. Я закричу и расскажу кто ты! Душегуб, а не мой отец! Тебя посадят на кол. Или сожгут!

Мужчина оттолкнул еду. Медленно шевеля челюстями, он молча подпёр небритую щеку рукой, задумавшись над её словами.

– Опять ты права! – заключил он. – Хорошие мысли мне подкидываешь. Прям как сообщник!

Обернувшись, Антон нашел глазами очаг. Присев перед огнем, он подкинул туда несколько поленьев. Затем снова достал нож и аккуратно положил его в огонь. Пламя принялось облизывать клинок, постепенно раскаляя его.

– Проблему с твоим длинным языком мы решим. —хищно улыбаясь, произнес мужчина, не моргая глядя на красные всполохи. – Для этого, правда, потребуется кое-что. Вряд ли тебе понравится, но, поверь, я мастер в этом. Лучше меня никто не сделает. Первое правило: лезвие должно быть раскаленным, чтобы жертва не истекла кровью. Поэтому подождем. А пока…

Он встал и сделал несколько шагов к онемевшей от ужаса Аглае. Резким движением стянул с нее одеяло. Руки девушки будто перестали слушаться, она не могла сопротивляться.

Осмотрев лежащую перед ним пленницу, едва укрытую разорванной рубашкой, Антон плотоядно причмокнул.

– А пока – зачем тратить время, когда можно провести его приятно? У нас вся ночь впереди!

Юная целительница издала пронзительный вопль. Шум пьяного разгула поглотил её крик.

Глава 2. Красные двери

Лёд у Нижнего пятака перед лестницей к Бирюзовым воротам Радограда кишел людьми. Казалось, даже чайки в летнее время не столь многочисленны, как беженцы, выстроившиеся в этот морозный полдень в очередь, желая попасть внутрь.

На вёрсты по течению реки и против него тянулись вереницы людей. Те, кто стоял впереди, уже провели в ожидании больше суток. Те же, кто только подошёл, сомневались, что им вообще удастся подняться наверх.

Вдоль человеческих рядов, верхом на лошадях, разъезжали глашатаи:

– Проход в город дозволен только целителям, повитухам и зодчим! Те, кто не является оными или не может подтвердить, что является оными, – уходите, не занимайте места! В столицу вы допущены не будете!

Однако люди не слушали. Каждый надеялся, что ему повезёт, когда он доберётся до стражи у ворот. Досмотрщик либо смилостивится, либо удастся что-то всучить ему, чтобы пропустил за стены. Или, на худой конец, получится попросту соврать, будто пришедший является строителем, и никто не сможет разоблачить обман.

Крики и шум висели над рекой, подобно туче мошкары в тёплый летний день.

Мужчины и женщины ругались, выясняя, кто пришёл раньше. Дети, в том числе и младенцы, истошно вопили, замерзнув и проголодавшись. Бесчисленное множество кострищ окаймляло эти живые, гудящие, чёрно-серые человеческие ленты. Путники, стоявшие тут с вечера, разжигали их, чтобы погреться ночью, а утром снова занять своё место.

Охрана у ворот досматривала людей без перерыва, круглые сутки. Но как бы она ни старалась делать свою работу быстрее – поток желающих попасть в столицу не ослабевал.

Князь запретил использовать подъёмные платформы для доставки беженцев. Было велено с их помощью поднимать наверх только грузы и скот. Людям осталась лишь каменная лестница, вырубленная прямо в скале. Она была настолько узкой, что в ряд могли пройти не более двух человек. Потому, медленно передвигаясь по ней, справа к скале жались те, кто ещё имел надежду на пристанище за городскими укреплениями, а слева спускались другие, уже потерявшие её.

В голове очереди, почти у самых Бирюзовых ворот, закутавшись в плащ, стоял Антон, сосредоточенно глядя вперёд. Прямо перед ним, на ступенях, находились сани, которые он, потратив все силы, затащил на лестницу самостоятельно. Сейчас мужчина бдительно следил за ними, чтобы, не приведи Владыка, полозья не соскользнули с крутого склона вниз.

На санях, под грязными, рваными одеялами, полулежала Аглая. Лица её невозможно было разглядеть из-за тряпок, которыми накрыл её Антон. Девушка не шевелилась, и со стороны могло показаться, что мужчина везёт с собой мёртвое тело. На самом деле он предусмотрительно привязал пленницу, полностью лишив её возможности пошевелиться.

Очередь понемногу двигалась. Черноволосый подтаскивал сани всё ближе и ближе к Верхнему пятаку. Уже можно было разглядеть стражников, бдительно досматривавших пришлых. До ушей доносились их сердитые голоса:

– Нельзя бутылки! Выбрасывай!

– С собакой ходу нет, проваливай!

– Ты не похож на целителя. Иди отсюда!

Стража была не слишком приветлива. До неё оставалось не более двух десятков человек.

– Первое, что сделаю, когда пройду, – напьюсь. Вымерз как сука! – недовольно произнёс Антон.

Время тянулось медленно. Один за другим желающие подходили к воротам. Вскоре перед черноволосым осталось десять человек. Он наклонился к Аглае и, приподняв тряпки с её лица, заглянул в полные ужаса глаза.

После ночи, проведённой в беловодском трактире, и всего пережитого там, рассудок девушки помутился. За несколько дней в пути она не съела ни крошки, что не удивляло её пленителя – Антон мог представить, как больно ей было бы сейчас что-либо поместить в рот. Чтобы хоть как-то поддерживать в целительнице жизнь, он насильно заливал ей в глотку крепкое пойло, купленное у Евлампия за деньги убиенного Лёшки. В какой-то момент похититель даже начал бояться, что она не доживёт до досмотра, но Аглая пока была в чувствах – хоть и высохла, будто постарев на пятьдесят лет.

– Ты уж будь паинькой, – Антон ласково улыбнулся девушке. – А если не будешь – поверь, я найду способ сделать тебе настолько больно, что ты даже вообразить себе не можешь.

Пленница, выпучив глаза, широко раскрыла рот. Она явно пыталась что-то сказать, но ничего, кроме нечленораздельного мычания, произнести не смогла. По впалым, покрытым серой кожей щекам покатились слёзы.

– А если будешь хорошей девочкой, я выполню твою просьбу. Помнишь, что ты сказала, когда я достал нож из огня? "Лучше убей меня". Думаю, именно этого ты сейчас и хочешь, верно? – Антон нежно провёл пальцем по измождённому лицу. – Обещаю, я сделаю это!

Наконец подошла их очередь. Мужчина подтянул сани к стоящей у ворот страже. Старший, крупный детина с окладистой чёрной бородой, смерил его взглядом.

– Кто такой?

Антон расплылся в улыбке.

– Целитель.

Тот недоверчиво нахмурился.

– Кто? Ты? Что, сука, шутить удумал?

– Нет, уважаемый, – поднял вверх руки черноволосый, успокаивая досмотрщика. – Доченька моя, Аглаюшка, знахарка.

Стражник внимательно поглядел на неподвижно лежащую в санках девушку.

– Она? – протянул он. – Что ж она лечит?

– Да что угодно! Поветрие, заикание… Даже мужские хвори. После неё стоит всё как у юнца, бабу впервые увидавшего! – и, понизив голос, убийца добавил: – Коли тебе понадобится – только скажи. Сделает всё бесплатно, в лучшем виде!

Стражники, стоявшие рядом, захихикали. Старший на мгновение растерялся, но, услышав смешки подчинённых, тут же грубо ответил:

– Мне этого не надо! Моя сила при мне!

Антон пожал плечами.

– Хорошо! Это тебя Владыка благословил! Видать, хороший ты человек!

– Мать её где?

– Погибла. Кабан задрал. Но, к счастью, успела дар свой дочке передать.

– Чем докажешь, что не врёшь?

– Есть у меня подтверждение, – Антон, откинув тряпки, распахнул на груди Аглаи рубаху. На испещрённой ссадинами и синяками коже виднелось родимое пятно в виде добриги. – Вот, уважаемый, гляди. Любой, кто сведущ, знает, что таким знаком самые сильные целители отмечены.

Старший нахмурился.

– Чего она у тебя избитая такая?

– Юродивая она, уважаемый, – развёл руками мужчина. – Иногда спокойна, как обыкновенная девка себя ведёт. А иногда будто гнев в ней просыпается! Начинает вред чинить. Видать, так её сила знахарская переполняет, что не может сдержаться!

– Так она у тебя что, сумасшедшая? – разочарованно протянул стражник. – На людей бросается? Таких тут не надо.

– Нет-нет, что ты! Другим она не вредит! Видишь, привязал её даже, чтоб уберечь от самой себя, – Антон ласково посмотрел на девушку. – Кровинушка моя!

Старший задумался.

– Да ладно тебе, Никитич, пропускай. Не врёт он, – сказал стоящий рядом светловолосый стражник. – Я тем летом жену водил к повитухе в Глухую Заводь. Оксане. Мы её вчера пропустили, помнишь? Так у неё такой же знак был. На животе только. Врачевательница отменная оказалась! Пропускай.

Старший ещё раз недоверчиво поглядел на Антона. Что-то ему не нравилось в этой паре, но что именно – понять досмотрщик не мог.

– Ладно, проходите, – наконец, разрешил он.

Убийца, улыбнувшись, толкнул сани к воротам. Стражник, пристально глядя ему вслед, напряжённо думал о чём-то. Вдруг, обратив внимание на тёмные, почти чёрные волосы мужчины, вспомнил, что у девочки локоны светлые, цвета спелой пшеницы. Он тут же махнул рукой:

– Эй, ты! С девчонкой! Постой-ка!

Мужчина замер. Досмотрщик вразвалку подошёл к нему.

– А это точно твоя дочь? – колючим взглядом он впился в лицо Антона. – Ответь мне, девочка. Это твой отец?

Повисла напряжённая пауза.

Аглая испуганно посмотрела на вооружённого человека, затем – на своего пленителя. Будто молния поразила её. Вот сейчас. Сейчас она отомстит ему! За папу, за боль и унижение. За то, что он снасильничал её прямо у тела убиенного родителя. За тяжёлое увечье. За то, что она больше не хочет жить!

Девушка открыла рот и что есть силы заорала.

Она кричала: «Он убийца! Он зарезал моего отца! Он насилует меня несколько дней подряд! Он разбойник и душегуб!»

Аглая тряслась, пытаясь освободить руки. От напряжения из её голубых глаз брызнули слёзы.

Но стражник услышал только яростное мычание.

– У неё что, языка нет? – ужаснулся он.

Антон выдохнул:

– Да, уважаемый. Откусила во время приступа. Не уберёг. Пришлось прижечь, чтоб кровью не захлебнулась, – он горько вздохнул. – А сейчас и ты её огорчил, родного отца чужаком назвал! Нехорошо. Один я у неё остался. Видишь, как расстроилась!

Стражник, смутившись, махнул рукой. Развернувшись, он вернулся к проверке людей. Антон тут же толкнул сани дальше, с каждым шагом ускоряя ход.

– Сука… – зло прошипел он. – Ишь чего удумала! Чуть всё прахом не пошло. Вот же тварь!

Он втолкнул сани в ворота и, не сворачивая, двинулся по Торговой улице прямо к Рыночной площади. Мужчина был в столице впервые и город впечатлил его. Да, он сможет тут развернуться.

Но сначала было нужно завершить дело.

Затуманенными злобой глазами он рыскал по домам, выискивая что-то.

– Ну, я тебе устрою! Век меня помнить будешь…

Наконец, черноволосый увидел то, что его интересовало. Зло усмехнувшись, он повернул полозья в направлении широко распахнутых, выкрашенных красной краской дверей.

«Небогатое заведение. То, что надо», – подумал он, протискиваясь сквозь толпу стоявших у входа мужиков, от которых разило по́том и дешёвым спиртным.

Аглая с ужасом глядела по сторонам.

Войдя внутрь, убийца осмотрелся.

Это было типичное заведение для тех, кто ищет быстрой любви. Заревитство не поощряло плотские утехи, хоть и не отказывало им в праве на существование. Публичные дома по всей Радонии были похожи. Невзрачные – в отличие от трактиров, имевших вывески и различные знаки над входом, вроде кружек, наполненных пивом, – такие заведения не выдавали себя ничем. Ни обнажённой груди, ни чего-либо ещё более пошлого, что помогло бы безошибочно определить его суть. За подобные изображения можно было попасть в опалу к езистам.

Но сводники нашли выход из положения и всё же придумали знак, быстро распространившийся по всему княжеству. Они начали красить створки в красный цвет. И хотя все знали, куда ведёт такой вход, никто не выражал недовольства – внешне всё выглядело пристойно.

Судя по облезлой, давно не обновлявшейся краске на дверях заведения, в которое вошёл Антон, оно было самого низкого пошиба. Из тех, куда за медяк пустят даже больного проказой.

Из-за завешенного тряпицей угла к гостю выскочил маленький, плюгавый человечек, полностью лишённый растительности на лице, зато густо усыпанный язвами самых разных форм и размеров.

– Добро пожаловать в моё скромное заведение, – гнусаво поприветствовал он и, скалясь, поклонился, разведя руки в стороны. – Чего изволите? Девочку?

От него неприятно пахло гниением. Антон отрицательно покачал головой. Хозяин недоумённо перевёл взгляд на Аглаю.

– М-м. Прошу прощения, но если вам нужен мальчик – мы не держим…

– Погоди, – перебил его Антон. – Мне твой товар не нужен. Я тебе свой привёз.

– То есть? – растерянно спросил сводник.

– Ну что ты не понял? Работница тебе нужна?

– Работница? – у владельца публичного дома вытянулось лицо.

Аглая, догадавшись, что происходит, принялась громко мычать. Однако её похититель не обратил на это внимания.

– Ну да, вот эта. Девчонка ещё совсем! Свежа, как весенний ветер. Гляди, какие глаза, волосы. Красавица! От клиентов отбоя не будет!

Человечек внимательно поглядел на девушку.

– Хорошенькая, согласен.

– Конечно, согласен. В этом заведении таких отродясь не бывало.

– А что с ней?

– Да ничего. Не ходит она – но в твоём деле это не важно! А то, что немая – так это даже лучше! Болтать не будет.

Аглая продолжала издавать громкие звуки, сотрясаясь всем телом.

– А её не ищут? – с опаской спросил владелец борделя. – Мне проблемы со стражей не нужны.

– Не ищут, не переживай. Да и вообще, не местные мы.

Человечек впился сальными глазками в лицо девушки.

– Что хочешь за неё?

– Да немного. Хлебного вина бутыль да пару медяков. На том и договоримся.

Сводник на мгновение задумался, но, быстро поняв, что сделка выгодная, юркнул за тряпицу. Оттуда донёсся тихий звон, и через мгновение человечек, показавшись снова, протянул Антону пойло и несколько монет. Тот, взяв плату, ухмыльнулся и молча направился к выходу, оставив несчастную внутри.

– Уважаемый, – внезапно окликнул его гнусавый. – А не жалко такую молодую-то? У нас по двадцать—тридцать человек в день через каждую девку проходит.

– Не жалко, – не оборачиваясь, ответил мужчина. – Она крепкая. К ней можно и поболе пускать!

Под яростное мычание Аглаи он вышел из дверей на Торговую улицу и, осмотревшись, направился вглубь города.

Глава 3. Слова на ветру

Проснувшись, Ирина открыла глаза и, не вставая с постели, молча уставилась в потолок. Затаив дыхание, она изо всех сил старалась удержать в памяти ускользающее сновидение. В нём она и Олег шли тёплым летним днём по улицам древнего детинца к городской стене, а затем, поднявшись на неё, любовались розовыми в закатном свете водами Радони.

Они стояли рядом, и княжич осторожно, будто стесняясь, тронул её ладонь кончиками пальцев. По телу девушки разлилось тепло от этого прикосновения, и Ирина, прикрыв глаза, замерла, наслаждаясь чарующим моментом. От волнения её грудь часто вздымалась, а сердце, подобно трепыхающейся в ладонях птице, готово было выпорхнуть из груди.

С надеждой она повернулась к любимому, ожидая, что их губы сольются в поцелуе, но внезапно невидимая сила подняла его и понесла ввысь, к залитому багряной краской небу.

Ирина кричала, пытаясь удержать его. Она схватила ладонь княжича обеими руками, но всё было бесполезно. Печально улыбаясь ей, Олег взмыл к облакам, растворившись среди них и оставив девушку одну, в слезах, на крепостной стене.

Ирина лежала, не двигаясь, и пыталась запомнить каждую деталь посетившего её сна. Но, несмотря на все усилия, он неумолимо ускользал. Ещё несколько мгновений – и она уже не могла вспомнить ни лица суженого, ни ощущение прикосновения на своих пальцах, которое всего минуту назад чувствовала так явно, будто оно случилось наяву.

От обиды глаза заслезились.

Девушка тихо всхлипнула и подняла руку, чтобы вытереть слёзы. Аккуратно, ладонями она коснулась своих век, а затем опустила ладони ниже, к щекам, и тут же отдёрнула пальцы. После последнего избиения Тимофеем Игоревичем, её мужем, скула, куда пришёлся удар его тяжёлого кулака, опухла и будто горела. Эта боль окончательно вырвала Ирину из объятий утренней дремоты, и она, осторожно поднявшись, села на кровати.

Поморщившись, шумно выдохнула.

После переезда из отцовского дома в посадный терем, девушка каждое утро, проснувшись, первым делом прислушивалась. Затаив дыхание, она старалась уловить любой шум в коридоре, с тревогой ожидая услышать гулкие шаги благоверного. Эта привычка появилась у неё в первые недели жизни на новом месте, и Ирина всё никак не могла от неё избавиться.

Когда-то, в самом начале супружества, Тимофей приходил в её покои каждое утро, чтобы взять жену силой и заодно поколотить. Он говорил, что бьёт её, чтобы «научить уму-разуму». Но со временем посадник перестал приходить по утрам и предпочитал наведываться вечером, будучи пьяным. Хотя мужчина и стал появляться реже, побои стали гораздо сильнее. Он колотил Ирину так, что на следующий день она часто не могла встать с кровати.

Снаружи было тихо. Судя по всему, муж уже ушёл – когда он был в тереме, слуги, будто бешеные, носились по коридорам, выискивая каждую пылинку. Тимофей не переносил, когда кто-либо в его доме сидел без дела. Все, включая старого тиуна Прохора, до дрожи боялись его необузданного нрава.

Ирина спрыгнула с кровати, прикоснувшись босыми ногами к холодному полу. Сделав несколько шагов, она подошла к резной полке, сделанной из чернодерева и, подняв кувшин, налила себе воды, с жадностью выпив её. Затем, стараясь не шуметь, на носочках приблизилась к туалетному столику и, бережно отодвинув стул, села за него.

Внимательно, поворачивая лицо из стороны в сторону, осмотрела своё отражение в зеркале.

Ирина всегда была известна своей красотой. «Отцова гордость», – так её называли знакомые Остапа Михайловича, её папы.

Длинные, светлые волосы струились густой волной вниз, до самой талии, узкой, как у осы. Большие, лучистые очи сияли, будто пара драгоценных каменьев, а аккуратный, вздёрнутый носик был усыпан веснушками, делая её похожей на девочку-подростка. Красиво очерченные, цвета калины, полные губы завершали яркий образ.

Такой девушка была до свадьбы с Тимофеем. Но теперь из зеркала на неё смотрела уставшая женщина с блеклыми, всклокоченными волосами и потускневшими, лишёнными жизни глазами.

Она аккуратно провела подушечками пальцев по лицу. Да, досталось не только скуле. Нижняя губа была разбита, и на ней виднелась корочка засохшей крови, хотя Ирина тщательно умылась перед сном, когда Тимофей, едва державшийся на ногах от выпитого, вышел из её покоев, забыв надеть штаны. Выше левого глаза, на лбу, красовалась огромная шишка. Тонкую изящную шею Ирины, подобно ожерелью, окаймляли бордовые кровоподтёки – следы удушения.

Смотреть на себя не хотелось, и она, опустив глаза, начала искать гребень в ящике стола. Обычно он лежал на самом видном месте, но сейчас девушка никак не могла его найти.

«Куда же он подевался?» – с беспокойством думала она, опасаясь, что потеряла дорогой сердцу предмет. Однако вскоре Ирина облегчённо вздохнула: вещь наконец-то была обнаружена.

Взяв находку в руки, девушка внимательно осмотрела её. Небольшой, размером с ладонь, гребень имел семь зубьев и рукоять в виде двух коньков – такие обычно вручали девушкам на свадьбы, желая счастливой семейной жизни.

Но этот был особенно дорог Ирине – его подарила мать, задолго до свадьбы с посадником.

Её отец прожил счастливую жизнь в браке со своей возлюбленной, Светланой. Оба они были из хороших семей, и этот союз благословили родственники. После смерти деда, могущественного боярина Михаила Туманского, который дожил до восьмидесяти лет благодаря милости Зарога, Остап стал главой древнего и богатого рода.

Вскоре в их семье произошло радостное событие – Светлана подарила супругу дочь, которую назвали Ириной.

Остап Михайлович обожал малышку и окружил её заботой. Люди, знакомые с их семьёй, удивлялись такой сильной привязанности отца к девочке – ведь это было необычно для мужчины. Ирина, чувствуя любовь родителей, выросла мягкой и нежной, готовясь однажды стать для своего будущего избранника такой же внимательной и преданной спутницей, какой мать была для её отца.

Однако роду нужен был сын, наследник. На протяжении долгого времени Светлана пыталась снова понести, но все её восемь беременностей обрывались преждевременно.

Наконец, когда Ирине было уже десять, родители зачали дитя в последний раз. И тогда мать, наконец, проходила с животом столько, сколько положено.

Отец был вне себя от счастья – казалось, Владыка сжалился над ним, и скоро в доме Туманских появится ещё один ребёнок.

Девушка хорошо помнила ту ночь, когда мать родила. Малышка допоздна сидела в её покоях, гладя светлые, такие же, как у неё самой, волосы. Светлана была необычайно горячей, вся постель под ней была мокрой, будто началась лихорадка. Женщина металась на подушках, безуспешно пытаясь найти на влажных простынях хоть один прохладный уголок. Тогда она и подарила дочери гребень, достав его из ящика у кровати. Им маленькая Ирина и расчёсывала её кудри, пока повитухи не выгнали её из покоев в тёмный, холодный коридор.

Светлана действительно родила мальчика. Однако, подарив Остапу сына, Зарог лишил его жены. Несмотря на все старания знахарок, жена умерла при родах. Безутешный боярин успел дать сыну имя – Михаил, в честь деда.

Но вскоре новорожденный ушёл вслед за матерью – не прожив на свете и суток, он перестал дышать.

Ирина помнила тот ильд, один для двоих. Держа подаренный гребень в руках, она молча глядела, как огонь пожирает её мать и брата, лежащего на груди покойной. На ритуал пришли все знатные жители Радограда. Тогда её отец ещё пользовался уважением.

Вскоре всё пошло наперекосяк. Не выдержав утраты – сразу и любимой жены, и долгожданного наследника – Остап изменился. Он начал горько пить и забросил дела.

Почувствовав свободу, слуги и помощники быстро прибрали к рукам всё, чем владел род Туманских, поставив некогда могущественное семейство на грань нищеты. Их шумный дом опустел, и многочисленные друзья перестали навещать отца. Лишь старый тиун Мартын остался с ними.

Ирина тоже переживала, но старалась не показывать своей боли, пряча её глубоко в сердце. Она не хотела ранить любимого папу ещё больше. Встречаясь с ним, она всегда улыбалась, желая убедить его и себя, что жизнь продолжается.

Иногда мужчина даже бывал весел, и в такие дни Ирине казалось, что Остап вот-вот справится с печалью. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково: он приходил в её покои, садился рядом и тихо плакал часами напролёт.

Девушка надеялась, что однажды отцу станет легче и всё наладится, насколько это возможно. Может быть, он даже снова полюбит кого-то. Но время шло, а ничего не менялось. Его привязанность к вину оставалась неизменной, с той лишь разницей, что с каждым годом пойло становилось всё более дешёвым.

Больше Остап Михайлович не женился.

Казалось, что счастье уже никогда не постучится в дверь их забытого всеми дома. Но внезапно в жизнь Ирины ворвалась любовь. Молодой и красивый княжич, наследник престола, обратил на неё внимание и, долго стесняясь, наконец признался в своих чувствах.

Влюблённые были на седьмом небе от счастья.

Их влечение было взаимным, и Олег уже собирался было попросить у отца Ирины её руки, как его срочно отправили в военный поход. Узнав об этом, девушка едва не умерла от горя. Прорыдав всю ночь, утром, перед отъездом Олега из Радограда, она, спохватившись, осознала, что нужно что-то подарить ему на память. Чтобы любимый не забыл о ней, находясь вдалеке от дома.

Она решила вышить для него платок, но добрую ткань в доме было не найти, поэтому пришлось разрезать одно из старых платьев матери, бережно хранимых отцом в сундуке рядом с кроватью.

Так она и поступила. А вскоре после этого, когда Остап увидел на юбке мёртвой жены дыру, он, в порыве пьяной ярости, избил Ирину.

Это были первые побои в её жизни. Хоть отец наутро и пришёл извиняться и долго, скуля как побитый пёс, рыдал, стоя перед ней на коленях, девушка окончательно поняла, что к прежней жизни уже не вернуться.

Прошло всего несколько недель после отъезда княжича из столицы, когда в дверь их дома постучали.

Открыв её, Остап был ошеломлён – на пороге стоял Тимофей Игоревич, посадник Радограда и Первый наместник государя. Гость был необычайно весёл и добродушен. Он много шутил и пребывал в отличном настроении. Хозяин, согнувшись в три погибели, подобострастно улыбался, не веря, что столь важная персона посетила их печальное жилище.

Они надолго уединились в покоях. А затем Остап позвал Ирину и с радостью сообщил, что вскоре она станет супругой главы города.

Земля ушла у девушки из-под ног. Рыдая, она кричала, что ждёт Олега, что они любят друг друга и поженятся, как только тот вернётся из похода. Но отец был непреклонен. Он заявил, что синица в руках дороже журавля в небе, и что неизвестно ещё – вернётся ли княжич вообще.

А Тимофей Игоревич, один из самых влиятельных людей в стране, сам проявил интерес. Он не побрезговал прийти в их дом и открыто попросил у Остапа согласия на брак. И, что немаловажно, пообещал, что в случае положительного ответа они могут забыть о бедности навсегда. Как, мол, можно упустить такой шанс? Многим остаётся лишь мечтать о подобном.

Как только Ирина ни пыталась разубедить папу – её всё же выдали замуж.

Провожая дочь в чужой дом, Туманский не мог сдержать слёз. Он уверял, что любит своё дитя и делает всё ради её будущего. По его словам, Тимофей – человек надёжный, и с ним она будет в безопасности, словно за каменной стеной.

Однако, ожидания мужчины не оправдались. Реальность обрушилась на голову невесты в первую же ночь.

Напившись, посадник скрутил ей руки и, предварительно ударив, взял прямо на полу в коридоре терема, даже не дойдя до покоев. Слуги стали свидетелями того, как Ирина, крича от боли и унижения, стала женщиной.

После этого она действительно ощутила себя за каменной стеной. По велению мужа её начали запирать в комнате и запретили общаться с кем-либо. Покои девушки в новом доме превратились в темницу, и Тимофей был самым страшным надсмотрщиком в ней – злым и жестоким.

Посадник не любил её и не уважал её отца, относился к супруге без человеческого тепла, избивая по любому поводу. Он обращался с ней хуже, чем иной хозяин обходится с собакой и всегда брал силой. Трепет беззащитной жертвы доставлял Тимофею мрачное удовлетворение.

Со дня свадьбы они ни разу не разговаривали и не спали в одной постели как муж и жена. Долгое время Ирина не понимала, зачем она вообще была ему нужна, но вскоре осознала, что всё дело в Олеге.

Тимофей Игоревич испытывал к нему жгучую ненависть. Каждый раз, когда, чаще всего напившись, мужчина приходил в покои супруги, он упоминал княжича, избивая и насилуя его невесту. Девушка не знала, чем именно была вызвана эта неприязнь. Наверное, ему просто нравится обладать тем, что когда-то принадлежало наследнику престола.

Когда в преддверии зимы она увидела любимого в посадном тереме – едва не лишилась чувств. Тимофей был настолько жесток, что позвал ее проводить Олега к выходу.

Но больше всего девушку ранило то, что любимый решил будто она предала его, намеренно выбрала другого мужа, руководствуясь холодным расчётом. У нее не было возможности объясниться. Княжич смотрел на нее с таким презрением, что девушка почувствовала себя предательницей.

Ирина попыталась найти слова, чтобы рассказать ему правду, но язык словно онемел. Она хотела крикнуть, что всё не так, что она никогда не забывала его, что любит больше жизни. Но слова застряли в горле, а княжич просто повернулся и ушёл, оставив ее одну в этой мрачной темнице.

Больше Ирина не видела Олега и вскоре узнала, случайно подслушав разговор слуг, что он мертв, убит в Ханатаре.

Эта новость ранила её. В глубине души Ирина продолжала верить, что однажды он вернётся. Узнает обо всём и спасёт её. Но теперь девушка ощутила, как земля уходит из-под ног.

В голове не укладывалось, как это могло произойти. Кто посмел? Все мечты о светлом будущем рассыпались, оставив после себя зияющую пустоту. Её сердце будто разбилось на тысячи острых осколков. Она не могла ни плакать, ни кричать. Даже просто думать о случившемся.

С тех пор не изменилось ничего.

Она часто вспоминала Олега, но каждое мимолётное видение отзывалось в теле болезненным спазмом. Тоска была мучительнее, чем любые побои.

Ирина не могла избавиться от чувства вины перед тем, кого любила. Не позволяла себе забыть, что в их последнюю встречу так и не сумела сказать правду – и он ушёл, чувствуя себя преданным.

Внезапно рука с гребнем, которым она только что расчёсывала волосы, застыла в воздухе. Мысль, неожиданная и волнующая, осенила её.

Если не удалось поговорить с любимым при жизни, почему бы не попытаться сделать это теперь, когда он умер?

Еще когда Ирина была маленькой, она слышала от подруг, таких же боярских дочерей, о древнем поверье. Говорили, что если написать письмо на небольшом клочке бумаги, сжечь его, а затем развеять пепел, то человек, к которому было обращено послание, почувствует то, что ему хотели сказать, где бы он ни находился, даже за много вёрст! Считалось, что ветер унесет частичку тебя к нему, передавая суть написанного без слов, прямо в сердце. Ирина тогда лишь посмеялась, считая это нелепыми байками. Но сейчас, вспомнив, что-то внутри неё всколыхнулась. Она не знала, работает ли этот способ на самом деле, если что-то и сможет теперь донести ее чувства до любимого, то это ветер!

Взгляд девушки скользнул по столу и остановился на желтоватых листах бумаги, лежащих у зеркала. Вздрогнув, словно от сквозняка, она отложила гребень в сторону и, медленно протянув руку, взяла один из них. Замешкавшись на мгновение, посмотрела на его чистую поверхность, собираясь с мыслями. И вдруг, схватив перо, начала писать. Быстро, без запинки, не помня себя.

Слова лились сплошным потоком. Девушка едва успевала выводить их. Мысли, которые она прокручивала в голове десятки, сотни раз выливались на желтоватую гладь листа одна за другой. Перо, скрипя, проворно скользило по бумаге, оставляя на ней слова о любви, тоске, желании быть рядом и горечи, поселившейся в сердце после последней встречи.

Вскоре клочок был полностью покрыт чернильной вязью, и Ирина, отбросив перо, замерла, молча глядя на него и прерывисто дыша, будто только что пробежала несколько вёрст.

Подняв дрожащей рукой письмо, она прикрыла глаза и аккуратно подула на него, чтобы высушить. Когда черный узор слов и предложений окончательно впитался в поверхность, Ирина оглянулась в поисках огня.

В комнате горело несколько свечей. Бумагу можно было сжечь в их пламени, но что делать с золой? Развеять её по комнате? Нет, эта мысль ей не понравилась. Чтобы донести свои чувства до места, где сейчас находится Олег, пепел должен обрести настоящую свободу, а не быть заключенным в стенах покоев. И только одно место, как показалось девушке, подходило для этого. То самое, которое снилось ей этой ночью.

Ирина снова прислушалась. Из коридора по-прежнему не доносилось ни единого звука. Тимофей Игоревич строго-настрого запретил ей покидать дом, но сейчас его, очевидно, не было в тереме. Если сделать все быстро, то к приходу мужа девушка уже вернётся и посадник никогда не узнает о нарушенном ею запрете. Нужно решаться, другой такой возможности может и не случиться!

Поднеся письмо к пламени свечи, она аккуратно подожгла его, положив в серебряное блюдо. Не отводя глаз, завороженно смотрела, как огонь пожирает написанные ею слова. Когда бумага сгорела полностью, Ирина бережно сгребла пепел и, пересыпав его узелок, спрятала за пазуху. Затем, наскоро одевшись, повязала на голову красный, с черной вышивкой платок, накинула на плечи тулуп и, сунув ноги в сапоги, аккуратно, крадучись, выглянула за дверь.

Снаружи было тихо и темно. Стараясь ступать неслышно, на носочках, беглянка прошла через весь терем, выйдя на улицу через заднюю дверь, которую обычно использовали гости посадника, желающие остаться незамеченными.

Девушка глубоко вдохнула прохладный воздух, пропитанный ароматом печного дыма и мёрзлой земли. Он показался удивительно вкусным после затхлой комнаты, в которой она была заточена.

Опасливо оглянувшись, девушка склонила голову, чтобы никто не мог посмотреть ей в лицо и быстро зашагала в сторону внешней стены детинца, туда, откуда открывается вид на Радонь.

В место, которое видела во сне.

Ирина следовала по знакомым переулкам, не замедляя шага и не оглядываясь по сторонам. Редкие встречные прохожие, угрюмые и сгорбленные, не обращали на неё внимания. В последние дни такие женщины, дрожащие от каждого шороха, встречались часто – ничего необычного. Горожане были подавлены и боялись скорой осады.

Преодолев внутреннее пространство детинца, она, никем не узнанная, наконец приблизилась к лестнице, ведущей наверх. Не теряя времени, поднялась и застыла на мгновение, пораженная открывшимся видом.

Радонь, укутанная белоснежным покрывалом, простиралась до самого горизонта. Ни справа, ни слева не было видно берегов. Они растворились в морозной дымке, висящей в воздухе. Казалось, будто Радоград по воле могущественного колдуна вдруг переместился в бескрайнюю ледяную пустыню. Белое безмолвие царило вокруг, и лишь вой ветра изредка нарушал эту торжественную тишину. Зрелище поистине было величественным и завораживающим.

Ирина торопливо засунула руку за пазуху. Её пальцы сразу же онемели от студёных порывов. Развязав нехитрый узелок платка, она глубоко вздохнула и, решившись, взмахнула им. Пепел, оставшийся от сгоревшего письма, взметнулся в воздух и, подхваченный ветром, закружился над замерзшей рекой. Он медленно улетал вдаль, постепенно ускользая из вида. Девушка вдруг почувствовала, как тяжесть, давящая на её плечи, стала немного легче. Улыбка скользнула по ее разбитым губам, впервые за долгие месяцы.

– Донеси мои слова к нему, – тихо прошептала Ирина вслед уносящимся вдаль серым хлопьям. – Ради Владыки, донеси!

Дело было сделано.

Пора возвращаться. На мгновение она замерла, подумав – не броситься ли ей самой со стены вниз? Закончить всё здесь и сейчас. Но, поколебавшись немного, отринула эту мысль. Самоубийство считалось тяжелым грехом и совершивший его никогда не попадёт в Славию. Покончив с собой, девушка не смогла бы встретиться с любимым после смерти. Ирина была не способна на такой шаг.

Быстро окинув прощальным взглядом реку, она поспешила вниз по ступеням. Путь назад оказался труднее, ноги будто отказывались нести её обратно в дом мужа. Возвращаться в комнату, ставшую для неё тюремной камерой, было невыносимо. Но, собрав всю свою волю, девушка шла так быстро, как могла. Шагала, не замечая ничего вокруг: улица за улицей, переулок за переулком.

Впереди уже виднелась черная крыша терема, когда вдруг за спиной раздался голос:

– Ирина!

Девушка похолодела. Её руки, замерзшие на ветру, задрожали. Она замерла, стоя на месте, не в силах пошевелиться.

Если её заметил кто-то из знакомых Тимофея – девушке не сдобровать!

Из-за спины донёсся звук суетливых шагов. Кто-то приближался, но она по-прежнему не решалась обернуться и взглянуть.

– И-ирина, доченька! Как ты, Ир-инушка?

Это был Остап Туманский. Пошатываясь, отец остановился в двух шагах от неё. Сдвинув брови, он старался понять – не обознался ли.

Отец был пьян.

От него густо несло вином, а лицо, несмотря на холод, покрытое испариной, было багрово-красным. Шапка боярина съехала на затылок, а рукав и вся правая сторона тулупа были в снегу. Он, вероятно, упал, поскользнувшись на заледеневшей мостовой. Подойдя вплотную к дочери, мужчина заглянул в её лицо и, увидев синяки и ссадины, в ужасе отшатнулся.

– Ир… Ирина, д-доченька, – запинаясь, произнес он. – Кто это сделал с т-тобой?

Девушка не желала с ним разговаривать – это было бессмысленно. Она понимала, что на следующий день отец даже не вспомнит о встрече с ней, а на пустую беседу могли уйти драгоценные минуты, которых в запасе было так мало.

Не проронив ни слова, беглянка опустила голову и попыталась продолжить путь, но Остап, изловчившись, схватил её за ладонь.

– Это он? – обдав её облаком перегара, грозно спросил боярин. – Тимофей избил тебя?

Ирина резко выдернула руку из его пальцев, в её глазах блеснул гнев. Сердце наполнилось жгучей обидой. Она с укором посмотрела на папу.

Перед ней стоял когда-то уважаемый человек, растерявший всё, что у него было. Почему он не мог быть таким же сильным и решительным, как другие отцы, которые всегда стояли на стороне своих дочерей? Почему он не сумел защитить своего ребёнка от той жестокости, которой она без всякой вины подвергалась так долго?

– Ты разве удивлён? – ядовито процедила Ирина. – Я думала, ты знаешь, кому отдаёшь меня!

– Я… Я… – открыв рот, залепетал Остап, не найдя, что ответить.

– Он бьёт меня каждый день, отец. Начиная с первого дня. Но к чему этот разговор – ты ведь сам отдал меня! Променял дочь на возможность пить, не считая денег!

Лицо мужчины исказилось. В его затуманенных алкоголем глазах блеснули слезы. Подойдя, он попытался коснуться дрожащей рукой изувеченной скулы девушки, но она отстранилась, с раздражением оттолкнув его.

– Я не знал, доченька! – всхлипывая, произнёс он. – Я думал, ты будешь счастлива замужем!

– Я говорила тебе, замужем за кем буду счастлива, но ты не послушал!

– Мне так жаль…

– Не утруждай себя! – зло рассмеявшись, выпалила Ирина. – Единственная жалость, что есть в тебе – к самому себе! Остальное – ложь, которую твоими устами произносит выпитое вино! Я знаю, что и тогда, и сейчас тебе было плевать на меня! Ступай, у меня нет времени на пустую болтовню!

Она оттолкнула Остапа с неожиданной для хрупкой девушки силой и, пошатываясь от избытка чувств, сделала несколько шагов вперёд. Но тут же застыла, услышав глухой удар – отец, потеряв равновесие от толчка, рухнул на землю. Тяжело дыша от клокочущей внутри злости, Ирина всё же обернулась, чтобы проверить, всё ли с ним хорошо.

Туманский лежал на животе, закрыв лицо ладонями. Его сотрясали рыдания, а слёзы, просачиваясь сквозь пальцы, падали на холодный снег.

– Д-девочка м-моя, Иринушка! – всхлипывая, причитал он. – Как отдал т-тебя, только о тебе и д-думаю! Как ты п-покинула дом, мне вовсе житья н-нет! Только сейчас п-понял, что ничего мне не нужно – ни денег, ни Д-думы! Только ты нужна! Одна т-ты у меня осталась! Я так тебя люблю! Достался тебе никчемный отец. Конченый человек! Был бы другой – м-может, иначе сложилось бы! П-прости меня, кровинушка моя, мне так жаль!

Ирина смерила его презрительным взглядом.

– Мне тоже жаль, – холодно бросила она и, отвернувшись, быстрым шагом пошла к посадному терему, оставив всхлипывающего боярина лежать на промёрзшей мостовой.

Глава 4. Пока не тронется лёд

Роговолд, морщась от мелкого, колючего снега, который сильный, порывистый ветер бросал в его раскрасневшееся лицо, глядел на неподвижную, покрытую толстой коркой льда Радонь. С его провозглашения Великим князем прошла неделя, каждый день которой был посвящён подготовке к осаде.

Радоград напоминал огромный улей.

Несмотря на пронизывающий холод, жители неустанно, день и ночь, трудились, чтобы обеспечить город всеми необходимыми ресурсами. Хотя и делали это неохотно – для привлечения людей к работам пришлось задействовать городскую стражу и даже княжескую дружину. Многие в городе были недовольны этим, но Роговолда мало волновало чьё-либо мнение. Он чётко понимал важность выполнения всех задач в срок.

Государь осознавал, что самое подходящее время для захвата столицы – зима. В этот период Радонь замерзает, что позволяет осаждающим создать плотное кольцо вокруг города. Став лагерем прямо на льду они могли лишить защитников Радограда всякой связи с внешним миром.

Однако стоит продержаться до весны, и осада сразу сойдёт на нет. Ширина реки в этих местах станет непреодолимым препятствием для врага, особенно с приходом тепла, когда Радонь разольётся и станет ещё шире. Тогда жители смогут спускаться к воде и рыбачить прямо со стен, пополняя запасы пищи и чистой воды.

Но сейчас пронизывающий до костей ветер будто напоминал о том, что весны ещё нужно дождаться. Для этого потребуются терпение и стойкость, так как морозы могут задержаться на несколько месяцев.

Особую опасность для города представлял недостаток воды. Если без еды люди могут протянуть недели, то без возможности утолить жажду – всего пару дней. Брать питьё из Радони, скованной льдом, прямо со стен, невозможно. Спуститься к полынье тоже опасно: враг немедленно заметит и сразит стрелой того, кто посмеет покинуть крепость.

Ещё Великий князь Всеслав, прозванный в народе Каменотесом, понял это и распорядился высечь в посадской части острова, прямо в скале, большую пещеру. Размером 50 саженей в длину и 20 в ширину она, названная колодцем Всеслава, была промазана специальной глиной, которую можно было найти на берегах реки и доверху заполнялась водой при опасности зимней осады. Питьё, содержащееся там, оставалось чистым и свежим столько, сколько потребуется.

Уже сотни лет никто не пользовался колодцем. И вот теперь Роговолд наблюдал, как вереницы людей ведрами носят студёную радонскую воду из многочисленных прорубей, стараясь наполнить его настолько, насколько возможно.

Но не только об утолении жажды думал князь в эти дни. Отряды под началом Ивана объехали великую реку на длину трёхдневного перехода как вверх, так и вниз по течению, и сегодня утром вернулись, изъяв у жителей близлежащих деревень излишки муки, сушёной рыбы, грибов и прочей снеди. Еда была остро необходима столице, хотя крестьяне и сами почти израсходовали собственные запасы.

Привезённого провианта было недостаточно для такого огромного города, как Радоград. Роговолд понимал, что надолго его не хватит, но это всё же было лучше, чем ничего. Возможно, этим решением он обрёк многих селян на голодную смерть, однако рассудил, что деревенские мужики, в отличие от горожан, в случае нужды смогут выйти на лёд и добыть рыбу, либо отправиться на охоту в близлежащий лес.

Многие из крестьян просились под защиту крепостных стен, опасаясь разорения во время осады. Уже через несколько дней после венчания Роговолда на престол, на льду перед городскими воротами выстроились бесконечные очереди из людей, стремившихся попасть в Радоград.

Крича и переругиваясь, не взирая на стужу, в них стояли мужчины, женщины, старики и дети. Но Великий князь повелел не впускать в город ни единого человека, не имеющего в нём дома или имущества.

Во-первых, он опасался проникновения за стены лазутчиков, способных навредить ему.

Во-вторых – нехватки провизии и воды. Чем больше народу в столице, тем быстрее истощатся припасы. Исключение сделали только для тех, кто мог быть действительно полезен в это грозное время – лекарей и повитух, которых, напротив, приглашали, обещая приют и защиту.

Разгон очереди потребовал некоторой жёсткости, так как люди не хотели расходиться. Они устраивали потасовки со стражей и своими криками, мольбами и воплями создавали панические настроения среди радоградцев. Роговолд понимал, что ничто так не опасно, как паника и показное неуважение к властям. Потому несколько, около двух десятков, наиболее ретивых беженцев были казнены прямо на льду у стен. С тех пор не было снегопадов, и поэтому красные пятна крови, большие и яркие, до сих пор были чётко видны с укреплений, отрезвляя горячие головы. Вскоре после этого очередь исчезла и просители разошлись по своим домам.

Казалось, всё под контролем, однако, князь всё равно не мог не заметить, насколько встревожены его люди. Слухи о уме и удачливости Владимира, вопреки стараниям Ивана, стремительно разлетелись по городу. И, хотя стража реагировала на подобные речи жёстко и, зачастую, даже жестоко, многие из жителей Радограда по-прежнему считали Владимира законным князем, просто предпочитая помалкивать об этом.

Кроме того, беспокойство было вызвано и тем, что никто не знал, когда именно прибудет Изборовский князь, как теперь язвительно величали Владимира в городе. Роговолд уже дважды отправлял лазутчиков на дорогу к крестьянской столице, но никто из них так и не вернулся.

“Нужно продержаться месяц. Если зима будет долгой – два. На этом всё. Племянник будет вынужден снять осаду и уберётся восвояси. Потерявший надежду, он лишится верности своих людей и его войско начнет стремительно таять, уменьшаясь на глазах. А затем, к середине весны, из Каменца подтянется пополнение и тогда поредевшую дружину Владимира можно будет разбить без труда. А уж после – заняться действительно важными вещами. Сковать возрожденное Великое княжество крепкими цепями, сделав его по-настоящему единым”, – так думал Роговолд, молча созерцая безмолвную ледяную пустыню, раскинувшуюся перед ним.

Он знал, что шахты и рудники Каменца работают неустанно, днём и ночью. Дым бесчисленных плавилен и кузниц непроглядной пеленой окутал северную столицу. Стоя здесь, на стене в ожидании врага, он уже смотрел в будущее. Роговолд знал, что главная битва – та, ради которой он и затеял всё это, – ждёт впереди. И сражение это будет кровавее и страшнее всех, которые Радония видела на своём веку. Однако трофей, который государь так желал заполучить – освобождение от ханатского ярма – стоил любых усилий. Любых жертв, прошлых и будущих.

Князь, опустив голову, посмотрел на Железный Коготь, висящий на поясе. Ему очень пригодилась бы сейчас колдовская сила, которой обладал тот, настоящий нож. Конечно, если она когда-либо вообще существовала.

Роговолд отдавал себе отчёт, что сейчас его можно счесть жестоким тираном. Преступником, развязавшим братоубийственную войну. Но вскоре всё изменится. Его цель, великая цель, искупит всё, и летописи сохранят для будущих поколений не совершённые им злодеяния, а заслуги.

Благодарные потомки назовут его Освободителем!

Мужчина знал, что никто, кроме него, не сможет вынести эту ношу – чудовищный груз ответственности и вины. Потому Роговолд сам взвалил его на свои плечи. Они, все, кто в этот момент ненавидит его, просто не понимают, какую важную миссию он выполняет. Но они поймут. Поймут и раскаются в своей слепоте!

Внезапно резкий звук рога разнёсся над городом, силой вырвав мужчину из раздумий, в которые он был погружён.

– За стены! За стены! – раздались громкие крики дозорных.

Люди у подножия острова, продолжавшие набирать воду, поспешили наверх по каменным ступеням, стараясь как можно быстрее укрыться в крепости.

– Князь, Владимир прибыл, – спокойно сообщил подоспевший Иван.

Роговолд посмотрел на запад. Там, между отливающих стальным, серо-белым блеском маковок башен детинца, было видно, как, подобно чёрной реке, к городу плывёт большая колонна людей.

***

Тронув поводья, Владимир остановил лошадь. За его спиной тут же закричали сотники, приказывая своим людям сбавить ход. Щурясь от ледяного ветра, князь поглядел вперёд – туда, где над гладью реки возвышался величественный город. Радоград. Место, которое он считал своим домом.

Он молча смотрел на столицу, оставленную им так давно. Сердце учащённо забилось в груди. В памяти всплыли лица родных – отца, матери, братьев.

Мужчина сглотнул подступивший к горлу ком. Сколько всего изменилось с того момента, как он был здесь в последний раз!

Владимир вспомнил, как в детстве вместе с Олегом играл на улицах Радограда. Теперь картины прошлого казались далёкими и нереальными. Город, который он знал и любил, находится во власти врага. Сильного и умного. И с ним придётся столкнуться в ожесточённой борьбе.

Князь покинул Изборов неделю назад, оставив его на присягнувших ему бояр, и отправился в поход на столицу. Владимир знал, что время работает против него, поэтому, подгоняя дружину, старался преодолеть расстояние до берегов Радони как можно быстрее.

После того как он был торжественно венчан на Речной престол в Изборове, несколько сотен жителей посада изъявили желание вступить в его войско. Князь, понимая, что необученные крестьяне не принесут значительной пользы в бою, всё же принял их в дружину. Он знал, что эти люди могут оказаться полезными при обустройстве и поддержании порядка в осадном лагере. Кроме того, со стен осаждённого Радограда его армия будет выглядеть внушительнее.

Лада неотрывно сопровождала Владимира. Теперь они ночевали вместе, расставаясь лишь на время дневного перехода. Конечно, дружина не могла этого не заметить. Вскоре среди бойцов поползли слухи.

Но, к удивлению девушки, её опасения не подтвердились: союз командующего с дочерью простого охотника был воспринят воинами благожелательно и стал подтверждением любви правителя к своему народу. Он, очевидно, не чурался простолюдинов, считая их достойными внимания и даже чувства.

Мужики всячески старались помочь Ладе, и когда днём она передвигалась в обозе, нередко развлекали её рассказами и байками из походной жизни. Девушка была весела и бодра. Князю казалось, что тяготы марша никак не отражаются на ней. Она всегда пребывала в хорошем настроении и будто стала даже краше, чем прежде.

Выступив к Радограду, Владимир направил вперёд по обеим сторонам от дороги дозоры. Они двигались на несколько вёрст впереди, на удалении двух сотен саженей от основного пути – справа и слева. Их задачей было заметить лазутчиков Роговолда и, не мешая им двигаться навстречу колонне, перерезать путь к отступлению. За неделю в расставленную командующим ловушку попались несколько вражеских разведчиков.

Увидев колонну, те разворачивались и спешили обратно в Радоград, чтобы доложить о приближении врага, но попадали в руки высланных Владимиром разъездов. Князь знал, что дядя представляет примерные сроки его появления у стен столицы. Но надеялся, что неведение, в сочетании со слухами, которые он распространил в городе, воспользовавшись предложенной Драгомиром хитростью, подорвут боевой дух защитников крепости и самого Роговолда. А возможно, даже сорвут какие-либо приготовления к осаде.

Прежде Владимиру никогда не доводилось вести за собой столь многочисленного войска. Людской поток растянулся на многие вёрсты, петляя между холмов. Такая разнородная рать – радонцы, северяне, изборовские крестьяне – требовала твёрдой дисциплины. Поэтому поистине незаменимым человеком для командующего стал Святослав. Он, носившийся вперёд и назад между головой и хвостом колонны, стал его голосом.

Вскоре многие в рати начали воспринимать рынду как человека, говорящего от лица самого государя, и выказывали ему соответствующее уважение. Владимир неоднократно замечал, как бородатые, суровые воины склоняли подёрнутые сединой головы, приветствуя безусого юношу.

Князю было приятно видеть, как возмужал мальчик. За время, проведённое в совместных походах, он начал относиться к нему как к младшему брату и старался оберегать. Мужчина с нетерпением ждал момента, когда сможет передать Святославу отцовскую вотчину – пост посадника Змежда. Без сомнений, тот прекрасно справится с управлением ею!

Уже скоро. Должен пройти всего месяц. Если зима затянется – два. Но не больше.

– Какие будут указания, командующий? – осведомился подъехавший Илья. – Мы почти прибыли.

– Всё так, как мы решили, – отвлёкся от своих мыслей Владимир. – Остров слишком велик, и взять его в сплошное кольцо можно, но тогда линия осады будет слишком тонкой и растянутой – по человеку на пять саженей. Если Роговолд захочет сделать вылазку или прорваться, он может добиться успеха – мы попросту не успеем собрать дружинников в кулак, чтобы отбить нападение.

Наша главная задача – отрезать Бирюзовые ворота. Там мы разместим основную часть войска. Остальных разобьём на сотни и расположим вокруг города так, чтобы их лагеря находились в прямой видимости. В случае нападения ближайшая сотня принимает бой, а остальные крупными отрядами ударят по врагу с обеих сторон.

Найди командиров, способных к самостоятельным действиям, и позаботься о том, чтобы их стоянки были хорошо укреплены. Выстройте заграждения, вбейте колья в полыньи, чтобы они вмерзли в лёд, и прочее необходимое.

Внимательно выслушав князя, Илья кивнул.

– Лагеря размещать не ближе чем в двухстах саженях от стен, чтобы люди Роговолда не могли достать до них из луков. В город никого не пускать, всех, кто выходит, задерживать и допрашивать. И позаботься о караулах – Радоград должен находиться под постоянным наблюдением. Не должно остаться ни единого клочка скалы, за которым бы не следил наш дружинник.

– Разреши выполнять?

– Выполняй, – распорядился Владимир. – И помни о порядке в лагере. В условиях осады это особенно важно. Наказания за нарушения будут самыми жёсткими. – И, немного подумав, добавил: – И знаешь, что ещё? Прикажи в каждом лагере вырезать полынью. Мыться и чистить посуду – ежедневно. Мы можем продумать всё, но если начнётся поветрие – все наши планы обратятся в прах. Ступай.

Не медля, воевода развернул лошадь и рысью понёсся вдоль колонны, собирая сотников для передачи распоряжений.

Не глядя ему вслед, князь молча посмотрел на башни Радограда. Он знал, что где-то там, с высоты неприступных стен, дядя – с непреклонной решимостью в глазах – наблюдает за ним, готовый защищать занятый город до последнего.

Глава 5. Хозяин площади

Рыночная площадь Радограда по праву считалась самой большой во всей Радонии. Огромная – на ней можно было разместить средних размеров деревню – она находилась в самом центре посада.

В ярмарочные дни бесчисленные ряды прилавков превращали её в настоящий лабиринт, в котором, торгуясь и обсуждая новости, могли затеряться тысячи людей, съехавшихся сюда со всех концов страны.

Мощёная крупной серой брусчаткой, площадь имела круглую форму. Со всех сторон её обступали плотно стоящие здания высотой в два—три этажа: торговые помещения, постоялые дворы, кабаки и дома развлечений, способные удовлетворить любой, даже самый притязательный вкус. Каждый житель Радограда мог найти здесь заведение по нраву, в котором предлагалось именно то, чего он желал, насколько бы это стремление ни было необычным. Существовала даже поговорка: «Радоградский рынок так велик, что даже Владыка не может уследить за всем, что здесь происходит».

Однако площадь жила не только торговлей. Она была ещё и местом, где горожане и приезжие встречались, делились мыслями, строили планы и обсуждали новости. Слова, прозвучавшие здесь, уже через неделю могли быть пересказаны в Каменце, Старове, Изборове и даже в далёком Святом Зелатаре. Иногда одного короткого разговора было достаточно, чтобы спустя считанные недели о нём судачило всё государство.

Какие только слухи здесь ни бродили!

Однажды, к примеру, кто-то в шутку сболтнул, что князь при поддержке Думы издал указ о запрете строительства из седого дерева. Мол, теперь любую постройку, даже если это храм, велено возводить из языческого материала – чернодерева. Эта весть, словно пожар, молниеносно разлетелась по всей площади, а затем охватила и всю Радонию. И хотя государь, спохватившись, тут же отправил в уделы гонцов с вестью, что никакого распоряжения относительно зодчества не давал, в Рудянске, Слевске и Ротинце уже успели возвести несколько чёрных часовен во славу Зарога.

Ещё Великий князь Михаил Сутулый, правивший Великим княжеством сотни лет назад, как-то произнёс, услышав от приближённых об очередных поразительных кривотолках, бывших здесь в ходу: «Власть в Радонии проистекает из двух мест – Престольной палаты и Рыночной площади Радограда. Причём неизвестно, какой из двух потоков сильнее». И он был прав.

Сегодня, в морозный зимний день, как водится, площадь кипела жизнью. Но не торговля стала причиной столь многочисленного скопления галдящих, толкающихся и спорящих людей. Нет, сегодня их привлёк сюда, заставив бросить все домашние дела, глава стольного града – Тимофей Игоревич.

Облачённый в роскошную мохнатую шубу, он величественно возвышался над горожанами, стоя на помосте из больших дубовых бочек. Раскрасневшийся, он сдвинул высокую меховую шапку на затылок, подставляя взмокший лоб ветру. Держа в руках небольшую лопату, посадник ловко орудовал ею, насыпая что-то в тянущиеся к нему со всех сторон руки. Сотни, тысячи рук.

– Спокойно, спокойно! – добродушно покрикивал он. – Кто взял – отходите, не мешайте другим! Своё вам отдаю, не казённое, жаль рассыпать! – И, обернувшись к стоящему рядом тиуну, Прохору, добавил: – Давай другой мешок, этот закончился уже.

Люди стекались отовсюду нескончаемым потоком. Тимофей Игоревич, с искренней улыбкой и благословением на устах, каждому лично насыпал по четверти фунта муки – кому в ладонь, кому в снятую с головы шапку.

– Дай тебе Владыка, батюшка посадник, всего наилучшего! – кричали страждущие, преисполненные благодарностью. – Только ты о простом люде заботишься! Одному тебе у нас вера!

Некоторые, не в силах сдержать чувств, осмеливались приблизиться, подпрыгивали и в порыве признательности целовали его волосатую, крепкую ладонь. Тимофею Игоревичу были неприятны прикосновения черни, но он стойко терпел, не позволяя благодушной улыбке исчезнуть с лица ни на миг.

– Следующий мешок!

Прохор, сгорбившись, с трудом подтянул к хозяину новый тюк с мукой и длинным ножом разрезал сшивающие его нитки. Посадник, на мгновение отвлёкшись от демонстрации своей безмерной заботы о народе, заглянул внутрь – и, не сдержавшись, зло рявкнул:

– Пшеничная?

Благостное выражение мгновенно испарилось, взгляд боярина снова стал злым и колючим.

– Ты, тварь, какого лешего пшеничную притащил? Я тебе что говорил? Взять прогорклую, пропавшую ржаную, с пылью пополам смешать! А ты что приволок – хорошую? Смотри у меня! – пригрозил он пальцем побелевшему от страха управляющему. – Кнута отведаешь! А ну, быстро другой!

Отчитал слугу – и тут же вновь натянул улыбку, обернувшись к стоящим перед ним горожанам.

– Я же всегда за вас был! – ласково произнёс он. – Мне же нужда людская – как своя собственная!

Осада длилась уже три недели.

Зима выдалась суровой, и вместо оттепели, обычной для зимобора, Владыка наслал на Радонскую землю лютые морозы. Панкратий, следуя указаниям Роговолда, ежедневно проповедовал, что семиликий бог – на их стороне, а Владимир, или, как его с презрением называл священнослужитель, Изборовский князь, вскоре, поджав хвост, сбежит.

Однако среди простого люда множились слухи, что архиезист, по причине преклонного возраста, ошибается, и всемогущий Зарог на самом деле поддерживает совсем не тех, на кого он указывает своим украшенным каменьями перстом.

Голод, начавшийся ещё до окружения столицы, с ним только усилился. В городе уже не осталось никаких животных – ни собак, ни кошек. Оголодавшие и осмелевшие крысы стаями бегали по улицам, своим пронзительным писком внушая страх в сердца горожан. Ходили жуткие рассказы о том, как они поедали грудных младенцев в колыбелях и калечили немощных стариков своими острыми зубами.

Огромное число людей, истощив свои скудные запасы, не видели иного выхода, кроме как просить подаяния у тех, кто ещё хоть чем-то обладал. Многие из этих несчастных были настолько слабы, что не могли подняться с промёрзшей мостовой и умирали от холода в ночные часы. Утром их окаменевшие тела таинственным образом исчезали, и оставалось лишь с содроганием гадать – кто и с какой целью их забирал.

Снега так и не выпало, и единственным источником воды оставался Всеславов колодец. Но и его, при подготовке к осаде, удалось наполнить лишь наполовину.

Роговолд, готовясь к противостоянию с Владимиром, предусмотрительно оставил провизию для армии и городской стражи, и они, хоть и скромно, но питались. Однако простые радоградцы, предоставленные сами себе, наблюдали, как вояки ежедневно получают пусть скудный, но стабильный паёк, в то время как сами они с трудом передвигались от истощения и с каждым часом всё больше ненавидели вооружённых людей.

Матери круглые сутки дежурили у дверей дружинных изб, в которых размещалась стража, предлагая всё, что имели – даже своё тело и честь своих едва повзрослевших дочерей – в обмен на кусок хлеба или рыбьи кости, чтобы накормить младших детей.

Хитроумный Тимофей, трезво оценив положение, решил, что в сложившейся обстановке легко сможет завоевать симпатии населения. Он приказал достать из закромов испорченную муку, которую не ели даже слуги в его доме, и, смешав её с пылью, глиняной крошкой, толчёным мышиным помётом и древесной трухой, начал раздавать людям в обмен на безмерное уважение.

Горожане, полуживые от голода, не обращали внимания на качество смеси, которая могла не только не спасти их от смерти, но даже ускорить её.

Вскоре по Радограду, наряду с разговорами об удачливости Владимира, поползли слухи о доброте и щедрости Тимофея Игоревича – единственного, кто проявил заботу о простом люде. Потому-то посадник и старался: в поте лица, самолично, продолжал раздавать этот сомнительный серо-грязный порошок.

Снова и снова наполняя ладони и шапки, он не сразу заметил перед собой нечто необычное – человека в дорогом боярском кафтане. Подняв голову, Тимофей удивлённо округлил глаза. Перед ним стоял Остап Туманский – отец его жены, Ирины.

– Остапка! – воскликнул он, утирая пот рукавом. – Ты чего пришёл? Вина тут нет!

– Не за этим я, – хмуро ответил тот.

– А чего тебе? Тоже муки? Ты ж, вроде, не голодаешь?

– Разговор есть, Тимофей Игоревич, – стараясь перекричать царящий вокруг шум, громко прокричал боярин. – Срочный, тянуть нельзя!

– Потом! – отмахнулся посадник. – Занят я!

– Тимофей Игоревич! – взмолился Остап. – Я уж несколько недель пытаюсь поговорить, да ты всё занят да занят! Нельзя боле ждать, дело не терпит!

– Какие у тебя могут быть срочные дела? – язвительно осведомился глава столицы. – Деньги, что ли, на выпивку клянчить будешь?

Боярин, покраснев, обиженно поджал губы. Постоянные напоминания посадника о том, что Туманский обязан ему всем, что имеет, задевали остатки его гордости. Но, сдержавшись, он громко ответил:

– Не мне этот разговор нужен, а тебе!

Тимофей молча посмотрел на него и медленно передал совок Прохору.

– На сегодня раздача окончена! – сообщил он огорчённой толпе.

– Хозяин, – вмешался Прохор. – Осталось ещё два мешка, коли тебе недосуг – я сам могу раздать.

Посадник метнул на тиуна злой, пронзительный взгляд.

– Раздавать буду я! – отрезал он. – Всё – только из моих рук! Ясно тебе?

Управляющий испуганно закивал.

Спрыгнув с бочки, Тимофей в сопровождении Туманского направился к краю площади, туда, где его дожидались оставленные лошади.

– Не страшно тебе? Столько людей, а ты без охраны, – с интересом спросил Остап. – Люди озлоблены. Мало ли что на уме.

– Они меня любят, – самодовольно ответил посадник. – Посмотри: толпа славит моё имя. Старухи кланяются и целуют руки. Чего мне бояться? Это и есть – настоящая власть. Толпа! А не вся эта мишура, которую Роговолд рисует у себя в воображении, сидя в думских палатах. Кто владеет чёрным людом – тот владеет и городом, – и, тише, почти неслышно, добавил: – Настанет день, когда и он это поймёт.

– Послушай, Тимофей Игоревич… – начал было боярин.

– Не здесь, – перебил его глава столицы.

Пройдя через всю Рыночную площадь, они подошли к дверям одного из многочисленных кабаков, окружавших её. Не сбавляя шага, посадник пинком распахнул створки и ввалился внутрь.

– Мы не работаем! – воскликнул кабатчик, подскочив на месте. Он был пухлый, с редкими клочьями седых волос на почти лысой голове. – В кладовых пусто, мне нечего подавать!

– А ну пшёл вон! – рыкнул Первый наместник. – Или не видишь, кто перед тобой? Убирайся. Вернёшься через полчаса.

Хозяин заведения закивал и, не мешкая, быстро направился к выходу. Уже через мгновение он покинул помещение. Проводив его чёрными, похожими на угли глазами, Тимофей перевёл тяжёлый, внимательный взгляд на Остапа.

– Ну?

– Я был на заседании Думы, – тихо, почти шёпотом начал Туманский. – Роговолд собрал совет без тебя.

– И что? Что там было?

– Он посулил боярам твою голову после снятия осады. И пообещал назначить нового посадника Радограда.

Лицо Тимофея медленно налилось кровью. Глаза вспыхнули такой лютой ненавистью, что собеседник невольно отступил на шаг назад. Казалось, он вот-вот разнесёт кабак, не оставив здесь камня на камне. Но, несколько раз шумно выдохнув, посадник произнёс сквозь плотно сжатые зубы:

– Почему не сказал раньше?

– Да я же пытался, Тимофей Игоревич, да ты меня на порог не пускал!

– Конечно, ты же лыка не вяжешь, пьяный постоянно! Недоумок! – выругался глава города. – С таким важным делом мог бы быть и настойчивее! Неудивительно, что под твоим руководством род пришёл в упадок. Олух он и есть – олух!

Остап почувствовал, как его щеки вспыхнули. Он опустил взгляд, уставившись на грязный дощатый пол, не в силах смотреть на посадника. Тимофей же, не заметив нанесённой им обиды, погрузился в раздумья.

В пустом зале воцарилось гнетущее молчание, нарушаемое лишь приглушёнными криками, доносившимися с улицы.

– После осады, говоришь?.. – наконец, задумчиво пробормотал он. – Значит, пришло время завершить её. Только не так, как этого хочет Роговолд.

Поднявшись со стула, Тимофей, похожий на огромного, косматого медведя, вразвалку направился к выходу, не сказав ни единого слова на прощание. Однако у самой двери Остап окликнул его:

– Тимофей Игоревич!

– Чего ещё? – грубо осведомился тот, не оборачиваясь.

– Вчера я видел Ирину, – собравшись с духом, произнёс боярин. – Она была избита. Один глаз почти не открывался.

– Не твоё собачье дело, что я делаю со своей женой, – резко обернувшись, рявкнул Тимофей.

– Но она моя дочь!

– Вспомнил, что ты отец? – сдвинув кустистые брови, ядовито прошипел посадник. – Что ж ты забыл об этом, когда платил ею, как вещью, за место в совете? Запомни: теперь она – моя собственность! Захочу – побью. А если мне вздумается – и вовсе убью! А ты и пикнуть о ней не смей, падаль. Я тебя, Остапка, возвысил, но если будешь мне досаждать – сотру в порошок.

Оставив обескураженного боярина в полумраке пустого кабака, Тимофей с грохотом хлопнул дверью и вышел на улицу. Снаружи его уже ждал верный тиун, успевший к тому времени собрать мешки и подвести ко входу упряжку.

– Прохор, – сердито позвал посадник, завидев старика, – как твоя жена?

– Жена?.. – удивился такому участию управляющий.

– Да, жена. Ты возил её к какой-то знахарке или целительнице.

– Да, Тимофей Игоревич, – подтвердил тот. – К ворожее. Оксаной зовут.

– И как она? Помогла?

– Очень, Тимофей Игоревич! – закивал Прохор. – Ещё как помогла! Она своё дело знает, у моей-то всё тело было…

– Ты вот что, – перебил его хозяин, взбираясь в сани, запряжённые тройкой, – найди её, эту Оксану. И ко мне приведи. Работа для неё у меня есть.

Глава 6. Воин. Пленник. Человек

Ветер, вольно парящий над ледяной пустыней, в которую обратилась замёрзшая Радонь, яростно трепал матерчатые стены княжеского походного шатра. Внутри, не обращая внимания на его порывы, несколько человек, погружённых в раздумья, склонились над столом, в полумраке изучая карту окрестностей Радограда.

Владимир ощущал раздражение, которое с каждым днём становилось всё сильнее. Окружив остров цепью лагерей, он добился его полной блокады. Однако вскоре осада зашла в тупик. Его войска не могли предпринять никаких действий: ни штурмовать стены, ни даже попытаться пробиться к Бирюзовому пятаку. Роговолд распорядился поднять платформы, а воспользоваться узкой лестницей, на которой могли разместиться лишь двое дружинников в ряд, под непрерывным градом стрел со стен было невозможно.

После победы над войском Романа и венчания на княжество дружина Владимира была охвачена воодушевлением. Но с течением времени моральный подъём начал угасать. Бездеятельность разлагала воинов: в головы им лезли дурные мысли – то, от скуки, затеять драку в лагере, то отправиться ночью в близлежащую деревню за вином. Хотя большинство попыток отлучиться пресекалось, воины находили способы обойти запреты и князю всё чаще сообщали о столкновениях с крестьянами, случаях воровства и даже изнасилованиях женщин из близлежащих хуторов.

Князь был вынужден утроить дозоры, чтобы как-то занять людей. К тому же нарушителей порядка сурово наказывали, что тоже не способствовало укреплению боевого духа. Многие ратники считали, что в отсутствие сражений они вправе проводить время так, как пожелают. К удивлению Владимира, именно каменецкие ратники, влившиеся в его дружину, оказались оплотом порядка. Привыкшие к жёсткой дисциплине, они нередко одёргивали своих радонских товарищей.

Владимир понимал: чем дольше затянется период ожидания, тем труднее будет удержать озверевших от холода, спящих прямо на льду дружинников в повиновении. Поэтому сегодня он собрал в своём шатре приближённых, пытаясь найти способ как-то приблизиться к взятию столицы.

– А что, если метателями попробовать закинуть ядра за стены? – предложил Илья. – Устроим пожар, если повезёт. Начнётся паника. Кто знает, что будет дальше.

– Не получится, – хмуро ответил командующий. – Слишком далеко и слишком высоко. Мы не сможем перебросить их даже за посадские укрепления, не говоря уже о внутренней крепости.

Илья задумчиво почесал бороду, глядя на карту.

– Мы могли бы построить из брёвен башни, – добавил он. – В несколько саженей высотой. Установим на них метательные орудия – это поможет. До детинца не дотянем, конечно, но в посад можно будет забросить пару снарядов.

– А ты что думаешь, Святослав? – князь неожиданно повернулся к рынде, тихо стоявшему в стороне.

– Насчёт плана Ильи? – уточнил тот.

Владимир молча кивнул, внимательно глядя на него. Подумав немного, мальчик откашлялся и произнёс твёрдым голосом:

– Думаю, что даже если мы забросим ядра в посад и устроим пожар, это ничего нам не даст. Его быстро потушат. Мы только озлобим горожан и настроим их против себя. Кроме того, несколько сгоревших изб никак не приблизят нас к преодолению стен. Сожги хоть всё на острове – ворота не откроются.

Владимир, выслушав оруженосца, едва заметно улыбнулся. Он вспомнил, как впервые спросил его мнения на военном совете. Тогда парень был растерян и испуган. А теперь говорил уверенно, не опуская глаз, глядя прямо в лица тысячников.

«Да, он возмужал. Это уже не тот напуганный птенец, каким был раньше», – отметил про себя князь, но вслух произнёс:

– Вам стоит поучиться у моего рынды, тысячники.

Илья, Ярослав и Драгомир молча опустили головы. Некоторое время в шатре не было слышно ни звука.

– Наш человек в городе говорит, что люди голодают, – нарушил молчание Драгомир. – Умирают без счёта. Возможно, стоит просто выждать.

– Поверь, уж кого-кого, а дружину Роговолд накормит, – отмахнулся Владимир. – А на её копьях он продержится до ледохода, даже если все горожане умрут.

– Может, начать приступ? – подал голос Ярослав. – Дождаться тёмной ночи и малым числом, под покровом мрака, попробовать подняться на стену. Вырезать стражу и удержаться до подхода подкрепления. Как мы уже делали в Змежде.

Владимир на мгновение задумался, но вскоре отрицательно покачал головой.

– Нет. Это верная смерть. Их заметят. Вся стена под постоянным наблюдением. Нужно думать, как поступить, ибо если ничего не изменится – наше положение станет безнадежным, – и, помедлив, мрачно добавил: – В голову ничего не идёт. Нужно проветриться.

Под хмурыми взглядами приближённых он вышел из шатра. Шумно втянув ноздрями морозный воздух, он выдохнул облако пара. Стоящие у входа дружинники склонили головы в приветствии.

– Ну что, мёрзнете? – спросил князь у одного из них.

– Да, командующий, – коротко ответил тот, не поднимая взгляда. – Мороз крепчает.

Похлопав воина по плечу, желая приободрить, Владимир медленно пошёл вдоль лагеря.

Ночь стояла тёмная и ветреная. Лунные лучи едва пробивались сквозь пелену облаков. Стоянка была освещена красным сиянием многочисленных костров, у которых грелись дружинники. Пахло дымом. Отовсюду доносились голоса – низкие, хриплые, простуженные.

Прислушавшись, мужчина остановился. Холодный воздух бодрил, мысли в недавно ещё затуманенной голове стали течь быстрее.

Внезапно его осенила идея. Не раздумывая, Владимир быстрым шагом направился к стоящему неподалёку шатру.

– Кто идёт? – строго спросил вооружённый ратник у входа.

– Это я, князь. Желаю поговорить с пленником.

Стражник, не задавая лишних вопросов, шагнул в сторону. Владимир взял у входа факел, откинул матерчатую занавеску, служившую дверью и вошёл внутрь.

Здесь царил мрак и холод. Мужчина осмотрелся, пытаясь привыкнуть к темноте. Прошло несколько мгновений, прежде чем глаза начали различать очертания предметов.

В центре стояла деревянная клеть, сбитая из крепких жердей. Внутри, на дощатом настиле, покрытом тряпьём, в дальнем углу, прикованный цепью за ногу, сидел Роман, со свистом вдыхая воздух, затхлый и тяжёлый. Тошнотворный запах гнили и испражнений наполнял помещение, и Владимир невольно закашлялся, уловив его.

Лицо воеводы было перевязано – виднелась лишь часть. Укутанный с ног до подбородка в одеяло, он полулежал неподвижно, прислонившись к решётке, и без интереса смотрел на неожиданного гостя.

– Как тебе обстановка? – с иронией осведомился Владимир, остановившись перед деревянными прутьями.

– Бывало и хуже, – бесцветно ответил пленник тем же свистящим голосом, которым разговаривал в темнице Изборова.

– В Ханатаре?

– И там тоже.

Князь замолчал. Установив факел в светец, прикреплённый к обитому железом столбу, он сложил руки за спиной и принялся медленно расхаживать вдоль решётки.

– Как твоё лицо? – серьёзно спросил он. – Я распорядился, чтобы лекарь приходил ежедневно.

– Да, спасибо за заботу. Повязки меняют, но рана гниёт. Вряд ли я долго проживу, – и, подняв глаза, воевода добавил: – Где мы?

Владимир сел на корточки рядом с клетью, прямо напротив Романа. Некоторое время они молча смотрели друг на друга – освещённый пламенем князь и скрытый в тени пленник.

– Думаю, ты уже догадался, – усмехнулся Владимир.

– Догадался. Мы осаждаем Радоград?

Князь не ответил, но воевода всё понял без слов.

– Судя по тому, что в лагере ничего не происходит… дела плохи?

– Надежды весьма туманные, – уклончиво произнёс Владимир.

– Зачем ты потащил меня в поход? – внезапно спросил пленник, подаваясь вперёд. Командующий непроизвольно поморщился, когда из тени показалось его изуродованное лицо.

– В Изборове была темница. Меня можно было оставить там.

– Я удивлён, что ты задаёшь этот вопрос, – князь приподнял брови. – Ты – воевода Роговолда, его ближайший помощник. Ты знаешь о нём и его войске всё. Подумай сам: какой от тебя прок в Изборове? А здесь, возможно, я найду тебе применение. – И, как бы между прочим, добавил: – Кроме того, у меня было предчувствие, что тебя стоит взять с собой.

– Предчувствие? – не понял Роман. – Хочешь сказать, ты видишь будущее?

– Нет, конечно, – покачал головой Владимир. – Просто иногда ощущаю, что лучше поступить так, а не иначе. Возможно, кто-то ведёт меня. Или что-то.

– Это пустой треп, – хмыкнул воевода. – Ты просто самоуверенный мальчишка! Запомни: если надеешься, что я буду тебе помогать – зря. Я не предам Роговолда. Тебе всё ещё нечего мне предложить.

Владимир поднялся и вновь принялся расхаживать вдоль деревянных жердей, из которых была собрана клетка.

– А что если я отправлю тебя в Радоград с предложением о капитуляции? – сказал он. – Пообещаю отпустить Роговолда с его людьми в Каменец. Ты мог бы помочь ему. Разве это предательство?

Роман ничего не ответил. Он молча смотрел на своего тюремщика из тёмного угла.

– Если я отпущу тебя с таким посланием, ты вернёшься?

– Вернуться куда? В эту клетку?

– Да, – пожал плечами Владимир. – Так было бы честно. Передашь предложение и, пока Роговолд будет думать – посидишь тут.

– Нет, не вернусь. Я останусь при нём, как и подобает верному слуге. Если, конечно, он всё ещё сочтёт меня полезным… в таком состоянии.

– И снова поднимешь оружие против меня?

– Подниму. Но только очень лёгкое. В моих руках уже нет прежней силы.

Оба – и узник, и его тюремщик – едва слышно усмехнулись.

– Он не согласится, парень, – уже серьёзнее продолжил воевода. – Он знает, что тебе осталось недолго. Да и будет ли он меня слушать? Кто я такой? Калека. Твой дядя не нуждается в советах. Для него важно лишь собственное мнение. Чтобы убедить его сделать что-то – нужен человек, которого он действительно уважает. Я не знаю таких среди ныне живущих.

– Что ж, – развёл руками Владимир. – В любом случае, спасибо за честность. Ты мог соврать и уйти.

– Я и не против уйти, ибо моё место рядом с Роговолдом, – Роман заметно устал, силы покидали его, и свистящий полушёпот звучал всё тише. – Особенно сейчас, когда верные люди нужны ему как никогда. Не стоит переоценивать моё благородство. Я убивал людей, рубил ваших дружинников без жалости. Однажды я зарезал сына на глазах его отца. В лагере твоего брата. А потом прикончил и его самого.

– Как их звали? – сжав губы, спросил князь.

– Я не помню, – развёл руками пленник. – Ренька… Сенька… Семён… Что-то на “С”.

– Степан. Я знал их обоих. Хорошие воины. Смелые и верные.

– Всё это я делал по приказу. И сделал бы вещи гораздо худшие. Потому что однажды князь вернул мне жизнь, и теперь она принадлежит ему. Пойми это наконец. Единственное, что я действительно презираю – это трусость и подлость. Хотя и их, если бы велел Роговолд, я бы совершил. Но для меня есть разница – сделать нечто по воле хозяина или по собственной. Что-то внутри меня не позволяет мне лгать, глядя тебе в глаза.

– Это называется уважение.

– Уважение? – задумчиво повторил Роман. – Возможно. Я хотел бы, чтобы ты отпустил меня. Я уже вряд ли смогу повести за собой войско. Будем откровенны – я скоро сдохну. И в этом смраде, что стоит здесь, это заметят только тогда, когда надо мной появится рой мух. Конечно, я не желаю провести последние недели или даже дни в загоне, как скотина. Я уже жил так. Если ты хоть на десятую часть понимаешь, о чём я говорю – отпусти меня без условий. Очевидно, твоё предчувствие подвело. Я тебе не пригожусь.

Князь не ответил. Слова пленника вызвали в нём противоречивые чувства. С одной стороны – презрение за содеянное, с другой – почтение к его честности и верности господину.

Некоторое время Владимир молча смотрел на неподвижную фигуру воеводы, затем взял факел и быстрым шагом вышел.

– Проветрить! – бросил он, не оборачиваясь, стоящим у входа стражникам. – Смрад стоит – не продохнуть! И принесите пленнику тёплого питья, пока он не околел.

Не сбавляя шага, командующий отошёл на несколько десятков саженей от походной темницы и остановился у своего шатра, с наслаждением вдыхая чистый морозный воздух.

Матерчатая дверь откинулась, и из освещённого проёма показалось лицо Ильи. Завидев князя, тысячник неспеша подошёл к нему.

– Все разошлись? – угрюмо спросил Владимир.

– Да, – кивнул Илья. – Никому ничего так и не пришло в голову.

– Их можно понять… непростая ситуация.

– Хуже всего то, что мы бездействуем, – продолжил воевода. – Дружина мается. Порядок страдает. Из соседних деревень тащат девок, хмельной мёд… Пока это единичные случаи, но что будет дальше?

– Наказывай. Жёстко. Перед строем. Секи. Понадобится – будем казнить. А пока, чтобы дурь в голову не лезла – пусть десятники муштруют с утра до ночи. Чистка оружия, лат и прочее.

– Хорошо, – согласился Илья. – Но лучше бы, конечно, что-то предпринять.

Владимир вздохнул и на некоторое время погрузился в раздумья, разглядывая горящие повсюду костры.

– Хорошо, – наконец решил он. – Давай попробуем. Подбери людей. Немного. Два десятка крепких парней, желательно из предгорий – чтобы знали, как лазать по скалам.

– Я всё же считаю, что ты был прав, – развёл руками тысячник. – Их, скорее всего, заметят. И перебьют ещё до того, как парни успеют добраться до стен.

– Да, вероятнее всего, – кивнул князь. – Поэтому нам нужно дать им хотя бы несколько лишних минут. На южной оконечности острова устройте настилы и установите на них метательные орудия. Пусть постоят там несколько дней – мы не должны дать врагу понять, когда именно начнём. А затем, в одну из безлунных ночей, ударим по детинцу ядрами. Это не нанесёт Роговолду урона, но огненное представление отвлечёт внимание дозоров. Все побегут смотреть. В это время, с противоположной северной стороны, наши люди попытаются подняться на посадские стены. А затем захватить Бирюзовые ворота, перебить лучников и – хотя бы ненадолго – удержать их, чтобы мы смогли подняться по лестнице основными силами.

– План хороший. Может сработать, – выслушав, одобрительно кивнул Илья.

– Хороший? – переспросил Владимир с сомнением. – Возможно. Но, может статься что и нет. Маловероятно, что Роговолд купится. Но это точно лучше, чем бездействие. Попробуем.

Глава 7. Честная работа

Войдя в тёплый терем с морозной улицы, Тимофей поёжился. Потопав ногами, он стряхнул грязный снег с сапог прямо на чисто вымытый пол, оставив на нём влажные следы. Затем, поведя плечами, сбросил свою мохнатую шубу на руки подоспевшего Прохора.

– Ирина у себя? – угрюмо спросил он.

– Да, хозяин. А где ж ей быть, – ответил тиун и, негромко, будто опасаясь вызвать гнев, странным шепелявым голосом добавил: – Тимофей Игоревич, могу ли я обратиться к тебе?

Не удостоив старика взглядом, Первый наместник направился вглубь терема, в сторону покоев своей жены. Прохор, едва передвигая ноги, покорно засеменил следом, стараясь не отставать.

– Чего тебе? – буркнул посадник.

– Да тут такое дело, Тимофей Игоревич, – заверещал старик. – Братец мой, Ефимка, давеча в посадском кабаке был…

– Ну и?

– Сел в кости перекинуться с мужиками, – продолжил управляющий жалобным, почти плачущим голосом. – Так обули его. Обобрали до нитки! Обманом, жулики, обыграли! А как стал возмущаться – избили до полусмерти!

– И что? Будет ему наука – как играть в кости, – отрезал посадник, не сбавляя шага.

– Так-то оно так, Тимофей Игоревич! Но ведь всё отняли, даже сапоги. Босиком ему пришлось по снегу добираться до дома. Еле ноги унёс! – казалось, старик вот-вот расплачется. – Не по-людски это. Я было пошёл разбираться – так и меня поколотили! Один черноволосый, самый лютый из всех, был. Я пригрозил ему, сказал, что я управляющий у самого посадника! А он рассмеялся и сказал: если понадобится, и ему, то есть тебе, всыплют!

Хозяин терема остановился. Резко развернувшись, он впервые внимательно взглянул на Прохора. Под глазом управляющего виднелся багровый синяк, а губы, распухшие и потрескавшиеся, были разбиты.

– Так и сказал? – сдвинув брови, уточнил хозяин. – Что и мне всыплют?

– Да, свет Тимофей Игоревич! Так и заявил! И смеялся ещё…

Посадник на мгновение задумался. Если то, о чём говорил слуга, правда, то такую дерзость ни в коем случае нельзя было оставлять безнаказанной. Подумать только – побили его тиуна, зная, кто он такой!

Нельзя сказать, что мужчине было дело до старика и его непутёвого братца, но тот, кто посмел это сделать, проявил неуважение к нему самому. А в Радограде каждый обязан относиться к главе города с почтительным трепетом.

– Ты вот что, – наконец сказал он. – Возьми пяток стражников. Отведи куда надо и укажи на него. Пусть научат наглеца вежливости. Хотя, нет. Притащите-ка его ко мне. А уж я с этим наглецом сам потолкую. Пусть повторит свои слова, глядя мне в глаза. Поглядим, как тогда запоёт!

– Так и сделаю, так и поступлю! Пусть Владыка семь раз благословит тебя! – с облегчением в голосе воскликнул управляющий.

Низко поклонившись, благодарный Прохор поспешил вперёд и с подобострастным усердием распахнул перед посадником двери покоев Ирины. Не медля, Тимофей вошёл внутрь, громко стуча каблуками по дощатому полу.

Прохор тут же удалился. Супруги остались наедине.

Девушка сидела у окна, погружённая в мысли. Её взгляд, затуманенный и отрешённый, был устремлён куда-то вдаль, будто сквозь стекло. Тугая коса была перекинута через плечо, открывая тонкую, изящную шею. Хотя день перевалил за середину, она по-прежнему была в ночной рубашке, словно вовсе не замечала смены времени суток.

Услышав скрип петель, девушка резко обернулась. Сердце забилось с удвоенной силой. Завидев мужа, она вжалась в кресло.

– Как дела, милая жёнушка? – медленно, растягивая слова, проговорил Тимофей, впившись в неё колючим взглядом.

Ирина прижала дрожащие ладони к лицу, словно пытаясь спрятаться за ними. Даже в тусклом свете пасмурного зимнего дня на её руках можно было разглядеть ссадины и кровоподтёки. В широко распахнутых глазах читалась смесь страха и боли – она походила на загнанного в угол зверя. Разбитые губы подрагивали – девушка едва сдерживала крик, готовый вырваться наружу.

– Встретил я тут твоего батюшку-олуха, – негромко сообщил посадник, неотвратимо приближаясь. – Напел он мне занятную историю. Знаешь, какую?

– Н-нет… – сбивчиво пробормотала супруга.

– Ах, не знаешь? – с притворным удивлением воскликнул он. – Так я расскажу! Поведал он, мол, жалуешься ты на меня. Будто я плохо с тобой обращаюсь!

С этими словами он с размаху ударил жену по щеке. Вскрикнув, Ирина рухнула на пол к его ногам.

– Я… Я не жаловалась! – попыталась оправдаться она. – Он сам… случайно увидел…

– А какого лешего ты, дрянь, шляешься по городу?! – прорычал мужчина.

Лицо его вспыхнуло. Расставив руки, он вскинул тяжёлую ногу в сапоге и с силой пнул жену в рёбра. Ирина жалобно заскулила. Поползла прочь, стараясь спрятаться под кровать. Но Тимофей, нагнувшись, схватил её за лодыжку и резко дёрнул, выволакивая в центр комнаты. Ночная рубашка задралась, обнажив тело девушки, сплошь покрытое синяками.

Размахнувшись, муж снова ударил её по бедру.

– Кому сказано было сидеть дома?! – взревел он. – Позоришь меня, тварь? Ты не понимаешь, какое сейчас важное время?!

Удар. Ещё один.

Ирина больше не кричала. Обхватив колени тонкими руками, она тихо скулила, содрогаясь всем телом каждый раз, когда Тимофей, пыхтя от ярости, снова и снова бил её.

– Всё никак не поймёшь!

Удар. Еще удар.

– Вся в своего папашу-недоумка! Ну ничего, погоди! В следующий раз я тебя, суку, своей страже отдам! Думаешь, не смогу? Отдам! Пусть парни позабавятся! Будет тебе, дрянь, наука!

Лицо девушки, искажённое от боли и унижения, было залито слезами. Устав от избиения, посадник остановился, вытер рукавом вспотевший лоб. В погружённой в безмолвие комнате стоял густой запах пота.

– Что, теперь не захочешь шляться без дела? – с презрением бросил он, глядя на неё сверху вниз.

Внезапный стук в дверь прервал гнетущую тишину.

Тимофей, оторвав взгляд от лежащей у его ног жены, посмотрел в сторону резной створки.

– Кто там? – резко спросил он.

– Это я, тиун, – послышался из-за двери осторожный голос. – Женщина, которую вы звали, прибыла.

– Хорошо. Веди в мои покои. Я скоро буду.

Он присел перед Ириной на корточки, аккуратно взял её за косу и медленно приподнял голову. Лёгкое, истощённое тело безвольно запрокинулось. Подавшись ближе, мужчина прошептал прямо в заплаканное лицо:

– Ещё раз без спроса выйдешь – сдохнешь, как твой ненаглядный. Это я тебе обещаю.

Он разжал ладонь, и Ирина со стуком рухнула на деревянный пол. Посадник выпрямился, окинул тихо рыдающую супругу взглядом, полным холодного презрения. Заметив на дорогих сапогах следы грязи, с отвращением вытер их о её ночную рубашку благоверной. Не сказав больше ни слова, переступил через девушку и покинул покои.

***

– Ты Оксана, верно? – с улыбкой произнёс посадник, закрыв за собой дверь.

В его покоях, вольготно разместившись в одном из кресел, ожидала загадочная незнакомка.

Густая копна блестящих чёрных волос. Пронзительные глаза цвета спелой ежевики, острый нос – Тимофей сразу отметил, что гостья отличается от радонских девиц. Полные, изящно очерченные губы. Смуглая, отливающая бронзой кожа. Внешность женщины была столь необычной, что можно было назвать её странной для этих мест. Однако мужчина, внимательно рассмотрев лицо собеседницы, всё же нашёл его привлекательным.

– Да, верно, – с достоинством ответила она.

Голос был низким, грудным, обволакивающим.

– Красивое имя…

Тимофей, продолжая тяжело дышать после подъёма по лестнице, подошёл к стоявшему у очага столу и, налив себе вина, осушил кубок в несколько глотков. Его мучила жажда.

– Не желаешь ли выпить?

– Нет.

– А зря! Изборовское! Точно не хочешь?

Оксана не ответила.

Пожав плечами, мужчина вновь наполнил кубок и, кряхтя, опустился в кресло напротив неё.

– Годы-то бегут! – игриво произнёс он. – По лестнице прошёлся – уже вся спина мокрая! Хоть летами и не стар, а поднялся – и устал!

Он громко хохотнул, заставив языки пламени в очаге дрогнуть.

– Чем обязана? – строго спросила гостья, не реагируя на шутливый тон собеседника. – Прохор сказал, что у тебя есть для меня дело.

– Сразу к сути? – мгновенно сменил тон посадник. – Что ж, хорошо. Видишь ли, мне нужен человек, разбирающийся в хворях и способный их лечить. Ты ведь из таких?

Оксана внимательно посмотрела ему в лицо, будто стараясь прочесть мысли.

– Почему не обратиться к местному лекарю? В детинце наверняка есть подходящий человек.

– Видишь ли, вопрос деликатный. К нему нельзя пойти. Поэтому я поспрашивал у слуг и, к счастью, выяснилось, что мой управляющий как раз знает кое-кого, кто сумел бы мне помочь! Представляешь, как повезло? Не иначе как сам Владыка нас с тобой свёл!

– Кто-то заболел? Чем именно?

– Всё немного сложнее, – поёрзав в кресле, уклончиво ответил Тимофей. – Меня интересует вот что: может ли человек, знающий всё о болезнях, не только лечить, но и наводить заразу?

Их взгляды пересеклись. Оксана задумалась. Разговор приобретал неожиданный оборот. К такому она не была готова.

– Может, – наконец согласилась женщина. – Но я таким не занимаюсь. Тот, кто использует дар врачевания во зло, может лишиться своей силы. А мне без ремесла не прожить.

– Это как посмотреть. Может лишиться, а может и многое приобрести. Тогда и лечить никого уже не придётся – до самой смерти.

– И что же можно приобрести?

– Да что угодно, – развёл руками Тимофей. – Деньги, уважение, покровительство влиятельного человека. Еду, защиту, сытое будущее для детей. Вот скажи, у тебя ведь есть ребёнок?

– Да. Пелагея. Четыре года.

Голос Оксаны на миг потеплел, когда она вспомнила о дочери.

– В твоих словах имеется доля правды, но честный труд надёжнее, – добавила она.

– А сыта ли Пелагея твоим честным трудом? – участливо поднял брови посадник. – Мне показалось, или я видел тебя в очереди за бесплатной мукой? Это, по правде сказать, и не мука вовсе, а так, пыль, перемешанная с мышиным помётом.

– Люди болеют. Им нужна помощь, – покачала головой знахарка. – Но горожанам нечем платить. Голодны все, не я одна.

– А я вот что думаю: любой труд, будь он хорошим или дурным, можно сделать честно, – рассудительно изрёк Тимофей. – Ты порядочный человек, у тебя есть принципы – что ж, похвально. Вот только скажи: какова им цена, если твоя дочь вынуждена жрать крысиное дерьмо? Почему? Потому что ты слишком горда, чтобы запачкать руки? Видишь ли, принципы хороши на сытый желудок. Совесть – вещь прекрасная, но только до тех пор, пока не приходится выбирать между ней и куском хлеба для своего ребёнка.

Я предлагаю тебе честную плату за честную работу. А что это за работа – во имя добра или зла – пусть решают езисты. Хотя, у них самих в головах такая каша! Вот, например, наш Панкратий – знала бы ты, что он вытворяет со своими экзериками…

Гостья, поджав губы, отвела взгляд. Слова собеседника попали в цель.

– Ты хочешь убить Владимира? – перебила его Оксана, сдвинув тёмные, вразлёт, брови.

– Нет, что ты! Зарог упаси! – вскинул ладони мужчина.

– Тогда кого? Князя Роговолда?

– И в мыслях не было!

– Тогда что тебе нужно?

Тимофей ответил не сразу. Улыбнувшись, он неторопливо допил вино, прежде чем заговорить.

– Я расскажу тебе, если ты согласишься взяться за это дело. Всё серьёзно, так что, прости, попусту болтать не могу. Но, поверь, награда превзойдёт все твои ожидания. Ни ты, ни твоя красавица-дочка Пелагея больше не будете нуждаться в подачках вроде той бесплатной муки. Подумай как следует. Если расскажу – обратного пути уже не будет, – он пристально посмотрел Оксане в глаза. – Ну что, согласна?

– Да, – после короткой паузы тихо ответила женщина.

– Что ж, отлично. Суть дела вот в чём…

Глава 8. Тени и свет

Над Радоградом сгустилась ночь.

На небе, плотно затянутом облаками, не было видно ни единой звезды. Морозная дымка окутала здания, закоулки и площади. Ветер, разгулявшийся над замёрзшей рекой, выл, словно дикий зверь, заглушая голоса редких прохожих, бредущих по мрачным улицам столицы.

Вячеслав, воин каменецкой дружины, молча вглядывался во мглу, окружающую остров. И его русые, взъерошенные волосы, по цвету напоминающие бороду, и даже обрамляющие серые глаза густые ресницы были покрыты инеем.

С момента, как он заступил в караул на городской стене, прошло уже несколько часов и молодой мужчина, тщетно пытаясь разглядеть что-либо на покрытой белой коркой Радони, то и дело двигал могучими плечами, стараясь стряхнуть с себя сонливость.

Вячеслав терпеть не мог ночные дозоры.

Зимними ночами в Радограде стояли лютые холода. А открытое пространство реки и высота, на которой приходилось часами неподвижно прозябать, заставляли кровь стыть в жилах.

Всего через полчаса после выхода на пост стражника начало трясти от озноба. Желудок предательски урчал, напоминая о необходимости подкрепиться. Но ни поесть, ни согреться было нельзя. Мужчина должен был красными, слезящимися от ветра глазами всматриваться в темноту, выискивая признаки приближения врага.

Однако думать о коварном неприятеле, крадущемся под покровом ночи к городу, не хотелось. Практически не шевелясь, словно каменное изваяние, Вячеслав думал о других, гораздо более приятных вещах, коротая время.

Он вспоминал о родной хате в Изборове, которую покинул, оставив там бабушку и двух совсем ещё маленьких сестрёнок. О печке, на которой так тепло и уютно было спать долгими зимними ночами. О младшем брате Егоре, который вместе с другой частью дружины отправился на битву с Владимиром под началом Романа. Жив ли он ещё?

Поток воспоминаний о доме и семье прервал проходящий мимо старший. Заметив краем глаза его фигуру, дружинник изо всех сил проорал, будто пытаясь своим криком отогнать от себя колючий холод:

– Чисто!

Докладывать полагалось громко и чётко. Каждые несколько минут поставленный над ними десятник совершал обход, и воины, равномерно распределённые по городской стене через каждые тридцать саженей, должны были подтверждать, что на их участке всё спокойно и ничего не произошло.

«Вот бы тоже стать старшим или десятником. Они в дозорах не стоят! Кормёжка лучше, снаряжение тоже. Не то, что у нас. Эх…» – невольно, с грустью отметил про себя Вячеслав.

Ночь была совершенно непроглядной. Ни один лучик света не пробивался сквозь плотную завесу рваных туч, подгоняемых порывистым ветром.

Не было видно ни зги. Лишь вдалеке, примерно в двухстах саженях от основания острова, мерцали слабые огоньки – лагерь Владимира, Изборовского князя.

«У них, небось, брюхо к спине не прилипло – рыбу ловят. Да и ветер внизу не такой сильный», – снова пришло в голову дружиннику.

– Вячеслав! – крикнул ему стоявший по соседству, в тридцати саженях справа, дозорный Беляй. – Ты там как, не вспотел?

– Уже упрел! – с ухмылкой ответил тот. – Вот бы освежиться!

Беляй был его товарищем. Заступая на дозор, они оба старались подгадать смены так, чтобы стоять рядом.

– А ты как, Беляха? – в том же шутливом тоне спросил Вячеслав. – В голову не напекло?

– Напекло! Как бы хер от такой жары не отвалился! Бубенцы-то уже – всё, звенят как стеклянные!

В ночной тишине раздался приглушённый смех. Другие стражники услышали перекличку приятелей. Они любили подшучивать друг над другом и смеяться, чтобы не поддаться сонливости.

– А ну молчать! – с напускной строгостью рявкнул старший.

«Хорошо ему. Он хоть ходит, шевелится. А мы стоим, как истуканы. Уже ног не чувствую…» – тут же прекратив улыбаться, подумал изборовчанин.

Разговоры стихли. Вскоре единственным звуком в тишине стал свист порывистого, пронизывающего до костей ветра.

– Не верю я, что мой отец родной… – едва слышно, себе под нос, принялся напевать Вячеслав.

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, ночь не закончится никогда. Глаза мужчины неумолимо закрывались. Он моргал всё реже. Веки налились свинцом.

Яркие картинки поплыли перед ним: красная крепость на холме, улыбчивые девушки в лёгких платьях, сладкие пироги на столе.

Вдруг небо за его спиной озарилось ярким светом, будто солнце решило взойти раньше, не дожидаясь рассвета. В одно мгновение стало светло, как днём.

Сонливость исчезла без следа. Ошарашенный, Вячеслав обернулся и посмотрел на юг, в сторону детинца – и глаза его округлились от увиденного.

С противоположной оконечности города разрезая небо на части, летели десятки огненных шаров, озаряя всё вокруг красно-оранжевыми всполохами. На стенах раздались испуганные крики дозорных, эхом разносясь по всей столице.

Осветив плотную пелену облаков красным заревом, ядра начали падать, с грохотом врезаясь в укрепления. При ударе о каменную кладку они с яркой вспышкой взрывались, поднимая к скрывающим луну тучам колоссальные снопы сияющих искр.

Вячеслав, не в силах оторвать взгляда, заворожённо следил за происходящим. Он видел, как очередной залп взмыл в небо и обрушился на бастионы детинца. Потом ещё, и ещё. Один из шаров перелетел через стену и рухнул где-то в посаде, неподалёку от ворот внутренней крепости. Несколько хат охватило пламя, начался пожар.

«Неужели Владимир осмелился на приступ?»

Мужчина огляделся, ища кого-нибудь, кто мог бы отдать приказ. Но рядом никого не оказалось – старший недавно ушёл с докладом и ещё не вернулся.

– Вячеслав, нужно бежать на подмогу! – донёсся до ушей стражника голос товарища справа. – К детинцу!

– Нет! – крикнул он в ответ.

– Что «нет»? Не видишь – штурм вот-вот начнётся!

– Стой, где стоишь! – отрезал изборовчанин. – Сказано было: места не покидать, пока на нас не попрут.

Он вспомнил, как несколько часов назад старший обучал их правилам несения службы в дозоре.

– Глядеть со стен. Глядеть со стен… – он начал тихо шептать себе под нос, стараясь унять охватившую тело дрожь.

Ощущая, как его тянет обернуться и посмотреть на завораживающие всполохи, Вячеслав усилием воли заставил себя отвести взгляд и вновь сосредоточиться на наблюдении за погружённой во тьму рекой.

За его спиной продолжалось огненное представление. Радоградский остров отбрасывал на замёрзшую Радонь гигантскую тень, растянувшуюся на сотни саженей. От этого зрелища у дружинника перехватило дыхание – никогда в жизни он не видел ничего подобного.

Вдруг, скосив глаза, он посмотрел вниз и заметил во мраке странное движение. Ему показалось, что линия стены под ним слегка изменилась. Среди какофонии криков, до него донёсся иной звук – хрип и тяжёлое падение тела.

Мужчина резко обернулся и увидел, что дружинник, стоявший слева от него, лежит у парапета лицом вниз. Засмотревшись на пламя, тот потерял бдительность и был атакован людьми в чёрном, которые ловко вскарабкались по отвесным укреплениям. Один из них и нанёс смертельный удар.

– Караул! Приступ! – почувствовав, как холод пробежал по его спине, истошно завопил дозорный.

Схватив воткнутый в светец факел, он принялся размахивать им и громко кричать, одновременно другой рукой вынимая из ножен меч.

Звякнули, ударившись о камень, железные крюки. Из-за стены, одна за другой, поднимались расплывчатые фигуры.

– Караул! Приступ!

Подбежав к месту, где ещё недавно стоял его товарищ, Вячеслав взмахнул клинком и мощным ударом разрубил одну из чёрных фигур надвое, пинком ноги сбросив её вниз. Лицо и ладони тотчас покрылись липкой, горячей кровью.

Дружинник заметил, что тела врагов были беззащитны – они не надели латы, вероятно, чтобы облегчить подъём на стену. Эта мысль приободрила его, и новым взмахом он перерубил верёвку, привязанную к крюку. Со щелчком она лопнула, и мужчина услышал, как несколько человек, судя по звукам, рухнули на лёд.

На стене разгорелся ожесточённый бой. Атакующих было не меньше дюжины, и один из них, ловко извернувшись, нанёс Вячеславу точный удар в грудь. Дружинник тяжело выдохнул, но, несмотря на боль и усталость, продолжал размахивать клинком и вопить во всё горло, призывая подмогу.

Через несколько мгновений крики «Караул!» начали передаваться по цепочке, и дозорные, привлечённые шумом битвы, устремились к Вячеславу, который из последних сил сдерживал натиск врага.

Наконец, отовсюду донёсся топот множества ног – вверх по лестнице на стену спешил отряд городской стражи. Оправившись от внезапного нападения, ратники начали теснить лазутчиков к краю стены, одного за другим сбрасывая их в пропасть.

Всё завершилось за считаные минуты.

Очистив стену, измотанные дружинники оглянулись, желая убедиться, что никто больше не пытается прорваться внутрь.

Они тяжело дышали, вытирая взмокшие лбы.

Вячеслав засунул ладонь под латы и, достав, поглядел на нее. Пальцы были в крови. Рана оказалась неглубокой, но мужчина почувствовал, как у него закружилась голова, а ноги обмякли. Прикрыв глаза, он оперся влажной ладонью о покрытый наледью каменный парапет.

– Что случилось? Прорыв? – послышался крик старшего, бегом приближающегося к ним.

– Да, но всё уже кончилось, – ответил Беляй. – Как услышали зов – так прибежали и поскидывали их со стен.

– Молодцы! – похвалил тот. – Кто заметил?

– Вячеслав. Он увидал и первым вступил в бой!

Старший подошёл к изборовчанину и, похлопав по плечу, заглянул в уставшие, подёрнутые мутной пеленой серые глаза.

– Молодец! – произнёс он. – Будешь поощрён! А вы все – мигом на свои места! Вячеслава – в дружинную избу, отдыхать. Его дозор на сегодня окончен. Великий князь благодарит тебя за службу.

***

Быстрые шаги Ивана эхом разносились по коридорам княжеских палат. Голова городской стражи был мрачен и сосредоточен. Он спешил доложить о событиях, развернувшихся на стенах.

Услышав настойчивый стук в дверь, Роговолд отложил очередной свиток, груда которых лежала перед ним, и поднял тяжёлые веки, припухшие от усталости.

– Войди! – негромко произнёс он.

В покои ступил Иван, тяжело дыша после стремительной ходьбы. Коротко поклонившись государю, он быстро произнёс, отвечая на его вопросительный взгляд:

– Ночью была попытка приступа.

– Этой ночью? – поднял брови Роговолд. – Уже утро. Почему меня не разбудили?

– Дело было перед рассветом. Попытку прорыва тут же отразили, и пока я организовывал усиление – уже занялась заря. Не было необходимости беспокоить тебя.

– Хорошо. Как только я увидел, что люди Владимира собирают метательные орудия на льду, я сразу понял, что это неспроста, – пожав плечами, ответил Роговолд. – Было очевидно, что им не перекинуть ядра через стены. Я это знал.

Князь потёр веки подушечками длинных, тонких пальцев.

– Расскажи подробнее, как всё было.

– Они отвлекли внимание ударами с юга, а сами попытались подняться на укрепления недалеко от Бирюзовых ворот, – чётко доложил голова стражи. – Наш дружинник, Вячеслав, заметил неприятеля и вступил в бой. Проявил себя отлично. А потом сбежались и остальные.

– Поощрите его. Он оказал городу услугу. Подумай, может, такого воина следует повысить? Пусть, например, будет старшим дозора. Он не ранен?

– Ранен. В грудь.

– Что ж, когда излечится – пусть принимает новую должность. Но пока – только подсобные работы. Мы должны ценить верность.

– Хорошо. Велишь ли ты сделать что-то ещё?

– Да, – подумав, ответил Роговолд. – Вряд ли они попробуют снова, но на всякий случай стражу на стенах нужно усилить. Увеличь число людей наполовину. На этом всё. Ступай.

Глава 9. Что есть Бог

– Вы куда тащите меня, люди добрые? – причитал Антон, пока несколько стражников, угрюмых и бородатых, вели его под руки в сторону посадного терема. – Я что, разбойник какой?

– Будешь знать, как языком трепать! – язвительно воскликнул Прохор, семенящий за ними. – Тимофей Игоревич тебя в бараний рог скрутит!

Тиун был доволен. Придя в кабак, где недавно его отмутузили, старик с удовлетворением увидел черноволосого наглеца на том же месте – за небольшим столом у дальней стены. Указав пришедшим с ним вооружённым мужчинам на Антона, он с улыбкой глядел, как сначала в страхе разбежались его приятели, а затем и самого обидчика, лицом вниз, потащили к выходу.

– А я ведь тебе говорил, кому служу, предупреждал. Ну ничего, теперь спеси у тебя поубавится! – пугал управляющий. – Будешь как шёлковый! Если, конечно, посадник тебя надвое не разорвёт! – добавил он, хихикнув.

Пленник недоумённо озирался по сторонам, слушая угрозы вполуха. Сначала черноволосый решил, что его просто поколотят, а затем отпустят на все четыре стороны. Но когда стражники втащили его вверх по ступеням в ворота внутренней крепости, а потом поволокли к величественному, приземистому строению, возведённому из чернодерева, мужчину охватило волнение. Сердце забилось чаще, и он ощутил, как внутри нарастает тревога.

«Неужели действительно у этого задохлика есть кто-то серьёзный? Я думал, он просто болтает», – мрачно подумал он, глядя по сторонам.

– Кого вы там приволокли? – спросил стоящий у входа в посадный терем охранник, пытаясь разглядеть лицо черноволосого пленника. – Нахрен он тут нужен?

– По приказу Тимофея Игоревича! – бойко сообщил Прохор. – Он самолично велел этого… – на мгновение управляющий замялся, подыскивая нужное слово, – невежу привести.

– Раз приказ посадника – ладно…

– Давайте его внутрь, мужики! – скомандовал тиун.

Антона потащили наверх, в терем. Его ноги, обутые в потёртые кожаные сапоги, безвольно стучали по деревянным ступеням.

Мужчина с удивлением рассматривал окружающую обстановку. Изнутри жилище выглядело ещё более роскошным, чем снаружи. Шкуры, серебро, изысканная резьба, украшавшая стены, свидетельствовали о богатстве и влиятельности человека, владеющего всем этим.

Антон почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он никогда не видел ничего подобного. Раньше ему не доводилось бывать в таких местах.

Сквозь зал, украшенный массивными красными гобеленами, на которых была выткана чёрная зубастая щука, его повели дальше, вверх по лестнице, искусно украшенной резьбой по чёрному дереву. Затем – по коридору, едва освещённому, вглубь здания.

Наконец, Прохор, теперь горделиво шествующий впереди, остановился у высоких дверей. С ухмылкой взглянув на испуганного пленника, он громко постучал в них костяшками пальцев.

– Кто? – донёсся изнутри низкий голос посадника.

– Тимофей Игоревич, это я, тиун! – подобострастно ответил старик, приложив ухо к створке. – По твоему велению притащили наглеца из кабака. Темноволосый который.

Несколько мгновений из покоев не доносилось ни единого звука. Видимо, хозяин пытался вспомнить, о ком говорит его слуга.

– Ладно, заводи! – наконец приказал он.

– Ну всё, теперь узнаешь, с кем связался, – тихо прошептал на ухо пленнику Прохор, открывая двери.

Антона грубо втащили внутрь и бросили в центр просторной комнаты. Стоя на коленях, он поднял глаза, украдкой озираясь.

В углу горел очаг, сквозь окна струился тусклый свет пасмурного зимнего дня. Пахло деревом и дорогим вином. У самого огня, развалившись в кресле, сидел незнакомый ему человек. В руках у него был массивный серебряный кубок.

«Видать, это и есть посадник».

Незнакомец был крупным мужчиной. Его могучие руки свободно лежали на подлокотниках, а крепкие ноги, похожие на бочонки, были широко расставлены. Вид этого человека вызывал у Антона мурашки – такой уверенностью и могуществом веяло от него.

Посадник был одет в дорогой кафтан из красной парчи, густо расшитый золотом. Ворот этого одеяния, окружавший его толстую, могучую шею, был оторочен чёрным, блестящим мехом. Волосы цвета вороньего крыла были заплетены в тугую косу, на северный манер.

– Это он говорил, что мне перепадёт? – смерив стоящего перед ним на коленях мужчину хмурым взглядом чёрных глаз, негромко осведомился Тимофей.

– Да, хозяин! – залепетал Прохор. – Он самый!

– Что ж, хорошо, – кивнул тот и, обратившись к Антону, насмешливо добавил: – Ну что, давай, показывай, чего именно ты мне собрался всыпать.

Пленник затравленно покосился на выход. Бежать было бесполезно. Ввязываться в драку – тоже. Помимо посадника, с которым Антон вряд ли справился бы даже один на один, здесь находились ещё двое плечистых молодцов с оружием.

– Да я не то чтобы прямо так говорил! – с виноватой улыбкой, заискивающе пролепетал он. – Я же пошутил просто!

Тимофей, усмехнувшись, взял своей широкой, похожей на медвежью лапу ладонью серебряный кувшин и наполнил опустевший кубок.

– Ты знаешь, кто я?

– Да, ты глава Радограда! Я как только тебя увидал – сразу понял, что человек высокого полёта! Даже решил поначалу, что к князю меня привели! – льстиво ответил Антон.

– Правильно, – самодовольно подтвердил Тимофей. – Это мой город. А ты оскорбляешь хозяина в его владениях, проявляешь неуважение. Известно ли тебе, что я могу сделать с такой дерзкой вошью, как ты?

Он подался могучим телом вперёд. Стул под его весом жалобно заскрипел.

– К примеру, я прямо сейчас могу повелеть посадить тебя на кол. Знаешь, как это происходит? Мои люди вобьют между твоих ног толстую жердь, а потом поднимут и воткнут в землю так, чтобы ты постепенно насаживался на неё всё сильнее, пока она, наконец, не вылезет из твоего поганого рта.

Глаза Антона забегали. Угроза казалась реальной. Он легко мог поверить, что по взмаху руки этого человека с ним могли расправиться.

– Да не было такого, милостивый посадник, – испуганно заблеял он. – Я думал, что старик этот просто болтает, цену себе набивает! Заладил: «Тимофей Игоревич, Тимофей Игоревич»! Знал бы я тогда, кто это – разве стал бы языком чесать? Да ни в жизнь!

– Тебе не ведомо, кто в Радограде посадник? Не местный?

Пленник почувствовал, что за это можно зацепиться и вымолить прощение. Сделав скорбное лицо, он жалостливо заверещал:

– Нет, Тимофей Игоревич. Только на днях прибыл, ещё не обвыкся.

– Откуда?

– Из Белых Вод. Деревеньки…

– Я знаю, что такое Белые Воды! – грубо осёк его глава столицы. – Ты оттуда родом?

– Нет.

– Откуда ты пришёл в деревню?

Антон на мгновение задумался, не зная, как именно лучше ответить на вопрос.

– Недалеко от границы восточной был, – уклончиво сообщил он. – Потом к Радони двинул. Скитаюсь, одним словом! – и тем же тонким голоском продолжил увещевать: – Прости меня, ради Владыки! Отпусти, буду тише мыши сидеть, больше никогда обо мне не услышишь!

Посадник встал. С глухим стуком опустив кубок на стол, он медленно подошёл к Антону.

– А как же ты, вошь, в город-то попал? Ты, может, зодчий или целитель?

– Коли тебе надобно – кем угодно стану, хоть зодчим, хоть знахарем, хоть езистом! Только отпусти, а?

Тимофей взмахнул могучей рукой и несильно ударил пленника по уху. Однако даже такой оплеухи хватило, чтобы тот едва удержался на ногах. Голова мужчины сильно качнулась в сторону, в ушах зазвенело.

– Ты, сука, будешь шутки шутить? – зло процедил посадник. – Ты как в столицу попал?

От удара плащ Антона съехал, и взгляд цепких глаз Первого наместника упал на отвратительный белый шрам, протянувшийся от уха до уха.

– Понятно, пёс, чем ты на границах занимался.

Подняв глаза на довольного Прохора, внимательно наблюдающего за экзекуцией, он скомандовал:

– А ну, выйдите все отсюда!

– В-выйти? – не понял тиун.

– Да, вы все! Оставьте нас наедине.

– Но…

– А ну, живо пошли вон!

Стражники и Прохор тут же исчезли за дверями, растворившись в темноте коридора. Проводив их взглядом, Тимофей, вернувшись в кресло, продолжил допрос:

– Как звать?

– Антоном.

В ушах пленника всё ещё стоял звон после удара.

– Ну так что, Антон. Как ты попал в город? Предупреждаю: соврёшь – живым отсюда не выйдешь. Голыми руками язык вырву.

Ответа не последовало. Мужчина, испуганно глядя на хозяина терема, не решался начать рассказ.

– Давай, говори, – поторопил его Тимофей. – Коли не соврёшь – будешь жить. Что ты, подкупил стражу? Родственники в городе есть? Или попросту соврал на досмотре у ворот?

– Притворился отцом девочки-целительницы, – нехотя, глядя в пол, ответил пленник. – Якобы с ней иду.

– О, как! – удивлённо воскликнул посадник. – Вот это ты придумал! А настоящий отец где? – и, подавшись вперёд всем телом, тихо прошипел, вцепившись в допрашиваемого взглядом: – Зарезал?

Антон снова не ответил. Признаться в убийстве – это не шутка! За такое могут тут же казнить.

– Вижу по глазам, что убил, – усмехнувшись, понял Тимофей. – Рисковый ты парень! А что же она, “дочка” твоя, тебя страже не выдала? Кинули бы в темницу – и дело с концом! Почему не рассказала, а?

– Я… Отрезал…

– Что? – не разобрал посадник. – Что ты сделал?

– Я отрезал ей язык! – вдруг выкрикнул Антон, посмотрев Тимофею прямо в глаза.

Тот и так уже всё понял. Смысла молчать и притворяться простодушным дурачком больше не было.

С леденящей душу улыбкой пленник, не моргая, посмотрел прямо в чёрные глаза главы города. Тень безумия легла на его лицо. Казалось, Антон был сумасшедшим и только для вида прикидывался нормальным.

– Я убил её отца, а ей самой отрезал язык, чтобы меня не выдала, – прошипел он.

Тимофей уважительно покачал головой, отхлебнув из кубка. Такого он не ожидал от этого, недавно ещё умоляющего о снисхождении, человека.

– И куда ты её дел? – с живым интересом осведомился он. – Девчонку эту. После того как вас пропустили?

– А я её продал! – не переставая жутко улыбаться, сообщил убийца.

Глаза его, отражая свет пламени, пляшущего в очаге, источали жуткое, бесовское сияние.

– В публичный дом. За пару медяков и бутылку хлебного вина! На них я как раз пил, когда твой тиун пришёл за своим недоумком-братцем.

Тимофей Игоревич несколько мгновений молчал, пытаясь осмыслить услышанное. В комнате повисла звенящая тишина.

Внезапно он разразился громким, раскатистым смехом. Убийца, видя реакцию посадника, сначала тихо и неуверенно, а затем всё громче и веселее присоединился к нему.

– С роду такой мерзости не слыхал! – утирая слёзы, задыхаясь от хохота, пробормотал хозяин терема. – Это ж надо – зарезал отца, дочке отсёк язык и потом ещё и продал горемыку за бутылку хлебного вина! Что ж ты за человек-то такой?

– Каждый борется за выживание и кусок. А другим ремеслам я не обучен!

Успокоившись, посадник поднялся и, подойдя к по-прежнему стоящему на коленях Антону, сел перед ним на корточки.

– А Зарога не боишься – такое вытворять? – прямо в глаза спросил он.

– Не боюсь! – не колеблясь, ответил тот. – Если он и есть, ему плевать! Ни разу не видел, чтобы он кого-то от чего-то защитил.

– Хочешь сказать – нет бога?

– Есть. Острый нож на поясе – вот настоящий бог! Он и защитит, и покарает, и брюхо набить поможет!

– Рисковый ты и бессовестный, – задумчиво произнёс Тимофей. – Если за три медяка готов сироту в публичный дом сдать, что тогда сделаешь за хорошую плату? За щедрую плату?

– Всё! – воскликнул убийца. – На всё буду готов!

Посадник взглянул на него другими глазами. Наступали непростые времена, и такой человек мог быть ему полезен. Очень полезен. Первый наместник князя медленно поднялся, нависнув над Антоном, подобно грозному утёсу.

– Согласен ли ты служить мне?

– Если ты будешь платить – да! Согласен!

Огонь весело потрескивал в очаге, отбрасывая дрожащие тени на стены. Из-за окон, с улицы, доносились приглушённые голоса людей и мерный стук колёс проезжающих мимо телег. Детинец жил своей размеренной дневной жизнью, наполненной звуками и движением.

Взяв со стола кубок, Тимофей без единого слова протянул его Антону. Продолжая стоять перед ним на коленях, убийца, не сводя глаз с лица посадника, сделал несколько глотков.

– Тогда у меня есть для тебя дело.

Хозяин терема говорил низким, похожим на звук надвигающейся грозы, голосом. Двое – горделиво возвышавшийся посреди комнаты Тимофей и притихший у его ног Антон – выглядели странно. Казалось, будто Первый наместник, подобно езисту, принимал клятву верности у новообращённого.

– Дело, достойное такого человека, как ты. Но не забывай, что только моя воля отделяет тебя от смерти. Я покупаю твой нож. Значит, теперь твой бог – я!

Глава 10. Огонёк надежды

За стенами шатра простиралась бескрайняя ледяная гладь замёрзшей реки, покрытая тонким, сверкающим снежным ковром. Вдалеке, словно мираж, в ночном мраке виднелся величественный и таинственный Радоград, а на его фоне мерцали огоньки многочисленных дозоров, бдительно стерегущих покой лагеря.

Луна, похожая на серебряную монету, неподвижно висела в небе, заливая пространство вокруг мягким, призрачным светом. Всё замерло в ожидании рассвета, кроме разве что, неугомонного ветра, который, не утихая ни днём, ни ночью, пронзительно выл, стараясь пробраться под одежду дружинников и в согретые пламенем очагов шатры.

В этот момент двое людей в большом лагере нашли свой укромный уголок, свою спокойную гавань, где время, казалось, остановилось.

Снаружи доносились приглушённые голоса стражников. В жаровне ярко горели поленья, отбрасывая мерцающие всполохи на тёмный, лоснящийся мех шкур, под которыми два тела сплелись, словно руки езиста, возносящего молитву Зарогу.

Однако, несмотря на уединённость, любовники не могли расслабиться и поддаться сладкой неге.

Владимир, лёжа на спине, напряжённо глядел вверх, на колеблющийся потолок шатра, погрузившись в мрачные раздумья. Лада, удобно устроившись на нагой, покрытой шрамами груди любимого, рассматривала его лицо, нежно перебирая русые волосы тонкими пальцами.

Князь, почувствовав её касания, улыбнулся, но тяжёлые мысли не оставили его.

– Что случилось, чем ты так обеспокоен? – наконец, тихо спросила девушка. – Я не могу видеть, как ты мучаешься! Облегчи груз, поделись им со мной.

С тяжким вздохом Владимир прикрыл свои голубые глаза.

– Думаю, ты и так всё понимаешь, – мрачно ответил он. – У меня есть опасение, что мы попали в тупик. Ничего не движется. Люди ходят с угрюмыми лицами, кажется, многие в лагере потеряли надежду. Ещё немного – и я сам присоединюсь к ним.

– Потеряли надежду? Почему?

– Начался зимобор, – пожал плечами мужчина. – Ещё немного, и Радонь растает. Осаду придётся снять. А до следующей зимы, когда можно будет попробовать снова окружить город, я вряд ли продержусь.

– Возможно, всё ещё образуется, – попыталась успокоить любимого Лада. – Правда на твоей стороне. Владыка поможет!

Владимир печально улыбнулся, взглянув на неё. Такая хрупкая, такая нежная. Он знал, что, ничего не смысля в военном деле, она сказала это только для того, чтобы поддержать своего любимого.

– Владыка поможет, если продлит зиму ещё на два месяца, – задумчиво отозвался он, коснувшись пальцами её густых каштановых локонов. – Но вряд ли он будет менять порядок вещей из-за ссоры двух князей.

– На два месяца, может, и не продлит, – согласилась Лада. – Но до конца зимобора – вполне может. Такое случается! Кроме того, я думаю, что Радонь в этом месте очень широкая, но зато не глубокая. Лёд тут держится за остров, и потому ледоход начнётся нескоро.

Мужчина невольно улыбнулся, слушая наивные рассуждения девушки.

– Я буду верить, что так и произойдёт!

Подавшись вперёд, он нежно поцеловал её. Среди множества людей в лагере только она не ждала от него никаких решений. Напротив, девушка сама давала любимому надежду, что хорошая идея вот-вот придёт.

Ситуация была крайне серьёзной. В любой момент могло наступить потепление – и тогда осада завершилась бы. Дружина Владимира тоже это осознавала и со страхом встречала каждый новый день, в то время как Роговолд начинал его с надеждой.

Если войско, не приведи Владыка, взбунтуется – что тогда произойдёт с ним? Могло случиться что угодно!

Но больше князя тревожило другое – что в таком случае будет угрожать Ладе? Прекрасная женщина посреди лагеря, полного озлобленных мужчин, не могла чувствовать себя в безопасности. Сейчас она под его защитой, но как долго это продлится?

Владимир получал вести из города. Его источники прикрепляли записки к стрелам и выпускали их в ночное небо, целясь в условленное место, где их и подбирали люди Ильи. Командующий знал о голоде, смертях и озлобленности горожан. Но пока дружинные избы Роговолда были наполнены верными воинами, рассчитывать на бунт внутри Радоградских стен не приходилось.

Кроме того, почти все лазутчики, с которыми князь поддерживал связь в начале осады, были пойманы городской стражей, которая на удивление хорошо выполняла свою работу.

– А когда мы поженимся – ты тоже будешь таким суровым? – Лада снова попыталась разговорить его.

– С чего вдруг мне быть суровым?

– С того, что ты князь! – пожала хрупкими плечами девушка. – У вас всегда есть какие-нибудь важные дела и мысли.

– Я обещаю, что на тебя моя суровость не распространится! – улыбнувшись, тихо ответил Владимир.

– А на наших детей? – с напускной серьёзностью спросила она.

– На них – тем более! – заверил её мужчина.

Лада почувствовала, как сердце забилось быстрее, а щёки обдало жаром. Она невольно положила руку на живот, но тут же, опомнившись, быстро убрала её.

– Командующий! – раздался крик снаружи. – Получено донесение!

Владимир, нахмурившись, тяжело вздохнул. Покидать объятья любимой совсем не хотелось, но того требовало дело. С нежностью поцеловав её, мужчина едва слышно произнёс:

– Прости, нужно идти.

– Конечно, ступай, – погладив суженого по небритой щеке, улыбнулась девушка. – Я подожду тебя здесь.

– Постарайся поспать, если меня долго не будет.

Торопливо одевшись, князь покинул шатёр, оставив Ладу, нагую и беззащитную, в одиночестве.

Выйдя наружу, он сразу ощутил ледяное прикосновение ветра и зябко поёжился.

У входа ждал Илья. Тысячник выглядел усталым, а его усы и борода, покрывавшие красное, обветренное лицо, были украшены серебристым инеем.

Не говоря ни слова, он протянул Владимиру обрывок бумаги, аккуратно свернутый в трубочку. Князь подошёл к одному из факелов, освещавших вход в шатёр, и, прищурившись, прочёл послание:

«В следующие дни ни от кого не принимайте донесений, не берите в руки записок из Радограда. Накажите воинам, чтобы они не имели сношений ни с кем и ни с чем, прибывшим из-за стен.

Скоро в столице произойдут печальные события. Но для вас, впрочем, они могут оказаться наоборот, радостными.

Ваш друг Т.»

Друг Т. – Владимиру была знакома эта подпись.

Первое письмо от загадочного Т. пришло через несколько дней после его победы под Изборовом. Тогда записка, принесённая тщедушным, едва волочившим ноги вестником, была пространной и говорила лишь о том, что в городе у него, законного наследника, есть верный друг. После этого Владимир неоднократно получал письма о состоянии дел в столице – и всегда они были удивительно точны. Т. описывал в них голод и отчаяние горожан, рассказывал, что способствует распространению порочащих Роговолда слухов.

Теперь же он остался едва ли не единственным источником сведений о происходящем в крепости. У князя были догадки, кем является незнакомец, но точно он не знал. Однако до сих пор таинственный осведомитель не давал повода усомниться в правдивости своих слов, и потому игнорировать их было нельзя.

Ещё раз перечитав записку, командующий поднял лицо на Илью, и его глаза засияли. Мужчина почувствовал, как в сердце вновь разгорается огонёк надежды. Вернув бумагу тысячнику, он негромко распорядился:

– Илья, оповести Драгомира, Святослава и Ярослава. Скажи, что я призываю их. Есть важное объявление.

Глава 11. Шёпот в ночи

На Радоград опустилась тихая ночь, укрыв столицу чёрным бархатным покрывалом. Человек в плаще с глубоким капюшоном, почти сливающийся с мрачными каменными стенами зданий, быстро шагал по безмолвным улицам города. Ледяной ветер яростно трепал его одежду, словно пытаясь сорвать её и раскрыть страшные тайны, скрываемые владельцем. Окна домов, тёмные и безжизненные, как пустые глазницы, безмолвно наблюдали за этим поздним прохожим.

Лавируя по дворам и извилистыми переулками, мужчина настороженно оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли слежки. Его шаги были легки и бесшумны, как будто он был не человеком из плоти и крови, а одной из множества теней, заполонивших Радоград с заходом солнца.

Внезапно, остановившись у одного из перекрёстков, он щёлкнул языком, издав едва различимый сигнал. Размытая фигура, столь же незаметная, как и он сам, отделилась от стены и, словно паря над брусчаткой, плавно приблизилась.

– Оксана? – осведомился незнакомец.

– Да, – прозвучал низкий, грудной женский голос. – А кто ты?

– Я человек Тимофея Игоревича.

– Как тебя зовут?

– Не важно, – отрезал мужчина. – Для дела лучше, если ты не будешь знать моего имени. Следуй за мной.

– Да, сейчас.

Быстро вернувшись к стене, тень у которой недавно служила ей убежищем, женщина подняла большой мешок, перевязанный бечёвкой. Человек, присланный посадником, невольно поднёс руку к носу, уловив отвратительный запах гниения, исходящий от него.

– Какой смрад, – прошептал он. – Что это?

– Это нужно для ритуала, – пояснила знахарка.

– Хорошо. Тогда не будем терять времени.

Они поспешили, держась тёмной стороны улицы, к центру посада. Впереди шёл таинственный незнакомец, а его спутница с мешком на плече следовала за ним.

– Как быть с охраной? – голосом, подрагивающим от волнения, спросила Оксана. – Ворота в колодец хорошо охраняются.

– Да, – подтвердил мужчина. – У главного входа действительно дежурят стражники, но мы не пойдём к нему. Для нашего дела такая торжественность ни к чему. Нас интересуют желобы для наполнения пещеры. Там тоже есть охрана, но не постоянно. Их обходят дозором.

Сообщники петляли между постройками, стараясь запутать возможного преследователя, и наконец остановились на небольшой площадке, уютно спрятанной между каменными зданиями.

Знахарка с опаской осмотрелась, руки её подрагивали. Опустив глаза, она заметила широкую, в два аршина, круглую металлическую крышку с княжеским символом – чайкой, раскинувшей крылья в полёте.

Вокруг колодца располагалось двенадцать желобов. Они были сделаны для того, чтобы люди не скапливались у главных ворот, а могли заполнять пещеру из разных точек одновременно. Это значительно ускоряло подготовку к осаде. После использования их закрывали железными крышками, которые запирали на тяжёлые замки.

– Сколько времени потребуется на обряд? – постоянно озираясь, спросил спутник Оксаны.

– Немного, – ответила она, стараясь говорить как можно тише. – Около пяти минут.

– Хорошо, – кивнул тот. – Я был тут вчера и немного понаблюдал. Обход дозора занимает около пятнадцати минут. Когда они приблизятся, мы подождём немного, пока стражники отойдут. Пара минут на открытие замка и еще немного – чтобы его закрыть. За минуту до возвращения охраны нужно уйти. В общем, мы должны успеть, если не будем мешкать.

Спрятавшись за углом одного из стоящих рядом домов, подельники принялись молча ждать. Время тянулось медленно, словно густой мёд, капающий с ложки. Пахло печным дымом. Откуда-то донёсся протяжный вой одной из немногих собак, ещё оставшихся в городе.

Оксана прерывисто дышала. Её сердце бешено стучало в груди – казалось, оно вот-вот вырвется наружу.

Наконец, из-за поворота показался дозор – двое крепких стражников в тёплых, подбитых мехом плащах.

– Так вот, выменял я, значит, вчера четверть фунта хлеба, – послышался голос одного из них.

– Выменял? – откликнулся второй, сиплый и простуженный. – На что выменял?

– А на девчонку, – хихикнул первый. – У матери её. Сама мне предложила.

– Да ну! – не поверил сиплый. – Так и предложила?

– Ну. И была так счастлива когда я согласился, что руки мне целовала!

Несколько мгновений дозорные шли молча.

– А я не отдал бы хлеб.

– Да тебе лишь бы пожрать! Жизнь-то коротка, надо же и удовольствие получать! Но, конечно, каждому своё – кому еда, кому баба. Ладно, у меня тут хлебное вино осталось. Не хочешь выпить? А то ветер-то ледяной, до костей пробирает! Совсем окоченел, поди. У меня вот уже хер в сосульку превратился.

Остановившись, один из них достал из-под плаща бутыль. Кряхтя, дозорные принялись по очереди отпивать из неё, передавая друг другу. До Оксаны донёсся едкий запах дешёвого пойла.

Незнакомец, не отрывая взгляда от выпивающих дозорных, положил женщине руку на плечо.

– Приготовься.

Наконец, сосуд исчез в складках плаща. Утирая рукавами бороды, стражники, покачиваясь, продолжили обход, шаг за шагом удаляясь от желоба.

– Пошли!

Стараясь не шуметь, они вдвоём подбежали к желобу, склонившись над ним. Несколько мгновений – и мужчина, достав из кармана отмычку, открыл замок. Уперевшись руками в железную крышку, он попытался сдвинуть её с места.

Заслонка не поддавалась.

– Давай, помоги!

Вдвоём, напрягая все силы, они смогли медленно, со скрежетом, сдвинуть железяку в сторону. Под ней показался чёрный желоб, ведущий в хранилище воды.

– Так достаточно?

– Да.

– Хорошо, приступай.

Оксана, дрожа от холода и волнения, начала развязывать бечёвку, которой был перевязан мешок. Затем, подняв его, она с грохотом вытряхнула оттуда что-то бесформенное.

В воздухе разлилось отвратительное зловоние. Мужчина, зажав нос, едва смог сдержать приступ тошноты. На земле у его ног лежала большая мёртвая собака со вспоротым брюхом. Её гниющие внутренности, вывалившиеся из распоротого живота, были густо усыпаны копошащимися личинками.

Оксана, прикрыв глаза, опустила руки на смердящую требуху. Опарыши тут же покрыли её ладони. Затем раздался её тихий, глубокий голос. Женщина принялась шептать заговор:

"Гниющая плоть, воду обрати в яд,

Кто ею напьётся – кровью захлебнется

Кто руки ополоснёт – в могилу сойдёт

Кто запах вдохнёт – мигом помрёт

Кто еду сварит – земле кости подарит"

В темноте, окружающей подельников, что-то неуловимо изменилось. Незнакомец вдруг увидел, как вокруг туши собаки сгущается мрак. Он стал плотным, пульсирующим, почти осязаемым – словно живое существо.

Несмотря на леденящий холод, лицо мужчины обдало жаром. Тихий шёпот, невнятный и зловещий, пронёсся над площадью. Какие-то размытые силуэты скользнули по крышам и стенам окружавших их домов, а затем – по мощёной булыжником мостовой, стекаясь к сидящей на корточках Оксане.

Женщина, словно обессилев, со стоном опустилась на ледяную брусчатку. Её дыхание было прерывистым, тело сотрясалось от напряжения. Собрав последние силы, она непослушными руками подняла разлагающуюся тушу и бросила её в чёрное отверстие желоба.

Через мгновение до её слуха донёсся едва различимый всплеск.

– Всё?

Мужчина говорил отрывисто, нетерпеливо. Он пристально глядел на очертания окружающих построек, пытаясь разглядеть во мраке приближающийся дозор.

– Да, – едва слышно ответила Оксана. – Я закончила.

Женщина сидела, покачиваясь из стороны в сторону, словно осенний лист на ветру. Было ясно, что ждать от неё помощи не имело смысла. Поэтому сообщник, поплевав на ладони, начал, пыхтя, двигать крышку обратно. К его радости, назад она шла легче, и вскоре ему, хоть и с трудом, но всё же удалось вернуть заслонку на место.

Подняв Оксану под руку, он, поддерживая её – женщина едва могла идти, – так быстро, насколько это было возможно, направился обратно, туда, откуда пришли: в тенистый, безлюдный переулок.

Знахарка начала задыхаться. Казалось, ей не хватает воздуха, но незнакомец тащил её всё дальше и дальше от колодца, не давая перевести дух.

Наконец они остановились. Знахарка была бледна, как снег. Её обычно полные, красиво очерченные губы цвета спелой вишни посинели и были плотно сжаты. Кожа на лице обвисла, женщина будто постарела на несколько лет.

Пошатнувшись, она оперлась об угол дома и издала странный, рычащий звук. Затем её вырвало на покрытую льдом брусчатку чем-то чёрным и зловонным. Мужчина с отвращением смотрел, как целительница, лишившись сил, медленно сползла по стене, сев прямо в лужу собственной блевоты.

– Дело точно сделано? – тихо спросил он.

– Да, – едва дыша, ответила Оксана. – Это древний заговор. Он… он усиливает гнилую плоть. Вода… она отравлена. До новой луны любой, кто коснётся её, умрёт… Плата… Мне обещали щедрую плату.

– Хорошо, – кивнул незнакомец.

Сев перед ней на корточки, он наклонился, пытаясь отыскать что-то в бесчисленных складках плаща. Стараясь прийти в себя, женщина, хватая ртом морозный воздух, наблюдала за ним из-под полузакрытых век.

– А, вот, наконец-то нашёл! – радостно произнёс мужчина. – Я уж было подумал, что забыл!

Оксана посмотрела на ладони незнакомца, ожидая увидеть кошелёк с деньгами. Но вместо этого она заметила в них нож, лезвие которого холодно сверкнуло, отражая лунный свет.

Знахарка не успела опомниться, как мужчина быстрым движением выбросил руку вперёд, ударив её ножом в живот. Женщина попыталась зажать рану рукой – в тот же миг последовали новые удары: в грудь, в бока.

Задохнувшись, ведунья начала заваливаться в сторону. Дёрнувшись, упала на холодную мостовую, беспомощно подняв глаза на убийцу.

– Моя девочка… Пелагея… – едва слышно прошептала она. – Позаботься о ней.

Мужчина, безразлично глядя на умирающую сообщницу чёрными глазами, поблёскивающими из-под капюшона, принялся деловито вытирать клинок о её одежду.

– Жаль, но твоей дочке придётся самой позаботиться о себе, – с издёвкой произнёс он.

– Она умрёт… Она совсем маленькая… Тимофей обещал… Сволочь…

– Ты только что убила тысячи людей – и взрослых, и детей.

Голос незнакомца стал ледяным. Оксана увидела, как его губы исказила странная, жуткая улыбка.

– А беспокоишься только об одном ребёнке! Что ж, я могу это понять – своя рубашка ближе к телу. Но не тебе винить Тимофея Игоревича, падаль…

Глаза женщины расширились от ужаса. Её обманули. Заставили совершить ужасное преступление и, не выполнив обещания, обрекли на смерть единственного человека, которого она любила.

Под ней разливалась лужа крови, в полумраке улицы казавшаяся абсолютно чёрной. Собрав последние силы, ворожея схватила незнакомца за грудки и, широко раскрыв глаза, посмотрела ему прямо в лицо.

– Пред ликом Ночи… Проклина…

Молниеносным, отточенным движением мужчина всадил уже было вытертое лезвие в её горло. Осекшись на полуслове, Оксана захрипела.

– А вот этого не нужно, – тихо произнёс он, медленно проворачивая нож, всё больше увеличивая рану. – Проклятия нам ни к чему. Грех это.

Глаза целительницы постепенно угасли. Человек снова вытер клинок о её одежду, молча встал и, бесшумно ступая по брусчатке, растворился в темноте ночных переулков.

***

Над Радоградом разгоралось раннее зимнее утро. Солнечные лучи, едва коснувшись земли, осветили вход во Всеславов колодец, закрытый массивными коваными воротами с княжеской чайкой.

Несмотря на ранний час, сонные люди, зябко кутаясь в тёплую одежду, уже спешили к нему, стремясь набрать воды. Она была нужна горожанам для питья, умывания и приготовления пищи. Постепенно собираясь, они выстраивались в очереди, занимая места друг за другом в ожидании открытия входа.

Наконец, громко звякая ключами, появился старший дозора и, отперев тяжёлый замок, с громким скрежетом распахнул створки при помощи охранявших их стражников. Очередь медленно начала движение в пещеру, наполненную живительной влагой.

У ворот останавливали каждого и, тщательно обыскав, разрешали пройти дальше. Набирая воду в вёдра, меха и фляги, горожане уходили, и на их место вставали другие.

Десяток за десятком. Сотня за сотней.

Людской поток двигался неторопливо, словно мороз сковал и его. Чтобы скоротать время, радоградцы обменивались новостями, обсуждая последние события. Затем, дождавшись своей очереди, они черпали воду и, выйдя из пещеры, направлялись обратно к своим домам, где их ждали семьи.

Отовсюду звучал скрип колёс многочисленных телег. Из дружинных изб прибывали вереницы повозок с большими, пузатыми бочками. Дружинникам требовалось много воды для приготовления пищи княжеским ратникам.

Охрана у ворот громко закричала:

– Расступитесь!

Вода для нужд войска отпускалась без промедления и очереди. Повинуясь требованию стражи, горожане начали тесниться к стенам, освобождая проезд. Наполнив бочки, дружинники уехали – утром у них дел невпроворот и задерживаться нельзя.

Очередь снова двинулась, и скучающие, сонные охранники, зевая, продолжили досматривать пришедших.

Двое дозорных приблизились к воротам. Те, кто ночью охранял крышки желобов. Они шли, шатаясь, источая резкий запах перегара. Старший, взглянув на их помятые, опухшие лица, строго свёл брови.

– Надрались? – грозно осведомился он. – И где только пойло нашли?

– Пропустите без очереди, – виновато потупив взор, пробормотал один из выпивох. – Ради Владыки пропустите. Помираем так охота горло промочить! Еле утра дождались.

Их товарищи у ворот рассмеялись, глядя, как жалостливо незадачливая парочка просит о снисхождении. В тот момент оба они были похожи на побитых дворовых собак.

– Ладно, идите, – махнул рукой старший. – Что с вас взять, недоумков! Потом разберёмся.

С благодарностью поклонившись, пьяницы радостно засеменили внутрь колодца, расталкивая недовольно ворчащих горожан. Набрав воды во фляги, они вскоре вернулись обратно, с наслаждением прихлёбывая студёную жидкость. Их лица выражали ни с чем не сравнимое блаженство.

– Ну что, олухи, стало легче? – спросил старший, глядя на их помятые физиономии, расплывшиеся в улыбках.

– Да, не вода, а мёд!

– Вот вы сами пили всю ночь, а товарищам у ворот погреться не дали! – осуждающе произнёс один из стражников.

– Извини, друг! – развёл плечами сиплый. – Думали предложить, да как-то быстро кончилось всё, не заметили даже!

Причмокивая и кряхтя, они продолжили с удовольствием пить холодную, свежую воду, то и дело утирая бороды рукавами.

– По мордам вашим видно, что ни хрена не быстро у вас пойло кончилось! Выхлебали-то немало! Ну ничего, Зарог всё видит. Он вас покарает за жадность!

Внезапно один из пьянчуг схватился за живот, согнувшись пополам. Фляга выпала из его рук, и вода заструилась по покрытой льдом брусчатке.

Охранники у входа, видя его выпученные глаза, весело засмеялись.

– Вот, правду сказали, Владыка на семь сторон видит! Пожадничал товарищам – получай!

– Что-то дурно мне, – хрипло проговорил дозорный, не в силах разогнуться.

– Конечно дурно, в одну харю столько вылакать!

Выпивоху начало рвать. Зловонная, кровавая блевота вперемешку с рыжим гноем густым потоком полилась из его рта.

– Помогите! – залепетал мужчина, округлив от страха глаза.

Охваченный ужасом, он начал метаться от одного стражника к другому, хватая их за грудки и моля о помощи. Непрекращающийся поток рвоты заливал одежду, руки и лица ошарашенных товарищей.

Те пытались отстраниться, но тщетно – густая смрадная жижа летела прямо на них. В попытке очиститься, охранники начали отбирать у людей наполненные вёдра и лить на себя воду.

Женщины в очереди, увидев происходящее, разразились пронзительными криками. У ворот началась паника.

– На помощь! – хрипя и булькая, снова и снова повторял дозорный. – Помо… ги… те…

Потеряв последние силы, он рухнул на колени, а затем, запрокинув небритый подбородок, повалился на бок. Голова глухо ударилась о твёрдый камень мостовой. Конвульсии продолжали сотрясать его тело, но всё медленнее и медленнее, пока мужчина не затих окончательно.

Под дружинником начало расплываться красно-оранжевое пятно.

Спустя несколько мгновений рядом с ним упал и второй дозорный – его ночной спутник.

Глава 1. Дитя вьюги

Зима в Каменецком княжестве – суровая и неотвратимая.

С первых дней рюена небо над Каменецией затягивают тяжёлые, свинцовые тучи. Начинают дуть пронизывающие ветры, которые, будто голодные хищники, рыщут над заснеженными полями и бесплодными равнинами, воя и скуля. Ловко, как руки умелых карманников, они проникают под одежду, вынуждая путников плотнее кутаться в тёплые плащи, подбитые густым мехом – единственную защиту от безжалостной стужи.

Под тяжестью снежных шапок ветви елей, могучих дубов и величественных чернодеревьев склоняются к земле, словно кланяясь глядящему на них человеку. Плотный белый покров укрывает землю, и преодолеть его можно лишь по трём дорогам: Западному, Великому и Степному трактам.

Реки здесь замерзают гораздо раньше, чем в южном, Радонском княжестве. Бра́тинка и Рудя́нка, скрытые под толстой ледяной коркой, остаются неподвижными до самого тра́веня, в то время как в окрестностях Радограда уже в цве́тене по водам Радони снуют многочисленные плоты и челны рыбаков и торговцев.

Жители Каменецкого княжества привыкли к суровой погоде, как мужик привыкает к старой, сварливой жене, с которой прожил бок о бок долгие годы. Никто из них не ропщет на метель, прикрывая лицо от колючей ледяной пыли, подхваченной ветром. Они давно сроднились с морозом и снегом.

Лишь княжич Игорь, сын каменецкого владыки Роговолда, даже сидя в походном шатре у горящего очага, ёжился, слушая, как студёный вихрь яростно треплет матерчатые стенки его укрытия. Он раздраженно смотрел по сторонам, всем своим видом показывая, как ему ненавистен и этот холод, и сам шатёр, защищавший его от вьюги. Игорь не любил зиму. За почти три десятка лет жизни он так и не привык к северной непогоде.

Плечи молодого человека покрывал плащ в цвет княжеского знамени – чёрного с золотой вышивкой. На тонкой, длинной шее был намотан тёплый шерстяной шарф, не позволяющий холоду пробраться за воротник. Рядом, на простом деревянном столе, лежала шапка из медвежьего меха – несколько минут назад снятая Игорем с головы, покрытой чёрными, как воронье крыло, волосами.

Княжич был высок и строен. Его худощавое тело не отличалось внушительностью и шириной плеч, но ровная, как каменецкое копьё, спина и горделивая осанка, такая же, как у отца, выдавали в нём человека знатного происхождения. Лицом Игорь тоже напоминал Роговолда: те же высокие скулы и острый с горбинкой нос, такие же холодные голубые глаза, чётко очерченные губы в обрамлении аккуратно подстриженных усов и бороды.

В руках княжич держал свиток, минуту назад принесённый ему слугой – небольшой, аккуратно скрученный лист с печатью государя. Прямиком из Радограда.

Осторожно развернув послание длинными тонкими пальцами, Игорь на несколько мгновений погрузился в его изучение. Дочитав, раздражённо хмыкнул. Встал и сделал несколько стремительных шагов перед пышущим жаром очагом. Затем, резко развернул свиток и снова пробежал глазами по тщательно выведенным буквам:

«Занял Радоград. Ускорь сбор дани, возможно, первую часть потребуется выплатить уже в начале весны. Закончив с этим, займись пополнением дружины. Не исключено, что вскоре понадобится подкрепление».

Всего несколько сухих строк, торопливо начертанных рукой отца, вызвали у мужчины неприятные чувств. Злость, обида, раздражение. На бумаге был приказ, а не письмо сыну.

Сухо и жёстко. Всё как всегда. Ничего нового.

Вот уже второй месяц княжич с остатками войска по велению родителя объезжал земли, повторно взыскивая подати. Дань повелителю Степи, собранная по обычаю в начале осени, уже была отправлена. Однако, затея Роговолда требовала значительного увеличения сборов.

Каменецкое княжество раскинулось широко, и чтобы поспеть до весенней распутицы, Игорь предусмотрительно разделил оставшееся у него войско на четыре отряда. Каждый из них объезжал свою часть владений.

Один – селения к северу от реки Рудя́нки, включая сам Рудя́нск.

Второй занимался деревнями к югу от неё и должен был дойти до Старо́ва – второго по значению города княжества и самого древнего поселения во всей Радонии.

Третий отряд отвечал за земли на востоке между Зытью, Радонью и Братинкой – там, где прежде процветали Скрыжань и Ротинец, ставшие после ханатского набега лишь бледной тенью прошлого величия.

Сам Игорь возглавил четвёртую часть дружины. Воины под его командованием собирали подати на севере, в междуречье Радони и Братинки. Здесь, на холмах, зажатых водами двух великих рек с запада, востока и юга, и чёрной грядой Каменецких гор с севера, раскинулась Чёрная пуща – самый большой лес чернодеревьев во всей Радонии.

Протянувшийся на многие вёрсты с запада на восток и с севера на юг, он являлся колыбелью языческой веры. Люди, жившие под сенью величественных деревьев, поклонялись Матери-Земле задолго до прихода Изяслава, и немалая часть из них продолжала свои обряды до сих пор.

Алексей Стегловитый, несколько столетий назад уже пытался обратить местные племена в истинную веру, предав огню большую часть их селений. Но окончательно истребить язычников грозный военачальник не сумел. Уйдя в горы, многие из них вернулись после ухода карательного войска и, отстроив деревни заново, продолжили чтить Макушу, Древлицу, Ладунью и прочих великих и малых духов.

Нынешний хозяин этих мест, Роговолд, всегда смотрел сквозь пальцы на верования, царящие неподалёку от его столицы. Он полагал, что если язычники исправно платят дань и признают его власть, то не столь важно, кому они возносят молитвы. Разрушать их дома и наказывать подданных за отрицание существования семиликого Зарога он не собирался – это казалось ему непрактичным.

Но Игорь придерживался иного мнения.

Единственный сын государя презирал идолопоклонников. Они казались ему если не животными, то уж точно кем-то несоизмеримо менее достойными, чем последователи святой веры.

Их суеверия, обряды – всё это вызывало в нём отвращение. За последние недели княжич посетил множество поселений язычников: Заме́тье, У́горицу, Волчий Ров и другие. И в каждом из них при виде обязательного для этих мест капища он скрежетал зубами от ненависти.

«Когда я займу место отца, вы у меня попляшете», – часто думал он, сдерживая приступ ярости.

Жители княжества с крайним неодобрением и непониманием восприняли решение государя повторно обложить их данью. В начале зимы расстаться с едой и скотиной означало для многих голодную смерть, и потому стычки с дружиной стали обычным делом. Ко всему прочему ситуацию усугубляло грубое отношение Игоря к селянам.

«Высечь!» – тихо приказывал он, заметив любые признаки неповиновения, например, брошенный в его сторону косой взгляд.

И вот уже житель деревни, посмевший задеть гордого наследника, лежит посреди поселения, где он родился и вырос, в луже собственной крови с рассечённой в лоскуты спиной.

«С этими зверями нужно быть сильным», – думал Игорь в такие моменты, глядя, как его дружинники преподают очередному мужику или бабе жестокий урок покорности.

Княжич старался выполнить поручения отца в срок. Он очень хотел впечатлить его. Заставить, наконец, обратить на себя внимание.

Мужчина не мог позволить себе провалить порученное ему задание и, таким образом, вызвать презрение Роговолда. Не на этот раз.

Но новое письмо вызвало в нём негодование.

Платить уже в начале весны! Это существенно меняло дело. Срок сбора дани уменьшался, но венценосный родитель не интересовался: успеет ли сын? Нет ли у него каких-либо проблем?

Нет, он умел лишь отдавать распоряжения.

«Ему всегда было плевать на меня», – с раздражением подумал Игорь.

Княжич планировал остановиться тут, под сенью чернодеревьев, на несколько дней, пережидая начавшийся намедни сильный снегопад. Но приказ Роговолда изменил его планы. Требуется спешить.

– Яська! – крикнул он охрипшим от холода голосом.

Через мгновение в шатёр вошёл юный служка, весь покрытый снегом, будто он дожидался оклика хозяина, сидя в сугробе.

– Слушаю, княжич! – пискнул он, низко склонившись.

Игорь с отвращением посмотрел на плечи парня, покрытые холодной, мокрой крупой, и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Отправляйся к сотникам. Пусть поднимают лагерь. Выдвигаемся в Чернянку.

Мужчина отвернулся от служки, переведя взгляд на тлеющие в очаге поленья. Яська, поклонившись, вышел из шатра.

***

– Как целый город! – восхищённо воскликнула девочка, распахнув большие ярко-зелёные глаза. – А город – это больше нашей деревни?

Простую крестьянскую хату освещал тусклый свет лучины. Мать, сгорбившаяся женщина в грязном сером переднике поверх плотного холщового платья, подслеповато прищурившись, поправила одеяло дочери. Её светлые, скрученные в тугой пучок на затылке волосы отливали желтизной.

– Да, Яся. Намного больше деревни, – тихим, скрипучим, но в то же время ласковым голосом ответила она.

На мгновение девочка зажмурилась, пытаясь представить себе город. В её воображении он выглядел как нечто огромное, с множеством тёмных бревенчатых хат, беспорядочно заполонивших всё пространство до самого горизонта.

– А ты была во многих городах?

– Нет, только в одном, – устало улыбнулась мама, поправив сморщенной от тяжёлого труда ладонью белоснежный локон дочери. – В Старо́ве была и всё. Ещё когда твой отец был жив, мы ездили туда на рынок.

Ветер, будто вернувшийся под утро пьяный гуляка, яростно бил в двери жилища, забрасывая их снегом. К вечеру разгулялась непогода, и метель была такой густой, что, отойдя от дома на десять саженей, запросто можно было не найти обратной дороги.

– А Старов большой город?

– Да, очень.

– Самый большой?

– Не знаю, – пожала плечами женщина. – Наверное, есть и побольше. Но я была только в нём.

– А Приют Матери и правда такой огромный, что туда весь Старов влезет? – Большие, густо обрамлённые длинными ресницами глаза девочки внимательно глядели на мать.

– Не помню точно, но Приют Матери очень просторный. Я видела его лишь однажды, издалека, когда мне было одиннадцать лет, точно как тебе сейчас.

Девочка снова зажмурилась, пытаясь представить себе здание размером с целое поселение.

– В нём живёт Матерь-Земля? Это её дом?

– Наверное, это мне неведомо.

– А она красивая?

– Кто? – не поняла мать.

– Ну она… Наша богиня.

Женщина ненадолго задумалась.

– Она всегда разная. Люди, которые встречали её, рассказывают о ней всякое.

– Что? – Девочка подпрыгнула от любопытства.

– Будто в конце зимы и в начале весны она выглядит как прекрасная юная белокурая девочка с зелёными глазами. Прямо как ты! – с улыбкой добавила мать, ласково погладив дочь по голове.

– А летом?

Ядвига – или, как ласково её называли дома, – Яся, знала, что Мать-Землю часто представляют как похожую на неё девушку.

– А летом она становится старше и появляется как взрослая дева, наряженная в очень красивое платье изумрудного цвета. Мужики часто видят её, работая в полях. Правда, близко она не подходит, гуляя поодаль, в окружении птиц и зверей. В таком виде она пребывает до самой осени. Тогда Матерь является в облике пожилой женщины. Но, даже постарев, остаётся прекрасной.

– Она остаётся прекрасной, так же, как и ты, мамочка? – улыбнувшись полными алыми губами, спросила девочка.

Женщина не ответила, лишь пожала худыми плечами. Она знала, что её красота осталась далеко в прошлом. Хотя Ге́двике было всего тридцать пять лет, тяжёлый труд и необходимость одной тащить на себе хозяйство рано превратили её в старуху.

– А что же происходит с богиней зимой?

– Когда землю сковывают морозы, она спит в Приюте, о котором я рассказывала тебе. Спит и видит сны о весне, приближая её. И перерождается, чтобы, когда сойдут снега, снова предстать в виде юной девочки. Такой, как ты. – Мать ласково провела ладонью по лицу дочери. – У неё всё так же, как у нас, людей. Юность, зрелость, старость и смерть. Только Матерь, в отличие от нас, каждый год умирая, снова оживает.

Девочка внезапно погрустнела.

– И ты умрёшь? – сдвинув брови, спросила она, внимательно глядя на мать.

– Да. Однажды настанет и мой черёд, – подтвердила женщина, но, увидев, как расстроилась дочь, тут же добавила: – Но это будет ещё очень нескоро!

Лицо Яси немного прояснилось. Хозяйка бросила быстрый взгляд на почти догоревшую лучину.

– Всё, пора спать! Ты ведь помнишь, какой завтра день?

– Да! – радостно воскликнула девочка. – Мой!

– Верно, твой, – улыбнувшись, подтвердила женщина. – В этот день Матерь-Земля подарила мне тебя. Погода тогда была такой же, как сейчас: ветер, метель. Ты родилась такой маленькой! Видела бы ты, как счастлив был твой отец! – На мгновение глаза Ге́двики заволокла пелена печали, но она тут же взяла себя в руки. – Знаешь что?

– Что? – задорно спросила Яся, хитро прищурившись.

– Тебя ждёт подарок!

Девочка радостно запищала.

– Что там, мамочка?

– Не скажу!

– Бусы? Или, может, гребень для волос?

– Завтра узнаешь! – Женщина подтянула одеяло выше, почти до самого подбородка Ядвиги. – Всё, спи! Пусть Велу́на наградит тебя добрыми сновидениями, доченька.

Малышка послушно закрыла глаза и отвернулась к бревенчатой стене, законопаченной рыжим болотным мхом. Поцеловав девочку, женщина тяжело поднялась с лавки, которая одновременно служила и кроватью для Яси. Затем она крадучись направилась в дальний угол хаты, скрытый от глаз ребёнка печью.

Подойдя, аккуратно, не издавая ни звука, достала из грубого, сбитого ещё её мужем, сундука свёрток. Сев на пол у печи, развернула узел. Встряхнув, подняла перед собой на вытянутых руках платье. Красивое, из выкрашенного в зелёный цвет добротного сукна, оно было сшито её собственными руками.

Чтобы купить ткань и белоснежные бусины, которыми был расшит ворот, Ге́двика ещё весной устроилась батрачкой к сельскому старосте Э́ддару. С бе́резня по заре́в она работала на его полях по десять часов в день, совмещая этот труд с заботой о собственном хозяйстве, и, наконец, смогла к концу лета скопить на отрез, покрытый дорогим красящим зельем.

Ядвига была третьим ребёнком Гедвики. Двое её первых детей, сыновья Ри́мар и Хмельд, погибли несколько лет назад вместе с их отцом. В ту зиму, необычайно холодную даже по местным меркам, Ро́милд, хозяин дома, с мальчиками отправился вглубь Чёрной пущи за дровами.

Морозы стояли лютые, многие жители Чернянки загоняли скотину в хату и спали с ней вместе, ибо в хлеву козам и коровам было не выжить при такой стуже. Печи топили круглые сутки, и хворост был нужен как никогда.

Трудно сказать, что произошло тем днём. Многие в деревне считали, что родные Гедвики столкнулись со скитающимся по лесу вурдалаком. Другие думали, что причиной случившемуся стала обезумевшая от мороза и голода стая волков.

Уехав утром, Ромилд не вернулся ни в тот вечер, ни в следующий. Лишь на закате второго дня на окраине Чернянки нашли Хмельда, младшего сына. Он был искалечен, от ног остались лишь рваные ошмётки. По снегу за юношей тянулся кровавый след, ведущий в лес. Видимо, он полз, стараясь спастись, но Матерь-Земля не смилостивилась над ним.

Позже деревенские мужики пошли по этой тропинке, напоминающей алую ленту вглубь Пущи и принесли в деревню тела Римара и Ромилда – в состоянии ещё худшем, чем Хмельд.

Так Гедвика разом потеряла любимого супруга и сыновей, оставшись с маленькой Ядвигой на руках.

Обычай этих земель требует обязательного погребения тел, потому всю зиму, до самой весны, изувеченные останки мужа и мальчиков лежали в сенях, накрытые ветхой тряпицей, и мать с дочерью долгие месяцы глядели на них, заходя в хату и выходя из неё.

Невозможно сосчитать, сколько слёз было пролито Ясей в ту зиму. Сердце женщины до сих пор сжималось, когда она вспоминала об этом.

Гедвика старалась делать всё, чтобы порадовать её. Спрятав поглубже в сердце собственную боль, она начала жить лишь ради Яси. Вот и теперь, вставая до рассвета и тяжело работая весь день, ночью она садилась за шитьё, чтобы порадовать девочку в её день рождения.

Дочь росла настоящей красавицей. Мать видела, как она гордится сходством с Матерью-Землёй. И потому мысль о новом, красивом зелёном платье, таком же, как у покровительницы этих земель, давно появилась в голове у Гедвики. Женщина была уверена, что девочка будет прыгать от радости, увидев подарок.

«Очень красиво», – с удовлетворением отметила она, разглядывая свою работу.

Но до утра требовалось сделать ещё кое-что – завершить вышивку. Улыбнувшись, мать потёрла кулаками уставшие глаза и принялась за дело под завывание ветра за дверьми.

Глава 2. День рождения

Солнце только-только поднялось над белоснежными кронами чернодеревьев, окружавших Чернянку.

Ядвига проснулась всего минуту назад и сразу же, едва раскрыв глаза, побежала в дальний угол хаты, откуда доносилось тихое, мелодичное пение матери. Гедвика так и не успела лечь и хриплым голосом выводила мелодию, чтобы не уснуть за шитьём. Когда поднялась дочь, она как раз пришивала к вороту последнюю бусину. Услышав, как девочка шлёпает босыми ногами по дощатому полу, женщина, смахнув с лица сонливость, встретила её с широкой улыбкой.

– Доченька, это тебе! – с этими словами мать подняла платье перед собой на вытянутых руках.

Та замерла, прижав худые руки к груди под тонкой ночной рубашкой.

– Мамочка, оно такое красивое!

Подойдя ближе, она внимательно рассмотрела наряд широко распахнутыми изумрудными глазами. Всё в нём было прекрасно: и цвет – ярко-зелёный, такой, какого она не видела раньше ни на одной другой одежде, и длина – до самых пят, как у настоящей княжны, и белоснежные бусины.

От восторга у девочки перехватило дыхание. Пронзительно пискнув, она подпрыгнула и обняла женщину за талию, прижавшись к ней всем телом. Гедвика ласково провела тёплой, шершавой ладонью по гладким белокурым локонам дочери.

– Я так тебя люблю! – уткнувшись носом в живот матери, тихо прошептала Ядвига.

– И я, моя красавица… Очень люблю! – сглотнув подступившие слёзы, прошептала женщина. – Я поставила в печь сладкую кашу. Скоро будет готова. Схожу на двор покормить скотину, а ты пока примерь платье.

– Хорошо! – радостно ответила девочка, принявшись снимать с себя ночную рубашку.

– Только умойся сначала! – Улыбнувшись, Гедвика набросила на острые, худые плечи тулуп и исчезла за дверью, впустив в хату облако морозного воздуха.

Окунув ладони в прохладную воду, с вечера налитую в стоявший у печки бочонок, Ядвига наспех протёрла сонные глаза. Затем вприпрыжку подбежала к лавке, на которой мать оставила подарок, и, скинув рубашку, двумя руками подняла наряд над головой. Просунув ладони в рукава, она нырнула в него, почувствовав, как прохладная ткань скользит по тёплой коже.

По телу побежали мурашки. Девочка аккуратно пригладила материю. Наряд сидел отлично.

Вернувшись к бочонку, она наклонила его и перелила немного воды в широкую кадушку, стоявшую рядом. Подождав, пока рябь на поверхности утихнет, склонилась над посудиной и заглянула в отражение.

Лицо девочки на поверхности было тёмным, почти неразличимым. Но всё же результат удовлетворил Ядвигу. Она была очень довольна обновкой. Сев на лавку, девочка принялась ждать мать, внимательно разглядывая подол платья.

***

Выйдя за дверь, Гедвика направилась к сеновалу – месту, где с лета хранился запасённый на зиму корм для скота. Буря, бушевавшая ночью, стихла, и над деревней поднималось яркое солнце. В холодное время года – редкий гость в этих краях.

Поёжившись на студёном ветру, хозяйка подошла к покосившемуся, сбитому из жердей строению рядом с хатой. Она собиралась накормить животину, а затем попробовать надоить немного молока.

После смерти мужа подворье значительно сократилось. Раньше их семья в Чернянке считалась зажиточной. Ромилд был хорошим хозяином – лошадь, две коровы, десяток козочек, птица. Теперь же у Гедвики осталась лишь одна бурёнка да пара коз. Не густо, но и не пусто. Для двоих – женщины и девочки – вполне достаточно. У многих, кому повезло меньше, и того нет.

Подойдя к дверям сеновала, женщина повернула щеколду. Схватившись за створку, хотела было открыть проход, но что-то привлекло её внимание. Какой-то звук, доносящийся со стороны сходного места.

Там, в нескольких сотнях шагов от хаты, располагалось деревенское капище с вырезанной прямо на стволе чернодерева фигурой Матери-земли. В этом месте селяне собирались для молитвы и чтобы обсудить важные дела.

Гедвика прислушалась, стараясь понять, что это за шум. Казалось, будто кто-то выкрикивает что-то зычным голосом. Выглянув из-за угла постройки, хозяйка увидела Э́ддара, сельского старосту, стремглав несущегося по дороге между дворами. Подбегая к избам, он изо всех сил стучал в них и, когда хозяева открывали, быстро что-то говорил, указывая в сторону деревенской площади. Закончив, спешил к следующему дому.

Завидев стоящую у сеновала женщину, он окликнул её:

– Эй, Гедвика! А ну собирайся и иди на сходное место!

– А что случилось? – поправив на голове платок, спросила она.

– Там объяснят! – махнув рукой, буркнул староста.

– У меня скотина с вечера не кормлена! Покормлю и приду.

– Прямо сейчас ступай! – сдвинул брови Эддар. – Потом сена принесёшь! Ежели останется кому.

Пожав плечами, женщина прижала боком дверь и опустила щеколду. Перешагнув через низкую ограду, она ступила на деревенскую тропу, ведущую к месту сбора.

Хата Гедвики находилась на окраине Чернянки. Дальше – только лес да множество глубоких рвов, на которых жилище не построишь.

По дороге в сторону капища брели вереницы людей – мужиков и баб. Видимо, до того как позвать её, глава поселения успел обойти всех остальных.

Аккуратно ступая по скрипучему снегу, боясь поскользнуться, женщина поспешила к центру деревни.

– Доброго утра тебе, соседка! – окликнул кто-то низким голосом.

Гедвика обернулась. Позади, за её спиной, широко ступая, шёл Ви́крут, сосед, живший через две избы. Высокий и широкоплечий, он хоть и был старше женщины на десяток лет, выглядел моложе своего возраста.

– И тебе доброго утра, сосед! – с улыбкой ответила она.

Викрут был толковым хозяином: рачительным и умелым. Всё спорилось в его руках. Потеряв два года назад жену, утонувшую в реке, он жил один. Его дочери выросли и, выйдя замуж, покинули отцовский дом.

Гедвике нравился этот крепкий, улыбчивый мужчина. Соседу тоже было приятно общество вдовы: он нередко заходил к ней, помогая по дому – починить крышу, подмазать печь и так далее. Мало ли забот в деревенской хате!

– Что случилось, не знаешь? – догнав женщину, спросил он. – Эддар чуть дверь не выбил – так стучал! Будто пожар.

– Не знаю. Я только вышла кормить скотину, а он тут как тут. Глаза навыкате, красный весь, язык на плече висит. Будто стая волков его гнала. Ой!

Женщина поскользнулась и только благодаря вовремя подставленной руке устояла на ногах. Поглядев в голубые глаза своего спасителя, она смущённо улыбнулась. Викрут ответил ей тем же.

– Осторожнее, соседушка! – мягко произнёс он.

Гедвика давно приглянулась ему. Хорошая, трудолюбивая хозяйка, перенёсшая на своих плечах немалое горе. Мужчина уже не первый месяц подумывал позвать её жить вместе. Вдвоём веселей и легче. Да и с её Ядвигой он сдружился. Девочке очень нравились фигурки – олени, медведи, лошади – которые Викрут вырезал ножом из дерева и дарил ей с неизменной доброй улыбкой на гладковыбритом лице.

Местные обычаи позволяли вдовцам жениться повторно, и сосед ждал весны, чтобы предложить Гедвике перейти под его крышу. По традиции, свадьбы справляли именно весной, ибо летом и осенью крестьянам было не до того – работы невпроворот, а зимой Матерь-Земля спит и не может стать свидетельницей обряда, проводимого на её капище.

Вскоре пара подошла к сходному месту – площади в пятьдесят саженей шириной, окружённой невысокой, по пояс, булыжной оградой. Ветви чернодеревьев, листья которых по зимнему времени были совершенно белыми, нависали над головами собравшихся, согнувшись под тяжестью свежевыпавшего снега.

В центре деревенской площади виднелась фигура Матери-Земли, вырезанная прямо в стволе цвета воронова крыла. Отсюда в три стороны – на запад, север и восток – расходились улицы. По одной из них, что вела на северную окраину села, как раз пришли мать Ядвиги и её сосед.

Чернянка – большая деревня, насчитывающая несколько сотен жителей. Казалось, что все они – и мужчины, и женщины – собрались здесь, включая дряхлых стариков. Не было только детей. Видимо, староста велел оставить их дома.

Толпа гудела, будто рой рассерженных пчёл.

Неподалёку Гедвика заметила Си́рнику, женщину с западной околицы, добрую и приветливую, свою ровесницу. Мать Ядвиги считала её приятельницей. Набросив шерстяной платок поверх русых, тронутых сединой волос, та внимательно смотрела по сторонам, пытаясь разглядеть сквозь людские спины то, ради чего Эддар собрал народ.

– Сирника, да дарует тебе Матерь покой! Здравствуй!

– Гедвика! И тебя пусть благословит! – обернувшись, ответила та.

– Не знаешь, зачем позвали?

– Нет. Староста, покусай его вурдалак, ничего не объяснил! «Идите», мол, и всё.

– А где Дирт? Ты с мужем?

– Да, – Сирника указала вглубь сборища. – Пошёл поговорить с мужиками.

Внезапно над головами селян пронёсся звук горна. Гедвика вздрогнула. Откуда-то спереди, с противоположной стороны сходного места раздались крики:

– Расступиться! Расступиться!

Послышалось фырканье лошадей. Через мгновение людскую массу разрезала группа всадников, оттеснив собравшихся к каменной ограде. В центр вышли несколько человек, закутанных в тёплые чёрные плащи, накинутые поверх лёгких кожаных доспехов. У противоположной стороны площадки замер ещё десяток вооружённых верховых, одетых схожим образом.

– Кто это? – спросила Гедвика у стоящего рядом Викрута. – Разбойники?

– Нет, – угрюмо ответил мужчина. – Похоже на княжеское войско.

– Но зачем они здесь?

Сосед не ответил, лишь молча пожал плечами. Толпа притихла, не сводя глаз с всадников. Один из них, крепкий детина с рыжей бородой, достал из седельной сумки, висевшей у седла пегой кобылы, свиток и, развернув, громко откашлялся.

– Жители деревни Чернянка, – зычным голосом начал он. – По повелению князя Каменецкого княжества, Роговолда Изяславовича, объявляется дополнительный сбор дани!

«Дополнительной?», «Что он сказал, дани?», «Сбор податей зимой?» – до ушей Гедвики донеслись обрывки возмущённых реплик.

– Размер выплат определён следующий: от каждых пяти дымов – по две коровы, четыре козы и десятку птицы! От каждых десяти – по одной лошади!

Люди зашумели ещё сильнее. Сбор новых податей в разгар морозов, да ещё в таком количестве, ставил селян на грань голода.

Гедвика испуганно посмотрела на Викрута. Сосед выглядел сердитым.

– А как нам дожить до весны? – выкрикнул кто-то.

Чтец оторвался от грамоты.

– А ну заткнулись! – рявкнул он, обращаясь сразу ко всем.

– Вы вообще кто такие? – раздался новый голос, кажется, это был Дирт.

Рыжебородый обернулся и взглянул на молодого мужчину, сидящего за его спиной на гнедом жеребце. Тот был одет куда богаче остальных: его чёрный плащ, подбитый мехом, украшали золотые узоры по краям. Незнакомец хранил молчание, а на его лице застыло надменно-презрительное выражение.

– Мы – княжеская дружина! – наконец прокричал глашатай. – С нами наследник государя Роговолда, Игорь Изяславович! Поэтому требование законно! И обязательно к исполнению!

Толпа волновалась всё сильнее, мужики чертыхались, женщины качали покрытыми платками головами. По спине Гедвики пробежал холодок.

– Что ж мы есть-то будем? – округлив глаза, она посмотрела на стоявшую рядом Сирнику. – Ведь вся зима впереди!

Рыжебородый всадник снова поднял свиток и продолжил чтение:

– Дань в указанном размере должна быть изъята и не позднее конца се́ченя доставлена в место сбора в окрестностях Каменца! Ответственность за сбор и перевозку возлагается на старосту деревни!

– Постойте, как же это! – раздался хриплый голос Эддара. – Сечень ведь совсем скоро! До столицы и летом-то не меньше трёх недель пути, а зимой можно и за пять не управиться!

– Нехрен вообще им что-то давать! – поддержал старосту Дирт. – Мы уже платили в этом году. Трясите тех, кто не отлынивал!

Скопище селян загудело с новой силой. Лицо рыжебородого налилось краской.

– Это приказ князя! – рявкнул он. – Будете платить! А не то…

– Да что ты пугаешь? Чем? – снова выкрикнул муж Сирники, перебив его. – Коли отдадим тебе то, что требуешь, – и так от голода подохнем! У меня пять детей. Кто будет их кормить? Может, твой княжич? Он, поди-ка, сыт!

Сердце Гедвики сжалось от дурного предчувствия. Она перевела взгляд с кричащих мужиков на всадника в плаще с золотой вышивкой. Его лицо изменилось: мужчина поджал чётко очерченные губы, нахмурился и поднял подбородок, глядя на селян с плохо скрываемой ненавистью.

Выслушав выкрик Дирта, рыжебородый вновь вопросительно взглянул на княжича. Губы того едва заметно шевельнулись. Гедвика не слышала, что он сказал, но поняла – это было одно-единственное, короткое слово.

В тот же миг глашатай подал знак. На площадь выехала новая группа дружинников – несколько десятков верховых в чёрных плащах. Он указал на стоящего в толпе селянина. Воины спешились и подошли к жмущимся к ограде людям. Без труда разрезав сутолоку, будто горячий нож масло, они втиснулись между мужчинами и женщинами и, схватив баламута под руки, потащили к центру.

Сирника истошно закричала.

– Братцы! – взревел Дирт. – Что ж это творится! У наших детей забирают еду, а мы молчим!

Жена попыталась ухватить его за руку, помешать солдатам увести мужа, но один из ратников, крепкий детина с окладистой бородой, с силой ударил её по лицу. Послышался хруст. Женщина рухнула на колени. На белый, притоптанный снег упали красные капли.

Щёки Гедвики обдало жаром. В груди вскипало ощущение надвигающейся беды. Селяне ахнули, глядя на рыдающую от боли и страха Сирнику.

Повисла зловещая пауза. Но уже через мгновение толпа взревела в едином порыве.

– Суки! – закричали мужики.

В дружинников, тянувших Дирта за руки, полетели камни, вырванные кем-то из ограды.

– Отобьём его! – услышала мать Ядвиги чей-то отчаянный крик.

Булыжники, большие и малые, полетели в спешившихся всадников.

Дружинники, пытаясь прикрыть лицо, поднимали руки, но увесистые снаряды всё равно причиняли ощутимую боль, попадая в тела и головы. Люди в чёрных плащах, растерявшись от неожиданно мощного отпора, начали жаться к сидящим в сёдлах рыжебородому глашатаю и молодому мужчине в богато вышитом одеянии.

Внезапно один из камней, небольшой, но брошенный слишком сильно, пролетел над головами ратников и угодил прямо в лицо княжича. Коротко вскрикнув, он схватился за голову. Алая струйка потекла по щеке из-под ладони.

– Хватит! – пронзительно закричал он. – Это настоящие животные! Вырезать их всех! Не щадить никого!

Глашатай, опешив, что-то переспросил.

– Я сказал – убить! – ещё громче крикнул Игорь. – До единого! И их выродков тоже!

Он убрал руку от лица. Булыжник рассёк бровь, кровь обильно струилась по скуле, капая на ткань плаща.

Черты мужчины были искажены яростью.

Глашатай нерешительно кивнул и подал подчинённым новый знак. Дружинники одновременно выхватили короткие мечи и, сплотившись, двинулись на селян. К сходному месту продолжали прибывать вооружённые люди – они спешивались и присоединялись к остальным, вынимая клинки из ножен.

Мгновение – и воздух наполнился криками боли и ужаса. Ратники в чёрных латах начали рубить жителей Чернянки наотмашь, без разбора. Снег под ногами быстро окрасился в ярко-красный цвет. Толпа в панике отступала под натиском княжеского отряда.

– Беги! – крикнул Гедвике Викрут. – К Ядвиге! Уведи её в лес!

Но женщина застыла на месте, не в силах пошевелиться от охватившего её ужаса.

– Да беги же ты! – схватив её за плечи, повторил сосед. – Хват…

Он не договорил. Резко вскинув подбородок, захрипел и начал валиться вперёд.

– Беги… Беги… – еле слышно прошептал мужчина, глядя в её расширенные от ужаса глаза.

– Викрут, что с тобой?

Сосед закашлялся, из раскрытого рта хлынула кровь. Её вид, словно увесистая пощёчина, вернул Гедвике способность двигаться. Отпрыгнув в сторону, она развернулась и что было сил бросилась к своему дому.

– Скотину не трогать! – донёсся до неё приказ молодого командующего.

По северной улице мимо деревянных построек неслись люди. Слышались их вопли, падения, шлепки подошв по утоптанному снегу. Не сбавляя хода, женщина обернулась. Позади, догоняя бегущих, мчались люди в чёрном.

Из-за спины раздался женский крик – кого-то настигли.

До избы, где Ядвига ждала мать, оставалось совсем немного. Четыре десятка шагов. Холодный воздух рвал грудь, дыхание сбилось.

Три десятка. Женщина начала хрипеть. Ещё крик. Ближе.

Два десятка.

Ноги, обутые в тёплые катанки, налились свинцовой тяжестью, спина вспотела, ручьи пота побежали под одеждой.

Наконец Гедвика добежала до сеновала и, скрывшись за ним, осторожно выглянула из-за угла, стараясь отдышаться. На улице, покрытой красными пятнами, лежали десятки тел. Из хат выходили дружинники, вытирая клинки о сорванные с хозяев тряпки.

Сердце женщины провалилось в пятки. Она увидела, как вдоль ограды из жердей к её дому идут двое.

«Матерь-Земля, убереги!» – пронеслось в её голове.

Рывком развернувшись, хозяйка бросилась домой. Распахнув дверь, она закричала надорванным голосом:

– Ядвига! Ядвига!

– Да, мамочка! – отозвалась девочка из-за печки. – Почему ты так долго? Каша уже сготовилась, я достала!

Не говоря ни слова, мать крепко прижала дочь к себе. Вернувшись ко входу в избу, затравленно выглянула наружу. Дружинников не было видно – вероятно, они уже за сеновалом, а значит, совсем близко.

Держа дочь, одетую лишь в подаренное зелёное платье, на руках, Гедвика выскочила из хаты.

– Мамочка, что с тобой? – завизжала Яся. – Мне холодно!

Но женщина не слушала. Не было времени ни на одежду, ни на катанки. Ни на что. Прислушиваясь, будто зверь, к каждому звуку, она оббежала дом, надеясь проскользнуть в чащу и, укрывшись за деревьями, дождаться, пока княжич с воинами покинет селение.

Девочка уже догадалась, что случилось что-то страшное, и помалкивала, боясь навредить.

– Гляди! – послышался мужской голос. – Там, за хатой, баба!

«Увидели», – с ужасом поняла Гедвика. Она рванула в сторону видневшейся впереди линии тёмных стволов.

– Вон она! Хватай!

Будто загнанное животное, она понеслась к подлеску. Зацепившись ступнёй за ветку, валявшуюся в снегу, не колеблясь, выдернула ногу из катанки и продолжила бежать босиком. Крики, улюлюканье, топот за спиной нарастали – преследователи приближались.

Наконец, женщина достигла первых деревьев, но это мало помогло: направление её бега было очевидным. Дружинники следовали по пятам.

Гедвика понимала – вдвоём им не скрыться. Она выдохлась. Нужно было срочно что-то предпринять. Лихорадочно соображая, женщина принялась петлять, приближаясь к оврагам.

Эти рвы, в две-три сажени глубиной, были тут столько, сколько она себя помнила.

В детстве, играя с подругами, они считали, что эти продолговатые, похожие на рваные раны ямы оставил леший, ударив по земле гигантской лапой с когтями, длинными, как стволы сосен. Тогда, стоя на краю этих пересекающих друг друга песчаных ложбин, напоминающих лабиринт, они косились по сторонам, боясь, чтобы лесной дух снова не вышел из леса и не увидел их.

Теперь, через много лет, Гедвика снова со страхом оглядывалась, замерев у песчаного обрыва. Только теперь она боялась вовсе не лешего.

– Ядвига, беги туда, – велела она, едва шевеля губами. – Через овраг, вглубь леса.

Она указала рукой на густую чащу за рвом.

– Беги, что есть мочи. Не оглядывайся!

– Нет! – девочка зарыдала, крепко прижавшись к матери.

Гедвика с усилием оторвала ребёнка от груди.

– Беги! – ей удалось прокричать эти слова шёпотом. – Сейчас же!

– Ты ведь найдёшь меня? – всхлипывая, спросила Яся, глядя на женщину снизу вверх.

– Да, сегодня же, – быстро ответила мать. – Только беги. Не останавливайся.

Она залезла рукой под одежду и сняла с шеи простую, вырезанную из чернодерева добригу на бечёвке. Недолго думая, надела её на дочь и, наскоро поцеловав в щёку, повторила:

– Беги!

Заливаясь слезами, Ядвига сделала шаг в сторону рва.

– Да беги ты уже! Или ты меня не слышишь?

Девочка, повернувшись, побежала. Сначала медленно, затем быстрее. Сидя на корточках, мать глядела, как развеваются на ветру её белоснежные волосы.

– Убереги тебя Матерь, – проглотив подступивший к горлу ком, прошептала она.

Встав на ноги, Гедвика обернулась. Сделала несколько шагов обратно, навстречу преследующим её дружинникам, и остановилась. Ждать пришлось недолго. Несколько мгновений – и два крепких мужика выскочили из тени деревьев.

– Попалась! – криво усмехнулся один из них, широкоплечий детина, обнажив гнилые зубы.

– От нас не уйдёшь! – плотоядно добавил второй, рябой, с длинным, пересекающим лицо наискось шрамом.

Гедвика молча поджала губы. Она решила, что не произнесёт ни слова. Мать не хотела, чтобы Ядвига услышала её голос и решила вернуться.

Глава 3. Оттепель

– Вчера в Лихом конце посада были волнения, – бесстрастно докладывал Иван. – Люди, около пяти десятков, пытались прорваться в амбар, где хранится еда для городской стражи. Завязалась потасовка. Убили нескольких бойцов.

– Сколько именно солдат убито? – уточнил Роговолд, делая пометки на лежащем перед ним листе бумаги.

– Трое, князь. Затем десятник вызвал подмогу, и амбар удалось отбить.

– Что с нападающими? Кто они?

– Простые горожане. Большинство разбежалось. Остальных перебили. Некоторые перед смертью выкрикивали крамольные слова…

– Да? – государь заинтересованно поднял глаза на помощника. – Какие именно слова?

Докладывая Роговолду о событиях минувшей ночи, голова стражи стоял прямо, по-военному, глядя перед собой. Яркое полуденное солнце проникало сквозь окна покоев, освещая его усталое, изнурённое лицо. Услышав вопрос, обычно невозмутимый Иван на мгновение замешкался, не решаясь повторить вслух дерзкие фразы бунтовщиков.

– Говори, – надавил Роговолд.

– Они заявляли, что ты, князь, эм… – мужчина начал было подбирать слова, но, не найдя подходящей замены, всё же решил передать их так, как ему сообщили. – Что ты – проклятие Радограда. Что истинный правитель – Владимир Удатный, а ты – Роговолд Разоритель Рода.

Закончив свою речь, он опустил глаза, словно устыдившись произнесённого только что. Государь, тяжело вздохнув, отложил перо и, опершись руками о подлокотники кресла, медленно поднялся. Казалось, за эти дни он постарел. И без того худое лицо осунулось и побледнело, кожа приобрела сероватый оттенок, делая его похожим на тяжело больного человека. Поджав губы, он подошёл к окну, выходящему во двор.

– Твои подчинённые хорошо проявили себя. Бунтовщиков следует жестоко наказывать. В последние минуты жизни, осознав, что бояться больше нечего, люди часто говорят то, о чём предпочитали помалкивать. Возможно, тех, кто считает Владимира истинным князем, больше, чем мы думаем. Намного больше. Необходимо увеличить количество наушников в городе и строго карать всех, кто осмелится распространять эти речи.

– Да, кня…

Внезапно раздался громкий, нетерпеливый стук в дверь. Оба – и государь, и голова стражи Радограда – удивлённо переглянулись.

Роговолд, не ожидавший гостей в столь ранний час, громко спросил:

– Кто там?

– Князь, это Савелий, сотник! – раздался обеспокоенный, срывающийся на крик голос. – Впусти, ради Владыки, беда случилась!

– Входи! – поглядев на Ивана, разрешил тот.

Дверь с грохотом распахнулась, словно от удара, и в покои вихрем ворвался дружинник. Его длинные волосы разметались в беспорядке, щёки пылали, а кожа блестела от пота. Глаза Савелия были широко распахнуты, дыхание – шумным и частым. Было очевидно, что сотник приложил все усилия, чтобы как можно скорее донести важное сообщение.

– Ты будто навью встретил! Что случилось, говори! – спросил Роговолд, обеспокоенно глядя на него.

– Сегодня одна из дружинных изб… Три сотни человек… Сгинула!

– Как сгинула? – воскликнул князь, подняв брови. – Что случилось? Пожар?

– Нет, – Савелий покачал косматой головой. – Утром… Только зау́трок кончился… Построили всех на перекличку. Сначала одного начало рвать. Кровью со сгустками, белыми, на гной похожими. Смердит страшно! Затем понос начался. Упал – и на месте дух испустил. А потом остальные.... Один за одним – сотни… Лекарь было прибежал, пытался что-то сделать, да сам дух испустил.

В воздухе повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь звуками тяжёлого дыхания дружинника. Князь и голова стражи замерли в немом изумлении, открыв рты. Слова сотника звучали как глупость, пьяный бред – настолько невероятными они казались. Три сотни человек, исчезнувших за считанные минуты во время зау́трока?

– Ты что, пьян? – рявкнул Иван.

– Нет, что ты! – всплеснул руками мужик. – Ни капли в рот не брал уже неделю!

– Как такое возможно? – изумлённо воскликнул Роговолд, с каждым словом повышая голос. – Что у вас там произошло? Что до этого делали? Кого в дружинную избу пускали?

Савелий побелел от страха. Руки его задрожали. Глядя исподлобья на государя, он быстро залепетал:

– Никого не пускали! Караул круглые сутки у двери! Ничего не было, только поели все. На улицу тоже никто не выходил. Только наряд на заре за водой выезжал. Бочки наполнить.

– Что ели на заутрок?

– Кашу полбяную…

Внезапно сотник неестественно выгнулся. В его горле что-то заклокотало, и, покраснев, мужчина обильно изверг кровавую рвоту прямо на покрытый цветастым ликайским ковром пол.

Воздух наполнился тошнотворным запахом гниения.

Роговолд в ужасе отшатнулся.

Савелий испуганно заскулил, вцепившись в свисающий с потолка гобелен. Ноги подкосились, и он начал медленно оседать. По штанам расплылось тёмное пятно. Он стыдливо взглянул на князя и, не удержавшись, опустился на корточки.

Дружинника снова вырвало – на этот раз прямо на собственные колени. Обессиленный, он прислонился спиной к стене и, закрыв глаза, замер.

– Он что, мёртв? – ошарашенно прошептал Роговолд.

– Не знаю, – глухо отозвался Иван. – Не стоит ни к чему прикасаться. Нужно срочно покинуть это место.

То, что произошло с сотником, сильно потрясло князя. Он побледнел, руки сами собой сжались в кулаки. Не в силах отвести взгляд от неподвижного тела, он на цыпочках, стараясь не запачкать сапоги в тёмной, зловонной жиже, последовал за помощником в коридор, ладонью прикрыв нос.

Выйдя из покоев, с наслаждением вдохнул свежий воздух. Некоторое время оба они – государь и голова стражи – стояли молча, стараясь прийти в себя.

– Что делать, князь?

– Спеши к дружинным избам! Вели никого не трогать, ничего не пить и не есть! Созови лекарей. Всех знахарей и ведунов – неспроста мы их оставили в городе! Если кто-то из дружины жив – выясни с точностью, что и как было. Опроси стражу на складах и у колодца. Я тоже выдвинусь туда.

– Может, тебе не стоит ехать?

Роговолд задумался, опустив глаза. Но вскоре, покачав головой, он ответил без тени сомнения:

– Эта осада – главная в моей жизни. Если в городе начался мор – это ставит её под удар. А для меня это страшнее смерти. Я не буду прятаться за стенами детинца. Тем более, если всё действительно так, как я думаю – это бессмысленно.

***

Стоял чудесный ясный день. Таким обычно и представляется начало весны тем, кто с нетерпением ожидает её. Солнце, достигнув зенита, щедро дарило своё тепло земле, заливая посад Радограда ярким светом. Всё вокруг будто просыпалось после долгого зимнего сна. Редкие кучки грязного снега таяли, кое-где была видна появившаяся из-под него рыжая прошлогодняя трава.

Началась оттепель.

Капли, падая с крыш, казалось, наполняли всё вокруг звуками весёлой мелодии, придуманной самой природой. На мощёных брусчаткой улицах столицы поблёскивали многочисленные мелкие лужицы, в которых отражались кусочки голубого неба.

Но потепление не принесло князю радости.

Роговолд, окружённый стражей, на гнедом жеребце медленно продвигался по городу. Его обычно непроницаемое лицо было искажено при виде жуткого зрелища.

Над посадом стоял вой. Вокруг царила суматоха. Отовсюду доносились стоны, плач и крики. Тела, испачканные кровавой рвотой, валялись вдоль улиц без какого-либо порядка. Мужчины, женщины и дети. Мёртвые матери прижимали к груди неподвижных младенцев.

Отвратительный, тошнотворный смрад витал в воздухе.

С трудом сдерживая подкативший к горлу ком, князь направил своего коня к центру города.

Там, на Торговой площади, творилось невообразимое. Под палящими солнечными лучами сотни горожан лежали вповалку, друг на друге, и некому было убрать их. Многие из погибших, судя по всему, вышли из домов на улицу, ища помощи и, не найдя её, испустили дух прямо на мостовой.

Картина, воистину, была ужасающей.

– Спаси нас, Владыка! – донёсся до ушей Роговолда дрожащий голос одного из стражников.

«Зарог, почему сейчас, почему не на пару недель позже?» – с горечью подумал князь, стараясь не закричать от накатившего отчаяния.

Несколько человек, одетых в скромные, поношенные одежды, обычные для простых радоградцев, заметив процессию, медленно двинулись ей навстречу. Они брели, разведя руки в стороны, словно полу́денницы, ищущие жертву в слепящем дневном свете.

Многие были испачканы чем-то красно-коричневым.

– Князь, заступник! – зловеще выли они, стараясь подойти к лошади государя. – Спаси!

Невольно отшатнувшись, Роговолд подал знак охране, и его спутники древками копий принялись отгонять горожан, не давая им приблизиться.

Медленно продвигаясь вглубь города, процессия направлялась к дружинным избам. Наконец, достигнув цели, князь увидел, что перед одной из этих вытянутых, приземистых построек собралась большая толпа: стражники, кухари, лекари. Все они выстроились в ряд перед Иваном. Командующий столичной стражей обходил строй, внимательно выслушивая каждого.

Роговолд остановился и, спешившись, быстрым шагом подошёл к своему помощнику.

– Что удалось выяснить?

– Кровавая рвота началась после еды, – отрапортовал Иван. – Продолжаю опрашивать всех, кто может что-либо знать.

Государь внимательно осмотрел людей, вытянувшихся перед ним. Они замерли, опустив глаза. В лицах читались страх и растерянность.

– Есть уцелевшие?

– Да. Караул у дверей. Четверо человек.

– Где они были во время зау́трока?

– Караул ест после остальных, – развёл руками Иван. – Потому они даже не успели сесть за стол. Этим, видать, и спаслись.

– То есть, погибли все, кроме четверых?

– Нет. Около половины живы, но им худо. Очень худо. Может статься, что вот-вот помрут.

– Я ждал худшего, – выдохнул Роговолд. – Всё-таки наврал сотник. Верно говорят – у страха глаза велики. Главное, что дружина цела.

Казалось, всё не так плохо, как князь успел себе представить, пересекая посад. Но, заметив, как Иван опустил взгляд, он внутренне напрягся. Что-то явно оставалось недосказанным.

– Что-то ещё?

– Государь… – будто боясь того, что ему предстоит сообщить, тихо начал командующий стражей. – На самом деле всё гораздо хуже, чем сказал Смельд.

– Что? Говори же!

– Я опросил дозоры, выяснилось, что утром был случай у пещеры. На самой заре у колодца всё и началось. Несколько дружинников, обходящих ночью желобы, испили воды и тут же, прямо у ворот, умерли. Видимо, кто-то отравил воду.

– Как это возможно?

– Колдовство, не иначе, – развёл руками Иван и, тяжело вздохнув, поднял глаза на государя, добавив: – А самое худое то, что к тому моменту обозы уже набрали воду для всех дружинных изб. И люди, горожане… они тоже успели разнести вёдра по домам…

– Что ты хочешь сказать? – тихо, почти шёпотом спросил Роговолд, побелев.

– Наряды ездят за водой каждое утро, наполняя бочки на весь день. И везде заутрок в одно и то же время. Лишь избы городской стражи, которые стоят в городе постоянно, имеют собственные запасы, которые пополняются раз в неделю. Они целы. Но остальная дружина…

– Говори! – схватив Ивана за руку, выкрикнул князь.

– Около половины войска, не меньше двух тысяч, погибло. Столько же лежит без памяти – выживут или нет, одному Зарогу известно. Только несколько сотен, пятая часть – караулы и дозоры на стенах – уцелели. Не больше тысячи. В городе дела обстоят ещё хуже. Многие горожане и до этого с трудом волокли ноги из-за голода, а тут такое… Улицы завалены телами. Но, их ты и сам видел…

Роговолд не ответил. Вытаращив глаза, он, не мигая, смотрел на Ивана, будто был не в силах осознать услышанное.

– Того хуже, что, судя по всему, весь запас воды испорчен. Великий князь, не хочу этого говорить, но положение плохое. Без питья не продержимся и недели. Государь!..

Роговолд, покачнувшись, словно от удара молота, прислонился к стене, ощущая, как земля уходит из-под ног. Колени подогнулись, и мужчина, вероятно, упал бы на землю, если бы Иван не подхватил его.

– Князь! Хозяин! – закричал, испугавшись, голова стражи.

Быстрым движением он снял с пояса флягу с чистой водой и, смочив ладони, бережно приложил их к лицу Роговолда. Капли медленно стекали по впалым щекам, возвращая его в чувство. Постепенно, спустя несколько минут, взгляд государя прояснился.

– Всё хорошо, Иван, – едва слышно прошептал он. – Я увидел, что хотел. Всех уцелевших переместить в одну из дружинных изб. Остальные – заколотить. На каждый угол послать глашатая, пусть все знают, что нельзя ни есть, ни пить…

Слова давались мужчине с трудом. Перед глазами плыли размытые световые пятна.

Кивнув, помощник обернулся и заметил, как к ним чинно подходят люди в длинных, до пят одеждах – лекари, которых он ранее отправил осматривать умерших. Подойдя, они поклонились.

– Пусть бережёт тебя Владыка, Великий князь, – раздался голос одного из них, высокого, шедшего впереди.

Это был Матвей, главный столичный врачеватель.

– Что у вас? – тихо спросил Роговолд.

– Мы осмотрели больных. Похоже на кровя́ницу, только гораздо сильнее. Почти половина умерла в первые часы, из оставшихся, даст Владыка, выживет не более трети. Они в тяжёлом состоянии.

– Вести всё хуже и хуже… – сокрушённо покачал головой государь.

– Да, хорошего мало, – согласился лекарь. – Но есть и кое-что обнадёживающее. Кухарь одной из дружинных изб напился ночью и уснул. Да так, что было не добудиться. Пролежал под столом для трапез до обедни. И сейчас цел-целёхонек!

– И что это значит? – не понял Иван.

– А то, что несколько часов рядом с ним лежали мёртвые дружинники.

– Что ты хочешь сказать, не тяни! – поторопил Роговолд.

– Я хочу сообщить, Великий князь, что зараза не передаётся, как поветрие. Кто не пил и не ел отравленной пищи – жив и ничем не болен.

– Хоть что-то хорошее…

– Но всякое может случиться, – добавил Матвей, склонив голову. – Я бы распорядился соорудить повязки с целебными травами на лицо – для верности. Возможно, они помогут остановить распространение мора. И ещё кое-что… Погибших очень много. Особенность этой хвори в том, что тела начинают очень быстро гнить. Люди будто разлагаются изнутри. Как государь может заметить, началось потепление. Если не навести порядок на улицах – начнётся настоящее поветрие, и тогда живых в городе вовсе не останется. Закопать мы их не можем, – он постучал каблуком кожаного сапога о мостовую, – под нашими ногами скала. Так что тела надобно придать огню. Причём как можно скорее.

– Сжечь, говоришь?.. – Роговолд поднял на него задумчивый взгляд. – У меня есть идея получше. Возможно, мёртвые даже смогут нам помочь. Иван, собери людей.

Глава 4. Молчание Владыки

Владимир, облачённый в лёгкую белую рубаху с воротом, вышитым красной нитью, всё утро внимательно осматривал укрепления лагеря.

Ночи по-прежнему были морозными, но дни становились теплее, и солнце припекало почти по-летнему. Поверхность льда, на котором были установлены шатры, покрылась тонким слоем талой воды, а многие из воткнутых в него заострённых кольев упали, потеряв опору.

Специальный человек каждый день измерял толщину корки на поверхности реки, делая прорубь. Так князь надеялся подгадать время, когда, в случае неудачного завершения осады, следовало бы снять лагерь. Когда его дружина подошла к столице, лёд на Радони был не менее сажени в толщину. Сейчас от него осталось чуть более половины.

Ноги воинов постоянно были влажными. Многие болели. Лекари не успевали готовить для дружинников целебные настои и отвары. Владимир сокрушённо покачал головой, глядя, как мужики прокладывают дорожки из жердей, чтобы не промочить сапоги ещё сильнее.

– Владимир, тебе стоит это увидеть! – раздался из-за спины голос Ильи.

Князь обернулся. Румяный тысячник, восседавший на пегой кобыле, выглядел взволнованным.

– Что там?

– Пойдём, – махнул рукой тот. – Тебе нужно поглядеть на ворота Радограда.

Ехать не хотелось, но всё было лучше, чем наблюдать за тем, как под ногами неумолимо тает лёд и с ним надежды на победу в войне.

– Коня! – коротко скомандовал князь.

Взобравшись на лошадь, он молча последовал за Ильёй. Тысячник повёл командующего через весь лагерь. Покачиваясь в такт движения кобылы, Владимир с грустью наблюдал, как его воины поднимают шатры, чтобы подложить под них доски.

Весна всё же наступила, и конец, которого он так страшился, был уже близок.

Постепенно приближаясь к границе стоянки, мужчина заметил вдалеке множество людей, выстроившихся в ряд. Они тихо переговаривались, глядя в сторону острова. Помимо дружинников, здесь были Ярослав, Драгомир и его рында, Святослав. Люди, склонив головы, расступались перед князем, давая ему пройти.

Остановившись, Илья указал вперёд и вверх – на Бирюзовый пятак.

Владимир молча посмотрел на место, указанное тысячником. Лёд ослепительно сверкал, отражая солнечные лучи, и ему потребовалось время, чтобы глаза привыкли и он смог понять, что происходит у стен.

Там, на небольшом плоском участке скалы у ворот, Бирюзовом пятаке, словно муравьи, копошились люди. Множество людей. Они ходили вдоль отвесного обрыва и сбрасывали оттуда что-то тёмное и продолговатое, напоминающее мешки, в которые обычно перевозят репу или зерно. Один за другим они летели вниз, ударяясь о скалы и падая друг на друга.

Князь опустил взгляд ниже. Огромная куча этих серо-коричневых предметов уже выросла на льду, прямо на Нижнем пятаке, преграждая путь к лестнице наверх.

– Что это? – не понял Владимир. – Какие-то тюки?

– Это тела, – мрачно пояснил Драгомир. – Если присмотреться – видно, как руки и ноги болтаются в воздухе.

– Их сотни, – подтвердил Ярослав. – Даже тысячи.

Князь изменился в лице. Действительно, теперь он мог различить очертания конечностей.

– Неужели голод настолько силён? – недоумённо протянул Илья.

– Нет, не думаю, – покачал головой ярдумец. – В городе мор.

Все – и дружинники, стоявшие рядом, и тысячники – молча переглянулись.

– Мор… – медленно повторил один из ратников, будто пробуя слово на вкус. – Это Зарог их наказал. Пошли против законного государя – вот и получили! Теперь точно конец городу.

– Зачем сбрасывать тела? – спросил Ярослав.

– Дни стали тёплыми. Если город завален трупами – они начнут гнить. Это может привести к поветрию, – пожал плечами Владимир.

– Но разве так можно? Погибших полагается предавать огню! Должен быть совершен ильд!

– Думаю, тел столько, что их просто нечем сжигать, – угрюмо проговорил Владимир. – Чтобы провести обряд для такого количества людей, нужно очень много дерева, а город, в основном, выстроен из камня. Поэтому они и сбрасывают их вниз, к нам. Не разбирать же ради мёртвой черни Великий храм.

Фигуры радоградцев, которые недавно, возможно, даже сегодня, погибли целыми семьями, падали снова и снова.

– Хорошо, что мы далеко. До этой горы тел не меньше сотни саженей, – угрюмо произнёс Святослав, не сводя глаз с Нижнего пятака.

– Когда трупы начнут гнить на солнце – их соки смешаются с водой на поверхности льда и постепенно дойдут до лагеря, – отозвался Драгомир. – Если мы не хотим подохнуть от заразы – нам придётся отступать дальше и дальше, пока вовсе не сойдём на берег. Тогда люди Роговолда смогут спускаться по лестнице, пополнять запасы питья и ловить рыбу. Осаде настанет конец ещё до того, как Радонь оттает.

– Что ж тогда делать? – мальчик озадаченно поднял глаза на ярдумца.

Тот не ответил рынде. Сначала он, а затем и все остальные перевели взгляд на погружённого в молчаливые раздумья Владимира, ожидая от него решения.

– Оставлять тела так нельзя, – наконец, решил он. – Если мы хотим продолжить осаду – их нужно убирать. Распорядитесь, чтобы несколько человек вырезали полыньи. Ниже по течению, чтобы не испортить нам воду. Не подходя близко, крюками пусть цепляют мёртвых и оттаскивают в прорубь. Да распорядитесь сбить из досок большие, крепкие щиты. Пусть работают в парах: один тащит, другой прикрывает себя и товарища – на случай обстрела со стен, – и, поглядев на Илью, строго добавил: – Да всем сообщите, чтобы ни при каких обстоятельствах не трогали ничего. Даже если увидят что-нибудь ценное! За ослушание – лично отсеку голову.

– Дурно это всё… – покачал головой Драгомир. – Столько радонцев умерло. Будто мало нам того, что степняки нас режут, как скот. Куда только Зарог смотрит! Даром, что семь лиц…

Князь молчал, наблюдая за силуэтами, стремительно несущимися вниз. Он осознавал, что Роговолд потрясён произошедшим не меньше, чем он сам. Более того, Владимир уловил скрытый смысл в выборе места для сброса тел. Дядя мог легко распорядиться скидывать их в любом другом месте, но он предпочёл Нижний пятак – прямо у лестницы наверх.

Северянин осознавал: узнав о случившемся, Владимир поймёт, что произошло в городе, и, возможно, решит атаковать, воспользовавшись ситуацией. Ему нужно было перегородить путь наверх, пусть даже используя для этого тела радоградцев.

Если Роговолд решил защититься от приступа – значит, он боится его. А это, в свою очередь, говорило о том, что дела в столице были крайне плохи. Этим решением дядя невольно продемонстрировал свою слабость. Хотя, возможно, ему самому оно и показалось удачным.

***

– Мои люди нашли следы у одного из желобов. Кто-то ночью пробрался к ним и, отперев замок, отравил воду. Караул, охранявший крышки в ту ночь, найден, но наказать дружинников не удастся – оба мертвы. Они были первыми, кто пал от отравы, подмешанной в воду.

В покоях царили мрак и безмолвие. Ни один звук не нарушал тишину, окутавшую погружённого в раздумья князя. После того, что произошло утром с Савелием, Роговолд был вынужден переселиться в другие покои.

Всё ещё не оправившись от удара, государь даже не вспомнил о необходимости разжечь огонь в очаге. Сидя в темноте, он слушал Ивана, не произнося ни слова. Впервые за долгое время государь выглядел растерянным. Отсутствующий взгляд был устремлён в никуда. Со стороны могло показаться, что князь мёртв – настолько бледным и неподвижным он был.

– Последствия мора ужасны, – сокрушённо покачав головой, продолжил помощник. – Три четверти воинов либо уже умерли, либо, по заверениям лекарей, вот-вот преставятся. Хоть городскую стражу это и коснулось в меньшей степени, но удар был нанесён точно. По сути, войска у нас больше нет. Стены мы, конечно, удержим, но не более того.

Тяжело, с надрывом выдохнув, Роговолд накрыл измождённое лицо подрагивающими ладонями.

– Горожане? – едва слышно спросил он.

– Не менее пяти тысяч, – в тон ему отозвался Иван. – Тела по всему городу. По твоему велению продолжаем сбрасывать их со скалы, прямо к лестнице. Мёртвых очень много, потратим на это несколько дней.

– Что с водой?

– Всё плохо.

Сегодня у Ивана не было хороших вестей.

– Всеславов колодец больше недоступен. Я распорядился повесить замки на ворота. Запасов чистого питья практически не осталось. По моему приказу предприняли вылазку вниз – хотели вырубить полынью у скалы, взять воды прямо из реки, но ничего не вышло. Вся Радонь уставлена дозорами – мышь не прошмыгнёт. Отогнали стрелами, ни единого ведра не набрали.

– Чего у скалы навес от стрел не возведёте? – глухо спросил Роговолд.

– Направят метательные орудия и ударят ядром, – развёл руками Иван. – Верная смерть.

– Да, – согласился князь и тихо, будто про себя добавил: – Нужно срочно что-то делать. Просто сидеть больше нельзя. Единственный шанс быстро закончить всё – это убить Владимира.

– Разве мы сможем это сделать? В его лагерь не пробиться силой. Подкрасться тоже невозможно – вокруг острова гладкий лёд, даже спрятаться негде. Стоит людям выйти на него – их сразу заметят наблюдатели.

– Тогда нужен человек, который уже находится рядом с ним! – с нажимом проговорил Роговолд, бросив тяжёлый взгляд на Ивана. – В его войске много моих воинов, возможно, кто-то из них переметнётся обратно.

– Я подумаю, как это организовать, – кивнув, ответил Иван.

– Думай быстро! У нас больше нет времени!

Встав, государь сложил руки за спиной и принялся нервно расхаживать по комнате. Помощник, не сводящий с него глаз, отметил, как иссох Роговолд, превратившись в тень самого себя. Его кожа, некогда подтянутая несмотря на возраст, теперь обвисла, а глаза впали, утратив былой блеск. Он остановился у окна, задумчиво рассматривая простирающийся за ним пустой двор.

– Что говорят в городе?

– Были услышаны слова о том, что ты разгневал Зарога. Одна из женщин перед смертью вопила на всю Торговую площадь, что каменецкий князь, то есть ты, проклят. Многие недовольны тем, что тела сбрасывают вниз, оставляя гнить на солнце. Плохо это. Обстановка сложная, опасная.

– Наказывайте. Жёстко.

– Наказываем, – покачал головой Иван. – Но чем мы ещё можем напугать горожан после того, что случилось. Воистину, кара небесная!

Роговолд продолжал смотреть в окно. На улице крепчал мороз. День заканчивался необычайно ярким, багряным закатом, будто подводившим итог целой череде кровавых событий.

– И вот ещё что – переместите княгиню Рогнеду и княжича Дмитрия в темницу, под замок, – не оборачиваясь, приказал он. – Мало ли кому придёт в голову затеять бунт и использовать их как знамя.

Глава 5. По разные стороны

– А ну, пошевеливайтесь! – прокричал Вячеслав, сопровождая слова стуком палки о твердь Бирюзового пятака. – Уже полдень, а вы ещё и половины того, что нужно, не сделали!

Несколько десятков стражников занимались сбросом тел. Сначала мёртвых горожан собирали по всему городу и баграми затаскивали на телеги. Затем, привезя к воротам, по одному выволакивали их из источавшей ужасное зловоние кучи, подтягивали к краю обрыва и сталкивали.

Работа была тяжёлой. Помимо тошнотворного запаха, от которого наворачивались слёзы, людей буквально атаковали полчища мух. Эти жирные, необычайно назойливые насекомые появлялись будто из ниоткуда, и с каждым днём их число лишь росло. Они садились на лица и глаза, проникали под повязки с травами, которыми по совету лекарей мужчины прикрывали лицо, вынуждая снимать их и тем самым подвергать себя дополнительной опасности.

Трудиться под ярким весенним солнцем и без того было непросто, но смрад и гнус превращали поставленную князем задачу в настоящее испытание. Многих рвало, а некоторые, после завершения смены, не могли есть сутками.

Вячеслав тел не таскал. Вскоре после памятного дозора, когда он в одиночку выступил против пробравшегося на стены неприятеля, к нему, восстанавливающемуся после ранения в дружинной избе, пришёл Иван. Он сообщил, что государь узнал о его подвиге и остался весьма доволен. Как сказал командующий, Роговолдом было принято решение повысить героя – как только заживёт рана, он станет старшим караула, а затем и десятником.

Дружинник был несказанно рад оказанной ему чести. Не часто простого воина лично хвалит правитель! Конечно, ранее его уже чествовали товарищи – другие ратники. Но похвала от Роговолда – это ведь совсем другое.

Хоть рана Вячеслава ещё не зажила полностью, сидеть без дела было некогда. Возможно, ему бы и дали возможность отдохнуть подольше, но в городе осталось мало рабочих рук. Поэтому дружинник руководил работами на Бирюзовом пятаке, покрикивая на остальных и подгоняя их ударами палки о скалу, на которой стоял город.

– Нам бы отдохнуть! – к нему подошёл один из работников. – Сил нет, солнце жжёт! Да ещё и мухи эти – проклятие настоящее!

Старший озадаченно посмотрел на красное, мокрое от пота лицо просителя. Действительно, передышка была необходима.

Работа продолжалась не только в светлое время суток, но и после наступления темноты. Люди стремились выйти после захода солнца, когда не было ни жары, ни насекомых. Но его смена, к несчастью, началась на рассвете и должна была продолжаться до заката. С самого утра стражники ещё ни разу не отдыхали, и многие уже едва переставляли ноги, волоча за собой мертвецов.

– Ладно! – согласился Вячеслав и, обратившись к остальным, громко прокричал: – Перерыв! Все отдыхаем!

Шумно пыхтя, мужчины остановились, с благодарностью глядя на него. Побросав крюки, утирая взмокшие лбы рукавами, они медленно побрели к лестнице, ведущей вниз. Там, усевшись на вырубленные в скале ступени – весь пятак был покрыт зловонной жижей, – они собирались перевести дух.

Вячеслав решил пройтись вдоль края площадки, глядя вниз. Печальное зрелище открылось его взору. Гора тел внизу выросла так, что уже была не меньше десяти саженей в высоту. Тысячи погибших, над которыми не совершили посмертного обряда. Никто из них не попадёт в Славию и не найдёт покоя в иридийских кущах рядом со своими родичами.

На льду копошились тёмные силуэты – дружинники князя Владимира тоже трудились не покладая рук. Разделившись на пары – один с крюком, другой с массивным деревянным щитом – они старались уменьшить эту страшную, зловонную кучу, сталкивая тела в полыньи, под лёд.

– Эй, герой! – послышался знакомый голос. – Как поживаешь?

Вячеслав обернулся. Со стороны ворот к нему, вразвалку, приближался его товарищ – Беляй, как всегда, с улыбкой до ушей. В руках он держал длинный ясеневый лук.

– Здравствуй, Беляха! Как видишь, работаем!

– Да уж, послал Владыка задачку! – покачал головой тот. – Никому не пожелаешь. Пить хочешь? У меня во фляге осталось немного.

– А то! Язык к зубам уже прилип, с утра ни глотка не сделал.

– Только не много. Мне ещё до заката тут куковать.

Беляха осторожно снял с пояса флягу, в которой приятно булькала жидкость. Откупорив, он сделал глоток и, не сдержав смеха, посмотрел на приятеля, с вожделением следившего за каждым его движением. Улыбаясь, протянул сосуд другу.

– Тягают, – задумчиво произнёс Беляй, глядя вниз.

– Боятся! Столько мёртвых. Не город, а языческий погост, – ответил Вячеслав. – А ты чего тут делаешь?

– На смену привели. Ты же не знаешь – дозоры-то теперь четыре раза в день меняют, чтобы внимательнее смотрели. Я до заката буду стоять, а потом ещё раз – с полуночи до утра.

– Лук вот дали – постреливать по этим, – он указал на людей Владимира, копошащихся у подножия острова. – Хочешь – на, стрельни! Спугни для смеха.

– А тебе не всыплют за это? Стрелы-то беречь надо.

– Да не всыплют! – махнул рукой Беляха. – Не заметит никто. Сейчас все только и думают, как бы поскорее спать завалиться.

Он протянул оружие и, выудив из колчана на спине стрелу, помог товарищу натянуть тетиву. Тот, кряхтя от напряжения, замер, целясь.

– Вот так. Мишень выбрал?

– Ага, выбрал.

– Ну тогда стреляй, раз выбрал. Да гляди, не промахнись!

– Не бойся, стреляю не хуже тебя!

Вячеслав задержал дыхание и, выдохнув, отпустил тетиву. Со звоном она рванулась вперёд, толкая стрелу. Все на пятаке – и Беляй, и стражники, расположившиеся на ступенях для отдыха, – с интересом наблюдали, как маленькая чёрная точка со свистом рассекла воздух, устремилась вниз и, на мгновение пропав из виду, вскоре воткнулась в деревянный щит одного из дружинников Владимира.

Тот, молодой парень, вскрикнув от испуга, поскользнулся и, раскинув руки, грохнулся на спину. Его напарник, оставшийся без прикрытия, на мгновение замер, а затем принялся громко ругаться.

Над Бирюзовым пятаком разнёсся хохот. Стражники наперебой принялись хвалить своего старшего.

– Меткий выстрел, Вячеслав!

– В яблочко!

Но сам он не замечал ни их смеха, ни восхищённых возгласов. Взгляд мужчины был прикован к парню, который пытался подняться с покрытого водой льда.

– Егор? – едва слышно прошептал он.

– Чего ты там бормочешь? – не понял Беляха.

Товарищ не услышал его. Бросив лук под ноги, он подбежал к самому краю пятака и, размахивая руками, закричал изо всех сил:

– Егор! Егор! – Его голос гремел над погружённой в тишину Радонью. – Это брат мой, Егорка! Живой!

На глаза Вячеслава навернулись слёзы. Он истошно вопил, стараясь обратить на себя внимание родственника, но тот, казалось, не слышал.

– Эй, вы! – махнул рукой сидящим без дела стражникам Беляй. – А ну, бегом сюда! Давайте-ка поможем старшому! Ну-ка все вместе: Егор!

Сначала нерешительно, потом всё громче и увереннее зазвучали десятки хриплых голосов. Постепенно проникаясь общим делом, мужчины начали улыбаться, перекрикивая друг друга. То, что Вячеслав нашёл брата посреди страшного разгула смерти, показалось им добрым знаком – лучом света, посланным Владыкой, чтобы ободрить и утешить их.

На мгновение все забыли о телах, грудами лежащих вокруг, о зловонии и тучах назойливых мух.

Егор, чертыхаясь, отряхивал с одежды воду.

– Дал же Владыка в напарники олуха! – недовольно бурчал Ероха, напарник, держа в руках длинную жердь с крюком на конце. – Чуть не погубил нас!

– Да я просто поскольз… – хотел было оправдаться дружинник, да вдруг осёкся.

Замерев, он прислушался, затем, поставив щит на лёд, через щель между досками внимательно посмотрел наверх, на ворота Радограда.

– Эй, ты куда пялишься? Удумал чего, что ли?

– Братец, – едва слышно проговорил Егор и, обратившись к напарнику, добавил: – На-ка, подержи.

На лице молодого дружинника засияла улыбка. Передав щит товарищу, он медленно вышел из-за укрытия, подставив лицо тёплым солнечным лучам. С площадки сверху раздались радостные возгласы – брат наконец услышал зов Вячеслава.

Затаив дыхание, он поднял ладонь и взмахнул ею в ответ. Взгляды родственников встретились, и на миг оба замерли, пытаясь уловить в далёких силуэтах знакомые черты. Казалось, будто всё вокруг затихло и нет больше ни тел, ни осады, ни холода. Сейчас они были не врагами, воинами двух противоборствующих дружин, а двумя близкими людьми, которых против собственной воли разделили обстоятельства.

– Ты чего стал? – не унимался Ероха. – Постреляют ведь сейчас!

– Это брат мой, Вячеслав, – улыбаясь, ответил Егор.

– А мне плевать кто! – ядовито воскликнул напарник. – Тебе брат, а мне никто. Коли на стене – значит, враг. – И, толкнув его в плечо, зло бросил: – А ну, бери щит! А то сотнику расскажу – получишь плетей.

Егор нехотя взял тяжёлый, мокрый щит, стараясь ещё раз, мельком посмотреть наверх.

Вячеслав вздохнул, увидев, как брат исчез за укрытием и, погрустнев, призвал подчинённых вернуться к работе.

– Ну всё, за дело! – опомнился Беляха, хлопнув по плечу товарища. – Хватит глазеть!

***

Иван, прибывший к Бирюзовым воротам проверить смену дозора, внимательно следил за происходящим со стены, не вмешиваясь. Дождавшись, пока стражники снова вернутся к работе, он подозвал одного из них и спросил:

– Что здесь происходит? Кого вы звали?

– Вячеслав брата своего увидел, – склонившись, пролепетал тот, испугавшись, что командующий накажет его.

– Брата? – приподняв брови, переспросил голова стражи. – У него брат там? В стане Владимира?

– Да. Они изборовские оба. Вроде, бабка у них там да две малолетних сёстры. Одного с Романом отправили – там в плен и взяли.

Иван задумчиво почесал бороду, не сводя глаз с замершего у края обрыва Вячеслава. Мысли вихрем носились в голове, сменяя друг друга.

– Понятно, – наконец произнёс он. – Ты вот что: скажи ему, чтобы вечером, когда закончите тут со всем, зашёл ко мне.

– Коли прогневался – не наказывай, голова! Он мужик-то хороший. Родственника увидел – кто б на его месте удержался?

– Не боись, не накажу. Дело у меня к нему.

Глава 6. Письмо от брата

Тёплый весенний день уступил место морозному вечеру. Закат окрасил улицы Радограда в кроваво-красные тона. Трубы редких домов, оставшихся жилыми, выпускали в студёный воздух тонкие, извивающиеся струйки дыма, которые, казалось, танцевали, напоминая полупрозрачные, эфемерные фигуры – души умерших горожан.

Небо над городом усыпали ранние звёзды, мерцавшие, как драгоценные камни, невидимой рукой разбросанные по бескрайнему полотну из тёмного бархата. Тонкий серп молодой луны, похожий на застенчивую улыбку юной девушки, освещал крыши.

Иван, стремительно двигаясь по безлюдным улицам в сгустившихся сумерках, внимательным взглядом исследовал каждый закоулок. Подчинённые следовали за ним по пятам, ловя каждое слово командующего.

– Выставить заградительный отряд у Торговой площади! – твёрдым голосом раздавал он указания. – Усилить стражу у ворот в детинец!

Сотники, один за другим, безмолвно отделялись от сонма и отправлялись выполнять приказ.

Иван направлялся ко входу во внутреннюю крепость.

Стража у ворот почтительно приветствовала его кивком. Не удостоив их взглядом, командующий прошёл сквозь распахнутые створки. Улица за улицей, переулок за переулком, он добрался до своего терема – небольшого каменного строения в два уровня.

На первом этаже располагался просторный зал для приёмов и совещаний, а также комната для работы. На втором – личные покои головы городской стражи.

В густой тьме Иван заметил у входа в здание десятника. Перед ним, выстроившись в ряд, замерли люди – обычные горожане, не менее дюжины. Приблизившись, глава стражи окинул их суровым взглядом.

– Кто это?

– Задержаны сегодня согласно твоему распоряжению, – пояснил десятник. – Распространяли неправды против Великого князя.

Иван молча кивнул.

Простые радоградцы – мужчины и женщины разных возрастов – стояли молча, опустив глаза. Их худые, осунувшиеся фигуры выдавали крайнее изнеможение. Возможно, задержанные не ели уже несколько дней. Некоторые тихо всхлипывали, на лицах виднелись свежие следы побоев.

Сделав несколько шагов вперёд, командующий остановился напротив мужчины преклонного возраста, одетого в грязное серое рубище, явно не по погоде. Тот не смотрел на Ивана – его седая голова тряслась, то ли от холода, то ли от страха.

– Этот что сделал?

– Еремей Титюхин, – доложил десятник. – Попрошайка. Выкрикивал, что голод в городе – вина князя. Говорил, что он, государь, проклят Владыкой.

Преступник не пытался оправдаться. Втянув шею в плечи, он тихо всхлипывал, не поднимая глаз. Укоризненно покачав головой, Иван сделал ещё шаг и остановился рядом с женщиной средних лет, в испачканной, но добротной одежде.

– Авдотья Гришникова. В разговоре со знакомой проклинала Великого князя. Заявляла, будто он виноват в начавшемся море. Схвачена после того, как её соседка донесла страже – за что была вознаграждена бутылью воды.

– У меня умерла грудная дочка, Степанидушка, я была не в себе… – запричитала женщина, полными слёз глазами глядя на Ивана.

– Молчать! – рявкнул он, не дослушав.

Не обращая внимания на мольбы, командующий сделал ещё шаг, к следующему задержанному.

– Это Тихон Сывырьев. Пытался украсть паёк у дозорного. Когда был пойман, выкрикнул, что городская стража – псы кровавого захватчика Роговолда.

– Моя жена и сын умирают от голода. Отпустите ради Зарога… – взмолился Тихон, худой и высокий мужчина, едва стоящий на тонких, как спицы, ногах.

– Закрой рот! – грубо оборвал его Иван и, для убедительности, несильно ударил ладонью по уху.

Преступник вздрогнул всем телом, пошатнулся и рухнул на землю. Смерив его презрительным взглядом, голова стражи прошёл вперёд ещё немного.

– Эта женщина говорила детям, что придёт добрый князь вместо Роговолда и накормит их, – бесстрастно доложил десятник. – Соседи услышали и донесли.

– Это неправда! – истошно закричала она. – Эти сволочи – родня моего покойного мужа! Они просто хотят отобрать мою избу!

– Где её дети? – обернувшись к десятнику, спросил Иван.

– Их не брали. Остались в хате. Может, отправить кого?

– Куда?

– За мальцами. Помрут ведь одни.

– У тебя есть лишняя еда? – холодно осведомился командующий.

– У меня? – растерянно переспросил дружинник. – У меня нет.

– Тогда и говорить не о чем. С этими понятно, – отвернувшись от задержанных, заключил Иван. – Всех повесить на Торговой площади в назидание. Глашатай пусть в течение дня выкрикивает их преступления, чтобы другим было неповадно.

Командующий резко развернулся на каблуках и быстрым шагом вошёл в терем под жалобный вой осуждённых.

Попав сюда впервые, мужчина был удивлён простотой обстановки. Ни дорогих вещей, ни искусно сделанной мебели – лишь грубые лавки да неказистые столы. В Каменце голова стражи был уважаемым вельможей, но в Радограде он, казалось, ничем не отличался от обычного горожанина. Видимо, предшественника – Ростислава – удобства вовсе не заботили.

Теперь внутреннее убранство жилища изменилось. На стенах висели яркие гобелены с изображением Радони. На столах блестела серебряная посуда. Роговолд лично распорядился обустроить это место – слуги принесли вещи из опустевших княжеских покоев, ранее отведённых княжичам.

Иван прошёл по коридору и, войдя в рабочую комнату, сел за дубовый стол, погрузившись в чтение донесений, разложенных перед ним. Даже тут, за толстыми каменными стенами, он слышал стоны и плач задержанных.

Ничего нового. В последнее время, этот звук неизменно сопровождал каждый его вечер.

Голова городской стражи давно привык к подобным сценам. Они не вызывали в нём ни раздражения, ни жалости. Иван воспринимал насилие как неотъемлемую часть жизни каждого человека.

Он вступил в дружину в четырнадцать лет и к своим тридцати повидал многое: смерть, кровь, пытки – всё. Он научился не замечать чужих страданий. Всегда кому-то будет плохо, и лучше, если мучения падут на плечи таких вот болтунов, неспособных держать язык за зубами. Они никчемны и уйдут незаметно – как и жили.

О чём тут сожалеть?

Сердце Ивана давно очерствело. Он не видел в этих людях мужчин и женщин с именами и фамилиями. Они были для него лишь безликими тенями, представляющими угрозу их с князем общему делу. Для себя глава стражи давно сделал выбор между сожалением и верностью. Он был предан своему долгу и готов был защищать город любой ценой, не испытывая сочувствия к тем, кто не разделял его преданности Роговолду.

Командующий считал, что смерть – это нечто обыденное, часть естественного хода вещей. Ничего значительного в ней нет. Люди часто думают, что их жизнь – это что-то важное. Что она не может оборваться просто так, из-за какой-нибудь мелочи. Например, случайно брошенной фразы.

Они считают, что раз у них отнимают самое дорогое – их жизнь – то на это должна быть веская причина. По их мнению, даже произойти это должно как-то значимо – грянуть гром, разверзнуться небеса или случиться что-то в этом роде. Мир обязан как-то оплакать их уход! Чем-то отметить его, не омрачать холодным безразличием.

Но когда палач накидывает им на шеи петлю – они видят, что ничего не меняется. Голуби всё так же гадят на крыши, прохожие, бредущие по своим делам, даже не сбавляют шага, чтобы посмотреть им в лица, запомнить их. Стоя на пороге смерти, люди очень расстраиваются, понимая, как были неправы, мня себя хоть сколь-нибудь важными для мира. Разочарование, самое большое в их жизни, будоражит и отрезвляет каждого. Жаль лишь, что оно приходит так поздно, когда ничего уже нельзя изменить. Знай они заранее о том, как буднично будут погибать – вели бы себя осторожнее.

Иван же таких иллюзий никогда не питал. Он отдавал себе отчёт в том, что таких, как он, обычных радонцев, уже было множество и будет ещё множество. И все они, даже те, кто красивее, сильнее и умнее его, всё равно однажды окончат свой земной путь. И далеко не каждая смерть будет иметь хоть какой-нибудь смысл.

Так уж устроен мир! Таким его создал Зарог.

Раз уж тебе выпал жребий умереть – умри. Чего вопить и причитать, мешая людям работать? Судьба – это неизбежность. И не важно, по какой причине она настигла тебя: из-за кражи, драки или доноса соседей. Случайность – это основа жизни, и не стоит думать, что она обойдёт тебя, единственного из всех, стороной.

Существует лишь один способ придать своей жизни осмысленность – служить великой цели. И такую цель ему дал Роговолд. Лишь это важно. А крики и стоны осуждённых за стенами терема имели для командующего такое же значение, как вой ветра или стук колёс телеги о брусчатку.

Потерев глаза, командующий отложил бумаги. Очень хотелось пить.

Иван плеснул воды в кубок. Она была чистой – из запасов детинца, которые тоже почти иссякли. Совсем немного, на самое дно, буквально один глоток. Он бережно перелил жидкость в рот и долго сидел, смакуя, не решаясь проглотить.

Почти сутки мужчине не доводилось промочить горло. Сосуд, стоявший на столе, был полон, но Иван больше не потратил на себя ни единой капли, хотя жажда мучительно терзала его.

Питьё было предназначено другому.

«Вкусная!» – с сожалением подумал глава стражи, глядя на дно пустого кубка. – «Когда закончится осада – нырну в Радонь с головой и буду пить, пока не лопну!»

Внезапно в дверь постучали. Иван откинулся на спинку грубого деревянного кресла. Он ожидал посетителя и знал, кто пришёл к нему в столь поздний час.

– Входи! – разрешил он.

Петли скрипнули, и из темноты коридора в освещённую пламенем свечи комнату вошёл, опасливо оглядываясь, Вячеслав. Командующий, улыбнувшись, встал и, подойдя к смущённому дружиннику, обнял его за плечи, как старого друга.

– А, наш герой! – гостеприимно произнёс он. – Я очень рад тебя видеть! Как здоровье, рана не беспокоит?

– Эм… Хорошо. Да узрит Зарог твою доброту, – воин растерялся от такой тёплой встречи. – Уже почти зажила.

– Ну, это хорошо. Садись! – Хозяин придвинул ему кресло. – Я позвал тебя, чтобы ещё раз поблагодарить. То, что ты сделал тогда, на стене, действительно было бесценно для князя.

Гость, смущённо улыбнувшись, опустил взгляд на сложенные на коленях руки.

– Хочешь воды? – с той же доброжелательной улыбкой спросил командующий.

– Да, если можно, – тут же оживился ратник.

От предвкушения Вячеслав облизнул высохшие губы. Иван, подняв тяжёлый кувшин, наполнил кубок до краёв. Затем, с особой осторожностью, чтобы не пролить ни единой капли драгоценной жидкости, передал его дружиннику.

Воин тут же, несколькими глотками, осушил его, закатив глаза от удовольствия. Иван с завистью отметил, как быстро вода исчезла в горле гостя.

– Оооох, очень вкусно! – воскликнул ратник, со стуком поставив кубок на место.

Командующий тут же натянул на лицо радушную улыбку.

– Ещё?

– Если можно.

– Конечно. Для такого молодца ничего не жалко!

Голова стражи отвернулся, скрывая охватившее его раздражение.

«Вот же бездонная бочка. Мог бы и отказаться, бесстыжий деревенщина», – пронеслось у него в голове.

Подняв кувшин, он вылил остатки. Получилось чуть меньше половины кубка. С вожделением взглянув на воду, обернулся и с прежним дружелюбным выражением лица протянул её Вячеславу.

– Пусть Зарог семь раз благословит тебя! – радостно произнёс дружинник и, как в первый раз, осушив сосуд в два глотка.

Дождавшись, когда гость напьётся, Иван, медленно обойдя стол, сел напротив него прямо на дубовую столешницу. Некоторое время голова стражи внимательно разглядывал Вячеслава, который с простодушным интересом пялился по сторонам.

– Такой воин, как ты, обязательно должен расти по службе! – наконец изрёк командующий, глядя на расплывшегося в улыбке ратника. – Я уже говорил тебе, что в будущем ты можешь стать десятником. А там и до сотника недалеко! Представляешь, какая это честь? У тебя в роду кто-то мог похвастаться чем-то подобным?

– Нет, – скромно ответил Вячеслав. – Я из семьи простых крестьян.

– А ты сможешь! – ударив по столу ладонью, воскликнул Иван. – Это совсем другая жизнь. Уважение, деньги! Еда! Девки какие пожелаешь! Скажи мне, ты хочешь этого?

– Да, голова! Хочу! Очень!

– Это хорошо. Но, понимаешь, есть одна проблема, мешающая этому.

– Да? – с досадой пробормотал дружинник. – Какая?

Иван внезапно переменился в лице, словно в один миг превратился в холодную каменную статую. Добродушная улыбка, ещё недавно озарявшая его черты, бесследно исчезла.

– Твой брат – предатель, нарушивший присягу и сражающийся против Великого князя, – глядя прямо в глаза Вячеслава, прошипел он.

Вырвав кубок из рук гостя, командующий с силой ударил им о стол. Ратник вздрогнул от резкого звука. Подавшись всем телом вперёд, Иван грозно навис над ним.

– Как говорится: в лисьей норе – все лисы, – тихим, металлическим голосом бросил он в растерянное лицо собеседника. – Как я могу назначить тебя, если член твоей семьи – враг и изменник?

– Это не так, голова! Егор… он хороший… Его обманули, заставили!

– То есть ты хочешь сказать, что он по-прежнему верен нашему государю?

– Да, конечно! – без тени сомнения закивал Вячеслав, подпрыгнув в кресле. – Я и думать иначе не могу!

– Что ж, – с сомнением произнёс Иван. – Тогда пусть докажет это.

– Докажет? Как? Если хочешь, я завтра крикну с Бирюзового пятака и спрошу…

Командующий невольно закатил глаза, поразившись наивной простоте крестьянского сына.

– Нет. Это ничего нам не даст.

– А что тогда нужно сделать?

– Пусть убьёт Владимира. Лишь это будет весомым доказательством его преданности.

Вячеслав онемел, уставившись на невозмутимо сидящего перед ним начальника.

– Убьёт Владимира? Но… но как?

– Насколько мне известно, Изборовский князь каждый день находится в лагере, среди своей дружины. Возможность найдётся, если постараться. Так твой брат сможет очистить свою совесть. Мы снова примем его в войско, а ты станешь десятником. Или, возможно, даже сотником!

– Это большой грех – ежели исподтишка, – потупил взгляд ратник. – А если он откажется?

– Вы же родня. Найди такие слова, чтобы Егор согласился, – развёл руками Иван.

Встав со стола, он медленно обошёл кресло, на котором сидел гость, встав у него за спиной. Уперевшись руками в спинку, склонился над ним и тихо проговорил:

– Я тебе помогу. Знаешь ли, в старину семьи предателей вырезали полностью. Под корень. А у вас ведь сёстры в Изборове. Кажется, близняшки, верно?

Тело Вячеслава покрылось гусиной кожей. Предчувствуя что-то нехорошее, он, замерев, слушал стальной голос командующего.

– Согласись, будет плохо, если из-за необдуманного поступка Егора пострадают другие. Например, невинные девочки. У Великого князя Роговолда до сих пор немало друзей в Изборове, готовых отомстить за измену. Стоит лишь попросить…

– Не надо! – воскликнул дружинник.

– Тогда уговори брата.

– Но… но как мне с ним поговорить?

– Вы читать умеете?

– Да, оба мы начинали учиться кузнечному делу и немного грамоте, – нервно кивнул Вячеслав, не в силах обернуться.

– Ну вот и отлично, – удовлетворённо воскликнул глава стражи. – Мы поступим так. Насколько я знаю, Егор занимается тем, что убирает мёртвых…

***

Егор уже третий день таскал к полынье тела, которых, несмотря на все усилия, не становилось меньше. Работа была несложной: сначала требовалось подойти как можно ближе к Нижнему пятаку, укрываясь за деревянным щитом, затем, раскрутив четырёхконечный крюк над головой, метнуть его в кучу, выросшую у лестницы, после чего тащить. Иногда крюк цеплялся, иногда – нет. Тогда бросок приходилось повторять.

Для этой задачи сотники выдали прочные кожаные рукавицы, которые следовало ежедневно полоскать в проруби, а также плотные повязки для лица, закрывающие нос и рот.

Люди работали парами: один старался вытащить мертвеца, другой прикрывал себя и товарища от возможного обстрела. Занятие не из приятных, но не требовало особого ума и, уж точно, оно было лучше праздного, сводящего с ума шатания по лагерю.

Напарник Егора, Ероха, был человеком нервным, с тяжёлым характером. Он постоянно ворчал и любых избегал разговоров, которые могли бы хоть как-то помочь скоротать день.

Высокий и сутулый, Ероха носил над ушами длинные, засаленные волосы мышиного цвета, в то время как вся остальная голова была совершенно лысой. Его загнутый книзу, крючковатый нос напоминал клюв ворона и мелко трясся каждый раз, когда его хозяин был чем-то недоволен.

Помимо склочного характера, у напарника были проблемы с хером, из-за чего он постоянно отлучался справить нужду. Это приводило к тому, что сотник бранил их обоих, ведь Егор в это время простаивал. Ероха же оправдывался тем, что мокрые ноги нестерпимо мёрзнут и он простудился.

Егор не спорил – возможно, так и было.

Мочился склочник долго и с усилием, кряхтя и едва выпуская тонкую, желтоватую струйку. Явно стесняясь, он каждый раз отходил шагов на двадцать, чтобы не демонстрировать перед молодым напарником свою хворь.

Сначала Егор пытался подружиться с ним. Но вскоре понял: Ероха – товарищ так себе.

– Не понимаю, чего ядром не стрельнуть? – спросил молодой дружинник в первый день совместной работы. – Ударить по этой куче – и всё!

– Аль ты умом обделён? – тут же вспылил брюзга. – Видал, как метательное орудие работает? Где стрельнет – там взрыв! Разметает гниющие ошмётки по всей Радони! И в лагерь к нам прилетит! Что тогда делать? Снимать осаду?

Любой, даже самый короткий разговор Ероха обычно заканчивал в одной и той же манере, недвусмысленно демонстрирующей его мнение об умственных способностях собеседника:

– Ох, Владыка, нарожают бабы полудурков, а нам с ними мучайся!

После такой отповеди желание общаться с напарником обычно пропадало надолго, хотя работать молча Егору было тяжело.

Всё изменилось, когда он увидел брата. С тех пор парень больше не переживал из-за угрюмости Ерохи. Теперь он только и делал, что смотрел на стену, пытаясь снова увидеть Вячеслава.

Утром третьего дня, закончив заутрок, дружинники, как обычно, отправились на работы. Егор, по привычке, не отрывал взгляда от Бирюзового пятака, надеясь снова заметить там родича.

Всё утро брат не показывался. Но ближе к полудню, шлёпая мокрыми ногами по воде и забрасывая крюк в сторону горы мёртвых тел, Егор, наконец, заприметил его наверху.

Увидев Вячеслава, он помахал рукой. Тот, улыбнувшись, ответил тем же.

– Иди давай! – недовольно буркнул напарник. – Стал как пень!

Не сводя глаз с Бирюзового пятака, молодой дружинник, поскальзываясь, продолжил тянуть труп в сторону полыньи.

Время шло.

Через час Ероха снова попросился по нужде. Отойдя в сторону, Егор принялся ждать, пока он, пыхтя и чертыхаясь, пытался выжать из себя тонкую струйку.

Пользуясь передышкой, молодой дружинник, почти не моргая, глядел на брата. Внезапно Егор заметил, как Вячеслав взял в руки лук и, наложив стрелу на тетиву, направил оружие на него. Парень испугался: не хочет ли родственник убить его, предателя?

Когда брат выстрелил, Егор невольно вздрогнул. Стрела упала в сотне шагов от него и, ударившись о лёд, проскользила по белой, влажной глади вперёд, замерев недалеко от деревянного щита.

Озадаченный, парень уставился на неё, затем перевёл взгляд на Бирюзовый пятак. Вячеслав, стоя у самого обрыва, махнул рукой, словно приглашая приблизиться к стреле.

«На ней что-то есть!» – вдруг осенило Егора.

Он замер в нерешительности. Подойти или не стоит? В памяти всплыли слова сотника о том, что ничего из того, что пришло из Радограда, брать нельзя. Но ведь стрела пущена не кем-то, а его родным братом!

«Владыка Зарог, что же мне делать?».

Парень оглянулся.

Напарник продолжал ссать, кряхтя и охая. Собравшись с духом, парень быстро и тихо, согнувшись, пробежал до стрелы и, подобрав её, тут же вернулся назад.

Тяжело дыша, он посмотрел на зажатое в руке древко. На нём была записка, обёрнутая вокруг и покрытая воском, и только поэтому не размокшая в талой воде.

Боясь повредить послание, парень аккуратными движениями пальцев снял его и прочёл:

«Попросись сегодня в ночной дозор у ворот. Помаши огнём. Есть разговор. Дело важное».

Закончив чтение, он, опомнившись, резко отбросил древко в сторону. Затем, бережно сложив бумагу пополам, спрятал её за пазухой.

– Ну что, отдохнул, олух? – послышался голос вернувшегося Ерохи. – Давай, хватай щит, пошли работать, пока начальство не заметило.

Глава 7. Верность и предательство

Ночь выдалась на редкость тёмной. Мрак опустился на землю, поглощая не только свет факелов, но и звуки, обычно гулко разносящиеся над лагерем. Не было видно ни луны, ни звёзд – ничего. Лишь изредка, словно мираж, вдалеке мерцали огоньки костров, напоминая о жизни, которая, несмотря на непроглядную мглу, укутавшую всё вокруг, всё же не остановилась.

Поёжившись, Егор втянул голову в плечи. Стоять в дозоре ночью, когда ветер не утихал ни на мгновение, после целого дня, проведённого на скользком, покрытом водой льду, было невыносимо зябко.

После полудня, когда солнце уже начало клониться к закату и все работы были окончены, он подошёл к сотнику и попросился в дозор. Тот был удивлён такой просьбой. Была очередь другого человека, и обычно никто сам о таком не просил – с приходом темноты до сих пор было очень холодно. Но парень объяснил, что ему надоело таскать тела, ноги совершенно вымокли, и, так как после ночи на посту полагается целый день для отдыха – он и решил пойти.

Сотник, плечистый детина Пересвет, недоверчиво глянул на подчинённого, но в дозор записал. Егора снабдили ночным пайком – краюхой хлеба и двумя сушёными воблами, дали треть бутыля водки и отправили вперёд, на место между стоянкой и скалами Радоградского острова.

От каждого лагеря выделялось по трое постовых, или, как их называли, смотрящих в ночь. Они располагались в пяти десятках саженей друг от друга, сидя у высокого щита, напоминающего стену, собранную из толстых жердей. Это сооружение предназначалось для защиты дружинников от стрел лазутчиков. Через узкое окошко в барьере воины всю ночь вглядывались в непроглядную тьму, стараясь заметить приближение неприятеля.

Старший, один на три поста, с десятком дружины расположился позади, в сотне шагов. Время от времени он подавал сигнал, и дозорные по очереди, начиная слева, откликались:

– Покойно!

Если кто-то не отвечал, предполагалось, что его либо убил подкравшийся враг, либо он попросту уснул. В любом случае отряд под руководством десятника направлялся к нему для разбирательства.

Вначале, сразу после окружения города, за Радоградом наблюдали в полной темноте, чтобы избежать точных попаданий дальнобойного оружия. Однако вскоре стало очевидно, что на гладком белоснежном льду, даже в не самую ясную ночь, дозорный всё равно виден издалека. В связи с этим ввели новое правило: дружинникам, несущим службу после захода солнца, разрешалось зажигать небольшой костерок для обогрева.

Поэтому, заняв своё место у стены из жердей, Егор развёл огонь и начал всматриваться в сторону огромного, темнеющего впереди скалистого острова.

Ветер завывал громко, и пламя трепетало, словно крылья пойманного в ладони мотылька.

– Доклад! – послышался сзади громкий голос старшего.

– Покойно! – прокричал в ответ Егор.

– Покойно, – отозвался второй дозорный, несущий службу справа.

– Покойно! – следующий, более тихий отклик – голос третьего смотрящего в ночь, выставленного от их лагеря.

Время тянулось невыносимо медленно. Постепенно Егора начало клонить в сон, несмотря на холод и пробирающий до костей ветер. Обычно самое тяжёлое время – накануне рассвета. Перенесённая бессонная ночь наваливается всей своей тяжестью, и глаза закрываются сами собой, как ни старайся удержать их открытыми.

– Доклад!

– Покойно! – отозвался Егор, отогнав от себя дремоту.

– Покойно! – с опозданием послышались сонные крики других дружинников.

«Пора. Другие тоже начали дремать», – подумал про себя парень.

Взяв из костра пылающую головешку, он вышел перед щитом, так чтобы тот закрывал его спину от старшего. Стоя лицом к Радограду, он несколько раз быстро помахал поленом, описав в воздухе светящуюся дугу. Затем вернулся обратно и стал ждать.

Ничего не происходило. Минута тянулась за минутой, но ни единого звука не доносилось до его ушей.

Постепенно Егора охватил страх.

«Владыка Зарог, что ж я делаю-то? А если кто увидел? Что я тогда скажу? Дадут плетей, если подумают, что просто хотел с братом встретиться. А не поверят – бросят в прорубь», – мысли вихрем проносились в его голове, заставляя переживать всё сильнее и сильнее.

– Доклад!

– Покойно!

Внезапно Егор ощутил резкий толчок в щит. Кто-то грузно привалился к нему с обратной стороны. Волнение, охватившее парня, достигло пика. Сердце ушло в пятки. Тихим, дрожащим голосом он спросил:

– Кто тут?

– Это я, – тяжело дыша, ответил Вячеслав.

Егор, медленно наклонившись, заглянул за щит. Там, одетый во всё белое, на льду у самого основания бревенчатого барьера неподвижно лежал брат. Его грудь часто вздымалась, как после изматывающей работы.

Руки молодого дружинника онемели. Ему показалось, что от переживаний он вот-вот лишится чувств.

– Ты что, полз? – снова спрятавшись за стеной из жердей, тихо спросил он.

– Да. От самого острова.

– А сверху как спустился? По лестнице?

– На верёвке спустили.

Старший снова потребовал доклада, и Егор, крикнув, как ему показалось, гораздо громче обычного, ответил.

– Нас могут увидеть! – колотясь всем телом, прошептал он. – Тогда нам обоим несдобровать!

– Тогда давай быстро, – последовал едва слышный ответ.

– Говори, чего хотел!

Некоторое время Вячеслав молчал, видимо, собираясь с духом. Но вскоре до ушей Егора донёсся вздох, и брат, наконец, начал:

– Зачем ты предал князя?

– Я не предавал! – опешил молодой дружинник от такого вопроса. – Я поступил по совести! Видит Зарог – я храбро сражался за него! Но когда понял, что Роговолд – захватчик и преступник, пошедший против законов людей и Владыки, я перестал поддерживать его. На моём месте так должен был поступить любой радонец!

– Это тебе Владимир объяснил? – недоверчиво осведомился Вячеслав.

– Что объяснил?

– Что так должен поступать любой радонец.

– Да, – с вызовом ответил Егор. – Он! Он добр и милосерден. И Зарог на его стороне! Ты не видел, как он бьётся бок о бок со своими людьми! А я видел. Пока Роговолд отсиживается за стенами, князь Владимир рискует жизнью наравне с нами!

– Брат, это ничего не значит…

– Значит, Вячеслав, значит! – отрезал парень. – Но и это не всё. Я видел кое-что… Все мы видели… Когда он принял княжеский венец, Зарог явил нам чудо! Сокол, огромный – я таких раньше не видывал – спустился с небес и озарил своим криком площадь! Это его знак, Владыки!

– Но…

– Нет, брось. Меня не удастся переубедить! Если ты пришёл поговорить об этом – уходи, пока нас не заметили.

Вячеслав снова замолк. Казалось, он, словно призрак, растворился в ночной мгле. Долгое время единственным звуком, нарушающим наступившее безмолвие, был вой ветра, разгулявшегося над рекой.

Егор сидел, прислонившись спиной к шершавым, обледенелым жердям, чувствуя, как холод постепенно пробирается под одежду. В какой-то момент ему даже показалось, что старший брат действительно ушёл, оставив его одного.

– Эй, ты ещё тут? – проверил он.

– Тут. Ты ведь был в Изборове?

– Был.

– Видал сестёр?

– Да. И бабулю видал.

– Ничего себе! Она ещё жива?

– Да, держится пока.

– Это ж сколько ей уже лет-то?

– Не знаю даже, – пожал плечами младший. – Никто ведь не считал никогда.

– А девочки как, выросли небось? – при упоминании о родных голос Вячеслава стал мягче, теплее.

– Нет, такие же крохотные. Даже, кажется, ещё меньше чем раньше. Хотя, наверно, просто я сам стал побольше.

Оба они, сидя по разные стороны бревенчатой преграды, улыбнулись, представляя своих маленьких сестричек, мирно спящих на печи.

– Послушай, – нарушил молчание Вячеслав. – Я ведь не просто так пришёл. Меня послали к тебе.

– Послали? – Егор резко обернулся, коснувшись щита кончиком носа. – Кто тебя послал?

– Иван, – тяжело вздохнув, сообщил брат. – Он поплечник князя Роговолда. Вся городская стража под ним.

– И чего этот Иван хочет от меня?

– Чтобы… чтобы ты убил Владимира.

На мгновение Егор задохнулся, будто слова родича, подобно удару под дых, вышибли из его груди весь воздух.

– Я? – выкрикнул он и тут же, испугавшись своего вопля, осёкся, прижав ладонь ко рту.

Испуг привёл парня в чувство, и он повторил тише:

– Я?

Вячеслав не видел лица младшего брата, но мог себе представить, насколько тот был возмущён.

– Ты вхож в лагерь! Больше некому.

– Да как ты смеешь предлагать мне предательство? А ну уходи, а не то я сам тебя выдам!

– Братец, они убьют сестёр. И бабулю убьют, и меня тоже. Всех до единого вырежут.

Молодой дружинник снова осёкся. Некоторое время он молча открывал и закрывал рот, подобно рыбе, которую только что выудили из воды.

– Как убьют? За что?

– За то, что ты переметнулся, предал. Весь род вырежут. Под корень.

– Твой князь – истинный бес! – накрыв побелевшее лицо ладонями, с отчаянием в голосе воскликнул Егор. – Угрожать беззащитным девочкам и старухе! Будь он проклят!

– Выбора нет, – не унимался Вячеслав. – Ты должен.

– Должен? С чего вдруг? Что мне такого дал твой хозяин, что я ему должен?

Он громко пыхтел, пытаясь восстановить самообладание.

– Как ты не понимаешь? Если я сделаю это – меня убьют! Мне некуда бежать отсюда!

– Братец, князь Роговолд смилуется и примет тебя назад! Своим поступком ты искупишь свою вину перед ним. Мы снова будем вместе, и девочки останутся живы!

– Нет, я не буду этого делать! Мы знаем, что у вас мор. Скоро Владимир возьмёт город, и твой князь лишится головы. Или его сожгут заживо – и этого Ивана, подлеца, вместе с ним!

Вячеслав покачал головой.

– Брат, он не возьмёт город. Даже если в Радограде умрут все, кроме сотни дружинников – вам не преодолеть стены. Они неприступны. Погода уже поменялась, ещё неделя-другая – и всё, осаде конец. Вам придётся уйти. А там – к Роговолду придёт подмога из Каменца или, того гляди, сам хан явится! Изборовскому князю конец, братец. Но если ты не согласишься – худо придётся не только ему, но и нашим сёстрам. Ваше дело – гиблое. Будет плохо, если из-за него пострадают Олька и Аниська.

Слушая Вячеслава, Егор задрожал, как от сильного озноба, но причина была не в стуже. Он сжал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Грудь дружинника сдавило. Он вдруг ощутил себя загнанным в угол.

– Доклад!

– Покойно! – чуть помедлив, отозвался Егор.

“Покойно”, “Покойно”.

– Уходи к нам в лагерь, Вячеслав, – после раздумий предложил он. – Мы вместе пойдём к Владимиру. Расскажем всё. Он добрый, он защитит наших родных.

– У Роговолда есть люди в Изборове. Мы не сможем ничего сделать. Да и куда нам бежать, когда осаду снимут? Когда Владимиру самому придётся спасаться? Предлагаешь всю жизнь скрываться от мести государя? Скитаться, не имея своего угла? Такой жизни ты желаешь нам всем? Пойми, нет другого выхода, братец, нет!

От бессилия на глаза Егора навернулись слёзы. Издав звук, похожий на рык, он процедил сквозь зубы:

– Как же я ненавижу Роговолда! Ненавижу! Сволочь! Сука! – и, срывающимся голосом добавил: – Я не предатель!

– Я не считаю тебя предателем. Эта война – война князей. Мы не виноваты в их брани. Но девочки виноваты ещё меньше. Мы, как старшие, должны защитить их.

– Не мы, а я! Ты хочешь, чтобы за всё отвечал я один! Чтобы совершил злодеяние, взяв грех на себя! Ты обрекаешь меня на вечные страдания! Что я отвечу Зарогу, когда он спросит меня о том, что совершил?

– Ответишь, что спасал сестёр.

– Я никогда не попаду в Славию. Никогда не встречусь с отцом и матерью! – парень захлёбывался, проглатывая слёзы.

– Я бы занял твоё место, но ты ведь и сам знаешь, что не могу. Нет иного выхода. Это придётся сделать тебе. Но, если это поможет – я попаду в Навию, в вечное забвение вместе с тобой. Ведь это я заставляю тебя сделать такой шаг.

Егор ничего не ответил. Обхватив руками колени, он часто дышал. Сердце колотилось всё быстрее, мысли путались.

– Выжди удобный момент и убей его, – снова услышал он голос Вячеслава из-за щита. – А затем сразу беги наверх, к стене. Направление ты знаешь, каждый день там таскаешь тела. Стражу предупредят, тебя пропустят.

Младший не ответил.

– Ты сделаешь это?

– Ступай, брат, – глухо отозвался он.

Сквозь стену было слышно, как Вячеслав поёрзал на льду.

– Только не затягивай. И постарайся выжить. Всё будет хорошо, братец.

Молодой дружинник снова промолчал. Его слух уловил тихий шорох – ночной гость медленно пополз назад, к острову.

Вскоре наступила полная тишина.

Посеревшее на горизонте небо предвещало скорый рассвет. Парень, погружённый в тяжёлые раздумья, поднял взгляд к потускневшим звёздам. В сон его больше не клонило.

– Доклад!

– Покойно!

“Покойно”, “Покойно”.

Глава 8. Дочь за отца

В думском зале Радограда было шумно. Совет в полном составе сидел за столом, крича и переругиваясь, словно торговцы на площади. Роговолд, а также сидящие рядом с ним Тимофей и Иван, сохраняли спокойствие и с достоинством взирали на раскрасневшихся бояр.

Наслушавшись вдоволь, князь поднял руку, требуя тишины. Но возмущённые заседатели не обратили на его жест никакого внимания. Тяжело вздохнув, Роговолд коротко кивнул Ивану. Голова городской стражи, повинуясь безмолвному приказу, встал и, громко ударив ладонью по столу, проревел:

– А ну заткнули рты!

Его голос, словно раскат грома, прокатился по залу, заставив всех присутствующих замолчать. Ошеломлённые грубостью командующего, который даже не входил в состав совета, знатные мужчины медленно повернули головы в его сторону.

– Государь требует тишины! – твёрдо повторил Иван, скользя холодным взглядом по лицам замерших вельмож.

Члены Думы, заметив, что голова стражи настроен решительно, мгновенно притихли.

– Что ж, – улыбнувшись, произнёс Роговолд. – Теперь, когда порядок восстановлен, можно начинать. Я вижу у вас, уважаемые бояре, много вопросов?

Он сильно изменился по сравнению с тем, каким был несколько дней назад, когда в одно злополучное утро была потеряна большая часть его войска. Лицо мужчины всё ещё сохраняло следы истощения и усталости, но глаза, казалось, ожили и теперь светились прежней решимостью. Князь пристально, с присущей ему проницательностью, вглядывался в лица заседателей.

– Да, вопросов действительно много, – прищурив карие глаза, произнёс Андрей Иванович Залуцкий. – В городе мор!

– Вы очень внимательны, – кивнул Роговолд. – Но, как я имею удовольствие наблюдать, никого из Думы это происшествие не коснулось?

– Происшествие? Наезд телеги на человека – вот происшествие! – воскликнул Глеб Шлёнов. – А у нас настоящее бедствие! У меня умер тиун и несколько слуг! Мой дед растил их с молоду, учил. Тратил деньги на выплату жалования! И где они теперь? Гниют под стенами! Из-за твоего правления на Радоград и на мой дом снизошла кара Владыки!

Вельможи одобрительно зашумели. Тимофей, едва заметно улыбнувшись, перевёл взгляд тёмных глаз на князя, с интересом наблюдая за его реакцией. Роговолд, сохраняя невозмутимость, продолжал улыбаться, терпеливо дожидаясь, пока все утихнут.

– Мне горько это слышать! – мягко, с сочувствием произнёс он. – Ситуация непростая. Но будет гораздо хуже, если вы своими необдуманными речами навлечёте на свои дома ещё большие беды. Тогда под стенами города, не приведи Зарог, можете оказаться и вы сами.

– Ты что, угрожаешь нам? – нахмурившись, спросил Матвей Стегловитый.

На его гладко выбритых щеках заиграли желваки.

– Да, верно. Угрожаю. Скажу больше. Если кто-то из вас – он, подавшись вперёд, обвёл пальцем бояр – подумает повторить подобные слова ещё раз где-то за пределами этих стен, то я решу, что Дума не помогает государю, а, наоборот, очень мешает. Тогда получится, что она не очень-то и нужна. А со всем, что бесполезно и, более того, вредит мне, я разбираюсь немедля! У нас не было уговора о том, что вам будет позволено вести крамольные речи. Это по-прежнему является преступлением против законной власти.

В подтверждение сказанных хозяином слов, Иван снял с пояса кинжал и с нарочито громким стуком положил его на стол, прямо перед собой. Бояре, затаив дыхание, застыли, глядя на переливающееся в свете факелов отточенное лезвие.

Роговолд, довольный произведённым эффектом, вновь расплылся в улыбке и, после недолгой паузы, встал. Он медленно обошёл стол, остановившись за спинами бояр. Движения князя были размеренными и неторопливыми. Он чувствовал себя уверенно.

– Поверьте, я разделяю ваше беспокойство, – спокойным тоном проговорил он. – Но, уверяю, всё под контролем. Да, какой-то подонок отравил воду! Но мы уже ищем его и, поверьте, вскоре найдём. И тогда его участи никто не позавидует!

– Есть ли какие-то подвижки? – осведомился Залуцкий.

– Думаю, голова городской стражи нам расскажет об этом лучше, чем кто бы то ни было.

Иван, с достоинством поднявшись, тщательно расправил свой изношенный, но, на удивление, идеально чистый плащ, вышитый серебром. Его холодный взгляд скользнул по лицам вельмож.

– В день, когда всё случилось, мои люди нашли тело убиенной Оксаны, известной знахарки, недалеко от колодца Всеслава. Известна ли она кому-то из присутствующих здесь?

Обменявшись озадаченными взглядами, знатные мужи, все как один, отрицательно замотали головами.

– Знахарка Оксана? – вдруг переспросил Туманский, и все тут же повернулись к нему. – Я слышал о ней! Мой тиун, Мартын, возил к ней свою дочь. Да и твой тиун, Тимофей Игоревич, насколько мне рассказывал управляющий, тоже. Да, точно! Ты отпускал его на пару дней, помнишь? Как она, кстати, помогла его жене?

От Остапа густо пахло вином. Все заметили это, едва он зашёл в зал. Обычно молчаливый и сдержанный, сегодня он был улыбчив. Мужчина только и искал возможности почесать языком.

Брови посадника поползли вверх, когда он услышал слова тестя. Сначала Тимофей даже решил, что ослышался. Но, поймав на себе вопросительные взгляды соседей по столу, понял, что ему не показалось. Покраснев, он задохнулся от вспыхнувшей в нём злобы.

«Какой недоумок!» – пронеслось у него в голове.

Глава столицы заметил, как Роговолд переглянулся с помощником. Они явно обратили внимание на слова Туманского.

– Не знаю такой бабы! – зло отрезал Тимофей. – Не слыхал ни о какой Оксане! К кому ходят мои слуги – меня не интересует, – и, обратившись к командующему стражей, добавил, желая увести разговор в сторону: – И от чего же она умерла?

– На её теле были глубокие раны. От ножа, – бесстрастно доложил Иван. – Её убили.

– И как это связано со случившимся? – поинтересовался Залуцкий.

– Мы считаем странным, что знахарку нашли мёртвой около колодца именно в этот день. Есть подозрения, что это она отравила воду, используя свои заговоры.

– Так что отбросьте свои мысли о гневе Владыки, обрушившемся на город и прочей нелепой чепухе, – добавил князь. – Мор – дело рук человека из плоти и крови. Врага, притаившегося среди нас.

Бояре, удивлённые словами Ивана, начали перешёптываться, выражая своё недоумение.

– Но зачем ей это? – снова спросил Залуцкий.

– Очевидно, что женщина пошла на столь тяжкое преступление не по своей воле. И была зарезана, чтобы не могла раскрыть имя того, кто ей заплатил.

– Вот ведь жалость! – всплеснул руками Тимофей. – Она на том свете, а преставившиеся, как известно, не говорят.

Роговолд пристально посмотрел на посадника.

– Да, мёртвые не говорят. Но убитая была сильной ведуньей. А ещё она была красивой женщиной, – не сводя глаз со столичного главы, продолжил государь. – Многие запомнили её. Мы опрашиваем людей. И стража у ворот детинца уже подтвердила, что видела женщину накануне случившегося.

– То есть князь намекает, что она посещала кого-то здесь, во внутренней крепости? – снова встрял отец Ирины. – И, следовательно, виновен кто-то из бояр, способных ей заплатить?

– Да, – согласился Роговолд. – Верное замечание, Остап Михайлович. Спасибо! Хорошо, что ты сегодня с нами. Твои речи помогают всем нам яснее понять случившееся.

Туманский, словно не осознавая значения произнесённых им слов, расплылся в довольной улыбке, услышав похвалу.

«Сучий идиот! Какой же недоумок!» – сжав зубы, выругался про себя Тимофей Игоревич.

– У нас уже есть подозрения, кому это могло бы быть выгодно, – подвёл итог Иван. – Уверяю, всего несколько дней – и предатель будет найден. И, конечно же, отдан под праведный суд.

На этих словах князь с улыбкой взглянул на притихшего посадника. Тимофей почувствовал, как по его спине пробежали мурашки.

«Догадался», – промелькнула в его голове тревожная мысль.

– Я очень надеюсь, что так и случится, – подал голос Залуцкий. – Но поимка преступника всё равно не избавит нас от Владимира.

– От самозванца Владимира, – с нажимом поправил Роговолд. – Об этом не беспокойтесь, проблема решится со дня на день. Верно, Иван?

– Верно, – кивнув, подтвердил тот.

– Тогда на этом всё, – развёл руками государь. – Наберитесь терпения – и вскоре всё наладится. Ступайте!

Члены совета, кряхтя и перешёптываясь, начали подниматься со своих мест. Кланяясь Роговолду, они по очереди покидали зал. Посадник, поднявшийся из-за стола последним, молча последовал за остальными.

– Тимофей Игоревич! – внезапно, у самых дверей, окликнул его Роговолд.

Тот вздрогнул, остановившись. Вздохнув, он повернулся, натянув на лицо широкую улыбку.

– Да, Великий князь?

Роговолд, обойдя стол, неспешно приблизился к нему, заглянув в чёрные, словно угли, глаза.

– Мы давно не встречались. Всё ли у тебя хорошо? Не обижаешься ли ты на меня за это? Сам видишь – столько дел навалилось!

– Да, благодаря Зарогу, всё хорошо, – растянув улыбку ещё шире, закивал тот. – Какие у меня могут быть обиды! Я ведь и сам вижу – столько всего происходит! Верю, что скоро осаде конец, тогда и побеседуем всласть! – и, по-заговорщицки подмигнув, добавил: – Ты, главное, не забывай – в Радограде у тебя есть преданный друг! Коли что понадобится – я всегда, по первому зову прибегу!

– Благодарю, Тимофей Игоревич! Уверяю, что не забыл о тебе. Скоро ты в этом убедишься. Ступай, время уже позднее.

Посадник, склонив голову, попятился назад и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь. Не поднимая головы, он стёр улыбку с лица. Постояв так немного, развернулся и быстрым шагом направился к себе, в посадный терем.

«Надо же было так просчитаться. Сучий пёс Роговолд! Знает, всё знает. Нужно что-то срочно делать! Если выйдут на меня – всё, конец! Всему! А Туманский? Приперся пьяным на совет и мелет всё, что взбредёт в голову! Одни проблемы от него. Давно пора было с ним разобраться! Сука, сволочь, ненавижу! Недоумок! Уничтожу! Ещё дочурку свою защищает! Я его в люди вывел, а он меня топит!» – полыхая от гнева, думал он, громко ударяя каблуками сапог о дощатый пол, распаляясь всё сильнее.

Не помня себя от ярости, Тимофей, словно вихрь, ворвался в терем, едва не сбив с ног стражников, которые в испуге разбежались перед ним. Слуги, заметив перекошенное злобой лицо хозяина, предпочли спрятаться, избегая встречи с разъярённым посадником.

Пыхтя, он с рёвом пронёсся по коридору и ударом ноги распахнул двери в покои Ирины.

Девушка, погружённая в размышления, сидела за столом. Тихо напевая что-то, она расчёсывала любимым гребнем свои длинные густые волосы. Услышав резкий звук, жена посадника вздрогнула. Её глаза широко раскрылись, когда она увидела на пороге мужа. Испугавшись, тут же вскочила, опершись руками о стол.

– Ну что, сучье племя… – обжигая её полным ненависти взглядом, сквозь сжатые зубы процедил Тимофей.

Ирина задрожала. Руки её онемели. Она уже поняла, к чему всё идёт.

– Не надо… – со слезами в голосе прошептала девушка. – Владыкой заклинаю!

Мужчина, тяжело дыша, подошел к супруге. Его глаза были налиты кровью. Ничего не говоря, он с размаху ударил Ирину в лицо. Издав писк, девушка, будто пушинка, отлетела к стене, с глухим стуком ударившись о пол.

– Я вас взял! Я вас пригрел! А вы, змеи, что творите? Я вам всё дал. Всё! И платье это, что ты на себя нацепила, тоже я купил! А ну снимай!

Не в силах пошевелиться, Ирина лежала на полу, пытаясь прийти в себя. Тимофей согнулся и, с силой дернув, сорвал с неё одежду, отбросив разорванное одеяние в сторону.

Теперь его жена была совершенно голая.

– Вот так ты пришла в этот дом! – брызжа слюной, кричал он. – С голой жопой! Ну, что притихла? Отец вот твой не такой молчаливый. Забыли, суки, как я вас поднял. Волю почувствовали! Не понимаете на кого тявкаете!

– Владыка… Владыка всё видит… – едва шевеля губами прошептала Ирина.

Посадник опешил. Мгновение он молчал, не веря что жена решила сказать что-то поперек ему, но затем его лицо побагровело.

– Что? – взревел он.

Опустившись на колено, он схватил её за волосы и, рывком подняв голову вверх, посмотрев в залитое кровью лицо. Аккуратный маленький нос был странно искривлён. На скуле, куда только что пришёлся удар его мощного кулака, уже наливалась багрянцем глубокая вмятина – кость была сломана.

– Что ты сказала, падаль? – клокочущим от ярости голосом произнес он. – А ну повтори!

– Владыка всё видит…

Тимофей, словно во сне, выпустил волосы жены из своей ладони.

Медленно поднялся.

Пальцы мужчины дрожали, когда он снял с пояса кожаный ремень с массивной металлической пряжкой в форме щучьей головы.

– Я вас, твари, научу!

Он резко замахнулся и ударил ею Ирину по обнажённой спине. На теле девушки тут же появился глубокий рубец. Кровь полилась на пол. Не помня себя от боли, она истошно закричала.

– На, сука!

Взмах могучей руки – и новый удар обрушился на беззащитную фигуру. Стараясь скрыться, Ирина поползла, не имея сил встать.

Удар. Пронзительный вопль.

Нагая девушка двигалась в коридор, оставляя на полу за собой влажный след. Взмахи рук мужа не прекращались, и железная голова щуки вырывала из нежного тела куски плоти, которые, разлетаясь, прилипали к стенам.

Казалось, на лицо Тимофея легла печать безумия.

– Ползи, ползи! – усмехаясь, кричал он. – Ты же гад, змея! Ползи!

Новый удар на этот раз пришелся по ягодицам, вызвав визг жены, который эхом разнесся по всему терему. Мелкая алая морось, следуя за движением ремня, взмыла в воздух и дождем выпала на лицо посадника. Почувствовав на губах вкус крови, он, казалось, совершенно потерял рассудок.

– Шлюха! Я всё знаю! Знаю о ком ты, замужняя баба, думала всё время!

Ирина, скользя мокрыми руками по полу, продолжала подтягивать тело вперёд. Она двигалась медленно, но и Тимофей не спешил – он явно наслаждался процессом. Леденящая сердце улыбка играла на его лице.

Девушка добралась до ступеней и, не в силах спуститься, кубарем скатилась вниз прямо к выходу из здания, покрыв лестницу бурыми пятнами. На миг впав в небытие, она вскоре очнулась и, собрав последние силы, продолжила подтягивать туловище к дверям.

– Тимофей Игоревич! – непонимающе воскликнул тиун Прохор, увидев обнаженную, изувеченную хозяйку.

– Пошёл вон! Все проваливайте! – Взревел посадник, неотвратимо преодолевая ступень за ступенью.

Ирина, желая спастись от его тяжелой поступи, нагая выползла на мороз через распахнутую дверь. Всё её тело – ягодицы и бедра – было изорвано. На спине сквозь рассеченную плоть виднелись белые кости рёбер.

– От мужьина гнева не сбежишь, тварь!

Слезы застилали глаза. Постепенно, сжав зубы, девушка добралась до Храмовой площади.

Вскоре Тимофей настиг её.

Пытаясь попросить о пощаде, несчастная подняла голову. Однако, сил произнести что-либо у неё не осталось. Новый удар пряжкой пришёлся по лицу, разрезав его пополам. Глубокая борозда пересекла нос, щеки и губы.

– Сдохнешь, тварь, сдохнешь! – ухмыляясь, приговаривал он. – Как княжонок твой ненаглядный!

Не в силах более двигаться, Ирина, раскинув руки, завалилась на спину.

Тимофей продолжал наносить удар за ударом. Тело девушки колыхалось, ладони лихорадочно елозили по площадной грязи, не успевшей замерзнуть после теплого весеннего дня.

”Спасите, спасите”, – беззвучно повторяла она, шевеля разорванными губами.

Помочь ей было некому. Зеваки, оказавшиеся рядом, лишь образовали круг и молча глядели на происходящее, не решаясь подойти ближе и тем самым вызвать гнев посадника.

Разум девушки угасал.

Сквозь красную пелену, застилавшую взор, она сумела различить Великий храм, возвышавшийся над ней, резко выделяясь на фоне неба. Его стены сияли в свете восходящего месяца, но сейчас он почему-то казался ей багряным, а не серебристым, как обычно.

Ирина почувствовала, что её конец близок.

– Олег, любимый, я иду к тебе…

Устав хлестать жену, Тимофей распрямился, тяжело дыша. Вокруг его мощной шеи поднимался густой сизый пар. Поглядев на собравшихся прохожих, он гневно крикнул, потрясая кулаком.

– Чего уставились? Семейные дела! А ну прочь!

Люди, испугавшись, начали разбредаться.

Посадник с отвращением посмотрел на бесформенное месиво, которое еще недавно было его женой. С презрением сплюнув, он, тяжело дыша, направился обратно в терем.

Глава 9. Дела семейные

На рассвете, когда первые солнечные лучи только начали пробиваться сквозь плотную завесу тумана, в дверь приземистого каменного дома Туманских раздался громкий и требовательный стук.

Гость, молодой мужчина в тёмном, поношенном плаще, был нетерпелив. Снова и снова он колотил в дубовую створку, пока наконец, не услышал звук отпираемого замка.

В проёме показалось заспанное лицо Мартына, управляющего. Его серые, бесцветные глаза привыкшие к полумраку, с трудом различали очертания фигуры на пороге.

– Зарян? – скрипучим, как только что открытая им дверь, голосом спросил он, часто моргая. – Ты чего так рано? Что случилось?

– Веди к хозяину! – мрачно ответил тот. – Срочное дело!

Тиун неохотно подвинулся, уступая гостю дорогу.

Войдя, Зарян окинул взглядом комнату. Обстановка здесь была скромной. Воздух был затхлым, сквозь мутные окна внутрь пробивались слабые лучи света, в котором, словно танцуя, медленно плавали клубы пыли. На старом, поцарапанном столе тускло мерцала одинокая, почти догоревшая свеча в простой глиняной миске. Вытертые дощатые полы не были ничем покрыты. Гобелены с изображением трёх белых волн на чёрном фоне – насмешливое напоминание о былом величии рода Туманских, – покрывавшие каменные стены жилища, выцвели и больше походили на истлевшие тряпицы.

– Пойдём, – махнув рукой, тиун позвал за собой.

Оба они – старый, скрюченный Мартын и молодой гость – сквозь мрачный, никак не освещённый коридор направились вглубь дома. Через несколько минут они остановились у тёмной, будто закопчённой двери.

Управляющий громко постучал. Никто не ответил. Старик попробовал снова, затем ещё раз и ещё.

– Кто? – наконец донеслось из комнаты.

– Остап Михайлович, к тебе Зарян, сапожник.

Тиун уловил приглушённое, недовольное бормотание, доносящееся из покоев. Некоторое время ничего не происходило, но вскоре петли скрипнули, и перед гостями предстал хозяин дома – босой, в ночной рубашке до пят. Лицо Остапа было красным и помятым.

В ноздри Мартына ударил сильный запах вина.

– Чего сапожнику понадобилось от меня в такую рань? – недовольно пробормотал Туманский, протирая ладонями глаза.

– Остап Михайлович… – поклонившись, осторожно начал Зарян. – Сегодня утром я встал рано, собирался прийти в лавку затемно – дел много накопилось.

– И что? – раздражённо оборвал его боярин. – Хочешь, чтобы я тебе помог башмаки чинить?

– Нет-нет, что ты! – гость поднял ладони вверх. – Дело в том, что я… В общем, я шёл через Храмовую площадь…

– Ну!

– И увидел…

– Да говори ты уже!

– Твоя дочь, Ирина… – опустив глаза, продолжил он.

– Что с Ириной?

– Мёртвая Ирина! – собравшись с духом, выпалил Зарян. – Нагая, в грязи. Прямо посреди Храмовой площади.

Туманский застыл с открытым ртом. Его руки, поднятые к лицу, медленно опустились вниз.

– Что ты сказал? – тихо переспросил он, отказываясь верить услышанному.

– Дочь твою убили. Лежит раздетая прямо на площади, у храма. Своими глазами видел.

Мартын, охнув, прикрыл рот ладонью.

Остап издал странный звук – нечто среднее между воем и криком – и заметался по комнате. Кое-как найдя сапоги, он натянул их на босые ноги, набросил на плечи старую, испорченную молью шубу и выбежал из покоев, оттолкнув Заряна в сторону.

Тяжело дыша и испуская облака пара, он, спотыкаясь, нёсся по переулкам детинца к Храмовой площади. Вскоре он увидел толпу зевак, окруживших нечто, скрытое от его взгляда.

Добежав, он растолкал собравшихся и едва не лишился чувств от ужаса. На площади, покрытой ледяной коркой, лежала его дочь. Она была обнажена, избита и изуродована. В её широко распахнутых, лишённых жизни глазах отражались облака, медленно плывущие по хмурому небу.

Остап пошатнулся. Всё вокруг – лица прохожих и величественный Великий храм – закружилось перед ним, превратившись в одно сплошное месиво. Издав пронзительный вопль, похожий на крик раненого зверя, мужчина рухнул на колени и, как безумный, на четвереньках пополз к Ирине.

– Доченька… Доченька… – шептал он, приближаясь к её белому, окоченевшему телу.

Отец замер перед ней. Дрожащими пальцами осторожно убрал со лба Ирины слипшиеся от крови, спутанные пряди. Склонившись, он попытался уловить хоть слабый признак жизни, ещё теплящейся в дочери. Но всё было тщетно. Увидев рассечённое пополам лицо, Туманский застонал и, сотрясаясь всем телом, разрыдался.

Осторожно, будто боясь причинить несчастной боль, он кончиками пальцев коснулся её век и аккуратно опустил их.

– Девочка, моя… Дочень… ка… Моя… – захлёбываясь, шептал он, пытаясь оттереть бурые пятна с её замёрзшего лица.

Содрогаясь всем телом, словно в лихорадке, он сорвал с себя шубу и расстелил её на земле, оставшись в одной ночной рубашке. Затем попытался поднять Ирину, но её тело за ночь вмёрзло в грязь и стало твёрдым, как дерево. Захныкав от бессилия, отец схватил шубу и укрыл ею дочь сверху.

– Какая же ты холодная, родная моя!

Одна из ладоней Ирины была сжата в кулак. Заметив это, мужчина, воя и скуля, как побитый пёс, принялся, будто в бреду, растирать его, желая согреть мёртвую девушку.

– Пальчики мои, маленькие мои… – снова и снова шептал он.

Мужчина нежно гладил и целовал кулачок, стараясь разжать его. Наконец это удалось, и он увидел что-то в ладони. Дрожащими от волнения пальцами он поднял грязный, замёрзший комок и сквозь пелену слёз взглянул на него.

Это был некогда белоснежный платок с вышитыми на нём васильками. Теперь же он стал серо-коричневым, пропитавшись уличной грязью. Наверное, кто-то из бесчисленных прохожих обронил его здесь, на площади. И Ирина, судя по всему, загребла этот кусочек ткани рукой, метаясь под ударами.

– Моя красавица… Как же тебе было больно…

Внезапно, будто молния пронзила Остапа. Кровь прилила к его лицу. Он медленно поднялся, и его фигура, неестественная, будто её скрючил паралич, нависла над фигурой несчастной.

Боярин стоял, перепачканный кровью своего ребёнка, в одном башмаке – второй он потерял, пока бежал из дома.

В дрожащей руке мужчина сжимал найденный платок. Взъерошенные, вставшие дыбом седые волосы придавали Туманскому оюлик человека, совершенно лишившегося рассудка. Его лицо исказилось, будто оно было сделано из воска, который под лучами солнца потерял форму и потёк.

– Кто?! – возопил он так громко, что голос сорвался на хрип. – Кто это сделал?! Кто убил её?! Моё единственное дитя!

Толпа, испугавшись, отпрянула от него, как от прокажённого, продолжая хранить угрюмое молчание. Остап, собрав последние силы, сделал несколько нетвёрдых, но стремительных шагов и вцепился в одежду ближайшего зеваки. Тот, объятый ужасом при виде искажённого лица, окаменел.

Над сборищем пронеслось: «С ума сошёл от горя».

– Говори! – закричал боярин, брызжа слюной. – Отвечай, кто это сделал!

– Я… – испуганно залепетал тот. – Я не знаю!

Взревев, Остап с силой оттолкнул его и схватил за грудки стоявшую рядом женщину.

– Говори, иначе убью! Горло перегрызу…

– Я… – заикаясь, ответила она. – Не видела… Говорили, муж ночью сек…

– Муж? – глаза Туманского, казалось, вот-вот выпадут из глазниц. – Муж?!

Он отпустил женщину и, шумно дыша и покачиваясь, направился к терему посадника, оглашая Храмовую площадь истошными криками:

– Тимофей! Тимооофей!

Толпа, переговариваясь, осторожно, на некотором расстоянии, последовала за ним. Когда мужчина приблизился к жилищу столичного главы, он попытался войти внутрь, но стража бесцеремонно оттолкнула его.

– А ну пропустить, я княжий наместник! Член Думы!

– Не велено, – отрезал охранник.

– Да я вас задушу! – снова попытался прорваться к двери Туманский. – А ну дайте пройти!

– Не велено пущать! – с лёгкостью отбросив его, повторил вооружённый молодец.

Видя, что в здание не прорваться, Остап принялся кружить около входа и пронзительно орать треснувшим голосом:

– Тимофей! Выходи, тварь!

В морозном утреннем воздухе его крики превращались в облачка пара. Не переставая звать, Туманский плакал. Иногда он, забывшись, начинал просто выть, как пёс, выгибая спину, но затем, очнувшись, снова принимался выкрикивать имя зятя.

– Тимофей! Тимофей!

Внезапно дверь отворилась, и на крыльцо, потягиваясь после пробуждения от крепкого сна, вышел улыбающийся посадник. Окинув взором собравшихся у его дома людей, он удивлённо произнёс:

– Что за шум ни свет ни заря? Остапка, ты зачем людей баламутишь? Опять пьяный, что ли? – Тимофей картинно покачал головой, всплеснув руками. – Ай-ай-ай… Не гоже в твоём возрасте так позориться! Ты это, ступай-ка лучше домой да проспись!

– Ты, сучье отродье! – вскричал Туманский, ринувшись на него.

Стража перехватила раздавленного горем отца на полпути. Пытаясь вырваться, он пыхтел и скрёб босыми ногами мерзлую землю, раздирая стопы до крови.

– Вот те на! – удивлённо произнёс посадник, подойдя к нему и заглянув в лицо. – Да ты, видать, белую горячку поймал? Остап Михайлович, так ведь и до беды недалеко! – и, обратившись к стражникам, весело добавил: – А ну, ребята, наваляйте-ка ему! Авось образумится.

Молодцы повалили боярина на землю и принялись безжалостно избивать ногами. Тяжёлые удары градом сыпались на мужчину, который, свернувшись в клубок, рыдал от боли и бессилия. Тимофей, стоя поодаль, с лёгкой улыбкой на пухлых губах наблюдал за происходящим, наслаждаясь зрелищем.

– Ну хватит, полно! – взмахнув рукой, он, наконец, остановил подручных.

Натянув на лицо сочувственную маску, посадник вальяжно подошёл к лежащему на земле, хнычущему Остапу и, сев рядом на корточки, вкрадчиво спросил, заглянув ему в глаза:

– Ну как, мил друг, образумился? Аль ещё лекарства отсыпать?

– Ты, нелюдь… – глотая слёзы, ответил ему боярин. – Ты убил мою дочь!

– Кто? Я? – удивился Тимофей, подняв кустистые брови.

– Ты! Ты искалечил её! Раздел и бросил голой в грязь! Ты сек её, ты разорвал её лицо!

– Сон тебе, что ли, дурной приснился, не пойму… – пожал плечами посадник. – Ты вот что, мил друг, больше то вино, что пил – не пей. Плохое оно! Лучше я тебе своего пришлю. Хочешь?

Туманский поднял вверх дрожащую руку, испачканную кровью Ирины.

– Ты не человек. Ты зверь! Что она могла сделать такого, чтобы ты так жестоко убил её? Я растил её, я был с ней с первого её дня, с первого крика! Она была красивой, доброй девушкой! – подвывая, выкрикивал он. – Она могла жить! Могла родить детей! Но ты убил её, тварь! Ну сказала она тебе что-то… Ну поругай её. Ну ударь разок. Ну если не любишь – верни её мне, назад, в мой дом! Но зачем убивать? Калечить зачем? Тело рвать зачем? Обидела? Неужели нельзя стерпеть? Неужели ты никогда никого не любил?

Закончив, Туманский разрыдался. Толпа зевак, поражённая его словами, застыла в оцепенении.

– В тот день ты обещал… Уверял, что будешь добр к ней… А теперь она мертва!

С минуту Тимофей продолжал сидеть на корточках, погружённый в молчание. Затем, с презрением поглядев на лежащего у его ног тестя, медленно поднялся. Расставив руки в стороны, он обратился к толпе:

– Где моя жена – я не знаю. Она никогда не чтила меня, своего мужа! Более того, девица была нечиста когда я взял её. Отец не доглядел за ней! Я, по присущей мне доброте, надеялся, что Иринка изменится, но, видит Зарог, я жестоко ошибся!

Люди встретили его слова молчанием.

– Из-за присущей мне доброты, не хочу даже думать, что с ней действительно что-то случилось, – продолжил он, расхаживая взад и вперёд. – Но, если и так – я не имею к этому отношения! Этот человек, – Тимофей, не глядя, пальцем указал на лежащего в грязи Остапа, – выдвинул мне тяжкое обвинение. Но правдивы ли его слова? Видел ли кто-то, как я убивал супругу? Если такой человек найдётся, он, без сомнения, – лжесвидетель, которого следует казнить за клевету!

Сдвинув брови, он оскалился, как волк.

– Среди вас есть такие?

Скрестив могучие руки на груди, посадник скользнул полным угрозы взглядом по лицам зевак. Как он и ожидал – сборище, скованное страхом перед могущественным Первым наместником, не издало ни единого звука. Горожане старательно отводили глаза в сторону.

Посадник удовлетворённо хмыкнул.

– То, что наплёл этот юродивый – конечно, враньё, – продолжил он. – Но даже если бы всё и было так, как он сказал – что с того? Разве я не вправе наказать жену за непослушание и оскорбительные речи? За своеволие и непочтительность? В семейных делах всякое бывает, и каждому мужику известно, как иногда сложно удержаться, когда баба лезет на рожон. Плох тот муж, кто иногда не поколачивает свою жену! Особенно такую порочную бабёнку, как Иринка.

– Ты врёшь, тварь! Она была чиста. Чиста и прекрасна, а ты разорвал её лицо! Её красивое лицо!

Закричав, Остап схватил Тимофея за ногу, пытаясь повалить его на землю, но силы были неравны. Посадник крепкой и толстой, похожей на бочонок ногой с размаху ударил его. Послышался хруст, и кровь брызнула из носа Туманского. Ослабев, он безвольно откинулся на спину.

– Расходитесь по добру, по здорову! – прорычал, обращаясь к толпе, Тимофей. – А не то каждому достанется так, что мало не покажется!

Развернувшись, он направился в терем. Люди, испуганно перешептываясь, начали медленно разбредаться в разные стороны.

Остап лежал на земле, не имея возможности пошевелиться. Через мгновение к нему подбежал тиун и, с трудом подняв хозяина под руку, потащил в дом.

– Что же ты, батюшка, такое с собой учинил… Еле жив… – причитал Мартын, ещё больше сгорбившись под весом Остапа.

Туманский молчал, шмыгая сломанным носом. Его грязная и избитая фигура безвольно повисла на плече слуги. Силы окончательно покинули его, и голова бессильно болталась из стороны в сторону в такт шагам управляющего. Немигающий, затуманенный взгляд боярина был устремлён под ноги.

– Ответишь… за всё ответишь… – снова и снова повторял он, едва шевеля губами.

Глава 10. Выбора нет

Весь день, следовавший после дозора, Егор не мог сомкнуть глаз, хотя после бессонной ночи должен был отдыхать. Сидя под палящим весенним солнцем у просторного шатра, где располагалась вся его десятка, он размышлял о своём положении.

Положении, несомненно, тяжёлом.

Всё внутри молодого дружинника протестовало против мысли об убийстве Владимира, но, судя по словам брата, Роговолд не оставил иного выбора.

Егор поднял глаза, красные от недосыпа, и огляделся. Лёд нестерпимо сверкал в солнечных лучах. Многие ратники, сняв плащи, расхаживали в рубахах, надетых на голое тело. Весна действительно наступила. Вячеслав был прав. Ещё неделя, самое больше – полторы, и всё. Осада закончится, и Владимир будет вынужден уйти восвояси.

Может, всё-таки пойти к нему? Рассказать обо всём. Но тогда придётся сообщить и о нарушении приказа! Он, Егор, взял вещь – стрелу, пущенную из охваченного мором города, и подверг весь лагерь смертельной опасности.

Он нарушил правила нахождения в дозоре, вступив в сношения с врагом.

Сговорился о встрече с неприятелем и, когда услышал об убийстве князя, не доложил об этом сразу.

Задумался, значит. Засомневался. Взвешивал: «Убивать или нет?». Владимир решит, что признался лишь потому, что не придумал, как именно всё сделать.

Да только за одну подобранную стрелу его, скорее всего, лишили бы головы. И плевать, что он поднял её в рукавицах. А уж за остальное – и говорить нечего! В таких делах либо рассказывай сразу, желательно предоставив и лазутчика, либо замолчи навсегда. Промедлил – значит, рассматривал предложение. Почти согласился. Значит, ненадёжный. Предатель!

«Эх, видать, выбора действительно нет!» – накрыв лицо руками, подумал Егор.

И ладно если бы раскаяние и даже последующая за ним казнь спасли жизни сестёр! Он, не раздумывая, пошёл бы на такой обмен. Но Владимир, наказав его, вряд ли сразу же бросится спасать девочек – родственниц изменника. Ему будет безразлична их судьба, и это справедливо. Признавшись князю, Егор умрёт, и своей же смертью подпишет приговор Ольге с Аниськой, мирно сопящим на печи с голыми пятками – Роговолд ведь не отступит. Он выполнит угрозу.

«Выбора нет».

А если всё же решиться на убийство, то есть надежда, хоть и призрачная, что даже в случае неудачного покушения и его смерти при этой попытке сестёр не тронут, так как он искупил вину перед каменецким владыкой. Перестал быть для него предателем, а, следовательно, и искоренять его род нет никакой необходимости. И, если всё сделать ловко, то, возможно, получится даже выжить самому, сбежав в Радоград.

«Видать, всё-таки выбора нет».

При мысли о том, что ему предстоит совершить, парень сжался. Он выдохнул, вытянув губы трубочкой и вытер вспотевшие ладони о штаны.

Но как убить Владимира? Для начала необходимо подобраться к нему. Да, командующий в течение дня ходит по лагерю, осматривает войско и прочее. Но напасть на него в открытую, пока светит солнце, невозможно – заколют на месте! Да и свита постоянно рядом.

Нет, днём никак нельзя.

Тогда после заката. По темноте можно было бы сбежать. Попытаться скрыться во мраке. Но как достать Владимира ночью? Пробраться в его шатёр? У входа всегда стоит стража. Да и будет ли князь там один? С ним спит Лада. Придётся убивать и её, а если нет – девушка поднимет крик. Тогда всему конец! Да и сам командующий – хороший воин. Увидит, что внутрь проник непрошеный гость – успеет достать меч. В равном бою крестьянский сын не сравнится с Изяславовичем, учеником лучших мечников Радонии.

«Так что же делать?» – закусив губу, думал он.

К молодому дружиннику подсел Тимоха, сын Изборовского мясника.

Он был пухлым и румяным парнем. Его гладкое, хотя по возрасту уже пора было носить бороду, лоснящееся лицо всегда выражало блаженное довольство. Тимоха происходил из зажиточной семьи, никогда не знавшей нужды, и всегда был весёлым и дружелюбным, несмотря на то что в дружине над ним иногда подшучивали за полноту и нерасторопность. Он не обижался, предпочитая отшучиваться в ответ на колкие замечания товарищей.

Тимоха не был воином и вступил в дружину Владимира лишь после его венчания на престол, преисполнившись чувства долга. Толстяк всегда предпочитал сон занятиям по бою на мечах. А когда поспать не удавалось – стремился скрыться на кухне. В общем, делал всё, лишь бы не учиться сражаться.

Как и Егор, он был чужаком в дружине Владимира. Оба чувствовали себя неуверенно, но, оказавшись в одной десятке, подружились. А позже выяснилось, что их хаты в крестьянской столице располагались совсем рядом, и Тимоха нередко помогал бабушке Егора по хозяйству: приносил воду, колол дрова и выполнял другие поручения, которые ему давала старушка.

– Ты чего кручинишься? – спросил сын мясника. – Лица на тебе нет. Приболел, может? Аль не выспался?

– Нет, живот крутит, – не задумываясь, соврал Егор.

– Да, у меня тоже что-то бурчит, – жалостливо посмотрев на своё брюхо, сказал Тимоха. – Скорее бы обед! Что там, кстати, сегодня? Не знаешь?

– Не знаю.

– Наверно, как обычно. Рыбный суп. Эх, надоело уже! – он в сердцах хлопнул пухлой ладонью по бедру. – То ли дело у нас, в Изборове! Свининка в горшочке, да со свежим хлебушком!

Тимоха, повернувшись к приятелю, принялся взахлёб рассказывать о домашней еде:

– Матушка в печку поставит, а мы ждём! Эх, знал бы ты, какой запах разносится по хате! От этого аромата можно слюной захлебнуться! Уверен, что ты ничего вкуснее за всю жизнь не едал!

– Да… – безразлично протянул Егор.

– Вот закончится война – поедем с тобой домой, в Изборов! Я самолично выберу поросёнка, молочного, упитанного. И заколю! – он взмахнул рукой, показывая, как именно будет резать животное. – Вот объедимся с тобой!

Парень так живо представил себе жаркое, что глаза его заволокла пелена. Он громко сглотнул подступившую слюну.

«Тебе, дружище, лишь бы спать да есть. Счастливая ты душа!» – с завистью подумал молодой дружинник, глядя на мечтательное лицо приятеля. От желания оказаться сейчас на месте этого незадачливого обжоры, думающего лишь о том, как набить брюхо, к горлу подкатил ком.

– О, вот вы двое мне и нужны!

Погружённые в свои мысли, товарищи не заметили, как к ним подошёл десятник. Егор по привычке вскочил перед старшим. Пухлый Тимоха, видимо, не замечал ничего вокруг, поглощённый мыслями о жареном поросёнке, потому пришлось легонько стукнуть его по плечу, возвращая к реальности. С трудом поднявшись, он с виноватым видом вытянулся рядом с другом.

– Сегодня вечером заступаете в караул. Будете пленника охранять.

Внутри Егора всё сжалось. В караул – это значит, что всю ночь он будет на посту, без возможности отлучиться! Получается, сегодня точно не сможет сделать дело. Хотя брат ясно сказал – тянуть нельзя.

– Но я только утром вернулся из дозора! – возмущённо воскликнул он. – Выбери кого-нибудь другого!

– Ну да, вернулся. Но и отоспался ведь, верно? – развёл руками десятник. – Некого больше! Очередь нашей десятки сегодня. Ярофей с Гришкой на кухне, Сёмка со вчерашнего, как в воду упал – с жаром лежит. Остальные на заготовку дров ушли. Вы только и остались. Так что после того, как пополдничаете – ко мне. Буду наказ делать, как службу нести. А когда сумерки сгустятся – на пост. И Тимоха, приведи уже оружие в порядок, а то я тебя самолично высеку!

Сын мясника смущённо опустил взгляд на порванные ножны своего меча, висящего на поясе.

– Я хотел зашить, да только пальцы исколол, – залепетал он. – Толстые они у меня. Не подходят для такой работы!

– Я, как погляжу, они у тебя ни для какой работы не подходят! – строго заметил десятник. – Ты, коли не подлатаешь – лезвием себе яйца отрежешь. Кто тогда будет крестьян в Изборове плодить? Мы с Егором, что ли? Чтобы вечером всё было сделано!

Бросив на подчинённых свирепый взгляд, он неспешно удалился, оставив приятелей наедине со своими мыслями.

Глава 11. Лагерь в огнях

Ночь окутала Радонь.

Лишь редкие огоньки факелов освещали трепещущие на ветру матерчатые стенки походных шатров. С наступлением темноты небо затянуло тяжёлыми тучами, и на лагерь посыпался снег. Подтаявший днём лёд снова замёрз, и передвигаться по стоянке стало возможно только по сбитым из досок настилам – без них было невыносимо скользко. Издалека, с неразличимого на расстоянии берега, доносился волчий вой – голодные звери вышли на охоту.

Приятели стояли на страже у входа в шатёр, в котором содержался пленный каменецкий воевода.

Вскоре после начала дежурства Тимоха, оперевшись на древко копья, мирно задремал, сопя и похрапывая. Егор с завистью смотрел на него, ощущая, как усталость тяжёлой ношей давит на плечи.

«Вот ведь счастливая душа, ничто его не тревожит!» – думал он, ощущая растущую тревогу.

Весь день молодой дружинник лихорадочно искал способ остаться наедине с Владимиром. Лучшей идеей казалось притвориться, будто его послали с каким-то важным поручением, и под этим предлогом проникнуть в княжеское жилище. Однако эта мысль явно не была удачной. Она не учитывала возможности присутствия других людей внутри, а также то, как ему удастся сбежать после убийства.

Настроение было отвратительным.

В какой-то момент Егору даже начало казаться, что это вовсе невозможно и в любом случае ему самому придётся расстаться с жизнью. Кроме того, вторые сутки без отдыха давали о себе знать, и, хотя спать по-прежнему не хотелось, парень чувствовал нарастающую слабость.

Внезапно из темноты у шатра донёсся звук шагов. Пытаясь понять, кто приближается, Егор толкнул спящего напарника в бок.

– Ай, ты чего! – возмущённо пискнул Тимоха.

– Кто идёт? – грозно спросил его товарищ, пытаясь разглядеть что-то в окружающей его мгле.

Ответа не последовало. Шаги звучали всё отчётливее. Наконец Егор разглядел направляющуюся к ним фигуру.

– А ну стой! – громче повторил он, доставая из ножен меч. – Отвечай, кто таков, а то зашибу!

– Молодцы, хорошо несёте службу!

Наконец дружинник смог рассмотреть лицо. Но он и так узнал голос – это был Владимир. Не веря своим глазам, парень замер.

– Ну, чего застыли? – весело проговорил князь. – Вроде не навью увидели, живой человек перед вами.

Опомнившись, стражники тут же склонили головы.

– Прости, не признали сразу. Темень такая – хоть глаз выколи!

– Ничего, всё правильно. – Махнул рукой командующий. – Так что, впустите, али как?

– Да, конечно!

Егор, не поднимая головы, сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Владимир, решительно отодвинув рукой плотную ткань, служившую дверью в темницу, шагнул внутрь. За тканевыми стенками царил непроглядный мрак. Было настолько темно, что мужчина не мог даже разглядеть очертания окружавших его предметов. Густой, удушающий запах гниющей плоти висел в воздухе.

– Стража! Принесите мне огонь! – крикнул князь, повернув голову.

Несколько мгновений спустя в шатёр вошёл пыхтящий Тимоха с факелом в руке.

– Я разве не велел охране чаще проветривать темницу? – нахмурившись, спросил Владимир.

– Мы проветривали, – виновато промямлил дружинник. – Но пленный так… так пахнет, что…

– Ладно. Я понял. Ступай, неси службу.

Мужчина подождал, пока необъятная фигура сына мясника не скрылась за тканевой завесой, проводив её взглядом. Подойдя к клети, он осветил деревянный настил, заметив человека, неподвижно распростёртого на полу. Укутанный в изношенный плащ, он был почти неразличим в царившей здесь темноте.

Осторожно установив факел в светец, командующий тихо, вполголоса спросил:

– Роман? Ты жив?

Тело не пошевелилось.

– Роман! – чуть громче повторил он.

– Не спится? – последовал ответ тихим, свистящим голосом.

Однако, воевода по-прежнему не шевелился.

– Признаюсь, да. Не спится. Тревожные мысли терзают меня.

– И ты не придумал ничего лучше, как провести время с подыхающим от ран врагом, вдыхая запах его дерьма? Уверяю тебя, у меня нет ни сил, ни желания развеивать твои тревоги.

Владимир усмехнулся. Он сел на простую деревянную лавку около клети.

– Дурной характер у тебя, Роман. Но он, несомненно, поможет тебе прожить немного дольше.

– Ничего не поможет мне прожить дольше, – глухо отозвался тот. – Я умираю, я чувствую это. Осталась пара дней.

– Мне прислать к тебе езиста? Облегчить совесть перед смертью?

– Нахер езистов! – отрезал воевода. – Моя совесть в порядке. Я был предан – этого достаточно, чтобы она была чище, чем у большинства других людей.

– Ты боишься умирать?

– Я? – Владимир услышал болезненный смешок. – Нет, не боюсь. Я видел вещи куда неприятнее смерти. Но, признаю, я слегка разочарован тем, что не узнаю, чем закончится твоя выходка с осадой.

Роман оставался недвижим. На миг князю даже почудилось, что звук исходит не от этого нечёткого силуэта, а откуда-то ещё.

– А сам как считаешь? – спросил Владимир. – Чем она окончится?

– Я думаю, что глупо просить предсказать грядущее человека, который не знает, доживёт ли до утра.

Командующий снова усмехнулся. Мрачная ирония в голосе пленника нравилась ему. В ней чувствовалась искренность, которую сложно найти в общении с другими людьми.

– Зачем ты пришёл? Явно не для того, чтобы справляться о моём здоровье.

– Нет. Не за этим.

– Тогда зачем? Неужто отпустить к Роговолду?

– Снова нет. Я пришёл, чтобы ты рассказал мне, как умер мой брат. Олег. Ты же был там с Роговолдом? Был в тот день в Ханатаре?

В шатре стало тихо.

Воевода всё же пошевелился. Тяжело кряхтя, он с трудом приподнялся, опираясь рукой на грубую поверхность настила. Сев, Роман прислонился спиной к жердям, из которых была сколочена клеть. Лицо его по-прежнему скрывалось под лоскутами ткани.

– Так ты был там? – повторил вопрос Владимир.

– Был.

– И знаешь, как умер мой брат?

– Да.

– Тогда говори.

– Зачем тебе это? Он сгинул, Олега больше нет.

– Говори!

Роман тяжело вздохнул. Князь замер, терпеливо ожидая, пока воевода соберётся с духом.

– Его казнили на ханатский манер, – наконец, ответил он.

– Как именно?

– Твоего брата связали и положили под доски, на которые уселся пировать хан и вся его свита. Княжич умирал долго и мучительно. Гости плясали, пока половицы не проломили его грудь.

Владимир на мгновение закрыл глаза, пытаясь унять бурю чувств, разразившуюся внутри. Он медленно поднялся на ноги и сделал несколько шагов вдоль решётки, ощущая, как пылает его лицо.

– Это жестокая казнь, – пожал плечами Роман.

– Спланированная твоим хозяином!

– Да, Роговолд спланировал это. Мы прибыли в Ханатар за месяц до Олега. Князю требовалось убедить Угулдая отдать ему Радонию. Он даже выучил ханатское наречие для того, чтобы говорить с ним без посторонних. Великий человек. – задумчиво добавил воевода. – Но в такой ужасной смерти твоего брата виноват не он.

– Не он? – дав волю чувствам, воскликнул князь. – А кто же? Может быть, я?

– Виноват сам Олег, – не обращая внимания на вспышку гнева собеседника, спокойно ответил пленник. – Он оскорбил Великого хана на глазах его свиты. Гордыня сослужила ему плохую службу. То был последний день празднеств. Хан развлекался, провоцируя княжича, и тот поддался. Плюнул под ноги Угулдаю. Можешь себе такое представить? После такого Владыка Степи был обязан жестоко наказать его – в назидание другим.

Роман помолчал, переводя дыхание.

– А князь… Роговолд человек дела. Он не жесток. Для него убийство – это лишь инструмент. Он не из тех, кто получает удовольствие от страданий других людей. Уверен, твой дядя не хотел, чтобы конец Олега был таким. Да, княжич всё равно не покинул бы Ханатар – Угулдай разрешил умертвить его в степной столице. Но не будь твой брат таким строптивым – умер бы иначе, менее мучительно.

– Что сделали эти звери с телом?

– Ничего, – развёл руками воевода. – Роговолд настоял, чтобы его сожгли, согласно нашим обычаям. Ильд провели на берегу Кара-Куля. Князь даже снял с его лица посмертную маску. Наверное… она уже в Скорбной палате.

Владимир шумно выдохнул и, постояв с минуту молча, снова сел. Чувства переполняли его.

– Вы приехали за месяц? Откуда дядя знал, что вскоре прибудет и Олег?

– Ты ведь умный, – усмехнувшись, ответил воевода. – Ты был в походе с братом. Неужто не сообразил?

– Я хочу услышать это от тебя. Говори. Скрывать нечего – ты уже и так одной ногой на том свете.

Пленник поднял дрожащую руку и медленно утер скрытое тенью лицо.

– Я отвечу тебе только потому что уверен – ты сам догадался обо всём, – негромко произнёс он. – И мои слова уже не причинят Роговолду вреда. Ведь скоро я подохну, и использовать меня как свидетеля у тебя не выйдет.

Он ненадолго закашлялся. Громкие, похожие на лай охрипшего пса, звуки наполнили шатёр.

– Князь продумал всё. Разбойничьи набеги, прекращение торговли – это часть его плана. Ради достижения цели ему нужно было ослабить вас и выставить в плохом свете перед ханом, чтобы тот был недоволен правлением твоего отца, Юрия. Роговолд знал, что Радонское княжество живёт только за счёт земледелия и купеческих караванов. Потому сначала он дождался неурожая. Удачный момент не приходил долго, но такой великий человек умеет терпеть.

А затем хозяин взял под своё крыло местного разбойника – Мишку. В окрестностях Ротинеца много таких как он. Роговолд разрешил ему сидеть в разрушенной крепости и грабить радонских торговцев, следующих в Каменец по тракту и обратно по реке. А ещё – разорять ваши северные уделы. Я сам ездил к нему с княжеским дозволением.

Видел бы ты их! Там целая армия. Большая, хоть вы с братцем и потрепали её изрядно. С поддержкой каменецкого государя Мишка подмял под себя все шайки. Он у них навроде разбойничьего князя. Таковым себя и считает. Горделивый, паршивец – точно как Олег. Но умён и хваток. Даже читать и писать умеет! И где только выучился?

– Продолжай! – велел Владимир.

– А дальше и так всё ясно. Роговолд добился того, что Радония осталась и без еды, и без денег. Пока Каменец торговал со Степью и Ликаем, богатея, вы за три года ни разу не смогли полностью выплатить дань. Князь ваш, Юрий, слабоват оказался: завяз в войне с Мишкой-разбойником. Немудрено, что Угулдай согласился отдать его земли тому, кто сумеет с ними управиться.

Владимир горько усмехнулся.

– Ты был прав, – покачал головой он. – Я догадался. Ещё в походе мне казалось странным, что шайки всегда стремятся уйти за Зыть, в ваши земли. Будто под защиту дяди. Умён Роговолд. Но это не объясняет, как он узнал, когда именно нужно ехать в Ханатар?

– Думаю, ты и это понял. Я не знаю подробностей, но отца твоего, Юрия, убили. Разговоры о болезни – сказки. Травили его несколько месяцев. Медленно, чтобы было на хворь похоже. Роговолд войско наготове держал, а как стало понятно, что братец вот-вот предстанет перед Владыкой – мы и поехали. Ясно было, что после смерти князя наследник должен отправиться за ярлыком.

– Кто травил отца?

– Этого не знаю. Кто-то в Радограде, близкий человек.

Роман сплюнул на пол. Кроваво-красная, вязкая ниточка слюны, блестящая в свете факела, протянулась от остатков губ к грязным жердям настила.

– Ты говорил про цель. В чём была цель Роговолда? Зачем ему это всё?

– Чтобы объединить Радонию. Вернуть сильное, единое Великое княжество, способное разбить ханатов и смыть с себя позор. За несколько лет под его властью Радония могла бы воспрянуть, и он добился бы своего. Так же, как это однажды произошло с Каменцом. Но тут вмешался ты, строптивый юнец.

– И Угулдай согласился на это? Разве он не чувствует опасности?

– Видел бы ты его сейчас. Он разжирел, стал самодовольным. Сотни лизоблюдов окружают его золотой трон, восхваляя своего хозяина так, будто он – бог. Угулдай умён, но долгие годы лести и раболепия приближённых затуманили его взор. Он мнит себя непобедимым. Хотя, кто знает… Может, он прав.

Владимир замолчал, поражённый услышанным. Мгновение назад он пылал ненавистью к Роговолду, но теперь в его сердце пробудилось нечто новое. Неприязнь, бушевавшая, словно бурный горный поток, мгновенно утихла. Он осознал, что цель, которую преследовал каменецкий князь, близка и ему.

– Роговолд умён… – невольно прошептал Владимир.

– Он велик – поправил Роман.

***

Егор стоял у входа в шатёр, часто дыша и дрожа всем телом. Но виной тому был не холод.

Дружинник был охвачен необычайным волнением.

Он внезапно осознал, что удача повернулась к нему лицом. Обстоятельства сложились наилучшим образом – так, как он и мечтать не мог.

Ночь окутала всё вокруг кромешной мглой. Рядом не было ни единой души, кроме мирно сопящего Тимохи и Романа, запертого за решёткой, который никак не смог бы помешать убийству.

Зарог предоставил Егору идеальную возможность осуществить задуманное. Однако, несмотря на всё это, он всё ещё не решался действовать.

Внутри него всё клокотало. Сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет изо рта прямо на заледеневшую Радонь. Спину парня покрыла испарина, хотя он стоял на пронизывающем ветру.

«Другого такого случая не представится», – снова и снова повторял про себя он, но стоило ему попытаться сделать шаг ко входу в шатёр, ноги тут же предательски немели.

Мысли путались. Дружинник глубоко дышал, пытаясь вернуть разуму трезвость. Но холодный воздух наполнял грудь и с шумом покидал её, не принося успокоения.

В какой-то момент он возненавидел всё вокруг – и себя, и Роговолда, и брата. И Зарога, поставившего его перед таким выбором.

На глазах молодого воина выступили слёзы.

«Другого случая не представится».

Чтобы успокоиться, он постарался отвлечься, представив, что именно потребуется совершить, по порядку:

«Так, нужно всего лишь сделать несколько шагов. Войти внутрь. Ударить Владимира.

Ударить чем? Мечом? Нет, замах долгий и широкий, а в шатре мало места. Если что-то зацеплю лезвием – потеряю время. Тогда всему конец!

Лучше использовать кинжал. Да, так будет вернее. Но куда бить? В лицо? В шею? Можно промахнуться. Потому, если князь стоит спиной – прицелюсь в правый бок, под рёбра. Если будет повёрнут ко мне лицом – ударю в сердце. Воткну лезвие, проверну. Выдерну. На всё про всё – минута.

Егор крепко, до боли в ладонях, сжал кулаки.

«Другого случая не представится».

План показался парню неплохим. Он почувствовал, что немного успокоился. Руки перестали дрожать. Вернулась уверенность в ногах. Молодой дружинник покосился на напарника. Тимоха, как и прежде, спал, тихо похрапывая.

«Другого случая не представится».

Правой рукой Егор нащупал на поясе холодную рукоять кинжала.

***

– Цель…

Роман начинал говорить отрывисто. Было видно, что беседа утомила его.

– Его цель… Для Роговолда она стоила того, что произошло с твоими братьями в Ханатаре.

– Что значит: «с братьями»? – переспросил Владимир. – Что ты имеешь в виду? Весемир нам не родня.

– Ты не знаешь? – удивился воевода. – Олег приехал в ставку хана вместе с младшим княжичем.

– То есть, Ярополк не в Радограде? – поднял брови князь.

– Не думаю, – усмехнулся Роман.

– Что значит «не думаю»?! – воскликнул Владимир. – Вы убили и его? Ярополк мёртв?

– Нет. Мы не тронули твоего брата. Мальчонка сбежал.

– Сбежал? – не поверил своим ушам князь. – Куда он мог деться из Ханатара?

– Да. Весемир ваш, великан, устроил бойню на пиру. Парнишка спёр ханатскую кобылу и ускакал в Степь. Ночью, в метель. Лихой поступок. Но глупый. Ребёнку не выжить в пустоши одному. Хоть я и не знаю точно, но даю руку на отсечение, что ему конец.

Роман закашлялся, сотрясаясь всем телом.

– А вообще, мальчонка славный. Храбрый. Но не слишком умный, прямо как Олег. Бросился на меня с секирой, когда я пытал дружинников у него на глазах. Знал ведь, что он смотрит, и вот-вот выскочит. Люди чести… Такие предсказуемые и глупые. Воины держались, стиснув зубы умирали за него, а мальчишка вылез – и сделал их потуги бессмысленными.

Сжав зубы, Владимир подошёл вплотную к решётке. Взявшись за прутья двумя руками, он произнёс с мрачным злорадством:

– Столько смертей, подлости и убийств родичей. Отрадно видеть, что Зарог всё-таки расставил всё по местам. Ты подыхаешь в собственной моче, а твой хозяин загнан в угол, как заяц! Скоро всё разрешится, но ты уже этого не увидишь!

Внезапно Роман поднялся на ноги, будто чёрное колдовство вернуло ему силы. Сделав два стремительных шага, он приблизился к Владимиру. Теперь их разделяли лишь несколько вершков. От резкого движения лоскуты ткани соскользнули с головы воеводы, и князь сумел рассмотреть его.

Левая часть лица, обожжённая в битве, полностью сгнила, обнажив белоснежный череп. На месте глаза зияла глубокая чёрная дыра. Сквозь зубы, не скрытые из-за отсутствующей щеки, на подбородок текла слюна, перемешанная с кровью и гноем. В нос ударил сладковатый, тошнотворный запах разложившейся плоти.

Глаза Владимира округлились. Эти жуткие черты, напоминающие облик вурдалака, олицетворение смерти, привели его, бывалого воина в состояние оцепенения. Мужчина даже не подумал отойти от решётки, чтобы избежать удара отчаявшегося пленника.

Всё произошло в одно мгновение.

Пленник резким движением просунул руку между прутьев. Владимир хотел перехватить её, но Роман крепко вцепился ему в плечо. Не успел князь что-либо сделать, как воевода, собрав остатки сил, оттолкнул его в сторону.

Непонимающий, что случилось, Владимир краем глаза увидел, как в свете факела блеснуло лезвие, пронзив воздух там, где он только что стоял.

Князь неловко развернулся, пытаясь сохранить равновесие. Внутри всё похолодело, когда он сумел разглядеть, что перед ним, с искажённым от страха и злобы лицом, стоял Егор.

До этого момента Владимир был так уверен в верности своих воинов, что никогда всерьёз не думал о возможном предательстве.

Как он ошибся!

Дружинник сделал шаг вперёд и, снова замахнувшись, с силой вонзил кинжал в грудь командующего, целясь прямо в сердце. Рубаха на груди Владимира тут же намокла. Что-то горячее потекло вниз по животу. Словно не понимая, что произошло, мужчина с удивлением посмотрел на рукоять клинка, торчащую из него.

– Егор… Зачем… – прошептал он.

Медленно, теряя силы, князь двинулся навстречу своему убийце. Молодой дружинник, поражённый содеянным, отступил, прислонившись спиной к столбу, на котором держалась крыша шатра. На глазах парня заблестели слёзы.

– Предатель… – прошипел Владимир, стиснув зубы.

Он попытался достать из ножен Синее Пламя, ударить изменника, но пальцы уже не слушались его. Споткнувшись о лавку, командующий как-то нелепо раскинул руки и, ударившись спиной о прутья клети, упал на бок.

Роман тяжело опустился на пол.

Егор быстро сел рядом с телом князя и попытался достать кинжал, но не смог – ладони будто онемели. Снова и снова он дёргал за влажную, испачканную кровью рукоять, но пальцы беспомощно соскальзывали с неё.

Неожиданно ткань, скрывающая вход в шатёр, распахнулась, и внутрь, потирая глаза, вошёл сонный Тимоха.

– Я услышал шум. Что тут…

Остановившись, он увидел лежащего в луже чёрной крови Владимира. Несколько мгновений потребовалось стражнику, чтобы осознать, что произошло.

– Узник… Узник убил князя?! – завизжал он.

– Не угадал. – Роман покачал головой и указал пальцем на пытающегося извлечь лезвие Егора.

– Ты? Ты убил его? – глаза толстяка полезли на лоб. – Зачем?

– Тихо, Тимоха, тихо, – прошептал тот, медленно поднимаясь навстречу приятелю.

Пухлое лицо сына мясника покраснело. Как-то по-детски вытянув толстые губы, он сделал глубокий вдох и что есть силы заорал:

– Караул! Князя убили! Караул!

Развернувшись, вопя во всё горло, Тимоха ринулся к выходу. Напарник немедля последовал за ним, на ходу доставая меч.

– Ничего у тебя, Егор, без проблем не получается, – усмехнулся ему в спину Роман. – Ни о вражеской атаке нормально предупредить не можешь, ни убить князя.

Не обращая внимания на слова воеводы, молодой дружинник подскочил к запутавшемуся в тканевой двери приятелю и вонзил меч ему в спину, пробив лёгкие кожаные латы.

– Заткнись! Заткнись! – глотая слёзы, снова и снова повторял он.

– Караул! Караул! – продолжал кричать толстяк.

Ещё удар. Застонав, Тимоха упал на колени.

– Кара… – захлёбываясь кровью, он уже не кричал, а шептал.

Взмах меча.

Тихий свист.

Ещё удар.

Пухлый дружинник повалился ничком, глухо ударившись лбом о лёд. Шлем, слетев с него, заскользил по блестящей глади реки в сторону от шатра.

Егор, часто дыша, затравленно огляделся. С нескольких сторон, держа в руках факелы, к ним неслись ратники, потревоженные криками убитого им товарища.

“Нужно уходить”, – понял он.

Отбросив меч, молодой воин стремглав побежал через весь лагерь. По дороге он, расстегнув, скинул длинный плащ, мешавший ему. Сзади, за спиной, раздавались голоса и крики.

Егор нёсся между шатров через всю стоянку. Там, в сотне шагов, начиналась спасительная темнота. В ней можно было скрыться и, минуя не ожидающий его появления дозор, добежать до Нижнего пятака, а затем, по лестнице – до Бирюзовых ворот.

Главное – это скорость!

С трудом переставляя ноги, дружинник мчался прочь от места убийства. Граница света и тьмы неумолимо приближалась.

Ближе.

Ещё ближе.

Уже совсем рядом.

Вдруг, будто из-под земли, перед Егором вырос десятник.

– Стой! Ты куда? Ты же в карауле стоишь! – крепкая рука начальника уперлась в часто вздымающуюся грудь беглеца.

Егор будто онемел. Он стоял, раскрывая рот, не в силах что-либо сказать.

– Где твой плащ? – начальник внимательно осмотрел подчинённого. – И оружие! Где твой меч, дружинник?!

– Там… Там князя зарезали! – наконец вымолвил тот, указывая в сторону, откуда только что прибежал.

На мгновение повисла тишина, будто десятник не сразу понял, что только что услышал. А затем, грозно сдвинув брови, схватил парня за грудки.

– Ты что, сучий потрох, напился?

– Там… Зарезали… Я к тебе бежал. Гляди сам!

Оторвав взгляд от его взмокшего лица, начальник через плечо воина посмотрел в указанном направлении. Там действительно происходило что-то странное. Десятки людей отовсюду стекались к шатру, держа в руках факелы.

– Что за… – округлив глаза, прошептал он.

Егор, оцепенев, молчал. Ночь разрезал звук тревожного рога.

– Тьфу ты! – выругался десятник и, бросив парня, помчался к темнице.

Дружинник коротко выдохнул и побежал в противоположную сторону, вскоре растворившись в темноте.

Он нёсся изо всех сил. Грудь его, казалось, вот-вот разорвётся.

Пятьдесят саженей от лагеря. Сто саженей.

Он оступался на растаявшем днём, а ночью снова замёрзшем, слегка припорошенном свежим снегом льду – и снова вставал.

Сто пятьдесят саженей.

За ним никто не гнался, но Егор не мог позволить себе сбавить ход. Перед воином быстро росла едва различимая в кромешном мраке громадина острова.

"Ещё немного."

Парень, не чувствуя ног, прибавил шаг

Двести саженей. Нижний пятак был уже совсем рядом, он практически добрался!

Внезапно, поскользнувшись и потеряв равновесие, Егор упал на что-то мягкое. Он тут же попытался встать, но упёршись рукой, почувствовал под ней что-то податливое, проседающее под его тяжестью. В нос ударил отвратительный запах гниения. Глаза дружинника расширились от ужаса.

"О, Владыка! Это тела. Тела со стен!" – в темноте он не заметил их и на полном ходу влетел в гору разлагающейся плоти.

На мгновение из-за туч показался тонкий серп молодой луны, озарив его, барахтающегося в месиве из тел и пропитанных кровью и зловонным гноем одежд.

Хныча, дружинник перевернулся на спину. Судорожными движениями он принялся стирать с лица липкие, смердящие нечистоты – рвоту и опорожнения, которыми были вымазаны трупы.

От отвращения парня обильно стошнило ему же на грудь.

Кое-как утеревшись рукавом, он, извиваясь, будто уж, сполз с кучи и, разглядев в темноте узкую лестницу наверх, медленно пошёл по ней к Бирюзовым воротам, собрав остатки сил.

Преодолев половину ступеней, молодой воин обернулся и с высоты посмотрел на лагерь, из которого бежал. Он уже не спал, залитый морем огней. В разные стороны, к соседним стоянкам, от него неслись яркие точки – всадники с факелами.

Никто не преследовал убийцу. Погони не было. Всё обернулось на редкость удачно

Что-то укололо Егора изнутри. Едва ощутимо – он даже было подумал, что это вновь проснувшаяся совесть. Но вскоре укол повторился. На этот раз боль была гораздо сильнее и дольше не проходила.

Беглец схватился за живот.

– Что за… – тяжело дыша, прошептал он.

Резь внутри усиливалась.

"Нужно продолжать подниматься", – сжав зубы, подумал парень.

Держась одной рукой за каменные перила, а другой – за живот, он продолжил путь.

Постепенно, шаг за шагом, он преодолел лестницу. Боль не утихала, наоборот – становилась всё мучительнее. От страшных колик потемнело в глазах, и молодой ратник, почти ничего не видя перед собой, двинулся через Бирюзовый пятак к воротам.

– Кто идёт? – грозно окликнул его дозорный на стене.

– Ег… – попытался представиться беглец, но голос подвёл.

– Ты кто?! Егор?

Охнув, парень рухнул на четвереньки. В темноте, сбоку от ворот, едва заметно приоткрылась маленькая дверца. Из неё бесшумно появились несколько вооружённых людей.

– Нас предупреждали о тебе, – заговорил было один из них, но, увидев состояние беглеца, тут же спросил: – Ты чего? Ранен? Воняет от тебя, конечно…

Окончательно потеряв силы, Егор упал на бок. В горле у него что-то булькнуло. Громкая отрыжка вырвалась из его рта.

– Передайте… кн… князю, что… что Владимир убит, – извиваясь от мучительной рези, процедил он сквозь плотно сжатые зубы. – Я… я всё сделал… Пусть не трогает сёстёр…

Договорив, он громко икнул. А затем его обильно вырвало кровью прямо под ноги опешившей страже.

Глава 12. Час волка

Над Радоградом сгустилась ночь. Ветер, как неупокоенный призрак, скользил по посаду, завывая в узких переулках и нашёптывая на древнем, как сам мир, языке что-то таинственное редким прохожим. Тяжёлые облака, похожие на чудовищ, вопреки воле Владыки, вырвавшихся из Нави, плыли по небу, поглощая звёзды. Луна, бледная и холодная, лишь изредка выглядывала из-за их завесы, чтобы осветить своим мертвенным светом город, погружённый в дремоту.

Тимофею Игоревичу не спалось.

Лежа на кровати, он натянул одеяло до самого подбородка, с волнением размышляя о событиях минувших дней. Его мысли, словно назойливые мухи, снова и снова возвращались к произошедшему с ним: встрече с Роговолдом, убийству Ирины и ссоре с её отцом. Не в силах отвлечься, он всё глубже погружался в этот круговорот воспоминаний, ощущая, как они неприятной тяжестью наваливаются на сердце.

«Зря, конечно, я разошёлся! Дал волю гневу. Остапка теперь в Думе не за меня будет. Это уж точно! Эх, нужно было не пускать Иринку на улицу – дома отлупить! Схоронили бы в погребе – да и дело с концом. Туманский бы ни в жизнь не прознал! Или прознал бы уже потом, когда Владимир в город войдёт. Тогда уже можно, мне с того ничего не будет. Я сделаюсь близким советником, а все они останутся предателями, присягнувшими Роговолду, разорителю рода».

Со вздохом Тимофей перевернулся со спины на бок. Крепкое дубовое ложе жалобно скрипнуло под его весом.

«Вот ведь сука! И надо же было ей на улицу-то ползти! Не могла в комнате полежать. Вечно она всё наперекор мне делала!»

Прикрыв веки, посадник ворочался в постели, пытаясь прогнать тревожные мысли. Но, пролежав с зажмуренными глазами несколько минут, он снова открыл глаза. Сон по-прежнему не шёл.

Мужчина заметно нервничал. Он не мог не замечать, как дни становятся всё теплее, и вероятность того, что Владимир возьмёт столицу, таяла столь же неумолимо, как лёд на Радони. Тучи над Первым наместником сгущались, становясь всё мрачнее – как и его настроение.

От Остапа Туманского он узнал, что Роговолд планирует отдать его боярам, как только угроза падения города минует. Князю нужно было укрепить свою власть в Радограде, заручившись поддержкой могущественных родов, которые Тимофей ранее усёк, чтобы распахнуть перед северянином ворота. Роговолд нуждался в их деньгах, кораблях и голосах в Думе.

Глава столицы понимал его расчёт: он сыграл свою роль и больше не был нужен государю. Если жестокая расправа над ним укрепит верность вельмож, то это станет идеальным подарком, которого жаждут подданные.

Всё верно. На месте Роговолда он, посадник, поступил бы так же. Единственное, чего Тимофей не мог взять в толк – как он не предвидел такого исхода?

«И на старуху бывает проруха».

Мужчина резко поднялся и сел на кровати. Крепкие, волосатые ноги коснулись остывшего пола, и он почувствовал, как холод пробежал по телу, заставляя поджать пальцы на ступнях.

Народ его любит – и это единственное, что спасает посадника от немедленной казни. Князь уже сейчас мог бы обвинить его во всех бедах и избавиться, но это только усилит недовольство горожан. Роговолд понимает, что люди и так едва терпят его, и убийство заступника простых радоградцев может стать искрой, которая разожжёт пожар бунта. А с изрядно поредевшей дружиной потушить его будет непросто.

«Всё-таки, выгодно я обменял прогорклую муку на народную любовь! Умело подсуетился!» – подумал он про себя.

Но расслабляться не стоило. Даже если сейчас ничего не угрожает, это не значит, что он в безопасности. Всё тут же изменится, как только осаду снимут. Измученные горожане получат воду и еду, а главное – ощущение победы над врагом. Это поможет им забыть о лишениях и тяготах. Судьба посадника вряд ли вызовет сочувствие. Роговолд сможет обстряпать дело так, что никто и не заметит пропажи “батюшки Тимофея Игоревича”.

«Да уж, загнал я себя в яму. Одна надежда – на то, что Владимир возьмёт Радоград, и я смогу переметнуться к нему!» – хмуро размышлял мужчина, глядя, как бледный лунный свет ложится на гладкие доски пола покоев.

Договорённость каменецкого князя с Тимофеем возникла давно. Ещё во время последнего визита Роговолда в столицу, случившегося по случаю рождения княжича Ярополка. Тогда Первый наместник, ставший свидетелем ссоры на пиру, сразу увидел в нём человека, с которым у него могут найтись общие интересы.

И не ошибся: вскоре после того, как северянин со скандалом покинул город, Тимофей написал ему письмо. В нём он выразил сожаление, что его брат Юрий не смог найти сил и возможностей для примирения с таким важным гостем. Посадник также пообещал любую помощь и содействие. Если Роговолду понадобится что-либо, то не стоит беспокоить поглощённого делами родича. Первый наместник предложил по всем вопросам обращаться к нему напрямую, как к хорошему другу, коим он, несомненно, является.

Роговолд, человек проницательный, верно понял суть письма. Так началась долгая тайная переписка Тимофея с каменецким князем, длившаяся годами. Они общались нечасто, но регулярно. Сначала письма были завуалированными, иносказательными – оба прощупывали почву. Но со временем становились всё прямолинейнее.

Обоих сближала злоба и обида на одного и того же человека. Роговолда – на никчёмного брата, владевшего тем, что по праву крови ему не принадлежало. Тимофея – на ничтожного князя, которому он, властолюбивый и горделивый, был вынужден подчиняться. И один, и другой считали, что достойны большего.

Так родился план.

Согласно ему, Роговолд должен был стать Великим государем, как его отец Игорь. У него в подчинении оказались бы два удельных княжества – Каменецкое и Радонское, объединённые под общим названием: Великая Радония. Одним из них, Каменецким, формально должен был править Тимофей Игоревич, положив начало новой династии.

Посадника не заботило, что на деле он не был бы независимым и это не прибавило бы ему реальной власти. Он и так почти прибрал Радоград к рукам.

Его интерес был в другом. Подобное развитие событий открывало перед Первым наместником новые перспективы: он получил бы титул!

Его род, древнейший в Радонии, наконец стал бы княжеским. Таким, каким и должен был быть! А когда умрёт Роговолд – сам или с его помощью – Тимофей приберёт к рукам всё государство. В начавшейся борьбе за власть сын владыки севера, Игорь, не выстоит против него – интригана, который плёл заговоры столько, сколько себя помнил, и изрядно поднаторел в них.

Тимофей ненавидел и презирал бояр – Туманских, Залуцких, Шлёновых и прочих. Этих торгашей и выскочек. Они не были ему ровней. Не годились в подмётки ему, потомку людей, бывших благородными ещё в Северных Землях, когда князь даже не назывался князем, а именовался конунгом. Никто из них не то что не владеет нордом – они даже не слышали о таком языке!

Тимофей происходил из рода Ёрмеля, одного из самых могущественных ярлов их общей с Роговолдом родины, ныне скованной вековыми льдами. В древности он сражался с Ольгердом, предком Изяслава Завоевателя, и почти одержал победу над ним.

Но в войну вмешалось колдовство.

Используя силу Железного Когтя, почти побеждённый Ольгерд не только сумел отбиться, но и развернул войну вспять, подчинив себе предка посадника. И хотя победитель проявил уважение к поверженному, сохранив его высокое положение, все потомки Ёрмеля, включая Тимофея, считали, что та победа, одержанная сотни лет назад, была несправедливой.

Если бы не чародейство, сейчас Тимофей был бы государем и не должен был служить Изяславовичам!

Так же, как его отец и дед, а до них – прадед, посадник считал своё семейство незаслуженно приниженным. Титул Первого наместника и посадника Радограда, второй по важности в Радонии, он воспринимал как оскорбление. И чтобы исправить это, делал всё возможное.

Сначала втёрся в доверие к Юрию, слабому и наивному князю, да так, что стал для него самым важным голосом в столице. Он всегда это умел – притвориться другом, добродушным и искренним.

Затем, следуя плану, уговорил государя отослать Олега на войну, развязанную Роговолдом. Старший княжич, взрослея, начинал приобретать влияние на отца, а это было опасно. Вслед за ним из города отослали и Владимира – по той же причине. Князь должен был слушать только одного человека – Тимофея!

Это он, ближайший друг и советник, долгие месяцы травил Юрия ртутью, медленно убивая его. Каждый день он поил бесконечно доверяющего ему простачка ядом и, видя, как тому становится хуже, вкрадчиво улыбался и уверял, что скоро всё пройдёт. По его воле княжеского лекаря, Василия, столкнули со стены детинца. Тот догадался, чем «болен» государь, и намеревался рассказать об этом Думе. Всё это сделал он!

Теперь же положение дел изменилось: Роговолд, его бывший соратник, стал смертельной угрозой, а Владимир – наоборот, единственной надеждой.

Тимофей не раз предавал своих союзников. К этому он относился легко. Важно было лишь одно – переметнуться так, чтобы ничего не потерять, а наоборот – приобрести! И посаднику было известно, как это сделать.

Никого, кто знал бы о его участии в произошедшем с Юрием, кроме самого Роговолда, уже не осталось. Ростислав изгнан, и след его потерян. Неизвестно, жив ли Роман, но, в любом случае, каменецкий воевода никогда не знал ключевых имён. Историю с открытием ворот Роговолду можно переврать, свалив вину на кого-нибудь другого. Например, на Туманского. А что до убийства бояр – станет ли Владимир слушать их наследников? Тех, кто безропотно присягнул захватчику? Конечно, он скорее поверит Тимофею, человеку, без которого осада не закончилась бы успехом.

Но пока она и не закончилась успешно – и неизвестно, закончится ли!

«Нужно срочно что-то делать. Срочно! Того, что я предпринял, недостаточно», – сжав пудовые кулаки, решил посадник.

Мужчина поднялся, чувствуя, как в горле пересохло. Босыми ногами он прошлёпал к столу, освещённому тусклым светом луны, проникающим сквозь окно. Налив себе вина из кувшина, поднёс кубок к губам и сделал несколько торопливых глотков. Внезапно тишину покоев разорвал громкий стук в дверь.

Тимофей вздрогнул от неожиданности – вино выплеснулось на его руку.

– Кто? – резко спросил он.

– Это я, Прохор, – донёсся скрипучий голос тиуна из коридора.

– Чего тебе?

– Из княжеских палат прибыл вестник. Роговолд срочно собирает всех в думском зале.

– Посреди ночи? Зачем это? – настороженно осведомился посадник.

– Того не знаю, но говорит, что государь в добром расположении духа.

Тимофей медленно поставил кубок на стол.

«Вот оно… Тучи собирались долго – и теперь грянет гроза».

***

Не прошло и часа, как он – быстрым шагом, пройдя по ночным улицам детинца, – вошёл в думскую палату. В слабо освещённом зале, вокруг массивного стола собрались все бояре, кроме Туманского. Многие из них пришли только что и даже не успели снять шапки. Зевая и сонно потирая глаза, они пытались понять, зачем их собрали здесь в такое время.

– Что случилось? – с порога спросил посадник.

Вельможи промолчали, пожав плечами. Никто из них не знал, в чём была причина срочного созыва совета.

– А где Остап Михайлович? – поинтересовался Андрей Залуцкий, сдвинув кустистые брови.

– Лучше спросить у Тимофея Игоревича, – ядовито ответил Глеб Шлёнов, потирая тонкие ладони.

– Это вовсе не слухи, – отозвался Матвей Стегловитый, почесав гладко выбритую щёку. – Моя дочь видала, как Ирину уносили с Храмовой площади.

Не обращая внимания на разговор, явно начатый в его отсутствии, посадник прошёл через весь зал, громко стуча каблуками, и, не снимая шубы, уселся на своё место за столом.

– Ты скорбишь, Тимофей Игоревич? – будто между делом осведомился Шлёнов, искоса поглядев на него.

– Где это видано, чтобы убийца переживал об убиенных? – поджав губы, отметил Стегловитый. – Он и о твоём деде, и о моём отце не скорбел! Душегуб и есть душегуб…

Тимофей почувствовал, как жгучая злоба закипает внутри. Ладони его, лежащие под столом, сами собой сжались в кулаки.

«Нужно терпеть. Ещё не время», – повторял он про себя, стараясь не обращать внимания на слова бояр.

– Даже звери дикие своих не пожирают! – не унимался Стегловитый. – А тут – собственную жену насмерть забить!

– Что с него взять, – развёл руками Шлёнов. – Порода у них такая! Род есть род, яблоко от яблоньки далеко не падает. То колами весь Западный тракт утыкают, то беззащитную девушку засекут!

Всё-таки Тимофей не выдержал. Издав звук, похожий на рык, он резко встал и, упершись могучими руками в дубовую столешницу, прошипел:

– Коли тебе нужна скорбь – я скажу тебе, где поискать. У жены своей, когда язык твой укорочу! Щипцами вытяну – и раскалённым ножом отсеку! А заодно и у всех твоих ублюдков – чтобы знали, на кого лаять не стоит!

Взгляд посадника был пронзительным и тяжёлым, он словно прожигал насквозь всех, кто сидел в зале. Его голос, пропитанный злобой и презрением, наполнял пространство как едкий дым, делающий нахождение здесь невыносимым.

Но Шлёнов не испугался. С лёгкой, почти насмешливой улыбкой он выслушал столичного главу и хладнокровно ответил ему:

– Спесив ты, Тимофей, не по времени. Много грехов за тобой. Все мы ждём, когда Остап Туманский придёт в себя и будет челом бить князю. Правосудия требовать. А там и мы за ним! Уж тогда и поглядим, что и кому вырвут. Недолго осталось.

Посадник побагровел. Оскалившись, как хищник, он обнажил большие, крепкие зубы.

– Да я тебя прямо сей…

Двери думской палаты распахнулись. В помещение стремительным шагом вошли двое: Роговолд и его верный начальник стражи Иван. У обоих на лице не было ни следа сонливости. Великий князь был бодр и явно пребывал в добром расположении духа.

Все присутствующие поднялись со своих мест, склонив головы в знак уважения. Государь обвёл взглядом стол, немного задержавшись на покрасневшем от злости Тимофее, и тепло улыбнулся.

– Рад, что в ожидании меня вы не скучаете, а коротаете время за приятной беседой. Прошу вас, располагайтесь!

Он уверенно сел во главе стола, остальные последовали его примеру. Стегловитый, Залуцкий и Шлёнов обменялись ехидными усмешками, заметив, как Тимофей с раздражением рухнул в кресло.

– Очень жаль, что здесь нет Остапа Михайловича, – начал государь. – Надеюсь, что он скоро присоединится к нам, будучи в добром здравии. – И, оглядев всех, деловито добавил: – Вы, наверное, ломаете голову, зачем я поднял вас посреди ночи?

– Да, хотелось бы узнать причину, – тихо отозвался Залуцкий.

– Что ж, не буду вас терзать. Вести у меня крайне интересные. Помните ли вы, как я обещал, что очень скоро решу проблему с Владимиром? Так вот: я сообщаю вам, что Изборовский князь сегодня ночью был убит в своём лагере.

Бояре замерли, открыв рты. В тишине зала стало слышно, как за окнами шумит ветер. Тимофей почувствовал, как воздух стал густым и вязким, неприятным для дыхания. Худшие опасения сбывались.

Взгляд посадника метнулся к Роговолду, и он увидел, как тот с улыбкой смотрит на него. На лице Тимофея мелькнула растерянность, руки предательски задрожали.

– Это правда? – спросил он, стараясь унять волнение в голосе.

– О, да! Уверяю тебя, Тимофей Игоревич, это правда.

– Но как? – изумлённо спросил Залуцкий. – Как тебе это удалось?

– Иван подготовил покушение, – с гордостью посмотрев на своего помощника, ответил государь. – Блестяще проделанная работа! Вскоре он будет награждён за службу.

Командующий стражей коротко поклонился, выражая хозяину признательность за похвалу.

– И откуда ты знаешь, что покушение удалось? – прищурившись, спросил Шлёнов.

– Сам исполнитель и сообщил, – развёл руками князь.

– Кто он? Предъявите его нам!

– К сожалению, он мёртв, – вступил в разговор Иван. – Но у нас нет повода сомневаться в его словах. Дозоры на стенах сообщают о необычном оживлении в лагере самозванца.

– И что, осаду сняли?

– Нет, конечно. Это требует времени. Наберитесь терпения, – улыбнулся Роговолд. – Без сомнения, в ближайшие дни всё будет кончено. Благодарю всех за помощь и сотрудничество. Уверяю, я умею помнить добро и преданность, так же как и не забываю предательство. Скоро ваши чаяния осуществятся, и всё, о чём мы договаривались, будет выполнено.

Шлёнов метнул в Тимофея взгляд, полный яда. Посадник, поймав его, почувствовал, будто земля уходит из-под ног. Роговолд медленно обвёл собравшихся уставшим, но довольным взором и поднялся из-за стола.

– Прошу пока держать эту информацию в тайне от простого люда, слуг и прочих. Я планирую сообщить городу о нашей победе завтра, в седьмицу. А сейчас – ступайте. И пусть вас не тревожат дурные сны. Вы сделали верный выбор. Зарог благоволит всем нам.

Закончив, он покинул думскую палату. Иван, не отставая, проследовал за хозяином.

– Ишь какой! – покачал головой Стегловитый. – Всё-таки достал княжича.

– Да, силён, – задумчиво протянул Залуцкий, глядя вслед Роговолду. – Ладно, пойдём. Поспать уже не получится – скоро на зикурию идти.

Члены совета встали, тихо переговариваясь. Некоторые из них бросали на Тимофея Игоревича косые взгляды, полные скрытого торжества. Медленно они, словно тени, скользили к выходу, один за другим покидая зал. Вскоре в помещении остался лишь посадник.

Он сидел, смотря прямо перед собой. Глаза мужчины были пустыми, словно он потерял связь с реальностью. Лицо, обычно румяное, стало бледным, а могучие, полные грозной силы руки подрагивали. Он чувствовал, как внутри него разрастается холодная, липкая тревога.

«Это конец. Если всё правда – жить мне осталось несколько дней. Нужно срочно что-то думать. Действовать прямо сейчас!»

Тимофей неуверенно поднялся, словно ноги были налиты свинцом. Неспешно подошёл к окну.

Через стекло была видна Храмовая площадь. Занималась заря шестичного дня, окрашивая небо в нежные розовые и золотые оттенки. Храмовые хоралы уже разливались над улицами детинца, призывая горожан в Великий храм на службу.

Тимофей замер.

Он чувствовал себя раздавленным. Сколько у него осталось времени до того, как люди Ивана схватят его? День? Два? Возможно, он не пробудет на свободе и до полудня. Роговолд недвусмысленно намекнул на это.

Что же делать? Бежать? Покинуть город и лишиться всего, бросив историю своего гордого рода в грязь?

«Что предпринять?» – снова и снова повторял он про себя.

Голоса экзериков звучали всё громче. Посадник никогда не любил их пение. Вой да и только! Даже слов нет. Юные помощники езистов своими голосами пытаются уверить прихожан в величии Владыки, хотя сами ещё ничего не знают – ни о Зароге, ни о мире, в котором живут.

Юнцы! Бабы доброй не щупали.

Внезапно лицо посадника изменилось. Его озарила неожиданная мысль. Тимофей улыбнулся, расправил плечи и быстрым шагом вышел из палаты, не теряя ни минуты. Времени было очень мало. Он должен поспешить!

Глава 13. Потемневшее серебро

Утро шестицы в Радограде всегда особенное. Единственный день на неделе, когда жители посада могут беспрепятственно войти в детинец чтобы посетить зикурию в Великом храме.

Многие сотни горожан собираются у ворот внутренней крепости, образуя длинные очереди. Под пение экзериков они проходят через украшенные коваными фигурами створки и заполняют просторное святилище, способное вместить многие тысячи верующих.

Тимофей Игоревич не любил службы. Он был практичным человеком, и религиозные обряды казались ему пустышкой – представлением для черни, призванным отвлечь её от действительно важных вещей. Он редко присутствовал на проповедях, предпочитая в это время заниматься чем-то другим. Например, спать. Но сейчас глава столицы выскочил из думской палаты, словно ошпаренный, и, тяжело дыша, бросился в сторону святилища.

На Храмовой площади было пусто. Солнце уже начинало подниматься, но людей ещё не было видно. Огромный город только просыпался, и лишь редкие прихожане, желающие занять место поближе к алистомелю, от ворот спешили к центру детинца.

Несмотря на то что хоралы звучали всё громче, посадник знал: архиезист разрешит открыть храм не раньше, чем через час.

Тимофей торопился. От быстрого шага его дыхание сбивалось. У входа в святилище мужчина остановился и громко постучал сапогом в закрытые ворота. Затем ещё и ещё.

Вскоре створки со скрипом отворились, и из проёма показалась светловолосая голова экзерика на вид лет двенадцати.

Было ясно, что он проводит последние дни в храме, прислуживая Панкратию. Для помощника езиста двенадцать лет – это уже солидный возраст. Обычно для этих целей держат мальчиков гораздо младше, едва достигших шести—семи лет.

– Чего надобно? – спросил он, протирая сонные глаза. – Ожидай. Служба начнётся позже.

– А ну, дай пройти, щенок! – рявкнул посадник. – Или не видишь, кто перед тобой?

– Да… я вижу… Извини, Тимофей Игоревич.

Парнишка отступил на шаг, но Тимофей, не желая ждать пока проход освободится, грубо толкнул его в грудь и стремительно ворвался внутрь.

В храме кипела работа.

Юные прислужники, поднявшиеся затемно или, возможно, вовсе не ложившиеся спать, усердно прибирали и начищали ритуальную утварь. Те, кто постарше, разжигали семь больших жаровен, расставленных вдоль стен в полукруглых синомариях. Возле каждой из них лежали большие, серо-зелёные тюки. Тимофей Игоревич не смог сдержать усмешки, глядя на них. Он знал, что внутри.

– Кидайте в огонь побольше болотных трав! – велел мужчина опешившему экзерику, проходя мимо. – Сегодня настоятелю как никогда понадобится чудо!

Посадник решительно шагал через центр святилища. Его взор был устремлён вперёд, на массивные серебряные двери, за которыми скрывалась пристройка – езистолат. Это уединённое место, отделённое от остального помещения лишь резными створками, служило обителью архиезиста, духовного главы всех радонцев, поклоняющихся семиликому Зарогу.

– Тебе сюда нельзя, светлейший занят подготовкой к службе, – попытался было остановить его служащий храма, одетый в белые до пола одежды.

– Пшёл вон с дороги! – не сбавляя хода, прорычал Тимофей и, могучим толчком оттолкнув его, распахнул тяжёлые, обитые серебром двери, войдя внутрь.

Сразу за порогом находилась комната для приёмов. Именно отсюда в начале зикурии выходила процессия во главе с Панкратием. Тимофей неоднократно посещал это место, но каждый его визит был как в первый раз – настолько великолепнее и богаче становилось всё вокруг.

Стены зала украшали роскошные шёлковые полотна и изысканные гобелены, на которых были искусно вышиты семь скрещённых мечей – седмечие – святой символ зареви́тства. Драгоценные камни и серебро переливались на резных панелях, которыми были выложены потолки, придавая обстановке особую торжественность. По краям стояли массивные скамьи из редких пород дерева, а полы были устланы мягкими, пушистыми мехами. В центре зала возвышались причудливые подсвечники из золота, освещавшие помещение мягким, тёплым светом.

«В отличие от князя, Владыка для своих слуг милости не жалеет», – с усмешкой отметил про себя Тимофей. Такой роскоши не было даже в его тереме.

Посаднику было известно, что покои Панкратия находятся на втором этаже. Не теряя времени, мужчина пересёк зал и бодро зашагал по великолепной лестнице с витыми перилами. Громкий топот его сапог гулко разносился по безлюдному помещению. На натёртых до блеска ступенях оставались отвратительные чёрные пятна площадной грязи, осыпающейся с его подошв, но Первый наместник не обращал на них никакого внимания.

Поднявшись, посадник пересёк коридор. Приблизившись к покоям, он услышал приглушённые голоса за дверью.

«На месте, значит», – отметил он и, не утруждая себя стуком, резким толчком распахнул створки.

Картина, открывшаяся перед Тимофеем, могла бы смутить многих праведных последователей Владыки.

На смятой кровати сидел архиезист, совершенно нагой. Его дряблое, сморщенное тело было белым и худым. Перед ним на коленях стоял юный, не более восьми лет, золотоволосый экзерик. Тоже голый. Пальцы его крошечных, ещё совсем детских ступней были поджаты от холода. Мальчик положил голову на покрытые седыми волосами бёдра Панкратия. Посадник успел заметить ярко-красные отметины, как от шлепков, на его ягодицах.

Справа от кровати стоял деревянный сундук с резьбой, на котором лежал раскрытый Зикрелáт – драгоценный том, собравший в себе всю мудрость Владыки. Видимо, настоятель Великого храма что-то читал из него своему юному гостю. В комнате царил густой, обволакивающий запах благовоний, напоминающий аромат болотных трав из жаровен в храмовых синомариях.

Было жарко и душно.

Внезапное появление Тимофея застало присутствующих в комнате врасплох. Архиезист, который мгновение назад перебирал скрюченными пальцами золотистые локоны мальчика, что-то с улыбкой нашёптывая ему, внезапно замолчал. Глаза священнослужителя расширились, а лишённый зубов рот приоткрылся. Он часто заморгал, ошарашенно глядя на незваного гостя.

Экзерик, подняв голову, вслед за Панкратием устремил взгляд лучистых голубых глаз на посадника. Тимофей узнал парнишку – это был Борис, младший сын боярина Матвея Стегловитого, члена радонской Думы.

– Ты… как ты смеешь! – придя в себя, закричал настоятель, захлёбываясь от возмущения.

– Спокойно, спокойно, светлейший, – ответил глава столицы, махнув рукой. – Мне твои шалости не в новинку. Знаю о них давненько. Видишь ли, ничего в этом городе от меня не скрыто. Я почти как Зарог – знаю всё обо всех, но только в границах Радограда. Не тот хозяин в доме, кто мýдр, а тот, кто знает каждый угол, – с усмешкой добавил он.

Посадник прошёл вглубь комнаты и сел в кресло напротив Панкратия. Голова архиезиста, покрытая старческими пятнами и почти лысая, задрожала от охватившего его смятения. Тимофей без спроса взял серебряный кувшин, налил вина в кубок и медленно, наслаждаясь каждым глотком, отпил.

– Хорошее вино. Даже у меня такого нет. Из-за Белого моря привезли? – Он сделал новый глоток и, заговорщицки прищурившись, подался вперёд к замершему старику. – Кстати, всегда было интересно, а что ты им говоришь? – Он указал пальцем на сжавшегося у его ног мальчика. – Что всё во славу Владыки? Верно?

– В-верно, – промямлил настоятель, опустив взгляд в пол.

– О, дорогой мой архиезист, – воскликнул Тимофей. – Вижу, что красноречие совсем тебе изменило. Ты давай-ка возвращай его скорее! Сегодня мне понадобится, чтобы ты был речист, как юноша, желающий залезть под юбку румяной девице! – и, глядя на парнишку, добавил:

– А ты проваливай отсюда!

Борис испуганно посмотрел на настоятеля снизу вверх. Тот молча кивнул ему. В комнате повисла тишина. Ребёнок встал, прошлёпал босыми ногами до лавки и подобрал свою аккуратно сложенную одежду. Склонив голову, он подошёл к двери, но перед тем как выйти, обернулся:

– Почтенный архиезист, – тонким, детским голосом обратился он, – верно ли то, что ты обещал? Сегодня я смогу нести Зикрелат во главе процессии?

Панкратий, испуганно покосившись на ухмыляющегося Тимофея, рассеянно ответил, стараясь не глядеть на экзерика:

– В-верно, Б-Борис. Ступай.

Дверь за мальчиком закрылась. Старик медленно встал, накинул на себя лежащую на полу рубаху и снова сел на кровать.

– Как ты смеешь врываться в покои верховного служителя Владыки и нарушать… – он попытался взять ситуацию в свои руки.

– Стой, стой, – посадник тут же поднял ладонь, осекая его. – Думаю, Зарог не стал бы возражать против того, что я прервал ваше… – он покачал головой, подбирая слово, – занятие. Ни одним из его семи ртов не стал бы.

Настоятель снова потупил взор. Попытка провалилась, ситуация была слишком неблагоприятной для него.

– Тебе, дорогой мой Панкрашка, любитель юных чресел, наверное, интересно, чего это я к тебе прибыл ни свет ни заря?

Смиренно сложив высохшие руки на коленях, архиезист кивнул, не поднимая лица. В этом жалкой, стыдливо сгорбившейся развалине никто из прихожан не узнал бы величественного Панкратия, чьим голосом говорил на земле сам всемогущий Зарог.

– Да, – едва слышно пробормотал он.

– Что ж, пришёл я, как ты, наверное, уже догадался, не за мудрым советом. Ты уж извини, у меня нет времени раскланиваться. Думаю, ты, как человек, которого я знаю много лет, не обидишься, если я сразу перейду к делу?

Панкратий так же, не глядя на Тимофея, покачал головой.

– Отлично, – удовлетворённо воскликнул тот, откинувшись на спинку. – Дело вот в чём. Мне нужна от тебя сущая мелочь. Чтобы на сегодняшней проповеди, которая вот-вот состоится, ты объявил Роговолда проклятьем Радонии и призвал народ к его немедленному свержению, – как ни в чём не бывало, улыбнувшись, закончил он.

Второй раз за утро настоятель Великого храма лишился дара речи. Снова открыв рот, он поднял голову и безумными глазами уставился на собеседника. Посадник разочарованно хмыкнул.

– Ну ты чего, чуть что – ротозейничать начинаешь-то, а? – он картинно покачал головой. – Ты рот-то закрывай, пироги в него пихать не буду! Лучше скажи: что делать надо, понял?

– Н-нет, не понял… – прошептал старик, часто моргая.

– Ну что тут непонятного-то?

Тимофей встал и, сделав несколько шагов, сел на кровать рядом с архиезистом. Старик, будто страшась неожиданного удара, втянул шею в плечи.

– Сегодня утром накидаете побольше дурмана в жаровни, и когда все потеряют разум и начнут видеть вокруг чудеса – ты отправишь их свергать князя, – медленно, будто ребёнку, объяснил посадник.

– С-свергать к-князя? – переспросил Панкратий и тут же закрыл рот, испугавшись сказанного.

– Да, правильно! – Тимофей, расплывшись в улыбке, похлопал его по плечу. – Прямо посреди службы пусть и идут. Незачем тянуть. Палаты-то его рядом – через площадь перейти, и всё. Дел на полчаса!

– Но как?

– Ой, мне ли тебя учить? Наплети, что у тебя было прозрение или знак какой увидел. Ну как вы обычно говорите. Про мор расскажи. Мор же в городе был?

– Был.

– Ну вот. Не просто ж так он был! Раз случился – значит, Владыка кого-то за что-то проклял. Согласен?

– С-согласен.

– Молодец. А мёртвых жгли?

– Н-нет.

– Ну и отлично! Скажи, что бросать тела без ильда – это бесовской обычай. И сам Роговолд, получается, – бес и бесами же направляется, – и, подумав мгновение, Тимофей добавил: – И не забудь упомянуть, что в этом твоём видении Зарог сообщил тебе, что князя Юрия тоже он, Роговолд, в могилу свёл. Чёрным колдовством, конечно же. Но это ты и без меня знаешь, чего тут советовать! Сейчас время подходящее. Люди злые, голодные – во что хочешь поверят!

Панкратий встал и, сделав несколько шагов, налил себе вина. Жадно выпил. Утёр тонкие губы рукавом белой рубахи, оставив на нём красные следы.

Руки архиезиста дрожали.

– Я не буду этого делать, – выдохнув, произнёс он.

– Будешь. Конечно же, будешь, – без интереса отозвался посадник, листая Зикрелáт, взятый им со стола. – А не то кто-нибудь расскажет уважаемому боярину Стегловитому о том, чем ты тут занимался с его сынком. А он мужик суровый. Публичный дом в посаде держит. Говорят, что тем, кто не платит, там хер отрезают. Так что не советую тебе его злить.

– Он не узнает, – беспомощно пробормотал Панкратий. – Мальчик не скажет!

– Да брось ты! Как дитё, ей-богу! – махнул рукой Тимофей.

Он взмахнул рукой, и священная книга со шлёпком упала обратно на столешницу.

– Сознается, коли надавить. А не сознается он – скажет другой. Внук Залуцкого у тебя экзериком был. Его отец, кстати, тоже в Думе сидит. Младший сын Трогунова – тоже. А губа-то у тебя не дура! Всех боярских детей перебрал! Откуда только силы на них берёшь в таком-то возрасте? – задумчиво спросил посадник, но тут же сам догадался: – А, что это я – Владыка даёт, конечно!

Панкратий снова выпил и со вздохом опустился в кресло, в котором недавно сидел его злополучный гость.

– Ты не удивляйся – я о твоих похождениях давно знаю. Стража-то городская сколько лет в моих руках. Уж поверь, один мальчишка не донесёт – другой разболтает. Дети, что с них взять! Совершенно не умеют хранить тайны. А коли хотя бы один сообщит – все тут как тут будут! Представляешь, что с тобой случится, светлейший, когда бояре обо всём узнают?

Настоятель поднял голову. Неотвратимость угрозы на несколько мгновений сделала его тем, кем он и был – могущественным владыкой, словам которого внимают тысячи людей.

– Ты смеешь угрожать архиезисту в доме бога? – грозно произнёс он, предпринимая новую попытку осадить посадника. – Не боишься его гнева?

– Не боюсь ли я угрожать тебе в доме Зарога? – усмехнувшись, переспросил Тимофей. – Это очень интересный вопрос. До зикурии ещё есть время, можем и его обсудить. Видишь ли, я пришёл прямо перед службой не просто так, а с расчётом, что ты не успеешь донести о моей просьбе Роговолду. Поэтому я могу беседовать с тобой хоть до самого твоего восхождения на алистомель.

Посадник почесал затылок, собираясь с мыслями, и начал:

– Я думаю, вам, езистам, удобно говорить, что храм – это жилище бога. Это будто делает вас выше остальных, ведь вы главные здесь. В его доме. Он, дескать, живёт тут и вы рядом с ним. Соседи самого Владыки, выходит.

Все на вас смотрят и думают: разве может простой человек жить в доме всемогущего бога? Нет, конечно! Значит, все езисты – особенные. А вы и не спорите, вам выгодно, чтобы все так думали!

Панкратий поджал тонкие губы. Слова Тимофея были ему неприятны.

– А вот другой, обычный прихожанин, в этом доме жить не может, ему разрешается только приходить иногда. Ты тут хозяин – а он просто гость. Вы пускаете сюда людей, наряжаетесь в ослепительные одежды и, стоя рядом со статуей, смотрите на всех сверху вниз. Вы хотите, чтобы остальные думали, будто езисты не такие, как они. Что вы, старики в белых тряпках – приближённые к Владыке. Будто у вас есть часть его силы, мудрости и чего-то там ещё.

Вы смогли убедить всех, что Зарог любит вас больше других и что только вам он открыл свои тайны и лишь через вас говорит.

Вы внушили другим, что не подчиняться вам, езистам, значит не подчиняться Зарогу, и за это каждого ждёт ужасное наказание. После смерти, конечно. Ведь это очень удобно, когда никто не знает, есть ли оно, наказание это или нет его вовсе. А то вдруг все поймут, что можно слать вас с вашими проповедями на все четыре стороны! Кто тогда будет слушать таких как ты? Никто.

Но я-то знаю правду. Вы – просто кучка лицедеев, каждый день играющих одну и ту же роль так усердно, что сами поверили в неё. Решили, что вы особенные!

А вот я думаю, что нет у вас никакой мудрости, и никто не говорит через вас, кроме ваших собственных бесов, коих у вас побольше, чем у кого бы то ни было. Вы наряжаетесь в белоснежные одежды, блестящих побрякушек у вас без счёта. Жжёте дурманящие травы. Делаете всё, чтобы выдать себя за тех, кем не являетесь!

Названий себе важных понапридумывали! Архиезист! Звучит-то как – даже у Владыки вашего, Зарога, и то – имя попроще!

А на самом деле вы слабы, трусливы и никчёмны, и убеждать людей в обратном – это единственный для вас способ быть кому-то нужными. И ещё – жить так, как вам хочется. А хочется вам жить хорошо и сыто! – Тимофей указал на стоящий на столе серебряный сосуд с вином. – Желаете заносчиво корчить лицо, разговаривая с остальными – с теми, кто не так близок к богу, как вы. Боитесь, что все поймут, что нахер вся ваша свора не сдалась! Потому и врёте, и надуваете щёки.

Тимофей поглядел на поникшего архиезиста и продолжил немного мягче:

– Понимаешь, на самом деле мне плевать и на езистов, и на простых людей. На всех плевать! Просто не надо меня страшить. Владыкой своим, гневом его. Я тебя вижу насквозь, Панкрашка. И любой, кто понимает то же, что и я, неподвластен твоим жалким фокусам. Вот ты мне скажи, ты своего Владыку видел?

– Н-нет.

– Так откуда тебе знать, кого и за что он может покарать? В книжке своей вычитал? Так её такие же как ты, хитрецы написали!

Посадник встал и медленно зашагал по комнате, сложив руки за спиной. Притихший настоятель молча смотрел на него, не решаясь произнести ни слова.

– Старики рассказывали, что раньше, ещё до прихода Изяслава, племена, жившие на этих землях, почитали Матерь-Землю. Так вот, эти тёмные люди считали, что храм – это любой дом, где живёт человек. Любой! Вот ты, светлейший, как это понимаешь?

– Я… Я не знаю, – растерянно пролепетал Панкратий.

– Вот я понимаю это так: любому следует быть честным и праведным каждый день, а не только во время службы в «доме Владыки». Потому как должен человек быть таким не для Матери-Земли, Зарога или кого-то ещё, а для себя самого. Только так его вера становится настоящей, когда он добр и благочестив даже сидя в нужнике и почесывая задницу! А у вас, езистов, получается так, что всю неделю можно делать что хочешь – убивать, грабить, бить жену и прочее – главное, на зикурии вести себя прилично. Мне, конечно, ваш подход нравится, но кое-какие вопросы он всё же вызывает!

Тимофей подошёл к Панкратию и, приблизив своё лицо к его, проговорил:

– У дремучих культистов было как-то правильнее, что ли, не находишь? Немного наивно, конечно, но честно. Не показывай кому-то, а будь! Хотя и это мне не близко. Я думаю, что истина в том, что Владыке, кем бы он ни был, насрать и на вас, и на нас. Иначе первые, кого бы он покарал – были бы вы сами, разодетые лицедеи. Тру́сы, лжецы и сластолюбцы, лицемерно скрывающиеся под личинами праведников. Настолько нагло поверившие в свой обман, что решили поучать других. Хотя самим бы сначала поучиться!

Посадник, упершись в стол руками, склонился над сжавшимся стариком.

– Не пугай меня. Любой неграмотный бандит с ножом в руке имеет больше власти над сущим, чем самый разодетый езист. Я тебя не боюсь, а вот ты меня – должен! Поэтому сегодня ты сделаешь то, что я велю, и тогда о твоих шалостях не узнает ни один уважаемый человек этого города. Ты и дальше сможешь продолжать корчить из себя праведника и мудреца. Понял меня, светлейший?

Панкратий обречённо кивнул.

Глава 14. Упавшая звезда

В Радонии множество деревень. Все они чем-то похожи, и в то же время каждая имеет свои особенности.

Некоторые, словно жемчужины в бусах красавицы, нанизаны на нити рек. В таких поселениях жители занимаются рыболовством, ведут торг с заезжими купцами и обмениваются с соседями добытыми в близлежащих водах богатствами. Другие, словно тени древних лесов, притаились вблизи густых чащ. Там люди научились жить в гармонии с дикой природой, сделав охоту своим основным промыслом.

Некоторые деревушки, особенно в окрестностях Изборова, возникли благодаря труду земледельцев. Все они расположены на плодородной земле, подходящей для возделывания. В подобных местах крестьяне выращивают зерно и разводят скот, обеспечивая продовольствием и себя, и княжество.

Встречаются и сёла, которые, находясь на оживлённых путях, разрослись почти до размеров городов. Особенно крупные имели свои храмы, пусть и небольшие, а некоторые – даже собственную стражу. В таких местах странник мог насчитать сотни хат, каждая из которых являлась домом для семьи из нескольких человек. АЗачастую – и не для одной.

Однако далеко не все деревни столь велики. Некоторые, подобно крошечным островкам в бескрайнем море, состоят всего из нескольких изб. Но даже они хранят в себе особый уют и тепло. Жизнь там течёт своим чередом, и люди умеют находить радость в этой размеренности.

Одним из таких поселений была Зале́сица, расположенная в самом центре Чёрной пущи. Туда вели всего несколько узких троп, соединяющих её с ближайшими деревнями – Волчим Рвом и Чернянкой. По сравнению с соседями, находившимися рядом с Великим Трактом, Залесица считалась настоящим захолустьем.

В этом месте под сенью густых крон чернодеревьев много веков назад охотники, наиболее рисковые и умелые, выстроили зимовье. Прошло время, и крохотная стоянка постепенно превратилась в село – небольшое, всего в несколько десятков хат.

Сюда очень редко приезжали незнакомцы – в Залесице соседи знали друг друга с рождения и не привечали чужаков.Пополняли общину лишь девушки из соседних местечек, взятые в жёны кем-то из молодых залесских парней.

Многие из живущих здесь людей никогда не выезжали за пределы Пущи. Всю жизнь, от появления на свет до самой смерти, они охотились, собирали ягоды и грибы в близлежащих лесах и молились Матери-Земле, культ которой здесь был силён, как более нигде во всей Радонии.

***

В один из коротких зимних дней залесские мужики собрались в хате старосты – большом, приземистом строении под крышей из щепы, сложенном из толстых стволов чернодеревьев.

Лица селян были угрюмы. Сидя на длинных лавках, установленных вдоль грубых, законопаченных рыжим мхом стен, они обеспокоенно глядели друг на друга.

У залесцев был повод для волнения. Причина настолько серьёзная, что в этот морозный и, на удивление, солнечный полдень, столь редкий для середины просинца, они отложили все дела, чтобы сообща решить, как им быть.

Первым заговорил староста – седой, как лунь, сгорбленный старичок с длинной, тонкой бородой, бесцветными глазами и крючковатым носом, почти касающимся верхней губы.

– До нас дошли тревожные слухи, – произнёс он тихим и шуршащим, словно опавшая листва, потревоженная ветром, голосом. – Люди с оружием объезжают деревни в Пуще.

– Что им нужно? – нетерпеливо спросил один из присутствующих, крепко сбитый мужчина с густыми усами. – Кто они такие?

Старик неодобрительно покачал головой.

– Не торопись, Смельд, я всё скажу. Люди эти – княжеская дружина. А пришли они за данью.

– Данью? Какой ещё данью? – снова не сдержался Смельд. – Мы ведь уже платили в этом году!

Селяне согласно закивали, услышав его слова. Подати платили исправно. В конце лета в Каменец отправили телегу, тяжело гружёную мехами, сушёным мясом и ягодами. Для такой небольшой деревушки – более чем достаточно.

– Платили, – кивнул староста. – Но князь требует ещё. Почему – не знаю. Государю нужно больше.

– Но это же несправедливо!

По хате пронёсся одобрительный ропот.

– Справедливости нет там, есть оружие, – пожал плечами старик. – Говорю тебе: дружина княжеская. Кому ты там про справедливость вздумал рассказывать?

Селяне нахмурились.

– Истинно так, – согласился сухощавый рыжеволосый мужичок, сидящий в углу. – Несколько дней назад я ездил в Волчий Ров, хотел шкуры на молоко обменять. Дочка моя хворает. Приехал – а молока-то у них и нет! На всю деревню три коровы осталось. А было полтора десятка! Мужики все от страха дрожат, глаза в пол. Так и вернулся я – ни с чем.

– Это что ж за поборы такие? – опять возмутился Смельд. – Так и до голода недалеко! Коли к нам сунутся – не дадим! Матерью-Землёй клянусь!

– Ага, не дашь… – донёсся из другого угла скрипучий, словно снег на морозе, голос. – Давеча ходил я на промысел к южной стороне. Чую – что-то не так. Дымом пахнет. Думаю, откуда зимой в лесу пожар? Вроде не лето, болота не горят. А потом понял – от Чернянки тянет. Видать, сожгли её!

Староста тяжело покачал головой.

– Коли были в Волчьем Рву и в Чернянке – идут вдоль тракта, с севера на юг. Дальше – наш черёд. Со дня на день пожалуют.

– Что же нам делать, дедушко? – спросил совсем юный, сидящий у самой двери в избу паренёк. – У нас и коров-то всего пара, да коз с десяток. Неужто всех заберут?

– Коли придут, Мирт, то, ясное дело, заберут. Ничего не поделаешь. Чернянку, поди, не просто так сожгли. Видать, заартачились. А она куда больше нашего Залесья! Так что надобно думать, как быть.

– А что, если нам с мужиками собраться да подкараулить их на тропе, что к нам ведёт? – пригладив пышные усы, поднялся с места неугомонный Смельд. – Мы ж все охотники, ни один зверь в лесу против нас не выдюжит!

– Ты княжескую рать с кабаном не равняй! – ехидно заметил рыжий. – У тебя из оружия – рогатина да силки. А у них – острое каменецкое железо! Поубивают нас, не успеем Матери помолиться.

– Согласен, – кивнул староста. – Ты, Смельд, дюжий и горячий. Да вот только тут не сила нужна, а ум. Хитрость!

Мужики погрузились в размышления. Широкоплечий молодец, пристыженный, опустился на своё место. Рыжий внимательно посмотрел на главу деревни.

– Ты, я гляжу, Рега́льт, уже что-то придумал? Думаю, никто из нас не желает в начале зимы оставить детей без еды, – под одобрительное мычание односельчан заявил он. – Ты наш староста. Жизнь прожил, уму твоему мы доверяем. Коли есть хорошая мысль – говори, никто спорить не станет!

Старый Регальт, похожий на вышедшего из чащи лесовика, окинул взглядом присутствующих.

– Что ж, – сказал он, откашлявшись в сухой кулак. – Есть у меня одна задумка. Надобно нам несколько человек выслать к тропе, в сторону Чернянки. От неё до нас двое суток ходу, но по такому снегу, да с телегами – все пять. Значит, дня через три дружина у нас будет. Так вот, те, кого отправим, пусть высматривают, и как только заметят княжеский отряд – к нам вернутся и скажут. А мы тем временем соберём скот, припасы, какие есть. С бабами и детьми уйдём в Пущу. Мы лес знаем, это наш дом! Соорудим зимовье на скорую руку. Там и пересидим несколько дней.

Мужики, ёрзая, переглянулись.

– А как они из деревни уйдут – вернёмся, – закончил деревенский голова.

– Хорошо придумал, Регальт, – снова заговорил рыжий. – Кого в дозор пошлём? Три дня в лесу на морозе – не шутка.

– Я бы и сам пошёл, – ответил староста. – Да одряхлел. Глаза не те, да и коли замечу чего – не скоро назад доберусь, ноги плохи. Понимаю, каждому хочется с семьёй быть, но кого-то нужно выбрать.

Старик скользнул взглядом по лицам селян, задержавшись на Смельде.

– Может, ты пойдёшь? – спросил он своим шелестящим голосом.

– Пойду! – бодро откликнулся усатый молодец. – Сам хотел предложить.

Доброволец поднялся и, обратившись к мужикам, громко осведомился:

– Ну, кто ещё со мной?

Сидящие на лавках молча переглянулись, потупив взоры. Смельд обвёл их горящим взглядом.

– Ну, давайте! – подбодрил он.

Медленно, будто стесняясь, руку поднял юный Мирт, сидящий у двери.

– Вот, отлично! – обрадовался усатый. – Ещё бы одного!

Но больше никто не отозвался. В хате воцарилось напряжённое молчание.

– Тьфу! – махнул рукой рыжий и, хлопнув по коленям, добавил: – Раз никто не хочет – пойду и я! За девчонкой моей только приглядите, болеет она.

– Спасибо, Ре́нальд! – кивнул староста. – Скажу своей жене – пусть дочку к нам в хату заберёт, о ней не беспокойся. Тогда решено! Ступайте, не ждите. Соберите, что нужно, и сегодня же выходите. Да хранит вас Матерь-Земля! А мы пока решим, кто пойдёт обустраивать зимовье.

Трое мужчин встали и, попрощавшись с соседями, один за другим вышли из хаты.

***

– Случилась в семье одного охотника беда. Умерла жена. Трое деток оставила. Мал, мала, меньше. Мужик тот был удачливый и богатый. Дом у него, скотина – всё хорошо. Даже нож себе каменецкого железа купил, из тех, что золотом отливают.

Жил он так, поживал, да куда одному с малыми детьми! Мать у него была, но совсем старая, еле ходила, не говорила даже. С сорванцами ей не управиться, за самой глаз нужен. Покумекал охотник – хочешь не хочешь, надобно жениться!

– А где это было? – кутаясь в шкуру, тихо поинтересовался Мирт. – В нашем селе?

– Нет, – резко ответил Смельд. – Не у нас, а в другом месте. Ты слушай лучше, не перебивай! Так вот, деревня большая у них была. Девок на выданье – каких хочешь! И светловолосые, и тёмненькие. Рыжие, опять же. У всех щёки румяные, губы как спелая вишня, глаза – ярче звёзды сияют! Молодые, улыбчивые. За такого мужика, как тот охотник, каждая пойдёт! Куда бы он ни направлялся – везде сопровождали его взгляды да вздохи.

Ренальд, слушая рассказ здоровяка, ухмыльнулся в усы. Мужчина на мгновение прервался, недовольно поглядев на него.

– Всё-всё, продолжай. Больше не буду, – поднял ладони рыжий.

– Дядя Ренальд, не мешай. Интересно ведь, – попросил юный Мирт. – Смельд, что было дальше? Кого из девок выбрал охотник?

Широкоплечий молодец для важности выждал с минуту, но затем, будто делая одолжение, продолжил таинственным, низким голосом:

– Много было красивых селянок. Только понравилась ему девчушка одна, с окраины деревенской. У самого погоста её хата стояла. Сироткой была. Жила раньше со своей бабкой в плохонькой избушке. Да померла старуха, а её одну оставила. Слухи по деревне про тот дом ходили.

– Какие слухи? – снова не выдержал Мирт.

– Что нечисть там водится. Соседи старались обходить её стороной. Но не охотник. Он вдруг, ни с того ни с сего, начал наведываться к сиротке чуть не каждый день. И ладно бы она красавицей была! Так нет – вся сухая, бледная, будто вместо кожи паутиной обтянута. Волосы – что шерсть у мыши, серые, не на что глаз положить. Одни только очи сверкали. Зелёные, яркие!

Из тёмных глубин леса донеслось глухое уханье филина. Смельд рассказывал умело. Играя голосом, он то переходил на шёпот, то вдруг начинал говорить громко, пронзительно, заставляя юношу вздрагивать. Округлял глаза, поднимал руки, словно стремясь дотянуться ими до ярко сияющей над головой луны, и Мирт, заворожённый повествованием, мог представить всё – и охотника, и сироту, и неизвестную деревню – так явно, будто видел их своими глазами.

Чёрные, покачивающиеся на фоне звёздного неба верхушки деревьев только усиливали впечатление. А искрящийся в серебристых лучах снег делал пейзаж ещё более загадочным и колдовским.

– В общем, ни на кого другого он внимания не обращал. Чем только привлекла? Вздыхали деревенские бабы, вздыхали, да видят – одна лишь сиротка охотнику нужна. Все говорили ему, мол: зачем тебе такая? Ни роду, ни племени! А он только отмахивался. Так дождался мужик весны и позвал её за себя. Она, не будь дурой, согласилась. Конечно, что ж на её месте откажется!

На свадьбу вся деревня собралась, ведь охотника все любили и уважали за его добрый нрав и удачливость в делах. Он, как положено по обряду, умыкнул невесту из хаты. Да только была эта умычка больше как шутка – искать-то её некому было. Сиротка ведь.

Принёс в хату, постелил медвежью шкуру, которую сам же и добыл, мехом наружу. Посадил её сверху, чтобы тепло было. Девицу обрядили в новое платье, купленное женихом на ярмарке в самом Старо́ве. Бабы соседские пели всю ночь над ней, мёдом кормили, чтобы здоровых да крепких детей родила. Осыпали хмелем, чтобы любовь у молодых была крепкой и пьянящей. Положили спать на ржаные снопы, чтобы дом был как полная чаша. Всё чинно, как велит обряд. А наутро отправились в ко́панку – Матери-Земле показаться.

В деревне той святилище большое было – сажени полторы в глубину. С круглой крышей из чернодерева, со ступенями по кругу. Всё как положено. И вела к этой копанке дорога через всё село.

Так вот, когда охотник вывел невесту из хаты на ту дорогу – начала она плакать да колотиться! Идёт и рыдает. Бабки принялись охать, никто понять не мог, что случилось с девушкой. Еле плетётся, будто вмиг ноги у неё отнялись. Так уже и полдень наступил – а они только подошли к капищу.

И как только приготовились они спускаться в него – невеста будто окаменела! Не шевелится, не говорит. Стоит, вся белая, не дышит даже! У провожающих глаза на лоб полезли. Так и топтались на месте до самых сумерек, ждали, что она придёт в себя, да только всё без толку! Охотник хоть и испугался, но пожалел бедняжку – взял на руки и отнёс домой. Очень уж любил.

– Чудеса, – задумчиво произнёс юный Мирт, покачав головой.

– Да, странный случай. Да это ведь не конец – ты слушай, что дальше было! – ответил Смельд, придвинувшись ближе к парню. – Дома она отошла. Начала по хозяйству хлопотать, как ни в чём не бывало. Хоть свадебный обряд и не завершили тогда, а все считали её женой охотника. Вроде дела хорошо шли. Только мать его невестку не взлюбила. Как увидит – глаза пучит от страха и пальцем в неё тычет, указывая на что-то. Рот откроет, мычит, будто полуденницу повстречала! Громко, да не разобрать ничего. Однако вскоре померла бабка, и в доме спокойнее стало. Схоронил мужик родительницу свою, погоревал, да деваться некуда – полный дом голодных ртов, работать надо, печалиться некогда.

Смельд закашлялся, прервав сказ. Ренальд, покопавшись в котомке, достал круглую бутыль и передал ему. Отхлебнув, здоровяк с удовольствием причмокнул и, утерев густые усы рукавом, вернул бутыль рыжему. Мирт терпеливо дожидался продолжения истории.

– Стал он снова ходить на промысел, да только почему-то изменила ему удача. Как ни вернётся из лесу – всё с пустыми руками! А вскоре начались у охотника беды и дома. Старший сын, семи лет от роду, умер во сне. Говорили в деревне, что нашли его утром с выпученными от страха глазами, всего синего. Как улёгся с вечера на лавку спать – так утром на том же месте и был.

Очень горевал охотник. Навзрыд рыдал, когда на погост несли первенца. А жена всё утешала его, шла рядом и шептала: «Ничего, я тебе нового рожу. Нашей породы». Странны казались такие слова, да кто будет на них обращать внимание, когда такое несчастье!

Мирту стало не по себе. Он уже чувствовал, что ничем хорошим история не закончится. Кутаясь в шкуру, он сильнее жался к шершавому стволу дерева, у которого сидел, будто ожидая от него защиты. Но рассказ был очень интересным, и потому, не взирая на зародившийся внутри страх, юноша внимательно слушал, не прерывая Смельда.

– Не прошло и двух месяцев, как схоронил он и второго ребёнка. Дочурку, средненькую. Нашла её новая жена у дома, аккурат после сумерек. Вышла девчушка из хаты – птицу покормить, ячменя да овса насыпать. И там, у птичника, её и нашли! Сидела на земле, прислонившись спиной к стене. Глаза ладонями закрыла. Синяя вся и будто одеревенела – руки только силой убрали! Тогда и увидели, что её лицо, красивое и нежное, от страха всё перекосило! Точь-в-точь как у брата!

Начал тогда охотник пить понемногу, хоть раньше капли в рот не брал. Любил он дочку больше всех. Была она отрадой отцовской. Ласковая да улыбчивая, о первой жене ему напоминала. Охоту забросил, в лес вовсе ходить перестал. Высох весь. Одни глаза, как у вурдалака, торчат. А новая супруга ему всё одно твердит: мол, не печалься, нового ребёнка рожу – нашей породы!

И вот ещё что чудно было. Стали люди замечать, что сиротка эта изменилась. Волосы у неё стали красивые да блестящие, золотом отливают. Сама похорошела, румяная да статная. Цвела, точно как цветок мы́тной травы!

– Румяная стала? Цветок мы́тной травы ведь белый как снег! – перебил ухмыляющийся в рыжие усы Ренальд. – Тогда уж лучше сказать, что как маков цвет!

– Да какая разница! – грубо ответил Смельд. – Суть ведь не в цвете, а в том, что она будто помолодела даже! Только в деревне тому значения не придали. Ясно дело – рядом с хорошим мужем и баба расцвела. Ласка да забота всем приятна.

Так, за неполный год схоронил охотник и мать, и двоих детей. Остались они в хате втроём – он, жена-сиротка да сын. Младшенький, полтора годика всего.

Так прошло лето и почти вся осень. Наступил гру́день. Приближались Деды – день поминания умерших.

В шести́цу все в деревне готовились к встрече с мёртвыми – варили сладкую кашу да кисель, чтобы угостить духов, пришедших навестить живых родственников. Прибирались в хатах да пели песни. Ну, как положено. Затопили бани. А как помылись – кадушку с водой и веник оставляли, уходя. Для мёртвых.

Как только на небе показалась первая звезда, семья охотника, как велит обряд, села за стол. Оставили места для матери и двоих похороненных детей. Люльку с младшеньким тоже к еде подвинули. Зажгли свечу. Охотник взял кусочек хлеба и им затушил её, как положено. Глядят – а дым от фитиля к двери пошёл. Значит, жди гостей с того света!

За окном стемнело уже. Снежинки кружатся, холодно, морозец. Тишь да спокойствие. Да вот как начал вдруг младшенький кричать! Орёт что есть мочи, не успокоить его никак. Слёзы градом, аж надрывается. Того и гляди – пуп развяжется. Охотник сидел-сидел, да не выдержал.

Говорит жене: «Пойду в сени выйду, возьму дров – в печь подкинуть. А ты пока сына покачай, успокой».

Сказал и вышел.

Набрал в сенях поленьев, да перед тем как зайти назад – заглянул в хату через щёлку в двери.

Посмотрел – и обомлел.

В горнице, вокруг стола, сидят его родственники: мать, покойная жена и двое почивших детей – сын и дочка! Сидят и молча, вытянув руки, все разом указывают на люльку. А над ней, склонившись, стоит не его жена-сиротка, а её бабка покойная! Страшная – волосы колтуном, загнутые чёрные когти на скрюченных, высохших руках! Глаза, будто раскалённые угли, красным светятся! И полный рот гнилых зубов – острых и длинных! Как заметила мёртвая родня, что охотник на них глядит – разом обернулись к нему и рот в беззвучном крике раскрыли.

Всё тогда понял мужик. Не с сироткой он жил, а с её бабкой-колду́ньей, принявшей облик девушки!

Не помня себя, выронил дрова. Снял с пояса нож из золотистого камене́цкого железа, с которым никогда не расставался. Быстро, будто ветер, влетел в горницу. Глядит – а сироткина бабка-колду́нья снова женой обернулась и смотрит на него, не понимая, чего охотник взбеленился. А сынок маленький орёт пуще прежнего – вот-вот надорвётся до смерти! Глаза навыкате, уже посинел весь!

Будто пелена с глаз мужика спала. Не помня себя, он подскочил к супруге и изо всех сил ударил её ножом в грудь! И в тот же миг сбросила ведьма с себя личину девичью. Предстала она перед охотником в своём истинном обличии – такой, какой он её через щёлку увидал.

Побелел несчастный горемыка.

От страха ноги его обмякли – упал на пол, не в силах подняться. А колдунья завыла так громко и пронзительно, что стены хаты содрогнулись. Тени заметались по горнице, будто стая нетопырей влетела с улицы! Чёрная ведьмина кровь полилась на пол ручьём, наполнив хату гнилым, мертвецким зловонием. А затем, не достав даже нож из груди, она, пригнувшись, как собака, на четвереньках выбежала во двор, выбив плечом дверь.

На шум сбежались соседи. Вошли в хату – а там лежит седой дед. За один миг охотник постарел от страха! А весь пол – в следах от длинных когтей, которыми колдунья, убегая, поцарапала его.

Над ночной стоянкой повисла тишина. Юный Мирт замер, разинув рот.

– Вот так, – подытожил Смельд, разведя руками, – нечисть всегда ищет, как навредить человеку. Даже самый удалой против неё не выдюжит! Спасли охотника его предки да нож камене́цкого железа.

– Да при чём тут камене́цкое железо? – не согласился рыжий. – Такое же, как обычное, только впятеро дороже.

– Э, нет. Не такое же! Говорят, над ним, когда отливают, слова специальные говорят. Не зря толкуют, что против такого клинка никто, даже нечисть, не выдюжит. Ударил бы мужик ведьму обычным ножом – она бы и глазом не повела.

Ренальд махнул рукой:

– Россказни! Сказки для детей.

– Как это, дядя? Не было этого? – не понял доверчивый Мирт.

Рыжий пожал плечами:

– Я эту историю уже десять раз слышал. Где её только не рассказывают! И везде по-своему. В деревнях у рек на девке-оборотне женился не охотник, а рыбак. В местах, где выращивают хлеб – про пахаря говорят. Кто во что горазд, в общем! Не верь, парень, всему, что болтают.

– Но сказ этот очень уж на правду похож, – не согласился юноша. – Все знают про существование ведьм, вурдалаков и прочей нечисти.

Ренальд покачал головой:

– Да, ты прав. В наших лесах, – он провёл рукой, указывая на окружающие их тёмные стволы деревьев, – можно наткнуться на кого угодно. Некоторые уверяют, что и Матерь-Землю встречали, разгуливающей в зелёном одеянии, с белыми, как снег, волосами до пят.

– Это правда?

– Может быть, и встречали, утверждать не берусь. Но эта история, что Смельд тут рассказывал – точно враки! Он просто чешет язык, чтобы скоротать время, да меньше на холод внимания обращать.

– Всё равно жутко стало… – Мирт с опаской поглядел вокруг.

– Матерь-Земля нас бережёт от нечисти. Наш народ в неё веками верит, потому в этих краях она сильна! Коли ты честен, не забываешь молиться и делать подношения – тебе нечего бояться.

Ренальд снова вытащил из котомки бутыль и, сделав несколько глотков, передал Смельду.

– Глотни и ты. – Выпив, усатый протянул сосуд Мирту. – Ночь, судя по всему, будет длинной и студёной.

Вчера утром троица вышла из деревни и, двигаясь вдоль тропы, ведущей в Чернянку, прошла с десяток вёрст. Найдя на одном из холмов подходящее место с хорошим обзором, они остановились и принялись наблюдать за дорогой к Залесице, ожидая появления на ней княжеского войска.

– Хорошо бы костерок развести, мороз крепчает! – шмыгнув носом, сказал здоровяк.

Ясная, лунная ночь не сулила путникам никакой поблажки. До ушей доносилось трещание стволов деревьев, пытающихся справиться с холодом.

– Мы, по-твоему, чего тут сидим? – ответил Ренальд, который в силу возраста без всяких возражений был признан главным. – Чтобы увидеть дружину и предупредить своих. Что толку от сидения, если княжеские ратники заметят нас раньше, чем мы их? Потому – никакого костра!

Рыжие усы Ренальда покрылись инеем. Набросив на плечи ещё одну шкуру, он уселся на груду хвороста, наспех собранного Миртом.

– Добре, пора спать, – негромко произнёс он. – За тропой будем смотреть по очереди. Кто хочет первым?

– Давай я, дядя, – ответил юноша. – После таких историй я ещё долго не усну.

– Хорошо, – согласился старший. – Тогда ты в дозоре до полуночи, затем я. Всё, давайте укладываться. Ложись, Смельд, ко мне рядом – будем греть друг дружку.

Мирт молча глядел, как товарищи забираются под толстый слой шкур. Бывалые охотники не боялись ни дремучего леса, ни морозов. Сколько раз им доводилось так ночевать зимней порой? Парень знал, что множество.

Вскоре раздался глубокий, раскатистый храп здоровяка Смельда. Через несколько минут к нему присоединилось глухое сопение Ренальда. Парень остался один на один с бескрайней, таинственной Пущей.

Подняв с земли колоду, служившую ему стулом, Мирт отнёс её ближе к краю лесистого холма, где дозорные устроили себе наблюдательный пункт. Поставив её около толстого дерева, он сел, скрывшись за могучим стволом.

Перед юношей открылась величественная картина. Покрытая снегом долина, до самого горизонта поросшая густым, вековым лесом.

Чёрная Пуща – самый большой лес во всей Радонии. По размерам с ней мог сравниться лишь Великий лес, посреди которого стоял древний город Ярдум. Но Мирт, никогда не бывавший нигде, кроме окрестностей родной деревни, не знал о существовании ни Ярдума, ни даже Великого леса. Он просто заворожённо глядел на бескрайний простор, подёрнутый морозной дымкой.

Россыпь звёзд мерцала на бескрайнем небе. Полная луна сияла ярко, щедро заливая светом укрытые снежными шапками кроны. Деревья, которыми густо порос холм, отбрасывали длинные, извилистые тени. Там, вдалеке, среди таких же чёрных стволов петляла узкая, шириной не более полутора саженей, дорога, соединяющая Залесицу с ближайшей деревней – Чернянкой.

Мирт внимательно наблюдал за ней, погружённый в свои мысли. Ночная долина казалась ему неизведанной и загадочной. Сколько тайн скрывают эти леса? Сколько чудесных существ обитают в них? Добрых и злых, подобных девице-сироте из рассказа Смельда? Сколько сокровищ спрятано в этих тенистых, заповедных чащах? Отсюда, с высоты, юноша видел, какой огромной была Пуща. Ни один, даже самый опытный охотник этих мест не смог бы с уверенностью сказать, что знает её всю, от Каменецких гор на севере до Старова на юге.

Шло время, веки Мирта тяжелели.

Снова раздалось уханье филина, только теперь совсем рядом. Пытаясь взбодриться, парень похлопал ладонями по лицу и, чтобы занять себя чем-то, принялся разглядывать звёзды, которые, подобно россыпи драгоценных камней, покрыли небо.

Вдруг сердце юноши замерло. Одна из искорок над головой, вспыхнув, сорвалась, будто спелое яблоко с ветки, и, оставив за собой яркий след, упала в гущу деревьев неподалёку.

Юноша подскочил.

«Вот бы поглядеть», – закусив губу, подумал он.

Среди людей, поклоняющихся Матери-Земле, бытовало поверье, что звезда, падая, указывает на место, где скрыто сокровище.

Руки парня задрожали от нетерпения. Он обернулся, поглядев на крепко спящих Ренальда и Смельда. Судя по храпу, просыпаться товарищи не планировали. Казалось, что если он отлучится ненадолго, спутники не заметят.

«Схожу, посмотрю и сразу назад», – решил юный охотник.

Медленно, держась за стволы и ветви деревьев, он начал спускаться с вершины холма. Парень шёл аккуратно, почти не создавая шума, лишь негромкий хруст белого покрывала под ногами нарушал торжественную тишину ночного леса, скованного жгучим морозом.

Десяток шагов. Два десятка. Пять десятков.

Юноша остановился, чтобы приглядеться. Внизу, уже совсем рядом, была небольшая, в несколько саженей шириной, полянка, свободная от деревьев. Казалось, что луна светила туда сильнее, чем в другие места – так ярко сверкал покрывавший её снег.

Прищурившись, парень заметил что-то посреди неё. Тёмный предмет, небрежно брошенный на белую перину наста. Что именно это было, он не мог разобрать.

«Может, сокровище», – пронеслась в голове восторженная мысль, ещё сильнее взволновав юношу.

Долго не думая, парень продолжил путь.

Десяток шагов. Ещё десяток.

Снова ухнул филин, заставив Мирта вздрогнуть. Наконец, он приблизился к опушке и, осторожно выглянув из-за дерева, замер.

Посреди поляны, в небольшой ложбинке, залитой серебристым сиянием, лежала девушка невероятной красоты, одетая лишь в ярко-зелёное платье. Белоснежные волосы струились вдоль её тела, окутанного искрами переливающегося в свете звезд снега.

Рот Мирта открылся сам собой. Руки задрожали. По затылку и спине побежали мурашки.

– Матерь-Земля, – тихо, дрожащим голосом произнёс он, не сводя глаз с открывшегося ему чуда.

***

– Где тебя бесы носят? – накинулся на юношу Ренальд. – Тебя оставили за дорогой следить, а не шляться по лесу!

За время, пока Мирт отсутствовал, старший успел проснуться и, заметив, что парня нет на посту, очень разозлился. Дожидаясь возвращения непутёвого дозорного, рыжий занял его место. Из-за наброшенных на плечи шкур он был похож на сердитого медведя – хозяина Пущи, оглядывающего свои владения с вершины холма.

– Я уж было подумал, тебя волки утащили, – недовольно произнёс он и, присмотревшись к приближающемуся парню, добавил, сдвинув брови: – Что это у тебя?

Мирт тяжело поднимался на изрезанный причудливыми тенями склон. Он ступал осторожно, медленно переставляя ноги, и прерывисто дышал. Старший с удивлением заметил, что парень несёт на согнутых руках нечто, укрытое его собственным тулупом.

«Он что, на охоту успел сходить? Вот же не сидится на месте!».

Наконец взобравшись на вершину, юноша молча, не обращая внимания на грозный взгляд товарища, подошёл к куче хвороста, приготовленной для сна, и бережно положил на неё свою ношу.

– Дядюшка… – запинаясь, сказал он, не поднимая глаз. – Я тут нашёл…

Рыжий недоумённо поглядел на парня. С ним явно творилось что-то неладное. Даже в бледном свете луны можно было разглядеть, насколько побелело его лицо. Руки юноши дрожали, губы, посиневшие от холода, были плотно сжаты.

– Да что там у тебя? – нахмурившись, спросил старший и, наклонившись, резко отбросил полы тулупа.

Будто молния ударила его.

Беззвучно открыв рот, он медленно приподнялся. Не отрывая удивлённых глаз от открывшейся ему картины, мужчина замер рядом с Миртом. Над стоянкой повисла тишина, нарушаемая лишь раскатистым храпом Смельда, продолжавшего спать как ни в чём не бывало.

– Это… это что, она?

Мирт молча кивнул.

– Но как? Откуда?

– Звезда указала мне, – ответил парень тихим, дрожащим от волнения голосом. – Упала, а я пошёл посмотреть. Спустился с холма и нашёл её. Лежала прямо на земле, вся окутанная огнями.

Здесь, посреди дремучего леса, девушка выглядела как что-то потустороннее, нереальное. Казалось, её кожа – практически такая же белая, как и длинные волосы – источала сияние. Бусины, которыми было расшито изумрудного цвета платье, разбрасывали брызги разноцветных искр, отражая свет звёзд.

Ни дать ни взять – чудо. Призрак, видение. Богиня.

– Во дела… Гляди-ка, точь-в-точь такая, как люди говорят. Платье до пят, волосы.

– Ага, – согласился парень.

– Постой, а она живая? – пронзила рыжего внезапная мысль.

Мирт пожал плечами. Он почему-то даже не подумал об этом, поражённый случившимся. Ренальд с беспокойством поглядел на него и, шурша наброшенными на плечи шкурами, снова сел на корточки.

Осторожно, почти не дыша, снял рукавицу и прикоснулся к руке красавицы. Затем бережно приложил ладонь к бледной щеке.

– Холодная, как ледышка, – задумчиво произнёс он.

Ренальд снял массивную меховую шапку и аккуратно склонился над облачённым в зелёное платье телом. Прислонив ухо к груди, замер, прислушиваясь. Затем, удовлетворённо хмыкнув, поднялся.

– Вроде, живая. Смельд. Смельд! А ну просыпайся, тебе лишь бы дрыхнуть, лежебока!

Раскатистый храп прервался. Кряхтя, здоровяк поднялся и, потирая ладонью глаза, недовольно заворчал:

– Чего раскричался, неужто потише нельзя? Мне, между прочим, сон снился! Знаешь, какой? – спросил он, выпучив глаза.

Ренальд не ответил. Смельд, скинув с себя остатки сонливости, внимательно поглядел на спутников. По их обеспокоенным лицам мужчина понял, что что-то случилось.

– Дружину, что ли, княжескую увидели?

– Нет, – покачал головой Мирт.

– Тогда чего у вас рожи, будто с Матерью-Землёй в лесу встретились?

– Да вот, погляди. – Старший указал на груду хвороста рядом с ним. – Видать, прав ты. Встретились!

Смельд медленно повернулся. Нахмурившись, несколько мгновений пытался понять, на что указывал Ренальд. Наконец осознав, что перед ним, он резко, как испуганный заяц, подпрыгнул. Придерживая руками повисшие на плечах шкуры, подбежал к спутникам.

– Это что? – дрожащим голосом спросил усатый, тыча пальцем в девушку. – М-Матерь?

Оба его товарища одновременно кивнули.

– Н-но как? Откуда?

– Мирт нашёл в лесу. Падающая звезда указала ему место.

– Может, не она это?

– А кто? Чаща вокруг! Что тут девице в одном платье делать ночью, да ещё в такой мороз? Да что тут говорить – ты погляди на неё! Вся точь-в-точь, как люди говорят. Как пить дать – она!

Смельд, надув щёки, громко выдохнул.

– Во дела… Что же она тут делает?

– Кто знает… – задумчиво отозвался Ренальд. – Может, происки Черня́ги.

– Зима ж на дворе, она должна спать в Приюте Матери. Ох, не к добру это, не к добру! – принялся причитать здоровяк.

Несколько минут все трое стояли молча, обступив юную красавицу. Безмолвие повисло над холмом. Ни шум ветра, ни хлопанье крыльев ночной птицы, ни вой зверя не нарушали торжественную тишину. Казалось, даже время остановилось.

Каждый из охотников думал о том, что этой холодной, лунной ночью им посчастливилось встретиться с настоящим чудом, с духом, о котором все в этих местах знали с детства. Перед ними, на куче хвороста, лежала их Богиня. Их заступница.

– Но что же нам теперь делать? – наконец спросил Мирт. – Мы ведь не можем бросить её тут.

– Смельд верно сказал. Сейчас зима, она должна спать в Приюте Матери. В лоне земли, набираясь сил, чтобы переродиться к весне. Не знаю, что случилось, но если она здесь – значит, тёмные силы постарались.

– И что будет, если она останется в лесу? – мрачно спросил Смельд.

– Если она не наберётся сил, видя сны о весне в Приюте – тепло не придёт. Настанет бесконечная зима. Всё будет погребено под снегом до конца времён. Бабка моя, когда я ещё мальцом был, рассказывала об одном случае. Давно, много лет назад, уже случалось нечто подобное. В привычный срок холода не ослабели. Зима тянулась и тянулась, долгие месяцы. Даже листья с чернодеревьев начали опадать. Вся скотина пала. Голод был страшный! Тогда так же, как сейчас, пришла княжеская дружина и пожгла деревни. Старуха говорила, что Стегловит какой-то вёл её. Злой, до крови жадный! Много людей порезал. Пришлось прятаться в горах Каменецких, чтобы спастись от него. – И, подумав, добавил: – Нельзя её тут оставлять.

Мирт и Смельд переглянулись.

– А что же делать, дядя?

– Надобно отнести её.

– Куда отнести? – не понял юноша.

– Как куда? Эх ты, дубина! – резко ответил Ренальд. – В Приют Матери, конечно, где ей и место! Смельд, ты ведь знаешь дорогу?

Здоровяк сдвинул брови, вспоминая.

– Ну бывал я там разок, мальцом ещё. В Каменецких горах это, на севере, за Пущей.

– Ну, раз бывал – найдёшь! Вот что. Путь неблизкий. Потому вдвоём пойдёте. Припасы, какие есть, берите. Шкуры, дротики – всё, в общем. Укутайте её потеплее. На волоку́ши кладите и отправляйтесь. Я, как вернусь в деревню, расскажу мужикам, что случилось.

– А как же дозор? – удивлённо спросил парень.

– За дорогой я сам погляжу, – махнул рукой рыжий. – День-два продержусь, а там и дружина объявится. За то не беспокойтесь, не подведу. У вас дело посерьёзнее появилось! Так что времени не теряйте, собирайтесь и ступайте.

– Но… – хотел было возразить Смельд.

– Никаких «но»! – решительно отрезал Ренальд. – Я среди вас старший, и вы должны слушаться! Не просто так отправляю вас в путь. Матерь нашу вам доверяю. Нет дела важнее! Всё, разговор окончен.

Смельд и Мирт переглянулись.

– Не сиделось же тебе, парень, спокойно, – недовольно пробурчал здоровяк. – Так сладко спалось!

Глава 1. Многоликая истина

Заревитство – поклонение семиликому богу Зарогу – пришло в Радонию в далёкие времена из Северных земель с Изяславом. А туда вера во Владыку попала с Торговых островов – вместе с красавицей-женой, которую выбрал на покорённых территориях конунг Брячислав, дальний предок Завоевателя.

Когда Изяслав пересёк Штормовой пролив и высадился на берегу Закатного моря, в долине между отрогами Каменецких и Восточных гор, известном как Берег Надежды, в этих краях господствовали совсем иные верования.

Даже самой Радонии тогда ещё не существовало, а могучую реку, пересекавшую эти плодородные просторы с севера на юг, местные племена называли Ля́данью. Сами же они, несмотря на родственные узы и культурное сходство, именовали себя по-разному.

Те, кто жил вдоль Лядани, звались ля́данцами. Они плели сети, ловили рыбу и занимались прочими промыслами, доступными на берегах великой реки. Главный город этого народа, ныне известный как Радоград, является столицей Радонского княжества.

Предгорья нынешнего Каменецкого княжества были родиной валуко́в. Суровые и крепкие, они выбрали своими основными занятиями скотоводство и ремёсла. Кроме того, никто не мог сравниться с ними в искусстве зодчества.

Самые крупные капища Матери-Земли были построены именно валуками – благо, неподалёку имелся неисчерпаемый источник чернодерева, Чёрная Пуща, раскинувшаяся у истоков той самой Лядани. Их главный город – Старов – долгое время оставался крупнейшим поселением в этих краях, пока не уступил первенство Каменцу, многократно выросшему с приходом туда Роговолда.

На западе, между Ляданью и Западными горами, раскинулись земли заря́н – самого многочисленного племени тех времён. Плодородные долины и холмы тех мест способствовали процветанию земледелия. Трудолюбивые мужчины и женщины с рассвета до захода солнца возделывали поля, собирая с них щедрые урожаи. Крестьянская столица – древний И́зборов, гордо возвышающийся посреди этих просторов, стал центром владений зарян, их гордостью и местом сосредоточения силы.

Все эти племена, от самых крупных до мелких и незначительных, объединяло почитание духов и сил природы. Культ передавался из поколения в поколение, связывая прошлое, настоящее и грядущее тех, кто обитал на радонских землях. От Камене́цких гор на севере до Белых на юге, повсюду странники встречали капища из чернодерева и вездесущие добриги – символ Матери-Земли, олицетворяющий годовой цикл и вечный круговорот бытия.

Однако, несмотря на очевидные сходства, между народностями существовали различия. Заряне, помимо Матери-Земли, чтили Маку́шу – духа, покровителя хлебопашцев. Ляданцы поклонялись Ляду́нии, хранительнице рек и озёр, а жители левобережья, покрытого густыми лесами, возносили молитвы Дре́влице – в ведении которой были чащи и их обитатели – птицы и звери.

Валуки же признавали достойной почитания одну лишь Матерь-Землю. По преданиям, в непроходимой части Камене́цких гор они возвели капище столь грандиозное, что в нём мог бы уместиться целый город. Исполинских размеров святилище было названо Приютом Матери.

Эти особенности позволяли отличить своих от чужих и сосуществовать, не растворяясь друг в друге.

Хотя народы, делившие Радонию в те давние времена, и были миролюбивы, религиозные споры о превосходстве одного духа над другим иногда приводили к конфликтам. Они, впрочем, быстро затихали, ибо границы земель, которыми владели племена, были обусловлены их традициями и образом жизни. Захватывать и порабощать соседей никто не желал. Занятие чужих территорий виделось бессмысленным, ибо что может делать рыбак в лесной чаще?

Однако царившая здесь раздробленность не устраивала вторгшегося в Радонию Изяслава. Самодержец, потомок северных конунгов, он намеревался создать мощную, спаянную воедино державу. Для его целей не подходил культ, подразумевавший, что в каждой области его государства может быть своё главное божество. С таким же успехом в любой из них мог бы быть и собственный правитель.

Завоевателю был нужен единый для всех подданных бог, вне зависимости от того, где именно они живут. Бог, такой же непререкаемый, как и сам князь. Поэтому, покоряя удел за уделом, Изяслав принялся насаждать новую религию.

Он был непреклонён и суров. Многие тысячи коренных жителей, не пожелавших отказаться от веры предков, были казнены. Особенно в этом деле отличился давний предок Тимофея Игоревича, Борислав, один из ближайших вельмож князя, прибывший на Берег Надежды вместе с ним.

Некоторые племена были уничтожены Бориславом полностью в стремлении навязать новые догматы и, заодно, выслужиться перед государем. Лишь зарянам удалось выбить для себя поблажку: им разрешили отмечать Макушин день при условии верности новому порядку.

С другими дела обстояли иначе. Многие валуки, те, кто не захотел подчиниться, ушли в Каменецкие горы, чтобы там, под защитой нерушимых скал, сохранить свои традиции. Северная часть Радонии и по сей день считается областью, где культ Матери-Земли так же силён, как и вера в Зарога.

Но в остальном религиозная война Изяслава была выиграна. Жители Радонии склонились перед Владыкой – добровольно или под угрозой истребления.

Однако мудрый правитель понимал, что для укрепления истинной веры в своих владениях и, как следствие, собственного могущества, требуются усилия гораздо большие, чем те, что он уже предпринял.

В каждом городе и деревне должен был появиться езист – священнослужитель, который проповедовал бы законность власти князя как наместника семиликого бога на земле. Везде, где правил Изяслав, должны были стоять храмы из сребродерева, напоминавшие подданным о семи смертных грехах, главный из которых – преступление против княжеской власти, такой же святой, как и сама вера.

Для этих целей требовалось огромное количество езистов, целая армия, ведущая непрестанную религиозную борьбу с остатками язычества. Так возник Священный Зелатар – величественный город-храм у подножия Белых гор, в месте слияния Лужа́нки и Вы́шенки.

Зелатар стал местом, где обучают священнослужителей – воинов Зарога. Благочестивые юноши – только мужчины могли стать езистами – со всех уголков государства прибывали туда и, потратив десяток лет на обучение премудростям, необходимым для служения Владыке, отправлялись в города и деревни Радонии, чтобы распространять свет истинной веры.

Шли годы. Старые порядки постепенно стирались из памяти. Со временем езист стал самым уважаемым человеком каждого поселения, тем, от кого исходит божественная истина. Ему кланялись на улицах и, столкнувшись в узком переулке, уступали дорогу. Во многих сёлах священнослужитель был не только проповедником, но и судьёй, а порой и деревенским старостой.

Благочестивый мужчина в белых одеждах был спутником каждого радонца на протяжении всей жизни. Он присутствовал при рождении, на первой службе в храме, на свадьбе, при посвящении детей в заревитство и, наконец, при смерти в пламени ильда. Каждую шестицу каждой недели каждый человек в Великом княжестве приходил в храм, чтобы послушать зикурию и получить наставление.

Езисты никогда не забывали о своей цели, и их неустанный труд принёс плоды. Ослушаться совета священнослужителя стало немыслимо – настолько слилась его фигура с образом Владыки в умах людей. Что сказал езист – то молвил Зарог. А кто осмелится противиться грозному богу?

Этим религиозным воинством нужно было управлять. Так появился Зелла́рий – совет, состоящий из езистов семи главных городов Радонии: И́зборова, Старо́ва, Зме́жда, Ярду́ма, Озёрска, Сре́дня и Вы́шеня. На нём избирался архиезист – духовный глава государства. Назначаемый пожизненно, он получал в управление Великий храм столицы и становился верховным владыкой, подчиняющимся только князю и всевидящему Зарогу.

Ведая радоградским святилищем, он окормлял высшую знать страны: бояр и князя с семьёй, давая им мудрые советы и наставления. Таким образом, архиезист не только сосредоточил в своих руках религиозную власть, но и приобрёл значительное политическое влияние, воздействуя на умы важнейших людей Радонии.

Естественно, многие стремились занять этот высокий пост, что со временем превратило Зелларий в место, где плелись изощрённые интриги. Архиезист, который в конечном итоге достигал главенства благодаря этим коварным играм, часто оказывался не самым праведным человеком, а скорее самым хитрым, изворотливым и беспринципным.

Однако избранный глава заревитства, несмотря на свои многочисленные пороки, был обязан поддерживать благонравный вид. Он должен был проявлять себя как воплощение святости в глазах подданных. Не имело значения, обладал ли он какими-либо добродетелями на самом деле – важно было лишь убедительно демонстрировать их.

Со временем в священный город-храм потянулись сотни и тысячи тщеславных, ушлых людей, желавших использовать религию как способ подняться над бедностью, бесславьем и нищетой. Вера для них была лишь инструментом достижения своих личных целей. И через десяток лет храмы Радонии наводнили езисты, которые сами не веровали в то, что проповедовали. Они по-прежнему заключали браки, посвящали детей в заревитство, руководили свершением ильдов. Только теперь слуги Зарога делали это не бесплатно.

Степенные мужчины в белых одеждах продолжали выполнять обязанности судей, но чаша правосудия всё чаще склонялась в сторону того, кто имел более толстый кошель. С алистомелей по-прежнему проповедовались истины, описанные в Зикрелате, только теперь толковали их так, как было выгодно толкователю.

На заре Великого княжества сотни истово верующих езистов построили настолько крепкий религиозный фундамент, что даже по прошествии веков люди видели в этих новых, предприимчивых священнослужителях посланников Владыки. Они так же безоговорочно подчинялись и верили им. И несли деньги.

Панкратий, по рождению названный Глебом, родился в небогатой семье ротинецких трактирщиков. Отец, даром поивший местного езиста, умудрился уговорить его написать прошение в Зелатар о принятии мальчонки на обучение. Хилый, слабый Глеб не годился ни в дружину, ни в охотники, ни в землепашцы. Счёт тоже давался ему с трудом, поэтому отцовское дело не сулило парнишке успешного будущего.

Езист, рассчитывающий и дальше пить бесплатно, просьбу кабатчика выполнил. Его письмо попало в нужные руки, и юного доходягу взяли в ученики.

Мальчик вцепился в представившуюся возможность крепко, как щука в плотву. Он был усерден и внимателен.

Завершив обучение, Глеб стремительно продвигался по службе. К двадцати годам он достиг высокого поста: стал священнослужителем в родном Ротинце – крупном городе-крепости на востоке Радонии. Приняв в ведение храм, он по религиозной традиции сменил имя и был наречён Панкратием. На тот момент сын кабатчика был самым молодым главой городского святилища за всю историю государства.

Причины его стремительного взлёта остаются загадкой. Но было ясно одно: Панкратий всегда отличался исключительной услужливостью и умел быть полезным каждому. Он нутром чувствовал, кому следует угодить. Это качество помогало ему находить верных союзников и пользоваться их поддержкой.

На должности ротинецкого езиста Панкратий не задержался. После десяти лет, проведённых там, святой Зилларий назначил его архиезистом. Удачливый священнослужитель покинул город-крепость за два года до ханатского нашествия и с тех пор больше не видел своих родителей. Насколько ему было известно, его отец и мать были убиты после взятия города ханом.

Предыдущий глава заревитства, светлейший Тара́сий, был глубоко уважаемым и истово верующим человеком. Он решительно боролся с пороками, подобно ржавчине разъедающими религиозную среду, и объявил войну взяточничеству среди настоятелей храмов. Архиезист запретил им принимать деньги от прихожан, а тех, кого уличили в корыстолюбии, лишал сана и изгонял из общины.

А когда выяснилось, что езисты Рудя́нска и Старо́ва, вопреки запретам, за плату разрешали проведение языческих обрядов в своих владениях, Тарасий пришёл в ярость. Он не только лишил сана этих влиятельных священнослужителей, но и конфисковал их имущество, которое, как оказалось, было весьма значительным. Этот шаг стал символом его непримиримой борьбы за чистоту веры.

Однако прошли те времена, когда заревитство жило одной лишь духовной пищей. Эти меры вызвали ожесточённое сопротивление духовенства по всей Радонии, привыкшего к сытой, обеспеченной жизни. Святой Зилларий почувствовал в такой принципиальности угрозу – и вскоре Тарасий был развенчан решением совета.

Среди сановников распространили слух, что архиезист пристрастился к курению болотных трав, предназначенных для сжигания на службах, и ослабел умом, срамя Владыку перед паствой во время зикурий.

Все сделали вид, что поверили в это, и выдохнули с облегчением. Более никто не станет мешать езистам служить Зарогу так, как им самим хотелось. Сначала святое воинство победило внешнего врага – язычников. Теперь оно научилось расправляться с внутренними.

Тарасий был подвергнут всеобщему осуждению. Его лишили всех прав и изгнали из езистолата Великого храма, где он жил в скромности. Панкратий помнил, как после прибытия в Радоград он часто видел своего предшественника, просящего милостыню у ворот детинца. Когда-то великий духовный владыка превратился в грязного оборванца, который теперь и вправду выглядел как умалишённый.

Из этой истории молодой архиезист вынес для себя важный урок. Он осознал, что не имеет значения, грешен ты или праведен, добр или зол. Наличие пороков, доброе сердце и даже вера или неверие во Владыку – всё это второстепенно. Главное – не предавать своих и уметь вовремя распознать тех, кто этими «своими» являются. А ещё – что нет ничего хуже, чем потерять всё из-за глупой и совершенно не практичной принципиальности.

Глава 2. Глас божий

Край солнечного диска успел лениво показаться из-за линии горизонта, когда массивные двери, густо украшенные серебром, медленно отворились.

Толпа, до этого гудевшая, как пчелиный рой, внезапно притихла. Словно зачарованные, люди медленно, один за другим, входили в просторный зал Великого храма.

Десятки. Сотни. Тысячи. Они текли рекой – бесконечной и неукротимой, как сама Радонь, заполняя своими телами пространство вокруг алистомеля.

Их лица, высохшие и измождённые, отражали смесь благоговения и надежды. Одни были спокойны, другие – взволнованы.

Каждый горожанин потерял близких: матерей, отцов, детей. Долгие недели ужаса, голода, жажды, болезней и смертей привели их сюда. Прихожане жаждали утешения. Они искали ответы на свои вопросы. Людям хотелось понять, за что им были посланы столь тяжкие страдания. Понять и, возможно, принять их причину. Ведь любое горе становится легче, если знать, что оно было пережито не просто так. Что испытание имеет какой-то смысл.

Каждый из них ждал Слова.

Хоралы звучали, наполняя всё пространство мягким, вызывающим благоговейный трепет гулом. Казалось, что эти кристально чистые голоса доносились сюда из самой Славии. Сверху медленно падал внезапно пошедший снег. Большие белые хлопья беззвучно опускались на непокрытые головы и опущенные плечи. Тяжёлый дым от жаровен стелился по полу, окутывая зал густым, вязким ароматом.

Храм постепенно заполнялся.

Сегодня людей было больше, чем обычно. Они стояли вплотную, сталкивались и наступали друг другу на ноги, но не произносили ни слова. Все стремились занять место поближе к постаменту, возведённому вокруг величественного изваяния Зарога. Сердца радоградцев были измучены, и они жаждали услышать ободряющую речь архиезиста Панкратия.

Боярин Глеб Шлёнов молча, кивком, поздоровался со стоявшими рядом Залуцким и Стегловитым, получив такие же короткие приветственные жесты в ответ. Даже они – самые богатые и влиятельные люди столицы – не смели проронить ни звука, нутром чуя торжественность происходящего. Втроём мужчины безмолвно встали у алистомеля, окружённые чернью.

Впустив всех желающих, экзерики с грохотом, гулко разнёсшимся над молчащей толпой, заперли ворота. Люди вздрогнули от резкого звука, но никто не обернулся посмотреть на его источник. Вдыхая дурманящий дым жаровен, они с нетерпением ожидали затянувшегося начала службы.

Прихожане заворожённо притихли, когда из распахнувшихся ворот езистолата вышла величественная процессия во главе с архиезистом. Подобно сверкающему мечу, она рассекала тёмную толпу, степенно двигаясь к изваянию Зарога.

Белые одеяния экзериков сияли, как чистый, выпавший в начале зимы снег, резко отличаясь от грязных, облачённых в рубище людей. Казалось, юные храмовники источали дрожащий божественный свет, озаряющий любого, кто смотрел на них. Некоторые из горожан не могли сдержать слёз, глядя на явленное им чудо. Многие искренне считали, что ничего более величественного они не видели за всю свою жизнь.

В центре процессии величественно шествовал Панкратий. Высокий и статный, он двигался неспешно, с гордо выпрямленной спиной и взглядом, устремлённым вперёд, словно не замечал никого вокруг. Его безукоризненное одеяние, украшенное серебряной вышивкой и россыпью драгоценных камней, сияло в дрожащем свете синомарий, рассыпая тысячи разноцветных искр. Белоснежная борода архиезиста покачивалась в такт его шагам, а лицо оставалось торжественно-невозмутимым. В нём отражалась вся вековая мудрость заревитского учения, по воле Владыки собранная в этом статном старце. Люди, при взгляде на него, склонялись всё ниже, почтительно уступая путь.

Маленький сын боярина Стегловитого, Борис, шагал во главе сонма священнослужителей с важным видом, горделиво задрав подбородок вверх. Он нёс на согнутых руках священный Зикрелат. Матвей Матвеевич с замиранием сердца глядел на своё дитя, преисполнившись гордости. Взойдя по лестнице на алистомель, мальчик с поклоном передал Панкратию закованную в драгоценную обложку книгу и, взяв из его рук тяжёлый серебряный посох, отошёл от края помоста вглубь, к изваянию Зарога.

Архиезист величественно выпрямился, дожидаясь, пока остальные экзерики займут свои места. Хоралы смолкли. Тысячи глаз затаивших дыхание прихожан устремились вверх, на сияющую фигуру своего духовного главы.

– Слава Владыке! – зычным, молодым голосом воскликнул Панкратий, возвестив о начале службы.

– Слава! – подобно раскату грома, хором ответила ему толпа.

– Когда Зарог создавал всё сущее, он имел замысел, – дождавшись, пока голоса утихнут, произнёс архиезист. – Он состоял в том, чтобы праведные люди, те, кто следует заветам его, были вознаграждены, а те, кто порочен, – получили заслуженное воздаяние. На том стоит правда и вера наша! Закон, как святой, так и людской, имеет одну природу. Его источник – это мудрость нашего Владыки! Созерцая творение своё из созданной им Правии, он посылает нам испытания и вершит суд над теми, кто с ними не справился!

Тишина в многотысячном храме была такой, что можно было услышать, как трещат поленья в жаровнях семи синомарий, расположенных вокруг зала.

– Сегодня многие из вас пришли сюда, желая услышать – зачем и за что Зарог послал нам всем тяжёлые испытания последних недель. Тяготы столь страшные, что нет ни единого человека здесь, в Великом храме, кто жестоко не пострадал от них. А многие и вовсе не пришли сегодня, ибо жизнь их оборвалась!

Гул одобрения пробежал по толпе. Своей речью Панкратий попал в цель, разгадав самые сокровенные стремления паствы.

– Те из нас, кто не слеп, уже поняли причину этих бедствий! – продолжал архиезист, голос его становился более низким и грозным, похожим на гудение приближающейся бури. – Но другие, те, чей взор затуманен, не видят их источника. К вам обращаюсь я! Оглянитесь вокруг и узрите! Закон Владыки и людей попраны в нашем городе! И все мы виноваты в этом!

Зал заволновался. Придя на службу, горожане ожидали утешения, а не обвинений. Стоящие рядом бояре Шлёнов, Залуцкий и Стегловитый молча обменялись недоумёнными взглядами.

Панкратий, сверкнув глазами, положил священный Зикрелат на подставку из кованого серебра и раскатисто продолжил, заставляя внемлющих ему людей трепетать:

– Три самых важных заповеди оставил нам Владыка! Три смертных греха назвал! Не убей безвинного человека – ибо ждёт тебя кара ледяным клинком! Не покусись на святую княжескую власть – иначе будешь поражён железным мечом! И самый важный завет Владыки – не предай веру свою, ибо будешь наказан разящим серебряным лезвием! Кто же нарушил эти заповеди? За чьи деяния покарал нас всемогущий Зарог?

– За чьи же, светлый архиезист? – не сдержавшись, выкрикнул кто-то из мрачной сутолоки у алистомеля.

– Я скажу вам, за чьи! Сегодня у меня было видение. Всю ночь я провёл в молитвах, и утром Владыка снизошёл ко мне! – широко расставив длинные руки, Панкратий поднял глаза вверх, будто обращаясь скорее к Зарогу, нежели к собравшимся в храме людям.

Тысячи горожан разом ахнули, поражённые услышанным. В воздухе повисла звенящая тишина.

– В моём видении явился семиликий бог, и был он грозен! – настоятель храма воздел руки вверх. – И объявил он, что человек, именующий себя Великим князем нашим, Роговолд, при нашем попустительстве нарушил святые заветы, и благодаря ему бесовская сила проникла за радоградские стены!

Ропот снова пронёсся над головами. Голоса людей сливались в единый гул, напоминающий шум волн, бьющихся о скалистый берег в шторм.

– Молвил Владыка, что, отняв престол у законного наследника, нарушил самозванец заповедь его! Покусился на власть княжескую, дарованную Владыкой!

Панкратий говорил всё громче. Набатом гремела его речь, отражаясь от высоких стен. Людям, опьянённым густым, дурманящим дымом болотных трав, казалось, будто голос архиезиста раздавался у них в головах, а не лился с алистомеля.

Дрожь пробежала по телам горожан, священный ужас охватил их сердца. Прихожане чувствовали, как мурашки несутся по спинам, и осознавали, что действительно были слепы, не замечая столь очевидного преступления Роговолда.

– И молвил мне Владыка, что совершил он и другой смертный грех! Ибо в кончине князя нашего Юрия и сына его Олега также виновен Роговолд! Бесовским колдовством сжил он со свету родичей своих – единоутробного брата и племянника, дабы завладеть тем, что по праву принадлежало им!

Крики и вопли послышались отовсюду. Ни у кого не было сомнений в высказанных настоятелем обвинениях. Коли сам Зарог снизошёл на землю и оповестил о случившемся архиезиста – значит, так всё и было.

Святую правду молвил Панкратий.

Некоторых из людей начало рвать от отвращения к совершённым Роговолдом преступлениям прямо на пол Великого храма.

– И тогда спросил я Владыку, как удалось самозванцу свершить столь тяжкие злодеяния, – голос священнослужителя достиг наивысшей точки. – И ответил мне Зарог, что предал Роговолд веру свою!

В зале началось беснование. Люди, наконец узнавшие причину своих бед, поднимали руки и выкрикивали проклятия такие грязные, каких никогда ещё не слышали эти величественные стены. Экзерики со страхом глядели на толпу, опасаясь, что она вот-вот хлынет на алистомель.

– Будучи в Ханатаре, преклонился Роговолд перед богомерзкими степными бесами и с их помощью вершил злодеяния свои, намереваясь искоренить во всей Радонии святую нашу веру, отдав детей наших на кормление нечестивым шаманам Ханата! А помогали преступнику в этом совращённые им, Роговолдом, бояре, которые открыли ему ворота! И, с нашего попустительства, дозволили ему править!

Архиезист вытянул руку и длинным перстом указал на стоящих рядом с помостом Шлёнова, Залуцкого и Стегловитого.

– Покарать их, тут же и покарать! – раздался чей-то истошный вопль. – Смерть бесовским холуям!

Люди начали хватать членов Думы за кафтаны. Им, одурманенным тяжёлым дымом и уязвлённым обидой за перенесённые горести, начало казаться, что эти бояре приобрели бесовское обличье. Будто черна стала их кожа, а глаза, прежде обычные, начали источать алое сияние, словно раскалённые угли. Шлёнов, испугавшись, начал вырывать края одежды из рук окружавшей его со всех сторон черни.

– А ну пошли прочь! – закричал он, пытаясь освободиться. – Прочь!

Громовой голос архиезиста не смолкал, всё сильнее распаляя людей.

– Жестоко обошёлся Роговолд с вашими родичами, матерями, жёнами и детьми, так же, как и со своими! По бесовскому велению отринул он святой ильд и повелел бросать павших на корм диким зверям и птицам, без всякого обряда, лишив их надежды на воссоединение с предками в Славии! И сказал мне Владыка: “Идите и прогоните бесовскую свору! Ибо коли не прогоните того, кто именует себя князем вашим, и прислужников его – кара моя будет жестокой! Погружу я Радоград на дно Радонии, и не будет тогда никому из вас спасения!”

Толпа исступлённо кричала, словно все разом лишились рассудка. Люди дрожали, охваченные бурей чувств: страх перед неукротимым гневом Зарога смешивался с обжигающей яростью и мучительным чувством вины.

Архиезист, спокойный и величественный, взял посох из дрожащих рук испуганного экзерика. Подняв его высоко над головой, старик указал его навершием на массивные ворота храма, украшенные серебром. Его голос, глубокий и уверенный, разнёсся над чернью:

– Ступайте и прогоните мерзость из нашего города, а не то не избежать ярости божией ни вам, ни отпрыскам вашим!

На мгновение те, кто смотрел на алистомель, увидели, будто изваяние Владыки ожило. Одна из его рук простерлась над толпой, и перст семиликого бога указал в том же направлении, что и посох Панкратия – на выход. Возбуждённые сверх всякой меры, многие начали падать без чувств.

Человеческая масса навалилась на двери, вопя и давя друг друга. Многие начали задыхаться в давке. Экзерики открыли замки, и через распахнутые створки на Храмовую площадь хлынул поток обезумевших радоградцев.

Многие, особенно женщины и старики, падали, и им уже не было суждено подняться. Не взирая ни на что, сотни и тысячи людей, рыдая и крича, шли по телам своих соседей и друзей, втаптывая их в площадную грязь. Возмездие – суровое и кровавое – вот единственное, о чём они думали в тот момент.

Вопящих и извивающихся в попытках освободиться Шлёнова, Залуцкого и Стегловитого выволокли на улицу за шиворот дорогих кафтанов. При взгляде на перекошенные лица горожан, окружавших их, сердца бояр сжимались от ужаса.

– Оставьте, оставьте! – срывающимся голосом вопил Глеб Шлёнов. – Мой дед был убит за то, что не пускал Роговолда в город! Я не виновен!

Однако его увещеваний никто не услышал.

Всё произошло стремительно. Потерявшие разум люди притащили их – глав самых уважаемых, богатых и древних родов княжества – в центр Храмовой площади и, бросив друг на друга, размозжили им головы тяжёлыми сапогами.

После чего, прямо по обезображенным трупам, не задерживаясь, направились прямиком к стоявшим неподалёку княжеским палатам. Каждый из них считал своим долгом наступить на останки вельмож, сильнее вдавив их в грязь. Уже через несколько мгновений они были настолько раздавлены и изувечены, что практически слились с покрывающим площадь чёрным месивом.

Глава 3. Искупление

– Ну что? – поторопил Илья. – Говори же скорее, не томи!

В шатре Владимира собрались тысячники, а также Драгомир и Святослав. Их суровые лица были напряжены, глаза метались между лежащим на топчане князем и лекарем, задумчиво нависшим над телом.

В воздухе висело тяжёлое, гнетущее молчание, нарушаемое лишь тихими всхлипываниями зарёванной Лады, которая, дрожа, стояла на коленях у ног любимого. Её красное, мокрое от слёз лицо говорило о глубоком отчаянии, в котором пребывала девушка.

Владимир лежал неподвижно, его грудь едва заметно вздымалась и опускалась, а бледное лицо было покрыто испариной. Дружинный лекарь, Лучезар – высокий мужчина с седыми волосами и бородой, внимательно осматривал его. Руки аккуратно ощупывали тело, проверяя дыхание и сердцебиение. В уставших глазах читалась тревога.

– Сейчас тяжело сказать что-либо точно, – медленно ответил он Илье. – Наберитесь терпения.

Тысячник с мрачным выражением стоял у входа в шатёр, скрестив руки на груди. Его взгляд был неподвижен, а губы сжаты в тонкую линию.

Ярослав, нахмурившись, сидел на скамье у стены, из-под полуопущенных век разглядывая сложенные на коленях руки.

Погружённый в задумчивость Драгомир замер в стороне, рядом с побледневшим Святославом.

Время тянулось медленно, минуты казались часами. Всем чудилось, что они провели в этом шатре целую вечность.

Князя с кинжалом в груди обнаружили, прибежав на крики Тимохи. Новость о нападении на Владимира мигом разнеслась среди дружины. Тут же доложили Илье. Он, понимая всю серьёзность происшедшего, немедля отправил за Ярославом и Драгомиром. Командующего перенесли в шатёр, после чего о случившемся рассказали Ладе и Святославу.

– Да говори ты уже! – повысил голос Илья. – Хоть что-то ты ведь можешь сообщить!

Лучезар почесал скрюченными пальцами подбородок и, не отрывая глаз от тела, задумчиво произнёс:

– Ну, он точно жив.

Одновременный вздох облегчения всех присутствующих пронёсся под матерчатым потолком. Лада зарыдала с новой силой.

– Но оправится ли и как скоро – одному Владыке ведомо. Убийца явно метил в сердце, но достичь желаемого ему не удалось. Удар был совершён на скорую руку, недостаточно сильно. Лезвие пробило лёгкий доспех, одежду и застряло между рёбер.

Присутствующие обменялись напряжёнными взглядами.

– Что теперь будет? – хмуро осведомился Ярослав.

– Ты о чём это? – не понял Илья.

– Обо всём. Об осаде. Владимир лежит без движения. Неизвестно, встанет ли. А ещё вчера лёд меряли. Он всего полтора десятка вершков в толщину, а две недели назад с полсажени был! Вдоль левого берега уже проталина шагов на пятьдесят. На землю просто так не сойти! Ещё неделя – больше Радонь не будет стоять! По-хорошему – уже сейчас надо бы лагерь снимать. Иначе погубим людей.

– Так, – грубо осёк его Илья. – Когда лагерь снимать – не твоего ума дело! Стоял и стоять будет! – и, скривившись от собственной грубости, добавил уже мягче: – А вот подумать нам надобно о другом. Первое, что стоит сделать – это успокоить дружину. Давай, Ярослав, проедь по лагерям, оповести всех, что князь жив. Подробностей никаких не говори. Просто: "Жив, и всё". Да сотников собери и наказ дай, чтоб порядок держали. Не хватало нам смуты в собственном стане.

– Хорошо, – тысячник кивнул и вышел из шатра.

Он был рад распоряжению княжеского воеводы. Находиться в этой тягостной обстановке было для него невыносимо. Проводив товарища взглядом, Илья подошёл к топчану и взглянул в лицо Владимира.

– Он очень бледен.

– Ещё бы, – согласился лекарь. – Командующий потерял много крови. Хвала Владыке, что он вообще дышит.

– Выяснили, кто совершил покушение? – подал голос Драгомир.

Илья виновато опустил голову.

– Да, – тихо ответил он. – Егор. Из моей тысячи. – И, подняв глаза, посмотрел по очереди на Ладу и Святослава. – Простите. Не уберёг. Коли очнётся… тьфу! Когда очнётся князь – я приму любое наказание!

– Да брось ты. Наказание… – махнул рукой ярдумец. – У нас половина войска – люди Роговолда. Говорил я ему, – мужчина кивнул на неподвижно лежащего племянника. – Не ходи один, без стражи. Так его разве убедишь! “Какой пример я подам дружине, коли буду показывать, что чего-то боюсь в собственном стане!” Что тут скажешь, молодость…

Святослав, сидя неподалёку от топчана, был бледен. Грудь его была залита кровью. Рында прибежал к шатру одним из первых. Он так спешил, что по дороге упал и разбил о лёд нос.

– Кто рассказал, что это был Егор? – прижимая к лицу платок, гнусаво спросил он, обращаясь к Илье.

– Роман, заключённый.

– Это бывший воевода Роговолда? – уточнил Драгомир.

– Да, он. Владимир к нему приходил. А Егор в тот день сторожил шатёр, служивший темницей. Вот так всё и случилось.

– А зачем он к нему приходил? – не понял рында.

– Да кто его знает, зачем. Роман этот не говорит ничего. Только: “Егор, олух криворукий, напал”, – да и всё.

– А если тряхнуть его как следует, да и вызнать ещё что-нибудь? – не унимался Святослав.

Мальчик не плакал. Он явно был зол и говорил резко, отрывисто.

– Поздно трясти его, – махнул рукой воевода. – Он сегодня-завтра сам перед Зарогом предстанет. Плох совсем. Хоть убей – не пойму, зачем князь его с собой повёз! Как по мне – дурная была затея.

– Ну-ну, – неожиданно грубо осёк его рында. – Ты язык-то попридержи! Дурная или нет – не тебе судить. Авось, командующий не глупее тебя! Ты лучше бы, вместо того чтобы рассуждать о его решениях, за людьми своими глядел. Тогда и беды, может быть, не случилось бы!

Воевода поднял глаза на мальчика, удивлённый его тоном, но смолчал. Илья чувствовал, что на нём есть вина, поэтому не стал оправдываться.

– Пойду, погляжу, что вокруг шатра творится, – произнёс Драгомир. – А то, постояв с вами, скоро сам рядом с ним лягу.

– Ступай, – кивнул Илья. – Да только будь добр, далеко не уходи. Вдруг что случится.

Ярдумец коротко кивнул и, резко, по-военному развернувшись, вышел из шатра, громко стуча каблуками. Внутри остались только Илья, Лада и Святослав.

Под матерчатой крышей стало совсем тихо, лишь девушка негромко всхлипывала. Она подползла на коленях к голове Владимира и, дрожащими ладонями, принялась нежно гладить его лицо.

– Милый мой… Любимый… Душегубец проклятый, накажи его Зарог! – причитала Лада, давясь слезами.

От женского плача на сердце у остальных стало тяжело. Илья шумно выдохнул, сокрушённо покачав головой.

– Эх, был бы я рядом! – сквозь зубы процедил он. – Я б его голыми руками удушил…

– Да, жалко, что тебя не было рядом… – с издёвкой хмыкнул Святослав.

Воевода недоумённо повернулся к нему.

– Что ты хочешь сказать? – подняв брови, спросил он. – Ты винишь меня в произошедшем? Намекаешь, что всё случилось из-за меня?

– Я хочу сказать, что ты – его правая рука, – выпрямившись перед ним, бросил оруженосец. – И первый из тех, кто должен отвечать за его безопасность! А у тебя под носом командующего чуть не убили! Твой же дружинник!

– Я с себя вины не снимаю, но… – растерялся от таких слов Илья.

– Что «но»? – рында сделал шаг к нему. – Отказался он от стражи – и что? Не знаешь, каков он? Тайно пусть ходят за ним!

Илья, оправившись от смущения, вернул себе самообладание. Скрестив руки на груди, он вплотную подошёл к мальчику. Они стояли на расстоянии вытянутой руки – высокий, плечистый, с густой бородой Илья и худой, почти ребёнок, Святослав. На мгновение могло показаться, что воевода вот-вот ударит парня. Но вместо этого он ядовито осведомился:

– А ты-то сам где пропадал? Или ты более не рында? Был бы ты там – авось и не решился бы Егор на это злодеяние!

Тысячник и оруженосец вступили в ожесточённый спор. Крики и взаимные обвинения заполнили шатёр. Раскрасневшись, они указывали друг на друга пальцами и, не сдерживая гнева, яростно переругивались, пытаясь доказать свою правоту.

Лада не смотрела на них. Она их даже не слышала. Погружённая в свои мысли, девушка не отрывала взгляда от белого, как снег, лица своего мужчины. Любимого, которого, как ей почудилось, она уже потеряла.

Когда его, почти бездыханного, принесли в шатёр на носилках, девушка, рухнув на колени, едва не лишилась чувств. Её пронзительный крик, полный отчаяния и боли, казалось, разнёсся по всему лагерю, достигнув даже стен Радограда. Лада не могла поверить, что Владимир умирает. Он просто не мог оставить её! Им столько ещё предстояло пройти вместе. Вся жизнь была впереди. Она так и не сказала ему самого важного!

Дыхание князя было прерывистым и неровным. Казалось, что каждый его вздох может стать последним. Внезапно рука девушки, гладившая лицо Владимира, замерла.

– Илья, Святослав… – проглотив слёзы, тихо позвала она.

Негромкий, дрожащий голос утонул в шуме ругани.

– Илья, Святослав!

Результат был тем же.

– Да поглядите вы наконец, два остолопа! – обернувшись, выкрикнула Лада.

Спорщики внезапно замолчали, оборвав склоку на полуслове. На мгновение они застыли, как каменные изваяния: руки подняты, лица искажены. Но уже через секунду стремительно понеслись к топчану.

– Великий Владыка! Князь! – вскрикнул воевода, поглядев на Владимира.

Командующий лежал, слегка приоткрыв веки. Из его правого глаза тоненькой струйкой текли слёзы, теряясь где-то во взъерошенных волосах.

– Милый мой! – сквозь слёзы, на этот раз – слёзы радости, воскликнула Лада, рукавом утирая щёки. – Очнулся, хвала Зарогу!

Наклонившись над мужчиной, она принялась покрывать поцелуями его лицо.

– Лада, Лада… – с облегчением улыбнувшись, воскликнул Илья. – Ты его задушишь! Что не удалось убийце, довершит любимая женщина!

– Кажется, он хочет что-то сказать, – пристально глядя на еле шевелящиеся губы Владимира, заметил Святослав.

– Пить. Он просит пить! – прислушавшись, выкрикнула девушка и уже через мгновение поднесла к пересохшим губам кубок с водой.

Илья бережно приподнял голову князя, и тот сделал несколько небольших глотков. После этого воевода снова опустил его на топчан. Владимир поморщился, словно каждое движение причиняло ему боль, и обвёл затуманенным взором помещение.

– Сколько времени прошло? – едва слышно произнёс он.

– Уже утро, – с плеч воеводы будто сняли громадный груз. – Только ночь минула, – добавил он и тут же залепетал: – Прости, прости ради Владыки! Виноват я, не доглядел…

Владимир еле заметно поморщился.

– Хватит. Потом разбор будет.

Илья пристыженно замолчал.

– Егора изловили? Хочу знать, кто надоумил.

– Нет. Бежал он. В Радоград направился. Видели его – как заяц нёсся прямиком к стенам.

– В Радоград?.. Что ж, тогда понятно, кто…

Князь указал пальцем на кубок, который Лада держала в руках. Ему снова дали напиться. Владимир поднял глаза и посмотрел на её красное, заплаканное лицо. Он попытался улыбнуться ей, но бледные губы лишь дрогнули, и улыбка была больше похожа на гримасу боли. Лада, всхлипнув, снова заревела.

– Любимый мой, такой слабый…

– Ну полно, полно. Утри слёзы. Всё обошлось, – прошептал мужчина и, переведя взгляд на воеводу, добавил: – Илья, дружину успокойте, осаду не снимать.

– Уже распорядился. О том не беспокойся!

Владимир тяжело сглотнул.

– И вот ещё что. Роман.

– Что Роман? – не понял тысячник.

– Он меня спас. Я обязан ему.

Илья и Святослав недоумённо поглядели друг на друга.

– Отпустите его. Дай ему коня и отпусти. Просто так, без условий. Скажи, что князь отдаёт ему долг.

– Но… – попытался возразить Илья.

– Выполняй! Прямо сейчас иди. Недосуг мне с тобой спорить. Едва языком шевелю.

Воевода молча кивнул и, не теряя времени, выскользнул из шатра. Его плащ едва слышно зашелестел, когда Илья бесшумно откинул матерчатую дверь, скрывающую выход. Однако, спустя всего мгновение, он вновь появился внутри, но уже с другим выражением лица. Войдя обратно, тысячник застыл в изумлении.

– Князь, там такое! – тыча пальцем в сторону двери, сказал он.

– Что там?

– Детинец. Радоградский детинец полыхает! Зарево до самого неба!

Святослав, не говоря ни слова, выскочил наружу. Не прошло и минуты, как и он вернулся обратно.

– Верно! Полыхает знатно! Вся внутренняя крепость объята огнём!

Князь тяжело вздохнул и, закрыв глаза, произнёс:

– Видать, всё-таки есть над нами бог. Илья, освободи Романа немедля. Если горит детинец – он может и не успеть.

Глава 4. Утро холодного дня

– И что этот стражник? Будет свидетелем? – подняв глаза на сидящего напротив него Ивана, спросил Роговолд.

– Да, князь. Будет. Пусть только попробует увильнуть – всыплю плетей! И ещё служка Шлёновых, Никифор. Видел, как Оксана входила в детинец с тиуном посадника, Прохором.

– Прямо знахарку видел? – удивился государь. – Он её знал?

– Нет, не прямо её, – покачал головой голова городской стражи. – Женщину видел, черноволосую, незнакомую. Имени не знает. Но это точно была Оксана – в Кремле-то ему все ведомы.

– Раз имени не знает – пусть так и скажет. Народ сам решит, кто это мог быть. Врать не будем, и без того доказательств достаточно. Лучше тиуна этого, Прохора, потрясти – пусть расскажет, кого он к хозяину приводил. Сегодня его и возьмём. Вместе с Тимофеем. Подготовь людей.

– Хорошо, князь.

– Кто-то ещё есть? – Роговолд потер кончиками пальцев уставшие глаза.

За последние несколько дней он спал всего пару часов. События, одно за другим разворачивавшиеся в Радограде, требовали неустанного внимания. Даже теперь, когда Владимир был мёртв, князь понимал, что не всё завершилось. Нужно было обезопасить себя от внутренних врагов, способных доставить серьёзные неприятности.

По этой причине он всю ночь работал, запершись с Иваном в покоях и обсуждая, как провести суд над Тимофеем Игоревичем. До решающего дня, седьмицы, оставались всего сутки, и процесс должен был пройти как по маслу. Закончив беседу с Роговолдом, первое, что должен был сделать командующий стражей – схватить посадника. Ни на что другое, кроме подготовки судилища, государь решил не тратить времени – ни на посещение службы, ни на сон.

– Иван, погляди, что за шум на дворе, – зевнув, попросил государь, услышав какие-то крики за окном. – Вроде рано ещё, поди служба не закончилась, а ор как на посадском рынке в ярмарочный день.

Командующий, потягиваясь, подошёл к окну, выходящему на Храмовую площадь. Прищурившись, он наклонился, почти прижавшись носом к холодному стеклу. Несколько секунд мужчина внимательно смотрел на улицу, а затем зажмурился и резко потряс головой, словно пытаясь отогнать навязчивое видение. Наконец, Иван снова открыл глаза, и его лицо вытянулось от удивления.

– Князь, тебе нужно поглядеть.

– Чего там? Опять Тимофей кого-то бьёт? Вот же неуёмная натура!

– Нет. Кажется, измена!

Роговолд мгновенно поднялся, словно забыл об усталости. Стремительно подошёл к окну, откуда открывался вид на площадь, залитую мертвенно-белым светом раннего, морозного утра.

Всё сжалось внутри Роговолда, когда он увидел сквозь стекло огромную толпу, состоящую из тысяч людей, стремительно покидающих Великий храм. Мужчины, женщины и старики кричали и ругались, проходя через украшенные серебром ворота и заполняя собой площадь. Первые из них уже устремились к княжеским палатам, увлекая за собой остальных. Эта бескрайняя чёрная масса напоминала бурлящую приливную волну, готовую смести всё на своём пути.

– Хозяин, бунт! – подрагивающим голосом произнёс Иван.

Роговолд глубоко вдохнул, наполняя грудь воздухом. Расправил плечи, и осанка мужчины стала ещё более величественной. Подбородок взметнулся, придавая лицу горделивое выражение. Точёные ноздри слегка расширились, как у хищника, готового к схватке.

– Князь, ты слышишь? Бежать надобно! Гляди, они боярские хаты начали жечь!

Вспыхнули несколько изб вокруг площади, принадлежавших радоградской знати. Чёрные струйки дыма, поднимавшиеся в небо, быстро слились в зловещий смог, окутав весь детинец. На фоне горящих построек суетились люди, размахивая руками и яростно выкрикивая что-то.

– Нет! – строго отрезал Роговолд.

– Как – нет?! – не поверил своим ушам Иван. – Погибель наша идёт, погляди на улицу – их там тысячи! Коли не сбежать – всему конец!

– Кто-то надоумил их на зику́рии. Панкратий, старый пёс. Мой долг как государя – образумить народ. Бежать не стану. Выйду и встречусь с ними.

– Князь, в уме ли ты?! – округлил глаза голова стражи. – Они – не один человек, с которым можно договориться, они – толпа, стихия! Убьют ведь!

– В уме ли я?.. Не забывайся, Иван! Я слишком много сделал, чтобы бежать, даже не попытавшись!

– Нельзя, хозяин! Нельзя…

Роговолд, не обращая внимания на слова помощника, устремил на него холодный, оценивающий взгляд. Голова стражи опустил глаза, устыдившись своего малодушия. Сколько раз он осуждал других – приговорённых им к казни горожан – за их причитания и жалобный вой. Не сосчитать! И вот теперь сплоховал сам.

Князь, отвернувшись, молча подошёл к креслу, на котором висел его тёплый плащ, небрежно сброшенный после ночного похода в Думский зал. Взяв одеяние в руки, коротко приказал:

– Помоги!

Иван, обуздав волнение, перестал причитать. Он понял, что спорить бессмысленно: Роговолд не собирался уклоняться от встречи с разъярёнными горожанами. Это было не в его характере. Помощник посмотрел на хозяина с глубоким восхищением. Он служил достойному государю.

Крики за окном нарастали, превращаясь в тревожный гул. В общем хоре уже можно было различить отдельные голоса, полные негодования. Сборище неумолимо приближалось.

Подойдя к Роговолду, глава стражи поднял плащ и почтительно накинул его на плечи хозяина.

– Пояс! – скомандовал тот.

Иван поднял со стола тяжёлый ремень с висящим на нём кинжалом – Железным Когтем, символом княжеской власти Радонии. Поднеся его государю, он почувствовал внутри что-то щемящее. Этот момент был очень значим для него. Мужчина не спеша подал пояс Роговолду, кротко склонив голову.

– Как бы ни вышло, – тихо проговорил Иван, – я горд служить тебе. Знай, что я всегда был предан твоей цели.

Князь, застегнув пряжку, поднял взгляд. На секунду на его обычно непроницаемом лице отразилось волнение. Но он быстро взял себя в руки.

– Я знаю, дорогой друг. У меня никогда не было ни единого повода усомниться в твоей верности. Мы опоздали. Я думал, что ещё есть время до завтра, но наш враг оказался хитрее. Но что я буду за государь, если просто сбегу?

Иван понимающе кивнул. Подняв со стола кожаные рукавицы, он уверенно протянул их своему хозяину.

– Если хотим встретить их у порога, а не у двери покоев – надобно идти, – твёрдо сказал он. – Я буду рядом.

Роговолд внимательно посмотрел в глаза Ивану, будто увидел его впервые. Уловив в них что-то, заметное ему одному, он удовлетворённо улыбнулся одним лишь уголком губ, взял рукавицы и решительно вышел из комнаты. Помощник, не мешкая, последовал за ним.

Князь стремительно шёл по пустому коридору. Звук его чеканной походки отражался гулким эхом от стен. Иван не отставал, шествуя, положив ладонь на рукоять меча. Серебристый плащ головы городской стражи развевался за его спиной.

В прихожей собрались слуги, которым не удалось посетить зуку́рию из-за подготовки палат к пробуждению князя утром шести́цы. Они стояли у окон, прижавшись друг к другу, и с тревогой наблюдали за происходящим снаружи. Заметив Роговолда, они в страхе кинулись к нему:

– Князь! Что делать, князь?

Тот, не глядя на них, молча прошёл мимо. Стража, дежурившая внутри у входа, поспешила открыть хозяину двери и замерла, когда он вышел на крыльцо.

Иван, шагающий следом, строго обратился к ним:

– Чего стоите? Бегом к дружинным избам и темнице! Одного караульного в остроге оставить. Всех остальных, кто на ногах – сюда!

– Но государя нужно защищать…

– Вы толпу видели? Какой от вас двоих толк! А ну бегом, да через чёрный ход! Черни на глаза не попадаться!

Отдав распоряжения, он проследовал за Роговолдом на крыльцо.

Князь стоял в уверенной позе, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Брови его были грозно сдвинуты, подбородок поднят. Он гордо и сурово глядел на приближающуюся многотысячную массу.

Стоящие перед ним стражники – немногочисленные, обыкновенный караул у входа – выглядели не так уверенно. Они с опаской косились на гудящее людское море, то и дело испуганно переглядываясь между собой.

– Копья к бою! – громко скомандовал Иван.

Дружинники одновременно наклонили древки, нацелив сверкающие острия на толпу. Первые ряды людей, уже приблизившиеся, замерли в нескольких шагах, слегка отрезвлённые угрожающим видом оружия. Хилый барьер из нескольких вооружённых людей отделял их от лестницы.

– А ну стоять! – громко выкрикнул командующий, обращаясь к горожанам. – Кто не остановится – того убьём на месте!

Сборище замедлило ход. На мгновение перед крыльцом княжеского жилища повисла тишина.

– По что смуту затеяли? – осведомился Роговолд. – Кто надоумил?

Толпа встретила его слова мрачным молчанием. Перед ними стоял настоящий, природный князь, который не боялся их. С гордо поднятой головой он смотрел на людей, которые теперь осознали, что «пойти к княжеским палатам» и «гнать князя» – это не одно и то же.

– Я кого спрашиваю? – сверкая глазами, снова спросил он. – Кто вас надоумил? Посадник? Тимофей?

– Тимофей Игоревич добрый человек, ты его не трожь! – послышался чей-то визгливый голос.

– Добрый? Ты, я вижу, защитник его? А ну, покажись да расскажи мне, по что пришли!

Столпотворение у крыльца всё росло, но никто не решался выйти вперёд. Горожане, шедшие в первых рядах, остановились, опасаясь копий стражников. Те, кто шёл сзади и не видел сверкающих наконечников, напирали на них, толкая всё дальше и дальше. Расстояние между бунтовщиками и линией дружинников стремительно сокращалось. Охранники дрожали, крепко сжимая оружие, которое вот-вот должно было уткнуться в грудь смутьянам.

– Раз со службы идёте, видать, Панкратий направил? – снова осведомился Роговолд, всем своим видом показывая отсутствие в нём страха.

Толпа зашумела. Откуда-то из её гущи снова послышались невнятные крики и проклятия.

– Значит, он, – усмехнувшись, понял князь. – И что же этот старый сыч вам наплёл?

– Ты его не хули́, с ним Владыка говорит!

– Вот, значит, что! Владыка говорит? И что же Зарог сообщил ему?

– Что ты бесовство в город принёс и поклонился ханатам, приняв их веру! И за это мы все здесь страдаем!

– А что ж он меня тогда собственноручно на княжество венчал, раз я бес?! – голос Роговолда был громким, уверенным. – Про это вам архиезист не рассказал?

Князь выглядел как грозный и умудрённый жизнью вожак, которого вдруг решила ослушаться стая. Его сила и многолетний опыт были настолько очевидны, что никто из пришедших к его порогу не решался переступить незримую границу.

Бунтовщики застыли в нерешительности, не находя слов, чтобы ответить ему. Казалось, они вот-вот повернут назад, устыдившись. Но тех, кто стоял впереди, настойчиво подталкивали всё ближе к крыльцу.

– Потихоньку отходим назад. Никого не убивать, – заметив это внимательным взглядом, тихо скомандовал Иван.

Стража медленно начала пятиться, приближаясь к ступеням.

– А потому, что ты его бесовством своим обманул! – наконец нашёлся кто-то, способный ответить на вопрос государя. – И с боярами своими навлёк проклятие на нас!

– Кто забыл – напомню! – угрожающе прогремел Роговолд, вскинув руку вверх. – Власть князя исходит от Владыки! И, коли я князем поставлен, значит, Зарог дозволил! А вы что удумали? Против его воли идёте? Зачем хаты боярские пожгли?

– А мы не только хаты сожгли! Ступай, погляди у храма на своих прихвостней! На то, что осталось от них!

Роговолд, на мгновение растерявшись, коротко взглянул на Ивана.

«Неужели бояр убили?» – пронеслось в его голове.

Ситуация становилась всё более тревожной. Стража, пятясь, уже отошла до самых ступеней. Дальше отступать было некуда.

– Я ваш государь! Образумьтесь и ступайте по домам! Те, кто убийством руки не замарал – тех прощу. Пока не поздно, расходитесь!

– Не князь ты нам! – раздался пронзительный визг из глубины людского моря.

– Истинный князь стоит у стен! Владимир, Юрия сын! А ты – братоубийца! Душегуб!

– Разоритель рода!

– Владимир мёртв! – отрезал Роговолд. – Нет у вас иного государя, кроме меня! И не будет!

На мгновение сборище замерло, поражённое услышанным. Но тут же разразилось грозным рёвом.

– Он убил законного князя! – разнёсся над головами людей истошный вопль.

Затихавшая уже было толпа, казалось, принялась расти и пухнуть, надуваясь от вновь разгоревшейся ярости. Безумие охватывало её, распространяясь от задних рядов к передним. Прохолодев, Роговолд понял, что совершил ошибку, сказав людям о смерти племянника.

– Гнать его!

– Бесовская сила!

Роговолд пытался продолжить говорить, успокоить смутьянов, но ор, поднявшийся на площади, перекрывал его слова. С опаской косясь на горожан, Иван медленно подошёл к нему.

– Князь, попробовали и хватит. Не угомонятся они.

– Ты послал за подмогой?

– Да.

– Тогда надо тянуть время. Как можно дольше.

Он поднял руку, призывая к тишине, но жест остался незамеченным. Гул нарастал. Вдруг из гущи толпы прилетел камень и, ударив одного из дружинников в шлем, тяжело плюхнулся на землю. Мужчина качнулся, но остался стоять благодаря подхватившему его сзади Ивану.

Тёмная, бурлящая масса медленно ползла к стенам палат, не обращая внимания на стоящих в первых рядах людей, которые, расставив руки, спинами пытались сдержать её натиск.

Кто-то сзади толкнул старика, и он, в силу возраста, не смог удержаться на месте, резко подавшись вперёд.

Стража отреагировала мгновенно, заученным движением. Туловище горожанина насквозь пронзило копьё. Окровавленный наконечник показался из его спины. Старик громко охнул и медленно осел под ноги теснящих его людей.

– Убрать оружие! Никого не трогать! – что есть мочи закричал Иван, но было поздно.

Крики «Душегубцы!» и «Убивают ни за что!» стремительно распространились от крыльца к стоявшим позади. Несколько пар рук схватили оплошавшего стражника, и он, крича, исчез в клокочущей пучине.

Через мгновение его голос стих.

Началась настоящая вакханалия. Бунтовщики с гиканьем устремились к ступеням крыльца. Дружинники умело защищались, орудуя копьями. Люди падали один за другим, пронзённые ими, но силы были неравны. Наступая на тела своих же и всё сильнее распаляясь, горожане шаг за шагом продвигались вперёд.

Мгновение – и ещё один из защитников княжеского жилища исчез под ногами толпы. Секунда – она пожрала следующего.

– Хозяин, уходи! Нельзя более ждать, – воскликнул Иван, доставая меч. – Я задержу их сколько смогу!

Роговолд замер. Мечта всей его жизни рушилась на глазах. Плечи мужчины безвольно опустились, словно неподъёмная ноша навалилась на них. Гордая осанка, ещё недавно демонстрировавшая непоколебимую уверенность, бесследно исчезла. В глазах князя читалось смятение.

– Да ступай же ты! – крикнул командующий, пронзая мечом выскочившего вперёд оскалившегося горожанина. – Через чёрный ход, с другой стороны палат выйдешь! Ступай скорее, нет времени!

Громкий голос Ивана вывел Роговолда из оцепенения. Развернувшись, он быстро, почти бегом направился к двери. Кто-то сзади поймал его за полы плаща, но послышался свист рассекаемого лезвием воздуха – и хватка резко ослабла, позволив князю войти внутрь.

– Закрыть засов! – велел он скопившимся в прихожей слугам.

– Но Иван…

– Закрыть. Дверь, – железным голосом отчеканил Роговолд. – Ивана больше нет. Быстро закрыть и бегом отсюда!

Слуги кинулись задвигать засов. Не оглядываясь, государь двигался вглубь здания. Буря чувств, словно лесной пожар, выжигала его изнутри. Обида и злость на произошедшее сдавливали грудь, не давая дышать. Но Роговолд гнал от себя тяжёлые мысли. Сначала нужно было спастись самому, а уже потом разобраться с тем, что произошло, и решить, как быть дальше.

За спиной послышались глухие, увесистые удары.

«Ломятся внутрь. Значит, Иван уже мёртв», – отметил князь и прибавил шаг.

Ещё несколько мгновений – и он, пройдя палаты насквозь, оказался перед небольшой дверью, ведущей из здания в противоположную от площади сторону. Роговолд распахнул её и, стремительно подавшись вперёд, едва не наткнулся на стоявших за ней людей.

Князь быстро оценил ситуацию. Его пальцы сомкнулись на рукояти Железного Когтя – единственного оружия, что у него оставалось. Однако в последний момент чужая рука молниеносно перехватила его запястье, останавливая движение.

– Спокойно, владыка, мы не враги. Мы выведем тебя, – услышал он.

Роговолд поднял глаза. Перед ним стояли трое. Все в серых, невзрачных походных плащах без каких-либо знаков отличия. Явно не члены городской стражи. Тот, что был ближе всех – высокий, темноволосый, с самодовольной улыбкой – судя по горделивой позе был старшим среди них.

– Кто вы?

– Нас послал Туманский, – поглядев на Роговолда чёрными глазами, ответил он. – Увидел, что творится, и послал. Меня Антоном зовут, а это люди мои, – он небрежно махнул рукой в сторону спутников. – Мы тебя, княже, сейчас из города выводить будем.

– Из города? – лихорадочно переводя взгляд с одного лица на другое, переспросил государь. – Из города нет смысла уходить. Иван послал людей к дружинным избам. Скоро сюда придёт стража и разгонит эту чернь!

– Тут, княже, дело такое… – почесав подбородок, ответил черноволосый. – Не придёт никто. Горят дружинные избы, подожгли их. А людей, что Иван послал, изловили и тут же порешили. Конец всему, княже. Негде тебе теперь прятаться – уходить надо.

Старший криво улыбнулся. Роговолд почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Он замер, не сводя глаз с лица собеседника, когда внезапно из глубины палат донеслись крики и звуки погрома.

– Пойдём, а? Некогда разговоры разговаривать, – Антон наклонил голову набок, вкрадчиво заглядывая беглецу прямо в глаза. Ворот его плаща слегка опустился – и князь увидел длинный белый шрам, пересекающий горло от уха до уха.

Шум становился всё ближе и времени на раздумья не оставалось. Роговолд быстрым шагом направился к стене в окружении троицы провожатых. Впереди следовал невысокий мужчина в капюшоне, скрывающем лицо. Он уверенно вёл остальных, не оборачиваясь и явно зная путь.

Черноглазый со шрамом семенил сразу за князем.

– Ты не переживай. Владимиру-то конец, – услышал северянин его голос из-за спины. – А ты в Каменец вернёшься, новую дружину соберёшь, да и снова к нам! Дел-то на пару месяцев! Тут как раз всё успокоится. А мы тебя сразу же и впустим, как придёшь. Вот увидишь!

Князь почти не слышал. Какое-то отупение навалилось на него – он не мог ни о чём думать и лишь глядел пустым, отсутствующим взглядом себе под ноги, покорно следуя за провожатыми.

Пригибаясь, обходными путями, они вышли к стене детинца, скрытой за густым кустарником. Роговолд знал, что там, за туго сплетёнными ветвями, скрывалась от любопытных глаз дверь Малых ворот.

– Ключ! – скомандовал Антон, вытянув руку.

Невысокий мужчина, шедший впереди, начал лихорадочно искать что-то, путаясь в полах плаща.

– Надеюсь, ты не потерял его?

Отыскав наконец ключ, подручный с виноватым видом протянул его старшему. Черноволосый быстро скрылся в густых зарослях, и вскоре оттуда донёсся тихий скрип старых петель.

– Сюда, идите сюда!

Пробравшись к воротам, князь обнаружил старшего, который, улыбаясь, ждал остальных. Из мрачного проёма тоннеля веяло холодом и сыростью. В нос ударил запах влажной породы и земли.

– Иди, Тараска, вперёд. Затем ты, княже, ступай, – распорядился Антон. – А я сразу за тобой последую. Коли вдруг споткнёшься – на Тараску и падай, всё мягче, чем на холодный камень!

Старший протянул подручному ключ, и тот, осторожно, привыкая к мраку, шагнул в туннель. Раскинув руки, Тараска касался кончиками пальцев шершавых стен, медленно и аккуратно продвигаясь вперёд. Роговолд, не отставая, плёлся за ним. Следом шли Антон и третий человек, чьего имени князь так и не узнал.

Беглецы, один за другим, погружались в тёмное чрево скалы. Десять, двадцать, пятьдесят ступеней. Роговолд, высокий и статный, шёл осторожно, пригибаясь, чтобы не задеть головой низкий потолок.

Мужчина спускался всё ниже и ниже – к Радони.

– Мы выйдем из города, а что потом? – нарушив давящую, всепоглощающую тишину, рассеянно спросил он.

– Как что? – удивился Антон. – Поедешь в Каменец, войско соберёшь. А потом обратно вернёшься. Я ж, вроде, тебе говорил уже.

В спёртом воздухе ощущался всё более явственный запах реки. Туннель заканчивался.

– А осада? Как мы пройдём мимо лагеря?

Антон на мгновение растерялся, но тут же собрался и ответил:

– Об этом не думай. Наш хозяин, Осип Михайлович, всё решил! Договорено с кем надо – пропустят!

Шум суетливых шагов наполнял узкий проход.

– Остап Михайлович, – поправил Роговолд.

– Что? – раздражённо переспросил, не поняв, Антон.

– Остап Туманский. Твой хозяин. Не Осип, а Остап.

Черноволосый расплылся в своей широкой, но неприятной улыбке.

– Вот дурная голова, – он картинно шлёпнул себя по лбу. – Вечно что-то путаю! С детства такой.

Беглецы уперлись в тяжёлую, обитую металлом дверь.

– Ну, открывай!

Тараска попытался вставить ключ в замок, но впотьмах промахнулся и уронил его. Зло выругавшись, он неуклюже наклонился и принялся шарить руками по полу.

– Да поднимай ты скорее! – нервозность Антона нарастала. – Вот же наградил Владыка кривыми руками!

Наконец, после долгих поисков, подручный нашёл ключ и со второй попытки отпер замок. Затем толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, впуская внутрь яркий свет. Все, кто стоял в туннеле, на мгновение ослепли.

Роговолд, быстро моргая, замер, давая глазам привыкнуть. Постепенно его зрение восстанавливалось. Он увидел каменный порожек Малых ворот, покрытую льдом Радонь и аккуратно вырезанную прямоугольную прорубь у самого выхода. В ней виднелась чёрная, студёная речная вода.

– Полынья? – удивился он. – Кто вырезал? Зачем?

Не говоря ни слова, Антон грубо подтолкнул его вперёд, к дыре во льду. Холодный пот проступил на лбу князя. Внезапное осознание снизошло на него.

«Люди Туманского? Как я сразу не догадался?»

Растерянность, столь несвойственная северянину, вызванная кровавой суматохой у княжеских палат, мгновенно улетучилась. Он вдруг понял, в какую западню сам, своими ногами, пришёл.

– Я твой князь! Как ты смеешь толкать меня?! – возмутился Роговолд, резко обернувшись к Антону.

– Да, да… – без интереса ответил тот. – Князей нынче развелось – тьма! Прям как мух. Житья от вас нет. Жужжите, жужжите. Куда ни плюнь – в какого-нибудь князя попадёшь!

«Неужели всё, конец? Эх, дурак! Видать, и пожара в казармах никакого не было…» – с содроганием подумал Роговолд.

– Тимофеева работа? – пытаясь выиграть время, пятясь назад, спросил он.

– А тебе какое уже дело, старик? Зачем спрашиваешь? Чтобы Владыке рассказать? Похер ему! – хохотнул Антон и, достав из-за пояса кривой нож, скомандовал: – Огрей-ка его, Тараска. Чтобы не рыпался.

В глазах князя потемнело от сильного удара, который, словно молот, обрушился на его затылок. Мир вокруг закружился, и он почувствовал, как ноги подкашиваются. Тело, лишённое опоры, качнулось – и Роговолд медленно опустился на колени.

Боль пронзила голову. Мужчина изо всех сил стиснул зубы, чтобы не закричать.

«Конец».

Собрав остатки сил, князь поднял подбородок. Его взгляд, несмотря на мучения, оставался гордым и даже надменным. Роговолд хотел показать этим подлецам, что даже в такой момент не сломлен.

– Д-давай, делай своё дело! – непослушными руками он распахнул на груди плащ, показывая, что готов к удару в сердце.

– Давай? – ехидно переспросил Антон. – Нееет. Уж как-то больно быстро! Мы с тобой, Великий княже, сначала по-другому поговорим. А ну, навались!

На стоящего на коленях Роговолда посыпались удары. С трёх сторон его пинали ногами, обутыми в тяжёлые сапоги. Один из тычков пришёлся в живот – и государь, задохнувшись, упал на бок. Лицо, затылок, рёбра – ни одна часть тела не осталась нетронутой.

Его, владыку Радонии, старшего сына Великого князя Игоря, прямого потомка Изяслава Завоевателя, носителя Железного Когтя, обладателя ханского ярлыка – смачно избивали трое подлецов, причмокивая и улюлюкая, нанося побои со знанием дела. Изо рта Роговолда на лёд струилась горячая кровь, и он, пытаясь увернуться, лихорадочными движениями размазывал её по твёрдой речной корке.

– Ну что, княже, кто теперь посмешище? – веселился Антон. – Уж теперь-то Тимофей Игоревич с тобой, Изяславовичем, сможет сравниться? Как считаешь? Вон, у Бирюзовых ворот, целая куча таких, как ты, несравненных, лежит!

У Роговолда потемнело в глазах. Руки, которыми он прикрывал голову, безвольно опустились, открывая лицо для тяжёлых подошв.

Чувства почти исчезли – он уже не ощущал боли. Голоса бандитов доносились до него, как из глубокого колодца, приглушённо. Князь чувствовал, как мир вокруг сужается, исчезает, оставляя его один на один с собственной болью и слабостью. Мужчина проваливался в небытие, где не было ни света, ни звуков, ни мыслей.

– Добре, хлопцы, – скомандовал черноволосый. – Хватит, а то дух испустит до срока.

Удары тут же прекратились. Старший сел рядом с Роговолдом на корточки и поднял его безвольно висящую, окровавленную голову за волосы.

– Ну как, владыка? Не больно ли тебе?

Подручные расхохотались. Они взмокли, пиная жертву, и теперь громко и глубоко дышали, извергая облака пара и вытирая рукавами влажные лбы.

– Видишь ли, по нашим обычаям, князем может стать почти любой представитель благородного рода, – буднично проговорил Антон, не вставая с корточек. – Любой, кроме слепца. А наш хозяин, Тимофей Игоревич, которого ты уж очень сильно обидел, хочет, чтобы ты ответил за нанесённые тобой оскорбления. И, так как быть государем для тебя – это самое важное в жизни, мне придётся тебя ослепить.

Он провёл лезвием ножа по щеке мужчины, оставляя глубокий порез.

– Так что ты уж извини!

Князь хрипел, словно воздух выходил не из его лёгких, а из проколотых кузнечных мехов. Глядя из-под полуоткрытых, налитых кровью век на Антона, он почти не слышал его слов. В ушах раздавались странные, причудливые звуки, напоминающие то ли шум волн, то ли вой ветра, но более живые, более осязаемые. Иногда казалось, что он слышит шорох листьев под ногами или тихий, едва уловимый скрип половиц, будто он лежит в комнате, а не на льду. В какой-то момент князю даже почудился едва различимый топот копыт, доносящийся откуда-то издалека.

– Что ж, не будем терять времени!

Антон шмыгнул носом и, приподняв голову Роговолда повыше, резким движением воткнул лезвие ножа в его левый глаз. Князь закричал страшным, нечеловеческим голосом. Бандит быстро прижал ладонь к его рту.

– Ты чего орёшь? Хочешь, чтобы вся дружина Владимира сюда сбежалась?

Он провернул нож в глазнице и, поддев, достал из неё глаз под омерзительное хихиканье Тараски и третьего, безымянного. Роговолд плакал и визжал, елозя руками по рыжему от размазанной по нему крови льду, обдирая ногти. Слёзы лились из его оставшегося ока, оставляя после себя мутные дорожки на изувеченных щеках.

– Неплохой глаз! Покажу его Тимофею как доказательство выполненной работы, – с этими словами черноволосый засунул окровавленный кусок плоти в карман плаща. – А теперь продолжим, дело-то ещё не закончено.

Роговолд зажмурился, приготовившись к новому удару.

Внезапно смех одного из подручных, судя по голосу Тараскин, сменился на хрип. Антон обернулся разжав пальцы, которыми держал голову жертвы за волосы. Та безвольно упала, словно тяжёлый камень, глухо ударившись о речную корку.

– Князь, ты жив? – раздался странный, свистящий, но при этом удивительно знакомый голос.

– Дааааа… – еле слышно прохрипел он в ответ.

– Ты кто, сука, такой? – удивлённо воскликнул Антон. – Да я таких уродов в жизни не видал!

Удар столкнувшихся мечей.

Ещё один.

Звуки возни, ругань.

Свист рассекаемого лезвием воздуха.

Новый хрип. Чьё-то грузное тело со стуком ударилось о лёд.

– Сссука! – зло процедил черноволосый.

Собрав все оставшиеся у него силы, Роговолд с трудом перевернулся на бок, затем на живот и, сжав зубы, встал на четвереньки. Зажимая одной из ладоней кровоточащую глазницу, он поднял голову и взглянул оставшимся глазом на происходящее у полыньи.

В нескольких саженях от Антона, в лужах горячей крови, над которыми поднимался сизый пар, без движения лежали тела Тараски и безымянного третьего. Вокруг них, будто в каком-то зловещем танце, кружили двое – Антон и его противник, неизвестный человек, прискакавший на гнедом коне, стоявшем поодаль.

Спаситель князя, весь сгорбленный, одной рукой сжимал рукоять обагрённого меча, а другой держался за бедро. Его движения были скованными, он хромал. Роговолд пытался разглядеть его лицо, но оно было настолько изувечено, что понять, кто это, не представлялось возможным.

Антон бросился вперёд, пытаясь нанести удар, но противник оказался умелым воином. Несмотря на болезненное состояние, он ловко отразил атаку черноволосого.

– Князь, это я, Роман! – просвистел неизвестный, тяжело дыша.

«Роман?» – с изумлением услышал Роговолд.

– Бери лошадь, князь, скачи отсюда!

Последовал новый, резкий выпад Антона. Казалось, его клинок вот-вот достигнет цели, но воевода в последний момент отвёл его лезвие остриём своего меча. Звон металла разнёсся над Радонью.

– Скачи! – изо всех сил прокричал воевода, едва держась на ногах.

Роговолд медленно, на четвереньках, пополз к лошади. Антон попытался было перегородить ему путь, но Роман оттеснил его к скале. Медленно, пядь за пядью, князь преодолевал расстояние до кобылы, оставляя за собой кровавый след на льду.

– Скачи во весь опор, между двух лагерей! Не успеют опомниться!

Цепляясь за сбрую, Роговолд с трудом поднялся на дрожащих ногах. Неизвестно, откуда в его искалеченном теле взялась сила, но он кое-как смог забраться в седло. Потянув за поводья, он развернул лошадь в сторону берега. Обернувшись к своему спасителю, прохрипел:

– Спасибо, старый друг! Ты всегда был лучшим из моих слуг.

Огонь воспылал в груди Романа, слёзы покатились по его изуродованному лицу. Невольно, повинуясь чувствам, он обернулся, чтобы посмотреть на удаляющегося хозяина в последний раз. В этот момент Антон, изловчившись, подскочил к нему и со всего маху воткнул кривой нож в шею, прямо у основания черепа.

Качнувшись, воевода закрыл глаза. Меч выпал из ослабевшей руки, с лязгом ударившись о лёд. Медленно, будто во сне, он рухнул рядом с полыньёй.

Утерев взмокший лоб, Антон посмотрел вслед скачущему во весь опор Роговолду и, тяжело дыша, сплюнул под ноги.

– Вот же сука! – он скользнув взглядом по неподвижным фигурам Тараски и безымянного третьего. – Хорошо хоть этих двоих сам зарубил, мне не пришлось свидетелей убивать. И на том спасибо!

С этими словами он принялся стаскивать тела в прорубь.

***

Князь скакал во весь опор. Не видя ничего вокруг, он направлял коня между двумя сотенными лагерями. Его сердце колотилось, как бешеное, ветер свистел в ушах. Вскоре беглеца заметили, но он уже почти поравнялся с линией кольев.

«Успею. Должен успеть!» – пронеслось в его голове.

Мужчина пришпорил животное, стремясь достичь чёрного, голого, лишённого снега берега.

Одновременно справа и слева от него раздались звуки горна. У уха Роговолда что-то пронеслось со свистом.

«Стрелы!»

Понимая, что не смогут догнать всадника, дружинники Владимира решили попытаться остановить его, стреляя из луков.

Залп!

За спиной Роговолда, заглушая стук копыт, послышался стрекот наконечников о белую корку Радони.

Залп! Снова позади. Князь скакал слишком быстро.

«Ещё немного, ещё немного…» – крутилось у него в голове.

Внезапно лёд закончился.

Наездник с ужасом увидел перед собой полосу чёрной воды, сливающуюся с тёмным берегом и почти невидимую на расстоянии. Его кобыла, испугавшись, пронзительно заржала и встала на дыбы прямо у кромки.

Роговолд изо всех сил пытался удержаться, обхватив ослабевшими руками горячую гнедую шею. В этот момент он почувствовал острую боль в спине. Всё его тело обдало нестерпимым жаром.

Стрела, а затем ещё одна и, через мгновение – третья. Благодаря резкой остановке лошади, они всё же нашли свою цель.

Князь закрыл глаза, ощущая, как разум медленно угасает.

Обида разлилась внутри него жгучей волной. Он сделал всё, что мог, но этого оказалось недостаточно. Долгие годы боролся за свободу своей земли, совершая ради неё немыслимые преступления. Всё было положено на алтарь великой цели. Честь, преданность. Сама жизнь.

Роговолд всегда был готов умереть, но не думал, что его конец будет таким – бессмысленным и жалким. При попытке бегства.

Перед глазами пролетели яркие картины. Лицо отца. Маленький Юрий, улыбающийся ему, замерзшему в тени у колыбели.

Одинокая слеза скатилась по окровавленной щеке.

– Отец… – слетел с губ невесомый шёпот. – Я иду к тебе.

Соскользнув с лошади, тело Роговолда упало в студёную воду Радони, подняв искрящийся столб брызг.

Глава 5. Триумф и отчаяние

Тимофей стоял на крыльце посадного терема, с удовлетворением оглядывая площадь. Внутренняя часть Радограда превратилась в мрачное, изрытое поле, усеянное обломками зданий, обрывками одежды и бурыми пятнами крови. Пожалуй, никогда, с момента основания Радонского государства, она не выглядела столь плачевно, как сейчас.

Великий храм и посадный терем были единственными близлежащими постройками, уцелевшими после событий этого утра. Густой дым пожарища висел над башнями, многие избы продолжали пылать: тушить их было нечем – воды, к которой не страшно было бы прикасаться, в городе не осталось. Нос свербило от едкой смеси запахов – гари, рвоты и крови.

В грязи вповалку лежали сотни горожан. Они стонали и кряхтели, выли и блевали. Многие были мертвы, погибли в давке. Другие, держась за головы, не понимали, где находятся и что произошло. Они ползали, как черви, пытались встать, сталкивались друг с другом и снова падали. Похмелье после слова божьего в этот раз было особенно тяжёлым.

Люди Тимофея, из числа его слуг, уже обошли детинец, и посадник знал, что внезапно вспыхнувший бунт погубил не только избы внутренней крепости. Неистовая, безумная ярость измученной голодом и жаждой толпы сыграла на руку Первому наместнику. Были истреблены его враги – бояре, входившие в думский совет. Уничтожены чужими руками.

Всё так, как он любил.

Этот пасмурный полдень можно было назвать его триумфом. Одним махом Тимофей расправился со всеми, кто, казалось, уже загнал его в угол. С псами, ожидавшими команды рвать. Они больше не представляли угрозы – ни сами псы, ни их самодовольный хозяин.

Но всё же посадник был собран. Он терпел, не позволяя себе насладиться победой. Ждал новостей от того, кто должен был свершить дело гораздо более важное, чем устранение бояр.

От Антона.

Хотя не было причин сомневаться в успешном выполнении поручения, Тимофей всё же решил дождаться доклада.

Вдыхая терпкий запах пожарища, посадник размышлял о перспективах. Осада не сегодня – так завтра будет снята. Бояр, способных ему противостоять, в Радограде не осталось. Один Остап Туманский… но разве это соперник? Тьфу! Плюнуть и растереть. Народ на его стороне, подчинить себе остатки Думы – дело времени. Не закончится седмица, как вся власть в городе окажется в его руках.

А что дальше? Неизвестно… Он представитель древнейшего рода в княжестве. Возможно, в Радонии появится новая династия. Потомков покойного Юрия ведь больше нет. Вернее, их почти не осталось.

Посадник хищно оскалился.

– Тимофей Игоревич!

Раздавшийся сбоку голос вырвал его из раздумий.

– Дело сделано! Всё, как ты и велел.

Столичный глава резко обернулся. Перед ним стоял Антон. Тимофей, увидев подручного, сначала застыл, но затем его толстые губы растянулись в широкой улыбке.

– Сделал? Точно? – нетерпеливо переспросил он, будто не веря своим ушам.

Пожав плечами, черноволосый запустил руку в карман плаща. Пошарив немного, достал оттуда окровавленный комок плоти и протянул хозяину на раскрытой ладони. Посадник, немного опешив, молча провёл взглядом по липкой, заляпанной грязью поверхности.

– Что это? – скривившись, наконец, спросил он.

– Глаз. В подтверждение выполненной работы принёс. Ты ж сам его ослепить просил.

Ухмыльнувшись, он взял доказательство двумя пальцами и, подняв выше, развернул зрачком к Тимофею.

– Узнаёшь Великого князя?

– Фу, бесы тебя побери! Выбрось эту дрянь!

Поджав губы, посадник отшатнулся, не желая смотреть на вырванный глаз Роговолда.

Антон пожал плечами и, легонько взмахнув рукой, отбросил кусок плоти. Описав в воздухе дугу, он шлёпнулся в площадную грязь.

– Всё сделал, как договаривались?

– Точно так.

– Слова мои передал ему?

– Да, и про посмешище, и про то, что он на кучу гниющих мертвяков похож, и про… – начал было убийца.

– Ладно, ладно, – остановил его Тимофей, махнув рукой. – Ты мне вот что скажи: испугался он? О пощаде молил?

Подручный, сплюнув на землю, задумался.

– Нет, не было такого, – сообщил он. – Крепкий оказался. Возмущался, княжеской властью пугал.

– Так и не испугался? Совсем? – разочарованно протянул посадник.

– Совсем. Как понял, к чему дело идёт – кафтан на груди рвать начал и сам сказал: “Бей”. Прожжённый мужик. Только когда глаз доставал – закричал. Ну тут уж любой бы не выдержал.

Тимофей явно остался недоволен этим ответом. Он ожидал, что Роговолд будет унижаться, умолять сохранить ему жизнь.

– Глаз? – немного помолчав, он будто вспомнил что-то. – Ты сказал, что вынул глаз? Один?

– Да… Сначала один, – замявшись, ответил Антон. – А потом и другой… Два. Два глаза.

Посадник внимательно посмотрел на своего подручного. Тот, не дрогнув, снёс тяжёлый взгляд, не показав ни малейшего беспокойства.

– А с этими двумя что? Тараска и третий… Как его, кстати, зовут?

– Да бес его знает… Я никак не называл. Да и какая уже разница – оба рыбам на корм отправились, – сказал убийца и, заметив, как сдвинулись брови Тимофея, тут же добавил: – И князь с ними. Все трое под лёд ушли.

Посадник отвернулся и задумчиво посмотрел на Великий храм, потеряв интерес к разговору. Всё, что хотел, он уже услышал.

Мужчина шумно втянул воздух. Отвратительно горький, скрипящий на зубах, сейчас он показался ему необыкновенно вкусным. Это был вкус его триумфа. Кафтан, обтягивающий могучую грудь, затрещал, натянувшись.

«Вот те раз! Всё вышло наилучшим образом…»

Поняв, что вопросов больше не будет, Антон подошёл к хозяину, встал рядом и, так же как и Тимофей, оглядел площадь.

– Вот это да! – с восхищением произнёс он. – Я такой разгром только в Ротинце и видал.

Его собеседник, погружённый в раздумья, не ответил. Убийца искоса посмотрел на него и, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

– Так я это… Тимофей Игоревич, пойду? Утомился я. Пожую чего-нибудь. Да и поспал бы…

Посадник обернулся и, несколько мгновений о чём-то размышляя, пристально глядел на него.

– Пошли со мной. Ещё кое-что нужно сделать.

– Но, хозяин…

Тимофей, обернувшись, грозно взглянул на Антона.

– Пошли, я тебе говорю! Потом будешь спать и брюхо набивать.

Вздохнув, черноволосый поплёлся за широкой фигурой посадника.

– Куда хоть идём?

– В темницу, – не оборачиваясь, коротко бросил тот.

***

– Тебя как звать?

– Гришкой, Тимофей Игоревич! – почтительно склонившись, бойко ответил караульный.

Посадник окинул его взглядом.

– Ведомо ли тебе, кто перед тобой?

– Ведомо, а как же – подобострастно откликнулся тот, склонившись ещё ниже и почти прижавшись задом к тяжёлой двери радоградской темницы, у которой стоял. – Голова ты столичный! Сестрица моя, Юлька, только благодаря твоей муке и выжила, да дитятко своё сохранила. Щоденно молится за тебя Зарогу! Одна она у меня осталась. Была жена, да померла на днях…

Гришка, молодой парень, не старше семнадцати, стоял перед Тимофеем, согнувшись почти пополам. Он был худым и до осады, а теперь и вовсе выглядел измождённым. На нём безобразно висела явно чужая, не по размеру одежда, выдавшая его принадлежность к городской страже.

– Добре, – произнёс посадник и тут же с раздражением добавил: – Да хватит уже спину гнуть! Мне что, с хребтом твоим беседу вести?

– Прости, ради Владыки, – виновато ответил парень, тут же вытянувшись в струнку.

Серо-голубые глаза, обрамлённые светлыми ресницами, выражали восторг и волнение – он впервые говорил с таким важным человеком. Стоя за спиной хозяина Антон презрительно хмыкнул, глядя на старания караульного.

– Ну вот, другое дело, – кивнул Тимофей и огляделся. – Ты тут что, один стоишь?

– Да, батюшка посадник. За старшего оставили.

– А остальные где?

– Так к площади пошли! Уж часа три или четыре, как. Горожане там разгулялись. А сейчас порядок наводить надо. Вот я один и остался. Ну а что, – развёл он руками, – ключи от темниц у меня, все под замком. Можно и одному постеречь! С меня не убудет!

Парень, по всей видимости, считал Тимофея хорошим человеком и относился к нему с искренним уважением. Потому и отвечал на вопросы подробно и охотно, наслаждаясь беседой. В отличие от самого посадника, которому, чтобы сохранить вежливый тон, приходилось прилагать усилия.

– Молодец, Гришка, – похвалил он. – Хорошо службу несёшь! Обязательно тебя отмечу, когда… э, когда нового голову стражи назначу. – Тимофей увесисто хлопнул улыбающегося парня по плечу, отчего тот едва не упал.

Антон прыснул, но промолчал.

– Я, Гриша, вот зачем пришёл, – Тимофей внезапно стал серьёзен. – Есть у вас в темнице пара узников. Мать и сын. Слыхал о таких?

– Конечно! Это княги… – начал было бойко отвечать стражник.

– Что ты, что ты! – посадник снова положил ладонь ему на плечо и, наклонившись, прошептал: – Не кричи. Дело важное. Государственное.

Округлив глаза, парень внимательно заглянул в лицо главы города, всем видом показывая, что понял серьёзность момента. Сдвинул брови и закивал. Очень уж не хотелось ему, чтобы такой человек посчитал его легкомысленным.

– Уяснил?

Гришка сглотнул и снова кивнул.

– Хорошо, говори, – разрешил Тимофей. – Только тихо.

– На втором этаже, в правом крыле, – зашептал молодой стражник. – Княгиня Рогнеда с княжичем Дмитрием. На днях привели, для сохранности. Рядом с ними никого не сажали, пусто. Кормят хорошо, из княжеских палат четырежды в день снедь приносят. Одеяла опять же, чтоб согреться. День назад даже сам князь Роговолд приходил, справлялся о здоровье.

– Добре, вижу, ты в курсе. Так вот – пришёл я с вестью к княгине. Важной. Государственной! Требуется нам – мне и помощнику моему – навестить её и обо всём рассказать.

Гришка замялся.

– Старший смены пущать никого не велел, – негромко, почти шёпотом сообщил он.

Тимофей вздохнул, покачав головой.

– Сказали же тебе, государственное дело! – вынырнув из-за широкой спины посадника, бросил стражнику Антон.

– А ну помолчи! – осадил его хозяин.

Гришка испуганно переводил взгляд с главы города на его подручного. Тимофей спокойно продолжил:

– Послушай, кто в Радограде главный?

– К-князь, – запинаясь, ответил караульный.

– А после князя кто?

– П-посадник.

– Хорошо. А посадник в городе кто?

– Ты? – будто сомневаясь, то ли ответил, то ли спросил Гришка.

– Правильно, молодец. Я! Потому и твой старший смены, и ты, и даже голова всей радоградской стражи мне должны подчиняться. Понятно?

– П-понятно, – неуверенно согласился Гришка.

– Вот и подчиняйся, раз должен. Давай ключи!

– Может, я лучше провожу вас?

– А вот этого не нужно, Григорий! – покачал головой посадник. – Ты один тут, тебе службу нести нужно! Не приведи Владыка, случится чего! Мы сами всё, что нужно, найдём. Давай ключ.

Парень, немного замешкавшись, нерешительно снял с пояса связку. Затем, отстегнув один из ключей, протянул его Тимофею. Кусочек тёмного металла исчез в широкой ладони посадника.

– Вот и молодец! Если спросит кто – не говори, что мы пришли. Сам знаешь, раз дело государственной важности – тайну соблюдать требуется, – подняв указательный палец вверх, добавил посадник.

Гришка поднял брови и понимающе закивал, открыв рот. Тимофей махнул рукой. Антон последовал за ним внутрь темницы.

***

Темница появилась в Радограде с приходом Изяслава. Жившие тут до него племена по своей дикости считали, что у них нет потребности в подобном месте. Согласно их обычаям, если кто-то учинил злодеяние, – должен ответить той же монетой. Раз обокрал кого – отдай похищенное или отработай. Коли покалечил – пускай жертва таким же образом ответит обидчику. А ежели дошло до душегубства – то убийца и сам должен был попрощаться с жизнью. Простые, бесхитростные правила, понятные каждому. Сделанное тобой зло к тебе и вернётся.

Но просвещённый правитель принёс из Северных земель законы более изощрённые. Он знал, что не всегда нужно наказывать именно того, кто на самом деле является преступником. А некоторых людей, даже не имеющих за собой никакой вины, для острастки неплохо бы и подержать взаперти, коли государь так решил. Для того чтобы была у них возможность пересмотреть своё отношение к князю. Потому, в мудрости своей, вместе с укреплениями детинца приказал Завоеватель возвести и тюрьму.

Построили её на южной оконечности Радоградского острова. Здесь внешняя стена расширялась, достигая десяти саженей в толщину. А всё потому, что она была не просто ограждением. Прямо там, внутри её холодной каменной утробы, находились маленькие комнатки, тесные, по большей части не имевшие окон, но зато оснащённые тяжёлыми, обитыми железом дверями.

Тюрьма имела три уровня.

Нижний, или подвал, был самым мрачным. Неведомым образом поднимавшаяся вверх по камням речная влага не застывала тут даже зимой, и воздух в камерах был таким тяжёлым, что никто из узников не выдерживал в них более двух месяцев. Даже самые здоровые и молодые начинали хиреть и вскоре после закрытия за ними дверей отправлялись к Владыке. Потому в подвал сажали только самых отпетых душегубов и смутьянов столицы.

Над нижним уровнем располагался средний. Идущий вровень с землёй, он был гораздо суше подвала. Люди здесь умирали не так часто, а обставлены камеры были несравненно лучше. Тут имелись даже деревянные топчаны для сна – твёрдые и неудобные. Но всё-таки это было гораздо лучше, чем то, что могли себе позволить сидельцы в подвале – сон на каменном полу, покрытом жидким слоем мокрой соломы.

На среднем уровне содержали мелких мошенников, воришек и пропустивших всякие сроки должников.

Верхний уровень был устроен специально для людей обеспеченных – важных бояр и зажиточных купцов. Камеры – правильнее даже было бы назвать их комнатами – имели хоть и скудные, но всё-таки очевидные удобства. Тут стояли полноценные кровати. У заключённых не было нужды гадить под себя – в полу имелись отверстия с жёлобом, выходящим на противоположную сторону крепости, к реке, и служившие нужниками. В стенах были искусно вырезанные косые окна, которые хоть и не позволяли взглянуть на Радонь, но наполняли камеру естественным светом и, если изловчиться и прислонить голову к кладке определённым образом, – можно было даже разглядеть бегущие над Радоградом облака.

Именно туда, на второй этаж, и направлялся Тимофей.

– Доводилось тут бывать? – не оборачиваясь, на ходу спросил он, широко шагая по каменному полу в направлении лестницы.

Антон поёжился.

– Нет, мне не доводилось. А вот дружок мой попал однажды. В подвал угодил. На месяц хватило. Помер – и оттуда прямиком в реку со стены!

– Что ж он такого сделал, что его в подвал определили?

– Да зарезал троих стражников ножом. Они ему воровать на рынке помешали, хотели краденое изъять. А он, между прочим, человек честный, своим ремеслом кормится. Что ему еще оставалось делать?

– А кто ж он по ремеслу? – не понял Тимофей.

– Как кто? – искренне удивился Антон. – Вор, кто ж ещё!

Посадник, покачав головой, хмыкнул, удивлённый простотой помощника.

Во внешней стене коридора, противоположной дверям в камеры, имелись окна наружу, внутрь детинца, сквозь которые струился тусклый свет. Однако помещение всё равно казалось тёмным и давящим. Воздух здесь был тяжёлым, наполненным сыростью. Дышать было непросто. Несмотря на царивший внутри холод, на лбу посадника вскоре проступила испарина.

Поднявшись по высоким, грубо вырезанным каменным ступеням, он направился в правое крыло тюрьмы. Антон тенью следовал за ним. Шаг за шагом они преодолевали коридор пока, наконец, не достигли крайней камеры.

– Пришли, – возвестил Тимофей, остановившись перед дверью. – Я зайду, а ты пока тут подожди. Внутрь никого не впускать! Как позову – войди.

– Добре, – отозвался мужчина, прислонившись спиной к стене. – Стоять – не работать!

Глава столицы, лязгнув ключами, со скрипом отпер дверь. Заглянув внутрь, он удостоверился, что попал в нужную камеру, и боком – проём был слишком узок для его могучей фигуры – втиснулся в помещение.

Комнатка была обставлена скудно, но всё необходимое для длительного пребывания в ней имелось.

У противоположной от входа стены находился простой, но ладно сбитый деревянный стол со стульями под ним. На этом столе виднелись остатки трапезы. Вдоль обеих стен располагались кровати, укрытые тёплыми шкурами. В дальнем углу в небольшом очаге потрескивали поленья. Грубая каменная кладка была задрапирована ткаными гобеленами с изображением Радограда. Очевидно, для создания уюта. Роговолд действительно постарался, чтобы княгиня с сыном чувствовали себя как можно удобнее в этом печальном месте.

Рогнеда с Дмитрием стояли на коленях перед небольшой фигуркой Владыки. Услышав скрип двери, княгиня резко обернулась и несколько мгновений пыталась рассмотреть вошедшего.

– Тимофей! – наконец, воскликнула она, вскочив. – Великий Зарог! Как ты попал сюда?

Быстрым шагом, почти бегом, она подбежала к посаднику и обняла его. Мужчина посмотрел на неё сверху вниз. Заплетённые в тугую косу волосы Рогнеды ещё сильнее поседели за последние недели.

– Здоровы будьте, дядя Тимофей, – тихо поздоровался Дмитрий.

– Здравствуйте, здравствуйте! – с улыбкой пробасил посадник, вытирая взмокший лоб. – Ну и далеко ж вас запрятали! Еле дошёл.

– Садись, садись, – княгиня учтиво указала на кровать. – У нас тут хоть и небогато, но сесть есть где.

Кряхтя, будто старик, мужчина тяжело опустился на разостланные шкуры. Ложе жалобно заскрипело под его весом.

– Может, напиться желаешь? – предложила женщина, сев напротив. – У нас целый кувшин. Воды вдоволь. Роговолд, будь он неладен, позаботился.

– Нет, светлая княгиня, не надо. Не хочу.

Дмитрий, поднявшись, аккуратно перенёс фигурку Зарога на стол, смахнув рукавом с него крошки, оставшиеся после заутрока. Затем медленно подошёл к кровати и сел рядом с матерью, прислонившись к ней русой головой. Рогнеда улыбнулась и обняла сына.

Оба они посмотрели на гостя.

– Ну, как вам тут? – Тимофей оглядел камеру. – Тесновато, небось? После княжеских-то хором.

– Да, заперли. Якобы для нашей же безопасности, – согласилась княгиня. – Места мало и делать здесь нечего. Только есть, спать и молиться. Не слишком весело, но хоть что-то, – грустно улыбнувшись, добавила она.

Посадник посмотрел на улыбку Рогнеды. Ему всегда нравилось, как она улыбается. Мягко, нежно. Искренне. Будто эта улыбка предназначена только тебе, и никто другой не увидит её такой, какой видишь ты.

«Красивая всё-таки баба», – подумал он.

– Кроме того, – продолжила она, – Роговолд заявил, что опасается, как бы нам не причинили вреда. И что тут мы под защитой. Якобы скоро опасность минует, и мы вернёмся в палаты. Так ведь он сказал, Дима?

Рогнеда нежно посмотрела на сына. Не ответив, княжич молча улыбнулся, не сводя глаз с Тимофея.

– Это правда, – согласился посадник. – Охрана тут ого-го! Надёжная. Никакой злодей не прошмыгнёт.

Почесав покрытую бородой щёку, он задумчиво добавил:

– А я ведь, княгиня, прибыл к тебе с вестями.

– С вестями? Что за вести? Надеюсь, хорошие?

– Нуууу… – протянул мужчина, отводя взгляд в сторону. – Не сказал бы. Не знаю даже, с чего и начать.

Рогнеда нахмурилась. Её красивые, яркие, как у молодой девушки, зелёные глаза блеснули, отражая дрожащий свет очага.

– Ты меня пугаешь. Ну же, говори!

– Как ты знаешь, твой муж, князь Юрий, скончался, – помявшись, начал Тимофей. – А Олег и Ярополк сгинули в Ханатаре.

– Знаю, – печально подтвердила женщина. – Владыка послал нашему роду множество испытаний.

– Да. Послал. Так вот… Затем Владимир, твой сын, начал распрю с Роговолдом и осадил Радоград. Это ведь тебе тоже известно, верно?

– Да, известно, – кивнула она, приложив ладонь к груди. – Ну не томи, я сейчас чувств лишусь. Что случилось?

– Да говорю я, говорю! Так вот, Роговолд-то из города сбежал.

– Как сбежал? – охнула Рогнеда.

– Да вот так. Взял и сбежал! Через малые ворота вышел – и был таков!

Княгиня недоумённо покачала головой.

– И что это значит? Конец осаде? Мой сын вошёл в столицу? Почему тогда он сам не пришёл?

Внезапно лицо её прояснилось, и Рогнеда, широко улыбнувшись, радостно воскликнула:

– Аааа! Я поняла! Ты пришёл забрать нас и проводить в палаты, к Владимиру!

Тимофей тяжело вздохнул, опустив взгляд на сложенные на коленях ладони.

– Не совсем так.

– Тогда что же? – не поняла Рогнеда.

– Видишь ли, Роговолд, шельмец, злодеяние учинил перед бегством, – снова вздохнул посадник. – Убийцу послал в стан твоего сына.

Рогнеда вскрикнула, прижав ладонь ко рту.

– Ты хочешь сказать… – прошептала она.

– Да, – тряхнув густой бородой, скорбно подтвердил Тимофей. – Владимир, твой второй сын, убит.

Княжна обняла молчащего Дмитрия и, уткнувшись лицом в его длинные, до подбородка, волосы, тихо заплакала.

– Владимир… Сынок мой, – услышал посадник её тихий шепот. – За что Владыка так жесток к нам…

Гость поёрзал на кровати.

– Расскажи мне, как умер мой сын!

Полными слёз глазами Рогнеда посмотрела на мужчину. Заплаканные, они казались ещё ярче, ещё прекраснее. Будто светились таинственной, колдовской зеленью.

«Красивая всё-таки баба», – мысленно повторил посадник.

– Я не знаю, княгиня, – развёл он руками. – Зарезали, наверно. Или удушили. Или ещё что. Не важно это. Важно-то совсем другое.

– Что же? – дрожащим голосом спросила несчастная женщина.

– А то, что род ваш пресёкся, – натянув печальную маску, произнёс Тимофей. – Все наследники Речного престола, Юрия сыновья, мертвы.

Поглядев в глаза Дмитрия, он горестно покачал головой.

– Династии вашей конец пришёл! Всё, откняжили!

Рогнеда опешила. Подняв свои густые, изящно изогнутые брови, она перевела взгляд с мужчины на притихшего сына и обратно.

– Как это? Тимофей, милый друг, али не видишь ты? – она указала на сидящего рядом юношу. – Вот, княжич Радонский. Сын и наследник Юрия. Не всех его детей забрал Владыка!

Тимофей печально вздохнул.

– Всех, матушка. Всех. Роговолд, душегуб этот, будь он проклят, не просто ведь бежал. Он, когда ноги уносил, злобы исполнившись, убил безвинно и Дмитрия, – посадник кивнул на вытаращенного глаза мальчика, – и мать его, княгиню Рогнеду. Весь род выкосил, как серпом прошёлся!

Закончив, он печально поглядел на потерявшую дар речи женщину.

– Что он говорит такое, матушка? – тихо спросил Дмитрий.

– Не знаю, – малахитовые глаза Рогнеды грозно блеснули, она сильнее прижала к себе сына. – Тимофей Игоревич, о чём таком ты толкуешь? Что за бессмыслица? Потрудись объясниться!

В один миг скорбная маска слетела с лица посадника. Роль была сыграна – дальше притворяться было уже и бессмысленно, и неинтересно. Забава кончилась. Расплывшись в улыбке, он встал, нависнув над княгиней.

– А нечего тут объяснять, – весело воскликнул он. – Мертвы вы! И ты, и щенок твой юродивый! – посадник ткнул пальцем в княжича. – Как и все остальные дети твои – мертвы. Всё, конец!

Он насмешливо развёл руками, с наслаждением глядя на то, как вытянулось лицо женщины.

– Да что ты несёшь! – закричала княгиня, поднявшись. – Я вдова князя, мой сын – наследник Речного престола! Как ты смеешь…

Тимофей грубо толкнул Рогнеду в грудь. Она навзничь упала обратно на кровать. Дмитрий, подскочив, ринулся к столу и, схватив фигурку Зарога, крепко обнял её двумя руками.

– Ты, тварь, горло-то не дери! – ядовито процедил посадник. – Не жена ты боле, а вымесок твой – никакой не наследник! Новая династия в Радонии будет! А живы вы последние несколько минут только ради забавы моей. Но веселье подошло к концу, а значит – и жизнь ваша тоже.

Обернувшись, он приоткрыл обитую железом дверь.

– Антон, ну-ка зайди!

Коротко скрипнув, открылась створка. Внутрь, осторожно оглядываясь, неторопливо вошёл черноволосый подручный.

– Звали, Тимофей Игоревич?

– Да. Давай этих двоих, – посадник пальцем указал на Рогнеду и Дмитрия. – Убей – и на сегодня всё, можешь отдыхать.

Антон опасливо покосился на широкоплечего княжича.

– Об этом не переживай, – Тимофей махнул рукой, заметив настороженный взгляд подручного. – Он недоумок, хуже телёнка. Режь, не бойся.

– И бабу тоже?

– Да, и бабу тоже.

Убийца, облизав губы, внимательно посмотрел на княгиню.

– Жалко. Хорошая баба.

Тимофей, задумавшись на мгновение, проговорил:

– Ладно. Ты сегодня хорошо поработал. Заслужил награду. Щенка этого прирежь, а её – можешь попользовать. Но только потом тоже прирежь! Понял?

Антон расплылся в хищной улыбке. Рогнеда сползла с кровати и с перекошенным от ужаса лицом, плача, подбежала к сыну, обняв его сзади.

– Пооонял, – причмокивая, протянул убийца. – Вот уж спасибо за подарок! Век не забуду. Трахать княгиню мне ещё не доводилось!

Тимофей, хлопнув его по плечу, бодро произнёс:

– Ну ладно, давай, заканчивай тут. А я пойду, дел невпроворот. Да вот ещё что: олуха этого на входе, как его… – посадник на мгновение нахмурил брови, вспоминая, – Гришку, тоже кончи. Не надо, чтобы меня тут кто-то видел.

– Добре, сделаю, – не отводя немигающих глаз от дрожащей всем телом женщины, кивнул Антон.

Развернувшись, не глядя на Рогнеду, Тимофей отворил дверь. Женщина, изо всех сил прижимая к себе сына, истошно завопила:

– На помощь! Помогите кто-нибудь!

– Нет тут никого, – уходя, услышал посадник леденящий сердце голос Антона. – Только вы да я.

Княгиня продолжала отчаянно кричать. Посадник с глухим стуком захлопнул за спиной дверь.

Глава 6. Явление государя

– Посему предлагаю начать наше заседание в новом составе. Садитесь, в ногах-то правды нет!

Деревянные ножки кресел заскрипели, и собравшиеся в думском зале Радограда сели за стол. Молча, они устремили внимательные взгляды на сидящего во главе Тимофея.

– Давайте посмотрим друг на друга! – посадник обвёл ладонью присутствующих. – Сегодня здесь новые люди! К нашему общему сожалению, несколько бояр погибли в результате утренних беспорядков. Что ж, видать, была на них какая-то вина перед Зарогом! – под смешок Антона добавил он. – Как бы там ни было, Дума осиротела, а Речной, Дозволительный и Законный наместы остались без своих голов. Нужно что-то с этим делать!

Присутствующие переглянулись. Из людей, ранее заседавших в боярском совете, остались только двое – Трогунов и Туманский, который сидел, уставившись в стол, не желая ни смотреть на кого-либо, ни говорить. Его лицо украшали синяки и ссадины – следы недавней стычки с Тимофеем.

– В другой раз, конечно, этим должен был бы заняться князь, – продолжил Первый наместник, выдержав паузу. – Но, как вы уже знаете, Роговолд бежал, позорно оставив город на разграбление безумной толпе. Что сказать? Трус и есть трус!

С надменным видом он развёл руки в стороны и скорчил рожу, показывая, как презирает малодушный поступок государя.

– Все мы понимаем, что так оставлять дела нельзя. Правителя нет, и заменить его некем – потомок Юрия, его законный наследник, Владимир, погиб от руки убийцы. Потому, для пользы дела я, как посадник Радограда и Первый наместник, беру бремя власти на себя. Тяжело, конечно, но кто-то ведь должен! Есть ли возражения?

В комнате висела напряжённая тишина. Колючим взглядом Тимофей окинул каждого сидящего за столом, задержавшись на Остапе. Он по-прежнему сверлил взглядом столешницу, не поднимая головы.

Другие бояре тоже не издали ни звука. Никто не стал возражать против предложения. В глазах посадника мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

– Тогда решено! – хлопнув в ладоши, воскликнул он. – Раз уж так вышло, что вся тяжесть власти лежит на моих плечах, оглашу, кто за что теперь будет отвечать в моём… эм… нашем княжестве. Антон, – посадник, не поворачиваясь, указал пальцем себе за плечо, – с сего дня руководит всей городской стражей, а также является членом Думы. Только благодаря ему, новому командующему, удалось остановить смуту в городе и спасти людей и имущество! Такой решительный, смелый и самоотверженный человек просто необходим в совете!

Из-за кресла Тимофея вышел Антон, облачённый в вышитый серебром форменный плащ радоградской стражи. Широко улыбнувшись, он картинно поклонился сидящим, расставив руки в стороны. Его движения были плавными, почти танцевальными, а глаза сияли озорством.

– Уж теперь ни о чём не переживайте, славные бояре! – с лёгкой усмешкой сказал он. – Уж я-то за вами присмотрю! И за добром вашим тоже!

Покрасовавшись, он вернулся на своё место – за спину посадника. Тимофей, неодобрительно наблюдающий за его выходкой, продолжил, поджав губы:

– Также я принял решение пригласить в Думу трёх новых членов. Те назначения, что произвёл Роговолд, я отменяю – вероятно, он привёл в совет преступников, таких же, как и он сам. А такие нам здесь не нужны! Посему рад приветствовать в наших рядах Олега Скорбского, Вячеслава Опольского и Захара Месницкого.

Тимофей улыбнулся мужчинам, сидящим слева от него, и добавил:

– Жалую им Речной, Дозволительный и Законный наместы соответственно. В зале пока нет их гербов, – посадник указал на висящие над думским столом полотнища, – но вскоре уважаемые бояре их нам предоставят.

– Могу посоветовать хорошего художника! – подал голос Трогунов. – Трофимом звать. Живёт в посаде, рядом с Торговой улицей. Хороший малый, хоть и слепой на один глаз. Он мне нарисовал герб, нарисует и вам. Недорого!

Скорбский, Опольский и Месницкий довольно заулыбались. Вышедшие из купцов, на троих они владели едва ли не всеми питейными и публичными домами Радограда. Знатность их родов не шла ни в какое сравнение с древними боярскими фамилиями, такими как Залуцкие или Стегловитые. Вряд ли хоть кто-то из них смог бы назвать своих предков хотя бы в третьем колене. История скрыла имена этих мелких лавочников и кабатчиков. В иное время они не могли и мечтать о том, чтобы возглавить государственные наместы. Но, благодаря внезапному приглашению столичного главы, невозможное стало реальностью.

– Если возражений нет – хорошо! – Тимофей Игоревич кивком поздравил новых вельмож с назначениями. – Большое дело мы с вами сделали! Но сегодня я собрал вас не только по этому вопросу. Как я сказал ранее, княжество наше осиротело.

Он нарочито тяжело вздохнул, на крупном лице появилась тень. Губы посадника скорбно сжались, демонстрируя глубокое сожаление.

– Род Изяславовичей пресёкся, – печально продолжил он. – И, как тело не может жить без головы, так и страна не может быть без государя.

Он снова окинул собравшихся пристальным взглядом.

– Посему нам, Думе Радограда, нужно выбрать нового правителя.

– Разве пресёкся? – внезапно задал вопрос Туманский, подняв глаза. – Остался княжич Дмитрий. Ему и надлежит взойти на Речной престол.

Тимофей недовольно поджал губы. Остап снова проявлял упрямство, не желая образумиться. То, что недавно случилось с ним, не послужило непутёвому боярину уроком. Это означало лишь одно: скоро ему, посаднику, придётся принять в его отношении более решительные меры. Туманский должен отправиться вслед за дочерью.

– Да, это… – пронзая тестя взглядом, медленно проговорил Тимофей. – К сожалению, княжич и его мать, княгиня Рогнеда, погибли. Роговолд умертвил их перед бегством из города.

Ропот прошёл по думскому залу. Бояре, поразившись вероломству северянина, с негодованием качали головами, обмениваясь взглядами, полными тревоги и недоумения.

– Зачем ему убивать их, сбегая из города? – с сомнением спросил Остап. – Какой в этом смысл? Что он получит от этого?

Лицо Тимофея начало наливаться кровью. Он с неприкрытой ненавистью поглядел на Туманского.

– Откуда мне знать? – сквозь зубы процедил он. – Он душегуб. Слышали, как его прозвали в городе? Разоритель рода! Не просто так, наверное! Злоба, видать, охватила его – вот и велел убить Дмитрия! Все знают, что Роговолд ненавидел своего брата и его отпрысков!

– И где же их тела?

В зале повисло молчание. Посадник нехотя обернулся на рассматривающего свои ногти Антона. Новый голова городской стражи не сразу заметил обращённые на него взгляды вельмож.

– Антон! – с раздражением позвал его Тимофей.

– А? Чего? – поднял тот глаза.

– Уважаемый Остап Михайлович интересуется, где тела княгини Рогнеды и княжича Дмитрия?

Черноволосый на мгновение растерялся, его глаза забегали.

– Я… Они… э… наверное, остались в камере, – замявшись, ответил он. – Как зарезали – так и лежат. Куда их было девать?

– Ну вот, – выслушав подручного, развёл руками посадник. – Что я говорил? Настоящий подлец! Зарезал племянника и невестку – и бросил гнить! Не удивлюсь, если он своей рукой и убил их!

Бояре неодобрительно качали головами. Действительно, так поступить со своими родичами мог только человек, разум которого был затуманен чёрным колдовством.

– Но все вы должны понимать: если бы они и были живы, – раздражённо продолжил Тимофей, – Дмитрий не был способен княжить! Своим правлением он навлёк бы на нас ещё большие беды! Мальчик был юродивым, он не видел вокруг себя ничего. Всё, что его интересовало, – это бесконечные молитвы! Если бы государем стал он – в Радограде не осталось бы ни одного публичного дома! Ни одного кабака! Этого вы хотите? Скорбский, Опольский, отвечайте!

– Нет, Тимофей Игоревич. Это поставило бы нас на грань бедности.

– Тогда будьте благодарны! – хлопнув ладонью по столу, воскликнул Первый наместник. – Я уберёг вас от его княжения, а вы…

Он внезапно замолчал. Посадник осознал, что, разгорячившись, выдал больше, чем следовало. Мужчина окинул присутствующих быстрым взглядом, надеясь, что никто не понял сути сказанного им. Но Туманский не упустил ни единого слова. Нахмурившись, он медленно наклонился вперёд. Над столом повисло напряжение, тяжёлое и густое, словно утренний туман.

– Это не Роговолд! – ядовито прошептал он. – Это ты!

– Что я? – зло переспросил посадник, отводя глаза в сторону.

– Это ты убил их! – воскликнул Остап, указав на столичного главу пальцем. – Вот с ним, новым головой городской стражи, и убил!

Лицо Тимофея Игоревича налилось красным, став похожим на спелую вишню. Казалось, ещё немного – и он лопнет от охватившей его ярости. Положив подрагивающие ладони на стол, он тяжело задышал, не сводя взгляда с Туманского.

– Может, зарезать его прямо сейчас? – наклонившись, шепнул на ухо посаднику Антон.

Тимофей задумался на мгновение, но тут же отрицательно покачал головой. Усилием воли взяв себя в руки, он проговорил голосом, напоминающим низкий, далёкий раскат грома:

– Остап Михайлович, судя по всему, ещё не оправился после потери дочери. Не будем строго судить его за сказанное. Уверен, когда он придёт в себя, то устыдится произнесённых здесь слов.

И, обращаясь к присутствующим боярам, уже спокойнее добавил:

– Лучше вернёмся к делам. Я происхожу из древнего рода, равного Изяславовичам. Мои предки были знатными ещё в Северных землях – это всем известно. Потому предлагаю себя на княжение!

Все замерли. Тимофей продолжил:

– Вы заседаете в Думе только благодаря мне. Никто из вас не смог бы даже мечтать о такой чести, если бы не моё приглашение! Я – тот, кто открыл перед вами двери к власти и богатству. Вы все в долгу передо мной. Пришло время отдать его!

Голос посадника звучал уверенно и властно. Он окинул взглядом безвольно опущенные вниз лица.

– Назовите меня князем, и я обещаю – то, что вы имеете сейчас, померкнет перед тем, что вы получите! А откажитесь – лишитесь всего.

В зале стало тихо. Секунды тянулись одна за другой, но никто из членов совета не решался заговорить. Лишь их нервное ёрзанье на сидениях нарушало безмолвие. Устав ждать, Тимофей сделал жест рукой, и Антон, тут же выйдя из-за его спины, громко произнёс, обращаясь к членам Думы:

– Ну что, родимые, молчите? Не молчать надобно, а голосовать! А ну, кто за то, чтобы наш благодетель Тимофей Игоревич взошёл на престол – поднять руки!

Новоявленные вельможи медленно и нерешительно, один за другим, подняли ладони вверх. Всего миг – и все, кроме Туманского, проголосовали за венчание Тимофея на княжение.

– А я голосую против, хоть мой голос ничего и не значит! – вскочив, резко бросил он. – Ты, посадник, лишил нас настоящего наследника, так же как отнял у меня единственную дочь! А теперь пытаешься сесть на Речной престол, позвав в Думу своих прихвостней! – он гневно взглянул на сидящих рядом Скорбского, Опольского и Месницкого. – Я не буду помогать тебе в этом! Слишком долго я был слеп, но теперь Владыка вернул мне глаза!

Остап, не говоря ни слова, встал из-за стола. Тревожные взгляды сопровождали его, когда мужчина решительно направился к выходу. Не оборачиваясь, он покинул Думский зал. Дверь захлопнулась с громким, зловещим звуком, заставив всех вздрогнуть. Висящие над столом гербы всколыхнулись.

– Что ж, в одном он действительно прав, – пожал плечами, задумчиво проговорил Тимофей, когда эхо утихло. – Его голос действительно ничего не значит. А скоро и вовсе затихнет.

Посадник встал из-за стола и, улыбнувшись, обвёл покорную Думу взглядом:

– Благодарю вас за принятое решение. Тянуть не будем. Венчание на престол будет назначено в ближайшее время.

– А что с осадой? – спросил Трогунов. – Хорошо бы снять её!

– Да, – добавил Опольский тонким, визгливым голосом. – Возведение на престол новой династии – дело сложное. Народу будет проще это принять, если случится какое-нибудь хорошее событие. Для измученных голодом и жаждой людей открытие ворот будет настоящим благословением!

– Я согласен с вами, – подумав, кивнул Тимофей Игоревич. – Завтра же пошлю вестников в лагерь Владимира. Мы, Дума, – единственная законная власть, оставшаяся в княжестве, и потому войску следует принять нашу сторону и освободить путь в город.

Бояре за столом подобострастно закивали, выражая своё согласие с посадником. Не произнося больше ни слова, глава совета в сопровождении ухмыляющегося Антона покинул зал.

***

– Прямо тут и втыкай! Вот здесь должен стоять помост, а вокруг него – столбы со знамёнами. Да куда ты его попёр?!

Тимофей, с трудом сдерживая волнение, наблюдал за тем, как рабочие устанавливают на Храмовой площади высокие шесты с ярко-красными полотнищами. На каждом была выткана чёрная щука – символ новой княжеской династии, которую он собирался основать.

Посадник нервничал. Он представлял себе этот день бесчисленное количество раз, и теперь всё должно было пройти идеально.

Следующий за Тимофеем по пятам Антон, посмеиваясь, наблюдал, как хозяин, важный и суровый, лично руководил подготовкой к венчанию, покрикивая на рабочих и указывая им, где и как размещать украшения. Его громкий, низкий голос разносился над площадью, и даже издалека было видно, как внимательно он следит за каждым шагом испуганных зодчих.

Было очевидно, что для Тимофея это событие было не просто важным, а судьбоносным. Вся его жизнь была подчинена одной цели, и теперь, когда до её достижения оставалось совсем немного времени, он был полностью поглощён происходящим. Все его предки – отец, дед и многочисленные прадеды – без сомнения, гордились бы им.

Многоголосый гул и непрекращающийся стук молотков наполняли детинец. Десятки мужиков с жердями, досками и свёртками ткани суетились, устало передвигая тощие ноги.

Пространство у Великого храма постепенно преображалось. Ещё до восхода солнца глава столицы вышел сюда, чтобы лично проконтролировать все детали. Теперь же, спустя несколько часов напряжённой работы, площадь выглядела совершенно иначе. Повсюду – и в её центре, и между сгоревших остовов боярских изб, и на стенах внутренней крепости – развевались бесчисленные красные знамёна. Издалека казалось, будто детинец снова охвачен ярким пламенем – настолько много их было.

В центре, развёрнутый к Великому Храму, возвышался огромный деревянный помост, украшенный резными узорами и всё теми же вездесущими гербами с изображением зубастой щуки.

– А не боишься, что народ не примет нового князя? – ехидно спросил Антон. – Сам же приучил их – коли правитель не по душе, гнать его в шею!

– А мне плевать, как примет народ! – прорычал Тимофей. – Других претендентов нет! Пусть хоть всех в городе, до единого, придётся вырезать – плевать. Престол мой!

Мужчина скользнул взглядом по городской страже, выстраивающейся вокруг сцены. Он распорядился собрать всех, кто мог держать в руках оружие, и теперь они, повинуясь приказам сотников, окружали площадь плотной стеной копий. Если что-то пойдёт не так, посадник без колебаний отдаст приказ сурово наказать любого, кто осмелится омрачить столь важный для него день. От народного гнева он был надёжно защищён, а других препятствий к венчанию перед ним не осталось.

Едва открыв глаза, он перестраховался и отправил посольство в стан Владимира. Пока – от лица Первого наместника, не государя.В написанном им письме Тимофей рассказал, что Роговолд, подлый захватчик, бежал. Упомянул, как ему жаль, что род Изяславовичей так тяжело пострадал от его рук. Но никуда не деться – государство должно жить дальше. Всем тысячникам за преданность невинно убиенному Владимиру он пообещал награду – места в Думе, а сотникам – богатые дары и дома в Радоградском детинце, где после пожара появилось много свободного места. Так Первый наместник стремился задобрить воинов и склонить их на свою сторону.

– Да я тебя сейчас надвое разорву! – закричал посадник, увидев, как один из рабочих, поскользнувшись, уронил его знамя в грязь. – Ты, олух, знаешь, сколько оно стоит? Если я тебя продам в рабство в Ханатар – то и сотой части не возмещу!

Антон громко расхохотался, глядя, как испуганный мужик побелел от страха и в три погибели согнулся перед его хозяином.

– Я… Прости… – начал было оправдываться он.

Разъярённый Тимофей уже было хотел отвесить незадачливому работнику увесистую затрещину, проучив его, как вдруг над городской стеной раздался пронзительный звук горна. Антон тут же перестал смеяться, а его Тимофей, замерев, остановился в шаге от провинившегося работяги.

Через мгновение горн прозвучал снова. Так же, как и в первый раз, он начался с низких, гудящих нот, напоминающих ворчание приближающейся бури. Затем, словно птица, стремящаяся к небесам, звук резко поднимался вверх, становясь всё выше и выше, чтобы оборваться в самый торжественный момент. Все, кто был на Храмовой площади, тут же бросили свои дела и подняли головы.

– Что это? – озадаченно спросил Антон.

– Это сигнал, – растерянно ответил Тимофей, прислушиваясь. – Так стража обычно приветствует…

Лицо мужчины вдруг изменилось. Рот его приоткрылся, а густые брови медленно поползли вверх. Забыв обо всём, он бегом устремился через весь детинец к внешней городской стене.

– Хозяин! – воскликнул едва успевающий за ним Антон. – Ты куда?

Но посадник не слышал своего подручного. Его тяжёлая меховая шапка упала с головы, однако, он не заметил и этого. Будто вихрь, мужчина пронёсся по площади и, добравшись до лестницы, ведущей на укрепления, быстро поднялся по ней, растолкав несущих службу дозорных.

Подойдя к парапету, Первый наместник вперил напряжённый взор вдаль, в сторону Нижнего пятака. Несколько мгновений он стоял молча, сдвинув брови. Вдруг из его груди вырвался жалобный стон, полный отчаяния.

Антон остановился, не понимая, что происходит. Посадник словно увидел что-то ужасное, что-то, что потрясло его до глубины души. Его руки дрожали, а дыхание стало прерывистым.

Черноволосый подошёл ближе, стараясь понять, что же так сильно взволновало хозяина, и поглядел со стены в том же направлении. Там, отделившись от осадного лагеря, по покрытому разноцветными искрами льду, в направлении Бирюзовых ворот двигалась многолюдная процессия с поднятыми бирюзовыми княжескими знамёнами.

– Что… – не отводя глаз от вереницы всадников, спросил Антон, – что случилось?

– Всё пропало, – донёсся до него едва слышный ответ.

– Кто это?

– Это Владимир, – тихо пробормотал Тимофей, его голос дрожал. – Роговолд ошибся. Княжич жив.

Посадник тяжело выдохнул и опёрся о каменный парапет, словно ноги перестали его слушаться. Он медленно поднял взгляд на серебряные маковки башен детинца, отливающие холодным, серым блеском. Казалось, мужчина был готов заплакать.

Антон впервые видел своего обычно деятельного хозяина таким раздавленным. Некоторое время они стояли в тишине, нарушаемой лишь шумом ветра, треплющего их плащи.

– Пусть с Храмовой площади уберут все мои знамёна. Прямо сейчас, – наконец, взяв себя в руки, процедил Тимофей сквозь зубы. – Распорядись опустить платформы для князя. И собери всех бояр у Бирюзовых ворот.

– Зачем?

– Чтобы вручить ключ от города, – искоса поглядев на подручного, мрачно ответил посадник.

От удивления Антон приоткрыл рот.

– Давай соберём пару десятков молодцов, – произнёс он, вскинув руки вверх, – впустим их в город и перережем, как только войдут!

– Ты что, из ума выжил? – рявкнул Тимофей. – На глазах у людей подло убить чудом спасшегося законного князя? Кто после этого станет меня слушать? Да мне под ноги будут плевать! С таким же успехом можно прямо сейчас броситься со стены. А ну давай, бегом, собирай знать, да про знамёна не забудь!

Почесав взмокший после бега затылок, Антон хмуро направился вниз по лестнице.

Глава 7. Ночь над Степью

– Тащите скорее, пока никто не глядит!

Емелька помахал рукой Ростиславу и Федьке, которые, прижимаясь к стенам и стараясь оставаться незаметными, волокли тяжёлый холщовый мешок.

Федька, согнувшись, кряхтел и с трудом переставлял ноги. Долгие годы пьянства давали о себе знать: любая ноша была для него неподъёмной. Однако рыжему Емельке, который считал себя главным в троице, нести похищенного мальчика было не по чину.

Они, крадучись, шли через крепость, стараясь держаться безлюдных закоулков. Избегали разнузданных криков, доносившихся из разрушенных башен, и дрожащего света костров, вокруг которых обычно, с наступлением ночи, собирались разбойники. Емелька, следовавший впереди, иногда замечал кого-то и подавал знак. Его сообщники затаивались, дожидаясь, пока путь снова станет свободным. Лишние любопытные взгляды были им ни к чему.

– Быстрее! Неси сюда!

Рыжий разбойник остановился у дыры в стене, ведущей в каземат крепости. Ростислав молча потянул мешок за собой, и Федька, собравшись с духом, зашагал быстрее. Аккуратно переставляя ноги, они осторожно вошли внутрь, стараясь не споткнуться и не ударить свою ношу о каменные выступы. Емелька, сверкая глазами в темноте, огляделся, дожидаясь, пока товарищи скроются в проёме. Убедившись, что никто не следит, он последовал за ними.

Вытащив откуда-то незажжённый факел, главарь извлёк из кармана огниво. Ударив кремнем о кресало, высек сноп искр. Факел вспыхнул, наполнив помещение резким, маслянистым запахом жар-дерева. Стены каземата озарились дрожащими красными бликами. Емелька поднял источник света повыше, разгоняя темень, чтобы подельники могли осмотреться.

Привыкнув к полумраку, Ростислав смог различить трёх кобыл, привязанных у дальней стены каземата.

– Откуда? – удивлённо спросил он. – Да ещё целых три!

Своих кобыл они с Федькой продали сразу же по приезду в Ротинец. Им были нужны деньги. Кормить животных было нечем, а оставлять без присмотра – нельзя: местная публика мигом уведёт.

– Одна от купца осталась, – нехотя ответил рыжий. – А двух других пришлось спереть у своих. Так что лучше не шумите, за это могут и прирезать. У нас тут такого не любят.

Ростислав с Федькой обменялись обеспокоенными взглядами. Емелька, заметив их смущение, махнул рукой:

– Да не берите в голову. Они пьяные спят. Раньше утра никто не заметит. Мы уже далеко будем, – и, указав на одно из животных, добавил: – Давайте, кидайте мальца на спину.

Федька, крякнув, с помощью товарища положил мешок на смирно стоящую пегую кобылу. Освободившись от ноши, он, тяжело дыша, вытер взмокший лоб рукавом.

– Выпить бы чего, – жалобно произнёс мужичонка.

– Потом пьянствовать будешь! – цыкнул на него главарь, зло сверкнув глазами. – Ехать надо, пока темно. Берите лошадей, я с мальчишкой поеду впереди, а вы за мной.

Он осторожно вывел пегую лошадь наружу через дыру в стене. Ростислав с рыжей вышел за ним, тревожно оглядываясь. Федька, обиженно насупившись, вёл за собой гнедую кобылу.

Оставив каземат, троица взобралась в сёдла и направилась к Ротинецким воротам, видневшимся неподалёку. Цокот копыт о каменную мостовую далеко разносился по крепости, выдавая приближение всадников.

– Эй, кто там едет в темноте? – послышался окрик стражника.

Все трое замерли как вкопанные.

– Помалкивайте! – прошипел Емелька. – Я говорить буду!

Обменявшись взглядами, сообщники кивнули. Пригрозив пальцем, рыжий отвернулся и, тронув поводья, направился к воротам. Подельники нерешительно последовали за ним.

Емелька остановился на выезде. В свете факелов, горящих у створок, его силуэт чётко вырисовывался на фоне чёрных стен, покрытых слоем гари.

Двое вооружённых копьями мужчин вышли ему навстречу. Их лица выражали насторожённость, а глаза – решимость. Красные повязки на шеях, символ принадлежности к разбойничьей страже, ярким пятном выделялись на неброской одежде.

– Что, братцы, не спится? – первым начал разговор рыжий.

Воины переглянулись.

– Емелька, ты что ли? – удивлённо спросил один из них, высокий, с чёрной окладистой бородой. – Ты куда это собрался на ночь глядя? И кто это там с тобой? Первый раз их вижу.

Федька и Ростислав сжались. В глазах их рыжего предводителя сверкнул хитрый огонёк.

– Я это, я, – усмехнувшись, подтвердил он. – А это новички, прибились ко мне. Зелёные ещё, каждого шороха боятся.

– Это этот-то зелёный? – стражник указал кончиком копья на Федьку. – Да по его лицу видно, что он пьёт дольше, чем я под Зарогом хожу! Он, скорее, синий…

– Да я не об этом, – махнул рукой Емелька. – А о том, что на деле ещё не были, удачу свою не испытали.

Стражники у ворот внимательно осмотрели поздних путников, скользнув пристальным взглядом по лицам.

– Как твоё ухо, Емелька? – с ухмылкой спросил бородатый. – Жалко, небось?

– Ничего, у меня второе есть.

– Да уж! Мишка у нас с норовом. Но зато справедливый. За то его и любим!

– Да, я сам винов…

– Куда это вы едете? – вдруг хмуро осведомился другой, молчавший до этого стражник, оборвав рыжего.

Напарник бородатого, крепкий мужик с длинными усами, свисающими вниз, и широким шрамом, пересекающим лицо наискось, выглядел не очень дружелюбно. Его пронзительные, глубоко посаженные глаза поочерёдно впивались в каждого из сообщников.

Емелька, покосившись на притихших приятелей, негромко ответил:

– А на перекрёсток дорог едем. Хотим принести жертву Черняге, покровителю нашему разбойничьему. Вот, – он указал на мешок, лежащий поперёк спины лошади. – Взяли козла. Там, на перекрёстке его и прирежем, а песок кровавый по карманам рассуем. На дело мы собираемся, а этим двум ой как удача нужна!

Главарь поднял голову и посмотрел на пасмурное, покрытое угрюмыми тучами небо. Громко втянув ноздрями прохладный воздух, он задумчиво добавил:

– Ночь что надо! Ни зги не видать. Всё как полагается по обряду.

– Да, ночка – хоть глаз коли! – согласился бородатый. – А новички твои не боятся? Чернягу-то.

Емелька, оглянувшись, окинул взглядом сообщников.

– Нет, не боятся. Я им рассказал, что делать.

– Ну ладно, езжайте тогда, – добродушно кивнул бородатый.

Однако его напарник продолжал смотреть на путников с подозрением. Подняв руку, он остановил двинувшуюся было лошадь.

– Правда? – спросил он. – Рассказал?

Усатый медленно подошёл к Ростиславу и, указав на него кончиком копья, спросил, наклонив голову набок:

– И что же ты будешь делать, когда из ночного мрака на запах крови к тебе явится Черняга? Когда своей черной, костлявой рукой проведет по загривку твоей кобылы, покрыв его инеем? Что сказал делать твой старший?

Повисла напряжённая пауза. Ростислав, растерявшись, встревоженно посмотрел на рыжего.

– Да пропусти ты их! – воскликнул бородатый. – Это ж Емелька, все его знают.

– Ну, отвечай! – поторопил усатый, не обращая внимания на слова напарника.

– Он сказал… – невнятно начал Ростислав и, не зная, что ответить, выпалил первое, что вспомнил: – Он сказал помалкивать!

На мгновение стражники замерли, а затем расхохотались. Не понимая, хорошо это или нет, Ростислав незаметно положил руку на эфес меча, но, заметив как качает головой Емелька, тут же убрал её.

– Помалкивать! – утирая выступившие слёзы, повторил усатый. – Вот это верно! Видать, и правда научил вас.

– Да! – поддакнул второй воин, бородатый. – Молчать – это первое дело. Вон, в прошлом году Матвей, ну тот, что из шайки Власа… Емелька, помнишь его?

– Д-да, – неуверенно согласился рыжий. – Что с ним?

– Поехал так же, как вы, значит, жертву принести. Так он, как явился Черняга, со страху начал Зарогу молиться! Представляешь, Зарогу! Перед Чернягой!

– И что было потом? – тихо пропищал Федька.

– А ничего. Сгинул. Один язык, которым он Владыку молил, нашли в кустах. А всё остальное пропало. Рассказывали, что кровищи там было – весь перекрёсток залит!

Ростислав почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он краем глаза посмотрел на Федьку и заметил, что тот побелел и вжался в седло. Казалось, выпивоха даже дышать перестал. В колеблющемся свете факелов напарник был похож на призрака, блуждающего в развалинах крепости со времён ханатского нашествия.

– Ладно, езжайте, – махнув рукой, разрешил усатый стражник. – Расскажете потом, как всё прошло.

– Хорошо! – откликнулся Емелька, тронув поводья. – Не мёрзните тут!

Лошади медленно, одна за другой прошли через ворота. Сообщники уже отдалились от стены Ротинца на десяток саженей, как вдруг мешок, лежащий поперёк лошади, начал дёргаться. Извиваясь, мальчик громко мычал сквозь кляп.

– Вот же сука! – зло выпалил главарь. – Очнулся!

Быстро выхватив из ножен меч, он с силой ударил рукоятью в место, где находился затылок Ярополка. Изогнувшись всем телом, княжич замер.

– Эй, Емелька! – послышался голос усатого стражника. – А ну-ка постой!

Сердце Ростислава, едущего рядом, сжалось от предчувствия беды. Замерев, он почувствовал, как по затылку забегали мурашки. Чертыхнувшись, рыжий развернул лошадь.

– Приготовьтесь, – прошептал он, обращаясь к спутникам. – Если они догадались – придётся бежать.

Натянув на лицо прежнюю ухмылку, он громко ответил на окрик:

– Чего тебе?

– Может, и нас возьмёте в шайку? А то карманы совсем уж пустые!

– Не могу. Дело-то маленькое! Нас троих уже с головой! Самим бы хватило!

Стражник со шрамом потерял интерес к разговору, махнул рукой и, неспешно пройдя через ворота, скрылся за городской стеной. Ростислав с облегчением выдохнул.

– Быстро, поехали отсюда! – отрывисто скомандовал Емелька.

Троица рысью понеслась в темноту, спускаясь со Штормовой волны вниз, к подножию утёса. Дорога была безлюдна, и топот копыт далеко разносился по окрестностям. Путники ехали молча, ветер яростно трепал полы их плащей.

Через некоторое время, удалившись на безопасное расстояние, они остановились. Вдалеке, на фоне ночного неба, виднелась угрюмая Ротинецкая твердыня. Редкие огни освещали её колоссальные укрепления, создавая впечатление, что это не крепость, а огромная гора, возникшая из ниоткуда посреди Степи.

– Ну что, как поедем? – пытаясь во мраке рассмотреть лица подельников, спросил Ростислав.

– По дороге если двинем – могут догнать, – негромко ответил Емелька. – Лучше по ней не идти.

– А может, нам схорониться на несколько дней? – пролепетал Федька.

Рыжий бросил на него раздражённый взгляд.

– Помолчал бы ты лучше, – зло процедил он. – Схорониться! Что за дурость? Ты меня что, учить вздумал?

Пьянчужка замер, ошеломлённый неприязнью в голосе Емельки. Его блеклые ресницы нервно затрепетали, выдавая охватившую его растерянность.

– Емельян, – миролюбиво вступил Ростислав, – никто не хочет тебя учить. Он просто предложил. Нет – значит, нет.

– Пусть не предлагает, коли ума не имеет!

– Впредь он будет думать, перед тем как сказать, – согласился Ростислав, многозначительно поглядев на приятеля. – Я хочу обратить ваше внимание вот на что. Погляди – на дворе весна. Тает всё. Грязь по колено. Поскачем через поле, а не по дороге – лошади начнут вязнуть, не доедем.

Емелька шумно выдохнул, глядя исподлобья, но промолчал.

– Нужно ехать по тракту, иначе никак, – продолжил мужчина. – До брода на Зыти. А там переправимся – и в Радоград. О том, что мальчишка пропал, узнают только утром. Пока крепость обыщут, пока поймут, что это мы. У нас будет преимущество в сутки. Если поспешим – не догонят.

Емелька нахмурил брови, размышляя над словами сообщника. В его глазах мелькнула тень сомнения, но главарь всё же неохотно кивнул.

Кавалькада всадников тронулась с места. На горизонте уже виднелись первые признаки разгорающейся зари.

***

– Васька, сегодня идёшь в амбар, – громко распорядился Егор, чинно шагая вдоль выстроенных в ряд невольников. – Будешь помогать тягать мешки. Понял?

Смотритель над кухонными рабочими резко остановился, сложил руки на груди и нахмурился. Его крупный живот затрясся, а кустистые брови сошлись на переносице, придавая массивной фигуре ещё более суровый и устрашающий вид. Воздух вокруг мужчины, казалось, сгустился от напряжения. Люди, стоявшие перед ним, сжались, избегая грозного взгляда.

– Васька! – рявкнул он. – Я не слышу твоего ответа!

В каменном мешке, который служил работникам домом, повисло молчание. Пленники растерянно переглядывались.

– Васька, сучий ты сын, я к тебе обращаюсь!

– А его нет! – выкрикнул кто-то с правой оконечности строя.

– Как это?

– Нет его. И утром не было!

– Да он и не ложился! – поддержал другой голос. – Топчан со вчерашнего вечера стоит прибранный.

Егор покраснел. Чёрные усы зашевелились. Казалось, ещё немного – и из его больших, похожих на листья лопуха ушей пойдёт пар.

– Обыскать всё здесь! – прокричал он, брызжа слюной и громко топая ногами. – Чтобы через пять минут приволокли этого сорванца ко мне за уши, иначе всех лишу еды! На неделю!

Повинуясь приказу, пленники забегали по каземату, пытаясь отыскать какие-то следы мальчишки. Их взгляды метались по мрачным углам, невольники заглядывали в щели между массивными камнями, из которых были сложены стены.

Руки рабочих дрожали, когда они переворачивали топчаны и разгребали кучи грязного тряпья, надеясь найти хоть что-то, что могло бы подсказать, куда исчез парень. Но всё было бесполезно.

С каждой минутой старший всё больше мрачнел. В его сердце нарастало беспокойство. Осмотрели всё, включая погреб и амбары, но Ваську так и не нашли. Наконец, тяжело вздохнув, Егор опустил плечи и, понуро склонив голову, направился к Великой башне, чтобы доложить Мишке о побеге.

– Ты чего смурной такой? – остановил его охранник у входа. – Куда собрался?

– К атаману.

– Зачем он тебе?

– Дело у меня к нему! Чего пристал? Не видишь – недосуг мне языком чесать!

Егор заведовал кухней и был неплохим человеком. Иногда он мог угостить стражников чем-нибудь съестным в течение дня, когда голод давал о себе знать. Смотритель понимал, как тяжело им стоять на холоде, особенно зимой, когда мороз сковывал всё вокруг. Поэтому с ним никто не хотел ругаться. Охранник, пожав плечами, отошёл в сторону, пропуская мужчину вперёд.

– Ладно, проходи. У себя он, со Славкой.

Егор молча вошёл в Великую башню и, пройдя через зал, служивший её основанием, начал подниматься по лестнице. Тяжело дыша, он одолевал ступень за ступенью пока, наконец, не достиг пятого уровня. Опершись о стену, мужчина остановился, чтобы перевести дух. Вытерев пот со лба, подошёл к массивной, усиленной металлическими вставками двери.

– Я к Мишке, – буркнул надсмотрщик над пленными открывшему было рот охраннику. – Дело срочное.

Он коротко постучал, аккуратно открыл створку и боком протиснулся внутрь.

Атаман, держа в руках развернутый лист бумаги, сидел за столом у самого очага. Письмо, судя по всему, было настолько интересным, что он даже не заметил вошедшего в покои Егора. Напротив него, спиной ко входу, в кресле развалился Славка, ожидая, когда Мишка закончит читать.

– Это правда, то, что тут написано? – удивлённо произнёс предводитель разбойников, не отрывая взгляда от бумаги.

– Миша, ты ведь знаешь, что я эти закорючки не понимаю. Для меня они все как одна.

Атаман укоризненно покачал головой.

– Я буду не я, если до конца лета не научу тебя читать. Такой невежда мне в помощниках не нужен.

И ткнув пальцев в письмо, уточнил:

– Матерь. Она действительно появилась в Приюте?

– Это написал наш человек с севера. Если он говорит – значит, так и есть.

– Ему можно верить?

– Да, человек надёжный.

Егору, переминающемуся с ноги на ногу, стало неудобно подслушивать чужой разговор. Подойдя чуть ближе, мужчина кашлянул, привлекая к себе внимание.

Славка удивлённо обернулся. Атаман поднял глаза и отложил письмо в сторону.

– Егор? – удивлённо произнёс он, сверкнув голубыми глазами. – Ты чего здесь делаешь?

– Я… – сбивчиво начал тот. – Прости, Мишка… Я стучал, да никто не ответил. Так и вошёл – дело-то срочное.

– Ну, говори. Какое у тебя дело? Мыши мешки с зерном прогрызли?

Славка весело хмыкнул. Егор, теребя пальцами свою мешковатую рубаху, скрывающую огромное пузо, нехотя начал:

– Мальчонка, Васька, пропал…

– Как пропал? – вскочив из-за стола, воскликнул атаман. – Когда?

– Сегодня утром заметили. Проснулись, а его нет. И топчан не тронут.

Предводитель разбойников, сопровождаемый удивлённым взглядом помощника, не понимающего почему тот так беспокоится из-за какого-то парнишки, подошёл вплотную к надсмотрщику.

– Вы его искали? – звенящим от плохо скрываемого волнения голосом спросил он.

– Да, искали, – испуганно закивал тот. – Всё облазили – и кухню, и амбары. Нигде нету.

Голубые глаза Мишки беспокойно забегали по покоям. Несколько мгновений он молчал, закусив губу, погружённый в лихорадочные раздумья. Внезапно атаман резко обернулся и посмотрел на Славку.

– Перевернуть всю крепость! – отрывисто скомандовал он. – Каждый уголок! Опросить стражу! Найти мальчика!

Поднявшись из-за стола, помощник коротко кивнул и, не теряя времени, быстрым шагом покинул помещение.

***

Над бескрайней Степью загоралась вечерняя заря. Небо, словно гигантский холст, окрасилось в оттенки алого, пурпурного и багряного.

На фоне этой грандиозной картины виднелись величественные силуэты Зубов Степи, чьи заснеженные вершины будто упирались в самое небо. Их очертания, слегка размытые в закатном мареве, казались кроваво-красными, похожими на клыки хищника, рвущего ещё тёплую плоть.

В этот момент, когда солнце медленно скрывалось за линией горизонта, тишину покоев Мишки нарушил глухой стук. Этот звук вырвал его из беспокойной задумчивости, в которой атаман пребывал последние часы, ожидая возвращения помощника.

– Входи! – с плохо скрываемым нетерпением воскликнул он.

Скрипнув дверью, показался Славка и, сделав несколько шагов, остановился посреди комнаты. Предводитель, тут же поднявшись, подошёл к нему и, заглянув прямо в глаза, спросил:

– Ну что? Нашли?

– Нет, не нашли. – огорчённо покачал головой тот. – Всё обыскали, каждый закоулок. Нигде его нет.

Тихо выругавшись, атаман шумно выдохнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Что удалось выяснить?

– Я опросил людей. Вчера вечером приметили, как Васька вышел из Великой башни. Больше его никто не видел. Но стража у ворот доложила, что ночью из крепости выехали трое.

– Кто? – резко спросил атаман, пронзив взглядом подручного.

– Емелька, – развёл руками тот. – А с ним ещё двое. Новенькие, имён не знают. Так вот, они везли с собой мешок. Сказали, что с козлом. Якобы направляются на перекрёсток дорог, жертву Черняге принести. Будто на дело собрались.

– Вот сука! – едва слышно, в сердцах процедил Мишка. – Откуда только узнал…

– Что узнал? – не понял Славка.

Предводитель разбойников зло усмехнулся и, подняв лицо, поглядел прямо в глаза помощнику.

– Двинули либо на Каменец, либо на Радоград. Больше некуда. Готовь погоню, – распорядился он. – Всем взять по две лошади, на смену. Будем скакать день и ночь, без остановки. В моём личном загоне три дюжины ханатских скакунов. Они выносливее любых наших.

Славка недоумённо поднял брови.

– Мишка, тебе-то к чему ехать? Сами догоним.

– Нет, поеду, – покачав головой, ответил тот. – Мальчик мне нужен.

Славка уже хотел было выйти из помещения и начать подготовку к погоне, но вдруг, остановившись, обернулся и поглядел на своего атамана.

– А зачем он тебе нужен-то? – негромко спросил он. – Васька этот. Парнишка как парнишка. Пропал – ну и ладно, что нам с того?

– Этот парнишка – не тот, за кого себя выдаёт, – нетерпеливо ответил Мишка, набрасывая на себя плащ. – Мы должны вернуть его. Ступай, приготовь лошадей.

Подручный ничего не понял, но, не осмелившись больше задавать вопросы, кивнул и, не задерживаясь, покинул покои.

Глава 8. Цена победы

– Жители Радограда, возрадуйтесь!

Многочисленная толпа, собравшаяся на Торговой площади, вскинув руки вверх, радостно закричала. Казалось, весь город был здесь. Мужчины, женщины и дети, подняв серые, измождённые лица, слезящимися от радости глазами, глядели на Владимира, гордо возвышающегося над ними. Князь сидел на серебристо-серой лошади, чья лоснящаяся шерсть красиво переливалась в свете тёплого весеннего дня.

– С этого дня осада окончена! – громко возвестил он.

Голос его утонул в радостном рёве.

– Ваши страдания подошли к концу!

Ласковый ветер трепал бирюзовый плащ, накинутый на плечи Владимира. Ярослав и Илья, гордо восседавшие на лошадях рядом с ним, обменялись улыбками и крепче сжали знамёна с вышитой на них чайкой.

– Все, кто хочет, могут выйти из города, чтобы набрать воды и заняться рыбной ловлей! Тела ваших близких, которые до сих пор лежат у Нижнего пятака по воле Роговолда, будут сожжены, как того требует обычай! Вопреки воле самозванца, они всё же попадут в Славию!

На площади царило всеобщее ликование. Люди кричали, наполняя улицы столицы звенящим шумом. Казалось, что этот праздничный гул можно было услышать даже на далёких берегах Радони, покрытых туманной дымкой.

Голоса горожан, сливаясь в единый хор, поднимались к ясному, голубому небу, приветствуя государя. Некоторые радоградцы не могли сдержать переполнявших их чувств и бросали в воздух шапки и платки, знаменуя окончание тяжёлых испытаний, выпавших на их долю в последние недели.

– Они тебя любят! – скользнув взглядом по счастливым лицам, негромко произнёс Илья.

– Не любовь важна, а преданность, – хмуро ответил за Владимира следующий за ним Святослав.

– Почему же? – улыбнулся князь. – Любовь тоже важна!

Обернувшись, он посмотрел назад. Туда, где среди сопровождающих его всадников ехала Лада. Сердце мужчины забилось быстрее при виде её стройного силуэта. Поймав взгляд любимого, девушка помахала ему рукой и слегка кивнула, словно подтверждая, что всё хорошо. Её лицо светилось радостью и гордостью за своего избранника.

Тронув поводья, князь направился вперёд, к величественному детинцу, стены которого возвышались над посадом. Не прекращая славить государя, толпа почтительно расступилась, освобождая проезд. Некоторые люди, желая прикоснуться к серебристым бокам его лошади, тянули к ней руки, но стражники, охраняющие Владимира, быстро оттесняли их, сохраняя порядок.

– Плохо ты глядел за городом, посадник, – не переставая улыбаться, князь обратился к едущему рядом с ним Тимофею. – Мою столицу чуть не превратили в пепел!

– У самого сердце на части разрывается! – скорбно ответил тот. – Роговолд сжёг, да поразит его Зарог всеми своими мечами разом!

Посадник с лицом, светящимся радостью сверх всякой меры, встретил Владимира у Бирюзового пятака. Его сопровождала пёстрая группа бояр, облачённых в свои лучшие одежды.

Прочитав постановление Думы о сдаче города, они все, без исключения, склонились перед Изяславовичем. Подозрение вызывала лишь свежесть чернил на документе: создавалось впечатление, что их нанесли на бумагу впопыхах, прямо у ворот.

На глазах возглавлявшего знать посадника даже выступили слёзы, когда он говорил Владимиру о том облегчении, которое все они испытали, узнав, что слова Роговолда относительно его убийства оказались ложью. Счастливо улыбаясь, будто это был лучший день в его жизни, Тимофей Игоревич предложил сопроводить государя к его палатам, на что тот милостиво согласился.

– А кто открыл Роговолду ворота? – спросил Святослав. – Мы зимой в город попасть не смогли, а он без труда вошёл, хотя тогда Радонь даже не успела замёрзнуть.

Рында с замиранием сердца смотрел на высокие стены крепости, к которым медленно приближалась процессия. Его взгляд скользил по массивным башням, увенчанным серебряными маковками, и мощным воротам в несколько сажень высотой, украшенным искусной резьбой. Мальчик впервые оказался в столице, и её величественная неприступность вызывала у него восхищённый трепет.

– Сам-то он вряд ли смог бы взять такой город! – задумчиво добавил он.

– Предатели были и среди нас, – уклончиво отозвался Тимофей. – Но беспокоиться не о чем. Все они мертвы.

Вскоре процессия въехала в детинец. Стража у ворот внутренней крепости почтительно склонила головы, пропуская Владимира внутрь. Князь невольно сморщился, узрев разрушения, которым подверглась Храмовая площадь и её окрестности.

Он с тревогой оглядывал покрытые гарью стены, зияющие дыры в крышах изб и обгоревшие остовы знакомых с детства построек. Мужчина тяжело вздохнул, внезапно осознав всю тяжесть невзгод, которые пришлось пережить его родному городу.

– Палаты-то княжеские целы? – угрюмо осведомился он.

– Не совсем, – пожал плечами Тимофей. – Но я распорядился привести их в порядок, насколько это возможно.

– А что это за помост посреди площади?

– А это, князь, соорудили по моему приказу, – пояснил посадник. – Я подумал, что тебе будет угодно ещё раз венчаться на престол. Только теперь в столице и с настоящим Речным венцом.

– Возможно, позже. Пока есть другие дела.

Вереница всадников приблизилась к княжеским палатам. Взгляд Владимира скользнул по покосившемуся крыльцу и разбитым ступеням – молчаливым свидетельствам прошедших беспорядков.

– Я дома, – печально улыбнувшись, едва слышно произнёс он. – После стольких лет я вернулся.

Мурашки пробежали по спине князя. Спешившись, мужчина бросил поводья одному из своих воинов и направился ко входу. Его шаги были неспешными, он явно наслаждался моментом.

Скрипнув входной дверью, на крыльцо, шаркая ногами, вышел Захар. Сгорбившись, он прищурился, пытаясь разглядеть гостя.

Узнав Владимира, тиун широко улыбнулся и, звеня связкой ключей, поспешил ему навстречу. Они крепко обнялись. Оба почувствовали, как их сердца наполняются теплом.

– Дедуся Захар, сколько лет прошло! – тихо проговорил князь, разглядывая сморщенное лицо давнего знакомого.

– Уж третий минул! – дрожащим голосом ответил тот, глотая слёзы. – Я уж и не чаял снова свидеться. Тут такое было!

Губы старика дрожали. Казалось, он вот-вот лишится чувств.

– Знаю, дедуся, знаю. Об этом после поговорим. А сейчас лучше скажи – где матушка и братец? Истосковался я по ним, повидаться хочу!

Захар, округлив глаза, замер. Владимир почувствовал неладное и, нахмурившись, отстранился от тиуна.

– Что случилось? – спросил он. – Где Дмитрий? Где матушка?

– Они…

Управляющий хотел было ответить, но в его горле что-то булькнуло, и старик, вцепившись в плащ князя, зарыдал, сотрясаясь всем телом.

Владимир, ошеломлённый его внезапными слезами, растерянно обернулся на подошедшего к нему Тимофея. Посадник осторожно положил руку на плечо князя, словно пытаясь успокоить его, но тот лишь отпрянул, будто прикосновение обожгло его.

– Где моя семья, Тимофей? – сдавленным голосом спросил он.

– Тут, видишь ли, такое дело. Нет боле твоей матушки. Убита она Роговолдом. И брат твой тоже.

Эти слова упали на Владимира, словно тяжёлые камни. Он побелел, не веря своим ушам. На мгновение самообладание покинуло его. Открыв рот, мужчина ошарашенно смотрел на внушительную фигуру посадника, будто перед ним стоял призрак.

– Они… Убиты? – едва слышно переспросил он.

– Да. Дядюшка твой их в темницу заточил, а как бежать собрался – зарезал обоих. Видать, хотел весь род ваш вырезать, такая злоба в нём горела. Да покарает его Зарог!

Князь чувствовал, как земля под его ногами поплыла. Что-то внутри разом сломалось. В памяти мелькнули образы матери и брата, их глаза и лица. Теперь их нет. Убиты. Убиты Роговолдом!

Это не могло быть правдой. Руки мужчины затряслись, дыхание стало прерывистым. Он не мог поверить, что вся его семья, его родные люди – братья, отец и мать – все они исчезли навсегда! Владимиру вдруг захотелось закричать, обрушить весь свой гнев на Тимофея, на Роговолда, на весь мир, который так жестоко обошёлся с ними.

Но, проглотив застрявший в горле ком, он лишь спросил:

– Когда это случилось?

– Намедни, – едва слышно отозвался посадник. – Аккурат в тот день, когда захватчик покинул город.

– Где их тела?

– Бросил прямо в камере, – покачав головой, мрачно ответил Тимофей. – Я распорядился подготовить их к ильду. Сегодня на закате думали провести обряд.

Князь пошатнулся.

Неслышно, лёгкими шагами сзади подошла Лада и, взяв любимого под руку, помогла устоять на ногах. Выдохнув, Владимир прижался к ней. Девушка нежной ладонью коснулась его щеки и ласково заглянула в подёрнутые влагой глаза. Ощутив охватившую любимого дрожь, она, аккуратно поддерживая, повела его ко входу в палаты.

У самых дверей князь замер.

– Тимофей! – глухо позвал он посадника, не оборачиваясь.

– Слушаю!

– Я желаю лично зажечь костёр.

– Да, государь!

Поддерживаемый Ладой, Владимир растворился в тёмном чреве княжеских палат.

Глава 9. Четверо на дороге

По раскисшей весенней дороге медленно плелись три лошади, шлёпая копытами по полным вязкой, жирной грязи лужам. Слева и справа простиралась широкая, безлюдная равнина, монотонная и унылая. Путники, покачивающиеся в такт движению, без интереса осматривали окрестности.

Одинокие деревья, всё чаще попадавшиеся по мере продвижения на юг, не добавляли разнообразия унылому пейзажу. Их чёрные, лишённые листьев ветви навевали тревожные мысли и были похожи на лапы хищных птиц, застывших в ожидании, когда беспечная жертва приблизится к ним слишком близко. Казалось, что они вот-вот изогнутся, вытянувшись над трактом, и вырвут у путников их единственное сокровище, которое они уносили всё дальше от Ротинца.

Связанный Ярополк лежал поперёк лошадиной спины, беспомощно болтая ногами в воздухе. Его рот был заткнут грязной тряпкой, не давая возможности говорить – парень мог только мычать. Однако даже эти звуки вызывали гнев Емельки: едва услышав их, он тут же бил княжича по голове тяжёлой рукоятью меча. Один из таких ударов оставил на лбу мальчика багровеющую рану, которая ещё не успела зажить и непрерывно сочилась кровью. Поэтому пленник предпочитал помалкивать и не привлекать к себе внимания рыжего разбойника.

Лица сообщников, выкравших его, были хмурыми. Ростислав, плетущийся сразу за Емелькой, был напряжён. Он понимал, что они продвигаются слишком медленно. Скорее всего, Мишка уже заметил пропажу и отправил за ними погоню.

Однако Емелька, мнивший себя главным, на деле оказался не слишком умным. Ночью он предпочитал спать вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, открывавшимся после захода солнца – заморозками, которые сковывали землю и делали путь более проходимым.

Ростиславу казалось, что поведение рыжего неразумно и опасно. Возможно, тот переоценивал свою способность принимать верные решения.

Даже Федька осознавал это и, не умея держать язык за зубами, накануне вечером сказал об этом главарю. В результате между ними произошла ссора. Емелька, заносчиво глядя на сообщников, заявил, что у них молоко на губах не обсохло, и будет только так, как сказал он. Ростислав смолчал, чтобы не накалять обстановку, хотя считал, что его товарищ был прав. Склока затихла, но было видно, что рыжий всё ещё держит обиду на Федю. С самого подъёма они не разговаривали, и только завывание холодного, порывистого ветра нарушало тишину, в которой путники провели утро и день.

Приближался вечер. Плотные, как комки свалянной шерсти, облака окрасились в багрово-жёлтые тона, предвещая скорое наступление темноты. Влажный воздух, днём казавшийся довольно тёплым, начал стремительно остывать, предвещая скорые заморозки.

Ростислав, утомлённый созерцанием однообразного серого марева вокруг, поднял глаза, вперив их в горизонт. Там, у дороги, он увидел небольшую рощицу.

– Здесь мы остановимся на привал! – подняв руку, скомандовал рыжий. – Место что надо! Даже костерок можно развести, из-за деревьев с дороги не будет видно огня.

Постепенно замедляя ход, лошади, наконец, остановились. Подельники спешились, чувствуя, как ноет спина после долгого пути. Емелька, бросив сообщникам поводья, велел развести огонь. Сам он уселся на поваленное дерево, скрестив руки на груди, и стал ждать, пока остальные займутся делом.

Ростислав привязал лошадей, стараясь не встречаться глазами с рыжим. Тот явно был снова недоволен чем-то, и любой косой взгляд мог стать причиной новой ссоры.

Мужчина аккуратно снял со спины животного замёрзшего Ярополка, стараясь не причинить ему лишней боли. Мальчик, едва его коснулись чужие руки, тут же яростно замычал. Казалось, он хотел что-то сказать, но Ростислав, мельком покосившись на сидевшего рядом Емельку, предпочёл не заметить его попыток.

Становилось всё темнее. Наконец, над равниной повисла луна, похожая на начищенную до блеска серебряную монету. Наступила ночь, звёздная и ясная. Федька, собрав ветки, принялся неумело поджигать их под недовольное пыхтение главаря. Огонь никак не хотел разгораться. Емелька раздражённо вздохнул и, не в силах больше ждать, подошёл к нему, чтобы помочь.

Ростислав сидел с Ярополком. Оставшись наедине, мальчик снова замычал, его глаза наполнились слезами. Мужчина почувствовал укол совести. Он отвернулся, стараясь не глядеть на пленника.

В воздухе разлился терпкий аромат дыма. Костёр, весело потрескивая, разгорался, отбрасывая красно-жёлтые отблески на лица людей.

Федька достал небольшой котелок и принялся варить нехитрую похлёбку. Емелька, бросив на него презрительный взгляд, подошёл к своей лошади. Покопался в седельной сумке, звеня содержимым, и вскоре извлёк оттуда пузатую бутыль с хлебным вином. Не предлагая никому, он с наслаждением отпил из неё, затем, не выпуская сосуд из рук, уселся у огня, прислонившись к стволу ближайшего дерева.

На какое-то время стоянка погрузилась в тишину, нарушаемую лишь мягким шёпотом ветра, который, словно невидимый музыкант, играл на струнах лишённых листвы ветвей.

Федька медленно помешивал деревянной ложкой содержимое котелка. Иногда он поднимал глаза и с опаской смотрел на дорогу, словно ожидая какой-то опасности, исходящей от неё. Емелька, продолжая прихлёбывать из бутылки, задумчиво глядел в огонь. Его глаза становились всё мутнее, и вскоре стало ясно, что рыжий совершенно пьян.

– Ростислав! – вдруг позвал он, оторвав осоловевший взгляд от костра.

– Чего? – откликнулся тот.

– Когда мальца Роговолду продадим, ты… ик… на что деньги потратишь?

Ростислав ненадолго задумался.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Может, дом куплю. Потом женюсь. А там, даст Зарог, ребятишек заведу. Всегда хотел завести семью, да всё как-то не удавалось.

Про свои чаяния относительно возвращения на пост головы городской стражи он решил не говорить. Никто из его спутников не знал о том, какой крупной шишкой в столице он был.

– А я отстрою отцовский дом! – отозвался Федька. – И буду дальше делать колёса для телег!

Емелька, скривив лицо, злобно поглядел на него и, зачерпнув горсть рыхлой земли, швырнул в спину сидящего на корточках сообщника.

– А ты, олух, прикуси язык! – прошипел он. – У тебя никто не спрашивает!

Федька обиженно втянул голову в плечи. Грубость главаря не пришлась по душе Ростиславу.

– Зря ты так, Емельян, – спокойно произнёс он. – Тебе ж ничего дурного не сказали! В чём Фёдор перед тобой виноват? Зачем обижаешь его?

Рыжий оторвал подёрнутый хмельной пеленой взгляд от пьянчужки. Его брови сошлись на переносице. Казалось, разбойник разозлился ещё сильнее.

– А ты что, защитником его заделался? Не нравится что-то – проваливайте! – он резко махнул рукой, расплескав содержимое бутыля себе на грудь. – Я тут главный! Только благодаря мне вас выпустили из Ротинца!

– Это верно, – по-прежнему спокойно ответил Ростислав. – Но и мы тут не просто так сидим. Без нас ты ничего бы и не узнал и дела бы не было.

– Это без тебя я бы ничего не узнал. А этот, – рыжий кивнул на Фёдора. – Нам нахер не нужен. Только зря долю на него переведём.

– Мы тут все между собой равны.

Емелька, злобно расхохотавшись, откинулся назад, облокотившись спиной о шершавый ствол дерева. Его глаза, в которых отражались языки пламени, казалось, светились изнутри, придавая разбойнику зловещий вид. Он снова приложился к бутылке. Затем, икнув и утерев рыжую бороду рукавом своей потрёпанной одежды, медленно заговорил, глядя в костёр. Его голос был низким и хриплым.

– Равны? Чушь! Вы двое – не ровня мне. Я в деле много лет! А вы кто? Да никто. Зелень! А меня все знают! Я в своём деле мастер!

Выслушав, Ростислав не сдержался:

– Раз ты такой опытный и уважаемый, ответь – где тогда твоё ухо, мастер?

Глаза рыжего налились кровью, в один миг в них вспыхнул огонь ярости. Он поднялся на ноги, держась одной рукой за ствол дерева, и, покачиваясь, вынул из ножен длинный меч.

Ростислав среагировал мгновенно. Мужчина вскочил и направил острие своего клинка на Емельку. Рядом с ним, удерживая оружие трясущимися пальцами, встал Федька.

В воздухе повисло напряжённое молчание, настолько густое, что его, казалось, можно было резать ножом. Костёр тихо потрескивал и его блики отражались от лезвий, направленных друг на друга.

Оценив своё положение, рыжий, поколебавшись мгновение, выругался и убрал меч обратно в ножны. Он глубоко вздохнул и затем, сплюнув на землю, проговорил, отвернувшись:

– Я спать.

Пошатываясь, главарь направился к лошадям, бросив на сообщников полный злобы взгляд. Дойдя до своего спального места, он упал на землю и закрыл глаза. Вскоре его дыхание стало ровным, грудь начала мерно двигаться вверх и вниз.

Напряжение постепенно спадало. Приятели, переглянувшись, опустились на свои места.

– Он будто ума лишился, – огорчённо произнёс Федька, вернувшись к котелку. – Чего он взъелся на меня?

– Да не в тебе дело, – покачал головой Ростислав. – Он просто боится.

– Чего ему бояться?

– Да мало ли чего! Например, боится, что мы его обманем. Бросим и убежим с мальчонкой. Мы-то с тобой знакомы, а он нам, стало быть, чужой. Что ему тогда делать? Возвращаться к Мишке? Не выйдет, обратного хода у него нет – знает, что сделает атаман, если поймает его.

Федька тяжело вздохнул, отложив ложку в сторону. Не оборачиваясь, он негромко проговорил:

– Я вот тоже боюсь. Но иду же. Тихо, спокойно. Потому что доверяю тебе.

Он посмотрел на Ростислава, отвернувшись от костра:

– Знаешь, ты ведь как бежал тогда – у меня так друзей и не было, – голос его звучал глухо и печально. – Гнобили меня все. Называли: "Федька душегубов друг". Колотили без конца. Потому я и пить начал.

Ростислав молчал, не зная, что ответить.

– И хату свою тоже не я сжёг. Соврал я тебе. Подожгли её. Еле ноги унёс. А вот жена моя не успела, Машка. Сгорела. Кучка костей только и осталась.

Шмыгнув носом, он отвернулся, пряча лицо.

– Говорила ведь: "Давай уедем". А я куда поеду из отцовского дома? Кому я нужен? Не послушал её. И вот как вышло. С тех пор один жил. Как жил – побирался, вернее будет сказать. Сколько лет уже так мыкаюсь – не сосчитать. В Туманнице ко мне как к собаке относились. Думал, до весны уж и не доживу, да вот тебя встретил. И будто снова человеком себя почувствовал – едем куда-то, что-то делаем.

Он уже несколько минут не помешивал ложкой содержимое котелка, будто забыв о нём. Покатые плечи выпивохи опустились ещё ниже.

– Мне ведь и деньги-то эти особо не нужны. Просто хочется быть с кем-то, причастным к какому-то делу.

Федька немного помолчал, погрузившись в тягостные воспоминания. Его лицо, испещрённое густой сетью глубоких морщин, осунулось и стало напоминать посмертную маску, которой накрывают лицо перед ильдом.

– Стыдно было признаться, как на самом деле всё случилось, – продолжил он еле слышно. – Хотел, чтобы ты думал, что я обычный человек. Что не конченый, невезучий просто. Теперь вот знаешь. А я… Ладно, что уж…

Сердце Ростислава сжалось. Ком подступил к горлу. Так вот оно, значит, как. Он посмотрел на товарища совсем другими глазами. Федька, тем, что спас его, разрушил свою собственную жизнь. Всё из-за него, Ростислава. Невыносимая жалость к этому сухому, сгорбленному мужичку охватила его. Подавшись вперёд, мужчина тихо произнёс дрогнувшим голосом:

– Федя, прости меня ради Влады…

– Брось! – отмахнулся тот. – Я не для этого тебе всё рассказал. Не чтобы ты извинялся. Что было – то было! Даже знай я тогда, как дело обернётся – всё равно отвязал бы тебя! – и, помолчав немного, добавил: – А просто понять не могу – этот-то, рыжий, чего зубы показывает? Морда упитанная, лощёная! Мы к нему с уважением относимся. Чего пошёл, раз в тягость ему такое дело?

– Спасибо тебе, Федя, – ответил Ростислав и, встав, подошёл к товарищу, положив руку ему на плечо. – Я ведь так и не поблагодарил тебя. Ты жизнь мне спас! Не будь тебя – валялись бы мои кости где-то на окраине Туманницы.

Мужичок посмотрел приятелю в глаза и улыбнулся.

– А что до этого, – Ростислав кивнул на храпящего в тени Емельку, – деньги хорошие – вот и пошёл. Да и унижен он. Потому и задирается с тобой, видит что ты слабее.

Он тяжело вздохнул, покачав головой.

– На глазах своих же людей Мишка его отделал. Авторитет его уронил. Надо восстанавливать. А так, если дело выгорит – будет чем гордиться. Снова зауважают! Эх, скорее бы получить деньги и разойтись с ним в разные стороны.

– Я, если ты не против, при тебе останусь.

– А как же отцовское дело?

Федя печально покачал головой.

– Я сейчас вспомнил обо всём и больше не желаю обратно возвращаться. Если хочешь – забирай себе мою долю, только не гони прочь. Разве что немного себе оставлю – на вино, а остальное забирай!

Ростислав не нашёлся что ответить. Федька, вернувшись к котелку, негромко произнёс:

– Нужно мальца покормить. Как бы не околел. Сидит, синий весь.

– Я покормлю, – ответил Ростислав, присев рядом.

– Хорошо. А я тогда пока за хворостом схожу.

– Далеко не отходи. Не приведи Зарог, волки набегут!

Щуплая фигура Федьки исчезла среди тёмных стволов. Проводив его взглядом, Ростислав аккуратно, чтобы не пролить содержимое, снял котелок с огня, захватил ложку и вернулся на поваленное дерево.

Ярополк, всё ещё со связанными руками и кляпом, мешающим говорить, сидел там же. Ловким движением мужчина вынул комок тряпья изо рта мальчика и, зачерпнув ложкой похлёбку, протянул пленнику.

– Давай, ешь, – велел он.

Парнишка не ответил. Замерев, он пристально глядел в лицо своего надзирателя.

– Ешь, кому говорю! – с нажимом повторил Ростислав. – Не откроешь рот – будешь голодным до завтра. А ночи сейчас холодные!

– Я тебя знаю, – неожиданно воскликнул Ярополк. – Ты голова стражи Радограда! Я видел тебя!

Мужчина, опустив глаза, положил ложку обратно в котелок.

– Да, это я, – помолчав, согласился он. – И что с того?

– Ты ведь служишь нам. Моему отцу, братьям, – прищурившись, проговорил мальчик. – Зачем вы везёте меня к Роговолду?

Ростислав, вздохнув, отставил дымящийся котелок в сторону.

– Я больше не служу вам, – едва слышно ответил он. – Твой дядя занял город, и меня выгнали со службы.

Брови княжича поползли вверх.

– Занял город? – он не поверил своим ушам. – Какой город, Радоград?

Ростислав молча кивнул.

– Но как? Как ему это удалось?

– Послушай, – прервал его мужчина. – Я не намерен с тобой болтать всю ночь. Не хватало ещё, чтобы нас Емелька услышал! Или ешь, или я возвращаю назад кляп – и дело с концом!

Мальчик замер, будто поражённый молнией. Мысли вихрем закружились в его голове. Если каменецкий князь занял столицу, его отец, вероятно, уже мёртв. А что с братьями? С Владимиром, Дмитрием? С матерью? Сердце бешено колотилось в груди, и каждый его удар отзывался звоном в ушах. Невыносимо хотелось расспросить обо всём Ростислава. Но в глубине души княжич понимал: все эти вопросы сейчас не имеют значения. В данный момент нужно выжить, уберечь себя от того, чтобы попасть в руки убийцы его брата – Роговолда.

Взяв себя в руки, он тихо, но твёрдо проговорил, искоса поглядывая на храпящего Емельку:

– Ты решил, что если привезёшь меня к дяде, то он тебя примет назад?

Мужчина не ответил, лишь пожал плечами.

– Ростислав, не отдавай меня ему, – жалобно попросил мальчик, перейдя на шёпот. – Он казнит меня. Он уже убил Олега, моего брата. Ты ведь его знал! Отвези меня к Владимиру, он заплатит больше и даст тебе всё, что ты попросишь.

Ростислав задумался. Возможно, это история Федьки так взволновала его, но сейчас ему стало жаль и мальчика тоже. Замёрзший, худой и бледный, с кровоточащей раной на лбу, он казался совершенно отчаявшимся. Наверное, так же выглядел и сам Ростислав, когда его без вины привязали к истукану, заявив, что на следующий день сожгут живьём.

Он тяжело вздохнул. Возможно, стоило поступить так, как просил княжич. Мужчина открыл было рот, собираясь что-то ответить, как вдруг за его спиной раздался треск ветвей, и к костру из глубины рощи выбежал запыхавшийся Федька.

– Что, всё-таки волки? – повернувшись на шум, спросил Ростислав.

– Нет. Я там, из-за деревьев видел…

– Что видел?

– Всадников! – с глазами, полными страха, выпалил тот. – Вдалеке видел, в свете луны!

Федя побелел так, что, казалось, он вот-вот испустит дух.

– Это погоня! Нам конец!

Ростислав тут же вывернул содержимое котла в костёр, потушив его, и, засовывая кляп обратно в рот Ярополку, резко скомандовал:

– Буди Емельку. Быстро!

Глава 10. Вина и воздаяние

На Радоград опустился вечер. Густые, мутные сумерки лениво накрыли город, словно тяжелое покрывало, скрывая тайны его жителей от посторонних глаз.

На Храмовой площади, обычно оживленной и шумной, царила неестественная тишина. Лишь шепот ветра да едва слышный шорох многочисленных плащей нарушали её. Вокруг большого погребального костра, сооружённого в центре детинца, неподвижно замерли тёмные фигуры. Безмолвные, с застывшими лицами, они напоминали каменные изваяния, высеченные рукой неведомого мастера и зачем-то расставленные здесь, у стен храма.

На столбах, установленных ещё днём по велению Тимофея, горели десятки факелов, освещая всё вокруг красноватым, дрожащим светом. Огонь потрескивал и колебался от дуновений ветра, создавая на грязной брусчатке причудливые тени. Чёрные и зыбкие, они протянулись до самых княжеских палат, словно пытаясь дотянуться до их потрёпанных стен.

У самого кострища, в круге света, склонив голову, стоял Панкратий. Его белоснежные одеяния развевались на ветру, создавая впечатление, что он – бестелесный дух, явившийся сюда с наступлением темноты. Длинные волосы, словно серебристый поток, мягко струились по плечам, а на лице застыло скорбно-возвышенное выражение. В глазах архиезиста отражались языки пламени, казалось, он не замечал ничего вокруг, всматриваясь куда-то вглубь самого себя.

В воздухе витал густой, маслянистый запах сока жар-дерева.

Владимир, с белым, как первый снег, лицом находился неподалёку. Он ещё не оправился от полученной раны, но, стиснув зубы, стоял, превозмогая тупую боль в груди.

Рядом, держа его за подрагивающую руку, замерла Лада. Большие, широко распахнутые глаза девушки лучились сочувствием.

Князь стоял молча, сжимая в ладони маленькую статуэтку Зарога, с которой не расставался Дмитрий. Как рассказал ему Тимофей, фигурку нашли на полу камеры рядом с бездыханным телом княжича. Она была испачкана кровью, вытекшей из его перерезанного горла.

Среди многочисленного сборища, заполнившего площадь, выделялись трое: Святослав, Драгомир и старый тиун Захар. Они стояли молча, склонив головы в знак уважения к утрате Владимира. Их взгляды, полные сочувствия и печали, были прикованы к князю, чья фигура, казалось, согнулась под тяжестью потери. Все понимали, что сегодня он лишился остатков семьи и особенно нуждался в поддержке.

Посадник Ярдума, поджав губы, раз за разом проглатывал подступающий к горлу ком. В отличие от остальных, он, так же как и Владимир, сегодня прощался с частью семьи.

– Да примет Владыка невинно убиенную Рогнеду и её сына, княжича Дмитрия! – громко произнёс священнослужитель, воздев руки к небу. Его голос был мягким и проникновенным.

Торжественное безмолвие нарушил звук шагов. К Владимиру приблизился человек в мохнатой чёрной шубе, держа зажжённый факел в широкой ладони. Тимофей. Печально опустив глаза, он остановился рядом, не произнося ни слова.

– Пора, любимый, – негромко произнесла Лада.

Он вздрогнул, услышав её голос, словно пробудившись от глубокого сна. Будто не понимая, что следует делать, он растерянно посмотрел на свою избранницу. Девушка коротко кивнула, нежно коснувшись его щеки.

Князь принял факел из рук посадника и, выдохнув, подошёл к костру. Остановившись, поглядел на лежащих без движения мать и брата. По традиции их лица скрывали глиняные посмертные маски. Яркие краски, нанесённые на них искусной рукой художника, показались ему неуместными в этой мрачной обстановке.

Владимир хотел что-то сказать на прощание, но слова застряли в горле. Чувствуя, как сердце сжимается от горя, он положил окровавленную фигурку Зарога рядом с безжизненным телом брата.

Медленно, как во сне, он склонился над родными и по очереди поцеловал Рогнеду и Дмитрия в глиняные уста. В дрожащем свете пламени на его щеке блеснула одинокая слеза. Неуверенным движением, будто рука не слушалась, князь поднёс факел к костру, и огонь, взвившись высоко в воздух, поглотил остатки его семьи, озарив площадь ярким сиянием.

Сделав несколько шагов назад, Владимир замер, не в силах отвести глаз от прожорливых всполохов. Люди на площади опустили головы, чувствуя, как жар обжигает их лица.

Каждый в эту минуту думал о чём-то своём.

Старик Захар тихо плакал, и его слёзы, стекая по щекам, терялись в седой бороде. Он стоял, сгорбившись, словно вся тяжесть мира легла на его плечи, опустив их ещё ниже.

Лада, затаив дыхание, не могла оторвать взгляд от безутешного силуэта любимого, застывшего на фоне ревущего костра. Сердце девушки рвалось от горя при виде его бессильно опущенной головы. Тихо всхлипывая, она изредка поднимала руку, чтобы незаметно утереть слёзы.

Святослав неподвижно стоял позади, за спиной Лады, словно каменный истукан. В его непроницаемых, немигающих глазах отражались багряные искры. Невозможно было понять, о чём он думал в тот момент и что чувствовал.

Тимофей и вовсе безутешно рыдал, содрогаясь всем своим массивным телом и оглашая площадь стенаниями, будто огонь пожирал не княгиню с сыном, а его собственную плоть.

Антон притих рядом с хозяином, его лицо выражало скуку и раздражение. Черноволосый мужчина смотрел на кострище с явным пренебрежением, словно присутствие здесь было для него утомительной обязанностью. Скрестив руки на груди, он нетерпеливо вздыхал, иногда закатывая глаза.

Время тянулось медленно, как густая смола. Минута проходила за минутой. Огонь угасал, теряя свою яростную силу. Владимир украдкой вытер глаза и, отвернувшись от костра, сопровождаемый взглядами собравшихся, направился к княжеским палатам.

Стража у входа, не произнося ни слова, расступилась, пропуская его внутрь. Тяжело, будто после изматывающей работы, мужчина поднялся по ступеням крыльца и вошёл в тёмное чрево здания. Место, которое он привык считать своим домом, теперь казалось ему холодным и безжизненным. Здесь не осталось никого из тех, кого он любил прежде.

Повинуясь внезапному чувству, князь направился вверх по лестнице к покоям Рогнеды. В полной тишине подошёл к двери и тихонько толкнул её. Тихо скрипнув, она отворилась, и Владимир, пригнувшись, вошёл внутрь.

Помещение было погружено в полумрак, лишь тусклый свет ночного светила проникал сюда сквозь узкие окна.

Мужчина, проглотив ком в горле, осмотрелся. Здесь когда-то жила его мать. Её вещи до сих пор были разбросаны повсюду, словно дожидаясь, когда она вернётся и приберёт их.

Сев на скамью, князь провёл пальцами по белой рубашке с красными цветами, которая небрежно, будто оставленная в спешке, лежала рядом. Подняв её, он медленно поднёс ткань к лицу, вдыхая знакомый аромат. Запах был родным и приятным, немного сладковатым. Слёзы снова начали душить его, и князь, не в силах сдержаться, с тихим стоном закрыл глаза.

Из коридора донёсся звук шаркающих шагов. Вскоре, звеня связкой ключей, в комнату вошёл Захар. Быстро осмотревшись, он заметил фигуру князя в тёмном углу. Подойдя, старик опустился рядом.

Владимир, тяжело вздохнув, повернулся к старику.

– Их больше нет, дедуся, – тихо проговорил он. – Не могу в это поверить.

– Да, – кивнул Захар, задумчиво глядя в пол. – Когда-то этот дом был полон людей. Улыбающийся Юрий, горделиво расхаживающий Олег, вечно проказничающий Ярополк. Рогнеда, грозно следившая за порядком. А теперь из всего рода остался только ты один. Всех забрал Владыка!

Князь поднял лицо, взглянув на тиуна. Тусклый свет луны, льющийся сквозь грязное стекло, блеснул в его влажных глазах.

– Я не понимаю – зачем Роговолд убил её? – негромко сказал он. – Мать не могла наследовать, она ничем не угрожала ему.

– Знаешь, я ведь сам собирал им вещи в темницу, – задумчиво отозвался Захар. – Так вот, Роговолд, отбросив дела, стоял надо мной, ревностно следя, чтобы я ничего не забыл. Я прожил долгую жизнь и умею отличать людей. Он беспокоился. И мне почему-то не верится, что твой дядя убил твою Рогнеду. Я ведь знаю его с детства. Он никогда не был жестоким. Горделивым – да. Надменным – тоже был. Но не злым. Я думаю, что Роговолд отправил их в темницу, чтобы уберечь. В первую очередь, конечно, себя. Но и их тоже! Он ведь мог казнить их сразу, едва войдя в город. Сделать всё хитро – отравить, сбросить со стены. Никто бы и не подумал на него. Но твой дядя не стал.

– Тогда кто это сделал? – резко спросил Владимир.

– Не знаю, – пожал плечами Захар. – Мы тут все думали, что ты убит. Кому ещё, кроме Роговолда, было выгодно, чтобы последний из Изяславовичей умер и династия пресеклась?

– Кому? – прищурился князь.

– Возможно, тому, кто хочет основать новую, – посмотрев ему в глаза, тихо ответил старик.

Владимир, задумавшись, отложил рубашку матери в сторону. Он долго молчал, будто обдумывая каждое слово.

– Скажи, – наконец спросил он, – ты видел Олега, когда он был тут?

– Да, – кивнул Захар. – Едва прибыв, он пошёл к Тимофею. Вернулся от него обеспокоенным. Тот что-то сказал ему, а наутро княжич уехал.

– Вот как? Это очень интересно, – протянул Владимир.

Он внезапно вспомнил слова Романа о человеке из Радограда, с которым Роговолд был в сговоре. Смутное подозрение закралось в его сердце. Встав, князь молча подошёл к окну и замер, глядя на усыпанное звёздами небо.

– Владимир, – потревожил его скрипучий голос тиуна, – я пришёл к тебе не просто так. Внизу дожидается проситель.

– Я не настроен беседовать, – устало сказал тот, не оборачиваясь.

– Это очень важно.

– Важно? – Владимир, нахмурившись, обернулся.

– Да. Он так сказал, – кивнул Захар.

***

Владимир, склонив голову, пристально смотрел на гостя.

– Твои слова удивили меня. – Давай я повторю, чтобы убедиться, что всё правильно понял. Ты заявляешь, что ворота города для Роговолда открыли по приказу Тимофея?

– Да, князь, – кивнул Туманский. – А тех, кто отказался подписывать приказ, убили на месте. Прямо в думском зале.

Владимир взволнованно поднялся из-за стола и, сделав несколько шагов, приблизился к стоящему неподвижно боярину.

– А затем, если я верно услышал, Тимофей Игоревич хотел, чтобы Дума выбрала его новым князем?

– Верно, – подтвердил Остап. – Для этого он собрал новый совет, покорный ему. Из лавочников и кабатчиков. А Антона, своего прихвостня, назначил головой городской стражи. – И, тихо, чтобы слышал только Владимир, добавил: – Я думаю, что и княгиню с Дмитрием погубил он.

– Почему ты так считаешь?

– Я понял это по его словам. Он почти проговорился, когда рассказывал совету об их смерти.

Туманский тяжело вздохнул и, подняв глаза на князя, добавил:

– В убийстве твоих родных я не участвовал, но в остальном помогал ему. Потому казни и меня. Я виноват перед тобой и твоим родом. Мне более незачем жить. Да я и не буду. Не казнишь – сам удавлюсь.

Владимир внимательно посмотрел на ночного гостя. Его измученная, сгорбленная фигура, неухоженные волосы и всклокоченная, давно не стриженная борода выдавали в нём глубоко отчаявшегося человека.

– Готов ли ты поклясться, что твои слова – правда? – недоверчиво спросил князь.

– Да. Я не стану прятаться от посадника, если хочешь – повторю всё это перед ним, – уверенно кивнул боярин. – Тимофей убил мою дочь, забил до смерти и бросил нагую у всех на виду.

– Ирину? Я знал её.

– Да, – Остап поглядел на него глазами, полными боли. – Она была красивой, доброй девушкой. Единственным родным для меня человеком. А он жестоко убил её. Потому я и рассказываю тебе обо всём.

– Возможно, ты просто хочешь отомстить посаднику…

Туманский молча поднял руку и, запустив её куда-то под одежду, покопавшись немного, извлёк наружу смятый листок и протянув его удивлённому Владимиру.

– Это приказ Думы открыть ворота Роговолду, – сообщил он. – Сохранил, на всякий случай. Я сам, лично передал его страже. Обрати внимание на подписи.

Князь, подняв брови, пробежался глазами по документу, задержав взгляд на темно-коричневых пятнах.

– Знаешь, чья на нём кровь? – спросил Туманский. – Она, как раз, принадлежит тем, кто не захотел впускать твоего дядю в город.

Владимир, прочитав бумагу, аккуратно сложил её и, спрятав в карман кафтана, поднял глаза на Остапа.

– Почему Тимофей тебя не убил, раз ты так много знаешь?

– До сих пор я был верен ему, – пожал плечами тот. – Чтобы придать законности своим действиям, ему была нужна послушная Дума. Но теперь, после последнего заседания, когда я проголосовал против его венчания на Речной престол, думаю, у посадника больше нет во мне нужды. Но я не собираюсь ждать, когда его ручной пёс, Антон, придёт за мной. Я сам лишу себя жизни.

– Не стоит спешить, Остап Михайлович. Сегодня был тяжёлый день. Я подумаю о твоих словах завтра. А сейчас ступай. Утро вечера мудренее.

Бросив на собеседника быстрый взгляд, боярин покинул помещение. Владимир озадаченно посмотрел ему вслед.

Когда Туманский вышел в лишённый света коридор, его шаги замедлились. Он остановился и, тяжело дыша, прислонился к холодной стене, чтобы собраться с мыслями. Руки подрагивали, а в груди разрасталась тупая боль от пережитого нервного напряжения. По своей натуре он был верным человеком, и предательство Тимофея, даже после всего совершённого им, далось Остапу нелегко. Возможно, он и не пошёл бы на такой шаг, если бы уже не принял другого, более серьёзного и страшного решения.

Отдышавшись, он оттолкнулся от стены и, едва переставляя ноги, поплёлся к выходу с твёрдым намерением прийти домой и хорошенько надраться, чтобы утром, с первыми лучами солнца, завершить свой земной путь.

Остап не спеша покинул княжеские палаты и, сопровождаемый пристальными взглядами стражи, вышел на Храмовую площадь. Здесь практически не осталось людей, и только запах дыма от тлеющего кострища напоминал о проведённом недавно ильде.

Остап не глядел по сторонам. Ничего не вызывало у него интереса – он был погружён в тяжёлые раздумья. Сгорбившись и опустив голову вниз, мужчина шаг за шагом приближался к своему мрачному, пустому дому.

– Хозяин, ты ли это? – спросил подслеповатый Мартын, откликаясь на стук и открывая дверь. – Я уж думал, что сегодня не придёшь.

Не ответив всклокоченному старику, Туманский протиснулся внутрь.

– Остап Михайлович, – держа в руках горящую свечу, обратился тиун. – Не угодно ли тебе чего?

– Хлебного вина принеси, – безрадостно отозвался боярин. – Несколько бутылей сразу тащи.

– Зачем так много? – удивлённо воскликнул Мартын.

– Неси! Зачем – не твоего ума дело!

Остап, сняв шапку, безразлично бросил её в затянутый паутиной угол. Скользнув взглядом по унылой обстановке своего жилища, сел за покрытый пылью стол.

Хозяйство давно пребывало в беспорядке. В доме не было других слуг, кроме старого тиуна, которому было тяжело следить за всем разом.

Боярин вспомнил, что когда здесь была Ирина, всё выглядело иначе. Она, хозяйственная и трудолюбивая, поддерживала в этих стенах порядок и уют.

Ирина…

Закрыв лицо руками, Туманский шумно выдохнул.

Откуда-то из темноты вынырнул управляющий и, звякнув стеклом, поставил на стол несколько пыльных бутылей и пустой стакан. Не глядя на слугу, Туманский взял одну из них и, откупорив, начал пить прямо из горла.

– Стакан бы взял, Остап Михайлович! – посоветовал старик.

– Уйди, Мартын, – оторвавшись от бутылки, мрачно ответил тот, глядя перед собой. – Оставь меня, ради Владыки!

– Может, ещё чего принести? Прежде чем пить, поесть надобно!

– Да иди ты уже! – выкрикнул боярин, сжав кулаки. – Не видишь, не до тебя мне!

Мартын, пожав плечами, ушёл, шаркая ногами по грязному дощатому полу. Старик не обижался на хозяина за грубость и крики. В последнее время его вспышки гнева стали частыми.

Оставшись в одиночестве, Туманский снова приложился к горлышку. Хлебное вино обожгло его горло, оставив горькое послевкусие. Мужчина ничего не ел с самого утра, и хмель быстро затуманил его разум. В глазах появилась мутная дымка, руки обмякли и бессильно легли на стол.

Да, он был пьян. Но, чтобы решиться на задуманное, требовалось выпить больше. Гораздо больше. Осушив первый сосуд, он, взмахнув рукой, бросил его в тот же угол, что и шапку, и, рыгнув, потянулся за вторым.

Боярин откупорил бутылку, сделал несколько больших глотков и, утерев губы рукой, заплакал. Он вспомнил прошедший намедни ильд, в пламени которого покинула этот мир его дочь. Обряд был скромным: проститься с девушкой пришли лишь трое. Он сам, Захар, княжеский тиун, и Мартын, который растил девочку с момента смерти её матери. Тимофей, муж, этот подлец, даже не явился на ильд жены, которую сам же и убил.

Вспомнив о чём-то, боярин, оперевшись о спинку кресла, встал и на нетвёрдых ногах подошёл к стоящему у стены шкафу. Протянув руку, достал из его глубины таинственный предмет и, прижав его к груди, вернулся за стол. Рыдания сотрясали его тело, когда Остап аккуратно положил вещь перед собой.

Это была чёрная, закопчённая и обожжённая посмертная маска дочери.

– Иринушка… – роняя на столешницу слёзы, прошептал он. – Почему я тебя не послушал! Дурак. Какой же я дурак! Отдал тебя на растерзание зверю!

Боярин осторожно провёл дрожащими пальцами по шероховатой поверхности маски. Коснулся глиняных губ, чувствуя их холодную твёрдость, скользнул по щекам и подбородку.

В его голове одно за другим проносились воспоминания о дочери. Почему-то сейчас он представлял Ирину ребёнком, звонко смеющейся маленькой девочкой, а не такой, какой он видел её в последний раз.

Избитой и искалеченной.

Ещё недавно она была полна жизни, а теперь от неё остались лишь эти застывшие черты и его боль, которую ничем нельзя было унять.

Мужчина закрыл глаза и, склонившись над столом, вдохнул аромат глины. Этот запах был одновременно и знакомым, и чужим. Однажды он уже держал такую маску в руках. Много лет назад, когда потерял жену. Мог ли он знать тогда, что в будущем будет смотреть на такую же, но снятую с лица любимой дочери?

Остап сжал зубы.

Это он во всём виноват! Виноват, что не справился с потерей супруги. Виноват, что начал пить. Виноват, что позволил делам прийти в упадок. Виноват, что захотел поправить их за счёт единственного родного человека. Виноват. И потому должно последовать наказание!

Страшное наказание.

Он знал, что после смерти не сможет встретиться с Ириной. Она, сильная и добрая, будет наслаждаться заслуженным покоем в Славии, под сенью благодати Зарога. Его же, слабого и безвольного, Владыка, без сомнения, отправит в Навию, в вечное забвение. Но даже это лучше, чем жить с мыслью, что твой ребёнок, твоя беззащитная, хрупкая девочка погибла из-за тебя!

Жадно приложившись к горлышку бутылки, он допил вино и, покачиваясь, встал. Время пришло.

Теперь Туманский был готов.

Внезапно дверь избы распахнулась от удара ноги. Холодный ветер ворвался внутрь затхлого жилища и задул свечу. Остап удивлённо обернулся на шум.

В дом вошли несколько людей, среди которых был Антон. Ухмыляясь, он подошёл к оцепеневшему Туманскому и, не говоря ни слова, с размаху ударил боярина в лицо. Раздался хруст сломанной кости, и на грудь Остапа брызнула кровь. Потеряв равновесие, он с грохотом упал на спину.

– Хозяин, всё хорошо? – донёсся сверху голос старого Мартына, проснувшегося из-за шума. – Остап Михайлович!

Антон, указав пальцем наверх, скомандовал одному из подручных:

– Поднимись, прирежь старика. Свидетели нам не нужны. – Но, подумав, добавил: – Хотя нет, выброси-ка его из окна. Так будет лучше – слуга увидел, что его хозяин покончил с собой, и с горя выпрыгнул на мостовую.

Довольный собственной выдумкой, убийца перевёл взгляд на Туманского. Тот всё ещё не мог подняться, беспомощно елозя руками по полу. Антон сел перед ним на корточки и улыбнулся своей жуткой улыбкой, пробирающей до костей.

– Что, пёс, жаловаться князю на Тимофея Игоревича бегал? – прошипел он. – Думал, ночью не заметят? Да вот только знаем мы всё. Следили за тобой.

Он деловито обошёл комнату, осматривая обстановку. Взгляд его чёрных глаз упал на лежащую на столе маску Ирины.

– Что, дочурка твоя? – он поднял её со стола. – Хозяин рассказывал про неё. Славная была бабища, жаль, поздно прибыл в город, так бы и её попользовал! Хозяин добрый, он бы разрешил.

Остап попытался было броситься к нему, но новый удар опрокинул его на спину. С отвратительной ухмылкой Антон с размаху бросил маску на пол. Глиняное лицо девушки разлетелось на множество осколков.

– Ну вот и всё, – хохотнул он. – Чего старое хранить, нужно смотреть в будущее! Хотя, какое у тебя будущее…

Сверху донеслись крики Мартына и шум недолгой борьбы. Затем – звук разбившегося стекла и вопль, прерванный глухим ударом тела о брусчатку. Улыбка Антона стала ещё шире.

– Тиуну-то твоему конец. А теперь и ты поплатишься за болтливость. – И, обращаясь к подручным, он скомандовал: – Доставайте то, что принесли!

Подельники приволокли откуда-то верёвку и тут же перекинули её через стропило. Затем, подняв под руки сопротивляющегося Остапа, на его шею накинули петлю.

– Зря я, конечно, тебя ударил… – Задумчиво произнёс Антон, глядя на окровавленное лицо Туманского. – Но что поделать – не смог сдержаться! Иногда, знаешь, будто зудит что-то внутри, хочется – и всё тут, хоть убей! Ну ладно, ты же пьяный, подумают, что упал. Давайте, хлопцы, тяните!

Боярин почувствовал, как верёвка натягивается, сдавливая шею. Перестало хватать воздуха, и в глазах начало темнеть. Туманский заскреб ногами по полу. Он уже был готов провалиться в небытие, как дверь в его избу опять с грохотом отворилась. Натяжение верёвки тут же ослабло, и мужчина снова упал на пол, кашляя и отплёвываясь.

Послышался шум драки, ругань и звук ломающихся кресел. Стоя на четвереньках, Туманский поднял голову и увидел, как вошедшие в дом люди, не меньше дюжины, после непродолжительной схватки скрутили Антона и всех его людей.

Красивый молодой мужчина, широкоплечий и светловолосый, крикнул, обращаясь к кому-то, кто стоял на улице:

– Князь, всё в порядке! Успели!

Округлив от удивления глаза, боярин увидел, как в его избу вошёл Владимир и, оценив царящий вокруг беспорядок, произнёс:

– Извини, Остап Михайлович, я отправил за тобой своих людей. Должен был убедиться в правдивости услышанных мной слов.

– И что? – хрипя, спросил Туманский. – Убедился?

– Убедился, – кивнул князь и, повернувшись к Илье, скомандовал: – Этих – в темницу. Посадника – сейчас же изловить и заковать в цепи!

Глава 11. Кровавые пески

– Стой! – скомандовал Мишка, с чавкающим звуком спрыгнув с лошади в мягкую, не успевшую замёрзнуть грязь.

Он с трудом разогнул затёкшую спину, упёршись руками в поясницу. Уже несколько дней атаман почти не слезал с лошади, преследуя беглецов. Усталость накапливалась, но пока Емельки с сообщниками не было видно – разрыв в целый день давал о себе знать.

– Осмотреть дорогу! – обернувшись, распорядился он. – Через десять минут двигаемся дальше. Кто не успеет поссать – будет мочиться под себя!

– А пожрать? – крикнул кто-то.

– В седле пожрёте! – осёк его Славка, снимая с головы капюшон. – Делайте, что говорят!

Послышался недовольный ропот.

Столь длинные переезды давались людям тяжело. Невыспавшиеся и усталые, они, протирая кулаками красные глаза и тихо матерясь, разбрелись по обочинам, чтобы справить нужду.

Над безлюдной равниной простирался бескрайний свод, усыпанный мерцающими звёздами. Ветер вольготно, с воем носился над равниной, не встречая никаких преград. Не отрывая взгляда от полотна дороги, Мишка вытащил из седельной сумки кусок лежалого хлеба и, не глядя, сунул его в рот. Неспеша прожевав, отряхнул руки и, сделав несколько шагов вперёд, опустился на колено. Внимательно глядя на жирную грязь, блестящую в свете луны, он осторожно провёл по ней пальцем.

– Что там? – раздался из-за спины голос подошедшего Славки. – Следы нашёл?

– Да, – отозвался атаман. – Трое лошадей, едут одна за другой.

Помощник опустился рядом и, коснувшись пальцами чёрного липкого месива, добавил, поглядев на предводителя:

– Совсем свежие. Несколько часов, как они были здесь.

– Да, – согласился тот, подняв глаза. – Едут к броду на Зыти.

– Зачем им в Радонское княжество?

– Думаю, направляются в Радоград, – негромко ответил Мишка и, с шумом втянув ноздрями прохладный ночной воздух, встал. – По сёдлам!

Славка, поднявшись следом, подошёл к нему и тихо, чтобы больше никто не слышал, произнёс:

– Нужно сделать привал. Погляди, все валятся с ног.

Мишка бросил на него колючий взгляд холодных голубых глаз.

– Валятся с ног? – металлическим голосом переспросил он. – Разве кто-то из нас идёт пешком?

Удалым прыжком он вскочил на лошадь, будто вовсе не чувствовал усталости. Взяв в руки поводья, посмотрел на замершего Славку, виновато опустившего голову.

– Будем отдыхать, когда дело сделаем, – чуть мягче проговорил он. – Мы уже совсем близко. Нельзя дать им уйти за Зыть.

Через несколько мгновений всадники вновь двинулись в путь. Тракт освещала полная луна, заливающая окрестности холодным таинственным светом. Люди ехали молча, стараясь не издавать ни единого звука. Ветер трепал плащи, которые развевались за их спинами, подобно демоническим крыльям. Издалека казалось, что это и не люди вовсе, а таинственные существа – навьи, с помощью могущественного колдовства вырвавшиеся из оков вечного забвения.

– Что это там вдалеке? – прищурившись, крикнул атаман, обращаясь к Славке. – Впереди, у дороги.

Помощник вгляделся в ночной пейзаж. Действительно, там, в версте, виднелось нечто, напоминающее маленькое чёрное пятно, прилипшее сбоку к тракту.

– Кажется, это роща! – наконец ответил он. – Совсем небольшая.

– Скачем к ней!

Время тянулось медленно, словно густой мёд. Пятно на горизонте постепенно разрасталось, обретая более чёткий вид. Вскоре стали различимы мрачные силуэты стволов, лишённых листвы, тянувших к ночному небу свои сухие ветви, будто пытаясь украсть луну, перепутав её с серебряной монетой.

Когда всадники приблизились к стене деревьев, они замедлили ход, а затем и вовсе остановились. Славка, спешившись, тут же направился вглубь рощи, желая отыскать следы привала.

Остальные напряжённо молчали, ожидая его возвращения. Наконец, помощник Мишки вынырнул из темноты и, подойдя к предводителю, негромко произнёс:

– Там кострище. Угли едва успели остыть. До сих пор пахнет дымом.

Всадники, услышав его слова, переглянулись.

– Они были тут. Не более пары часов назад.

Атаман без единого слова вскочил на лошадь. Его движения были уверенными и стремительными, как у хищника, вышедшего на охоту. Он тряхнул поводьями, и животное, почувствовав решимость наездника, рванулось вперёд.

В этот момент Мишка словно ожил – усталость, ещё недавно давившую на плечи тяжёлым грузом, как рукой сняло. Теперь лицо мужчины озарила широкая, полная азарта улыбка. Он ощущал себя настоящим охотником, который после долгих дней выслеживания наконец-то вышел на след добычи. Атаман ощущал, как сердце забилось быстрее, предвкушая развязку. Его спутники едва успевали за ним. Каждый из них, чувствуя его порыв, был готов следовать за своим предводителем, несмотря на изнеможение.

На горизонте уже появилась рассветная проседь, когда тракт начал петлять между небольшими холмами из ярко-красного песка. В народе такой называли кровавым. Считалось, что он появляется в тех местах, где однажды пролилась человеческая кровь.

У Зыти кровавого песка было много – округа была укрыта им, словно покрывалом. Это и немудрено – именно в этом месте ханаты разбили войско Роговолда, готовящегося ко вторжению в Радонское княжество.

В нос атаману ударил свежий запах воды – предвестник приближения к реке. Вскоре кавалькада всадников достигла обрывистого берега, от которого вниз, к воде, петляла узкая тропинка. Перед ними открылась широкая гладь, сверкающая в первых солнечных лучах. Зыть уже оттаяла и была покрыта россыпью разноцветных искр. По поверхности её студёных вод, вниз по течению, неспеша плыли одинокие белоснежные льдинки.

Мишка, натянув поводья, остановился, чувствуя, как напряжение, копившееся в нём всё это время, достигло своего пика. Спрыгнув на землю у самой кромки, он поглядел на свою лошадь. Низкорослая, ханатской породы, кобыла была особенно вынослива. Но даже она выглядела измученной после такого стремительного броска. Дыхание животного было тяжёлым и хриплым, облако пара поднималось над мордой, покрытой вороной шерстью. Мишка похлопал верного скакуна по шее, чувствуя, как она дрожит от напряжения.

– Здесь следы обрываются! – сообщил подоспевший Славка. – Небось, уже на том берегу.

– Готовимся к переправе! – скомандовал предводитель разбойников и, повернувшись к помощнику, добавил, сверкнув глазами: – Сегодня до полудня я схвачу рыжего пса!

***

– Нам нельзя переправляться! – воскликнул Федька дрожащим от страха голосом. – Если они подойдут во время переправы, нам конец! Мы будем как на ладони, и нас изрешетят стрелами!

– Если не перейдём реку – то нам тоже конец! – огрызнулся Емелька, стягивая дёргающегося Ярополка со спины взмокшей лошади. – А ну угомонись, а то башку расшибу! – рявкнул он на мальчика, и тот тут же притих.

Федька, закусив нижнюю губу, затравленно поглядел на Ростислава, стоящего рядом. Его глаза были полны тревоги и страха. Пьянчужка обернулся и поглядел в сторону, откуда они только что приехали. Его сердце сжималось от лишь одной мысли о том, что из-за холма, вот-вот, могли показаться люди Мишки.

Предводитель разбойников был известен своей жестокостью и беспощадностью. Если беглецов поймают – последствия будут тяжёлыми. Возможно, подельники даже поплатятся жизнью за свои дела.

– Это всё из-за тебя! – не сдержав чувств, прошипел он, обращаясь к рыжему. – Мы говорили, что надо ехать и днём, и ночью, но ты не слушал! Ты пил и спал!

Емелька, зло блеснув глазами, подошёл к подельнику. Федька, сжавшись всем телом, попятился назад:

– Ты, падаль, смеешь свой рот открывать? – презрительно процедил он. – Да кто ты вообще такой? Ты нам тут нахер не сдался, от тебя никакого толку!

– Да это ты не сдался! – срываясь на крик, парировал Федька, продолжая пятиться. – Возомнил из себя невесть что, а сам всё дело испоганил! Теперь ясно, почему Мишка тебе ухо отрезал! Сразу надо было понять, что с тобой нельзя иметь дела!

Лицо Емельки налилось кровью. Выхватив из-за пояса нож, он приставил его к горлу сообщника.

– Заткни пасть, недоумок! А не то я тебя прямо здесь прирежу, и рука не дрогнет!

Федька замер, закрыв глаза. Почувствовав на коже прикосновение холодного металла, он оцепенел от страха. Губы его дрожали, а ладони, сжатые в кулаки, побелели.

– Остановитесь! – вмешался Ростислав, положив руку на плечо рыжего. – У нас времени в обрез, а вы ругань устроили. Нужно думать, что будем делать.

Главарь тяжело дышал, его грудь часто вздымалась. Он немного помедлил, не сводя пристального взгляда с Федьки, но всё же убрал нож.

Разбойник уже протрезвел, но от него всё ещё исходил густой запах перегара. Присев на корточки у кромки воды, он зачерпнул ладонью прохладную влагу и с наслаждением выпил.

– Сколько у нас времени? – хриплым голосом спросил он.

– Я не знаю, – промямлил в ответ Федька.

– А что ты вообще знаешь, олух?

– Не больше часа, – снова встрял Ростислав, пытаясь успокоить подельников. – Они, безусловно, нашли нашу стоянку и, зная, что мы рядом, прибавили ход.

Емелька, отхаркнув, сплюнул в воду, и его плевок медленно поплыл вдоль берега. Проводив пенистое пятнышко взглядом, он, прищурившись, произнёс, обращаясь к Ростиславу:

– Ты вот что. Бери мальца и иди по воде вдоль берега вниз по течению. В той стороне должен быть подмыв – берег нависает над водой. Укройтесь там и ждите. А мы с Федькой отведём лошадей за холм, спрячем и сразу к тебе. Пересидим там. Если повезёт, Мишкины люди решат, что мы уже переправились, и перейдут реку. Берег там каменистый, а за ним сразу лес – не увидят, что следов нет. Тогда мы развернёмся и поскачем в обратную сторону.

Ростислав и Федька обменялись взглядами. Идея казалась разумной и могла сработать. Коротко кивнув приятелю, Ростислав схватил связанного Ярополка и, стараясь не поскользнуться на глинистом берегу, осторожно спустился.

Его тело тут же обдало обжигающим холодом. Несмотря на то, что река уже успела оттаять, вода в ней оставалась ледяной. Водоросли, палки и ветви, принесённые течением, цеплялись за ноги, замедляя шаг. Держа парнишку одной рукой на плече, а другой цепляясь за обрыв, мужчина медленно двинулся вниз по течению, туда, где, по словам рыжего, был подмыв.

– Что ж, пойдём, припрячем лошадей, – проводив его взглядом, произнёс разбойник, хитро улыбнувшись.

– Пошли, – с готовностью отозвался Федька.

Взяв животных под уздцы, они вошли в реку, чтобы скрыть следы копыт. Затем, пройдя полсотни шагов вдоль берега вверх по течению, вышли на сушу в стороне от брода. Бегом, не теряя ни минуты, отбежали на сотню саженей от кромки воды – туда, где над равниной возвышался небольшой багряный холм, поросший серым, колючим кустарником.

Наспех привязав лошадей к его жёстким ветвям, сообщники развернулись и также бегом вернулись к Зыти.

– Ух, устал, – тяжело дыша, произнёс рыжий. – Прав ты был, Федька. Не надо было мне пить! Давай-ка, иди вперёд, а я маленько отдышусь и за тобой.

Напарник, удивлённый признанием своей правоты, пожал плечами и осторожно спустился в воду, погрузившись по пояс. Течение здесь было довольно сильным, и, чтобы не упасть, одной рукой он ухватился за песчаный обрыв. Пройдя примерно половину пути, он остановился, решив поглядеть, где там рыжий.

Внезапно сзади что-то навалилось на него, сбив с ног. Федька, раскинув руки, упал, с головой погрузившись в студёную воду. Его ноги скользили по илистому дну, а руки цеплялись за устилающие илистое дно водоросли, не находя опоры. Мужчина попытался встать, но чьи-то руки надёжно удерживали его.

– Теперь, вымесок, больше рта своего гнилого не раскроешь! – услышал он из-под воды, словно сквозь плотное одеяло, подрагивающий от ненависти голос Емельки. – Рыбам пойдёшь на корм.

Федька хотел вскрикнуть, но из его рта вырвалось лишь облако пузырей. Он пытался отбиться, как-то вывернуться, но силы были неравны – разбойник крепко держал его за волосы, не давая поднять голову.

Федька невольно сделал глоток мутной речной воды. Затем ещё один. Глаза его широко распахнулись, и, дёрнувшись в последний раз, он, наконец, замер.

Оторвав руки от бездыханного тела, рыжий смахнул с лица капли. Жадно глотая воздух, он посмотрел на плавно покачивающуюся спину мёртвого сообщника, от которой во все стороны расходились круги.

Затем он взял сообщника за волосы и оттащил к растущему у берега кустарнику, надеясь, что его ветви удержат тело на месте. Не произнося ни слова, Емелька сплюнул и с удовлетворённой улыбкой направился к Ростиславу.

***

Рыжий оказался прав – внизу по течению действительно был подмыв. Добравшись до него, Ростислав укрылся под нависающим над головой берегом, напоминающим карниз. Тёмная вода, журча и пенясь, вымыла в песчаном обрыве что-то вроде пещерки, в которой можно было спрятаться.

Стоя по грудь в воде, Ростислав аккуратно снял Ярополка с плеча и застыл, поддерживая связанного мальчика на плаву. Внезапно мужчина вздрогнул, услышав, как кто-то приближается к нему с бульканьем и всплесками.

– А, вот вы где! – перед ним возникло рыжее, бородатое лицо Емельки. – Хорошо спрятались, с берега ни в жизнь не увидят!

– А где Федька?

– Да он там… – рассеянно махнул рукой разбойник, занимая место рядом с Ростиславом. – В другом подмыве спрятался. Мы решили, что втроём можем и не поместиться тут.

Ловким движением Емелька достал нож и поднёс его к горлу княжича. От страха глаза мальчика округлились.

– А ты, сучонок, только пискни. Услышу хоть звук – мигом прирежу, уж будь уверен!

Не отрывая взгляда от холодного лезвия, Ярополк часто закивал, показывая, что всё понял. Его лицо побледнело – то ли от нахождения в ледяной воде, то ли от ужаса. Замолчав, они втроём продолжали стоять неподвижно, стараясь не издавать ни звука.

Вскоре над их головами раздались голоса и усталое фырканье лошадей. Рыжий, обменявшись многозначительными взглядами с Ростиславом, медленно опустил руку к поясу, где висел нож. Мальчик, заметив это движение, напрягся. Под нависшим над водой берегом повисло гнетущее напряжение.

Голоса становились всё ближе, и вскоре до ушей беглецов донёсся голос Мишки. Он стоял прямо над ними, глядя на реку.

– Люди готовы, атаман, – доложил подошедший Славка. – Велишь начать переправу?

– Да. Начинайте.

Внезапно Ярополка словно ударила молния. Он ясно понял: этот момент – его последняя возможность спастись. Если не использовать шанс прямо сейчас, его участь будет предрешена: или Емелька прирежет, или Роговолд безжалостно убьёт, как только сообщники доставят его в Радоград.

Княжич ощутил, как внутри закипает решимость, вытесняя липкий страх. Собрав всю свою волю, он набрал в грудь воздуха и, сквозь кляп, испустил громкий, пронзительный вой.

Емелька побелел. Издав звук, похожий на звериный рык, он выхватил нож.

– Вот сука! Ну ничего, нам и за мёртвого заплатят.

С этими словами он, взмахнув лезвием, с силой ударил продолжающего мычать Ярополка в грудь, всадив нож по самую рукоять. Что-то в горле мальчика булькнуло, и он тут же замолк. Закатив глаза, княжич безвольно откинулся на руки ошарашенного Ростислава. В ноздри ударил запах крови. Мужчина почувствовал, как по его ладони потекло что-то тёплое.

– Ты что натворил?! – вскрикнул он и, удерживая княжича одной рукой, второй схватил рыжего за горло. – Ты что натворил, сволочь?! Да я тебя!..

Емелька, воспользовавшись тем, что вторая рука подельника занята, толкнул его к песчаной стене обрыва. Ростислав, потеряв равновесие, еле удержался на ногах. Рыжий, обжигая горящей в глазах ненавистью, ринулся на противника, целясь в лицо.

Ростислав, не теряя ни секунды, инстинктивно ударил разбойника ногой в живот. Емелька, захрипев, отлетел назад, но быстро поднялся, изготовившись к новому броску. Брызги летели во все стороны, смешиваясь с песком и грязью. Звуки ударов, тяжёлое дыхание и крики разносились над тёмной гладью Зыти.

– Эй, Славка! – раздался сверху крик Мишки. – Там, в воде у берега кто-то есть! А ну, бегом проверить!

Поняв, что их раскрыли, рыжий издал пронзительный вопль и протянул руки к мальчику, пытаясь вырвать нож из его груди, чтобы ударить им Ростислава. Но тот, зачерпнув горсть песка из нависшего над ними обрыва, швырнул её в лицо противника. Емелька зарычал, пытаясь промыть глаза. Ростислав, не теряя времени, снова ударил его свободной рукой.

Разбойник, не удержав равновесия, упал на спину и оказался на виду. Мгновение – и его, барахтающегося и вопящего, схватили под руки люди Мишки.

– Емельян! – раздался насмешливый голос атамана. – Друг мой любезный, ты ли это? Вот так встреча!

Ростислав, опустив взгляд, посмотрел на белоснежное лицо Ярополка.

– Эй, княжич! – дрожащим голосом произнёс он, вынув изо рта мальчика кляп. – Ты живой?

Но было видно, что парню худо. Из уголка губ тонкой струйкой сочилась кровь, оставляя алый след на бледной коже. Он дышал прерывисто, судорожно хватая ртом воздух.

Несколько мгновений – и мальчик, выгнувшись всем телом, затих. Медленно плывущие по реке льдины отразились в его померкших глазах.

Ростислав, проглотив подступивший к горлу ком, осторожно коснулся рукой его лица, опустив веки и, не дожидаясь, пока его вытащат насильно, сам вышел из укрытия.

Сопровождаемый людьми с красными повязками на шеях, мужчина медленно побрёл за ругающимся и бормочущим что-то Емелькой.

Оторвав покрасневшие глаза от белёсого лица княжича, Ростислав увидел, как мимо, расставив руки в стороны, медленно проплывает лицом вниз мёртвый Федька.

Не помня себя, мужчина кинулся вперёд, поднимая брызги. Он хотел вцепиться в Емельку, разорвать ногтями его ехидное лицо, выдавить горящие злобой глаза. Но идущий рядом стражник удержал мужчину, схватив за мокрую рубаху.

– Ты, душегуб! – выкрикнул Ростислав, скрежеща зубами от бессилия. – За что ты его убил, падаль? Что он тебе сделал?

Слёзы навернулись на глаза. Единственный друг, пожертвовавший ради него всем, был убит из-за затеянной им авантюры!

Однако рыжий, обернувшись на миг, лишь презрительно усмехнулся:

– Ой, да пошёл ты на хер!

Вскоре все они выбрались на берег.

– Ну вот и свиделись! – начал было Мишка, но, заметив Ярополка, сразу же метнулся к нему.

– Вы что, суки, наделали?!

Вырвав мальчика из рук обессиленного Ростислава, он бегом, поскальзываясь, понёсся к стоянке.

– Одеяло! – закричал он. – Нужно одеяло!

Славка, сбросив с себя тёплый плащ, расстелил его на влажной земле. Атаман осторожно уложил на него парнишку, аккуратно вытирая дрожащими от волнения руками струйку крови, стекавшую из его рта.

Время будто застыло. Сквозь кроны деревьев пробивались первые лучи восходящего солнца, освещая багряный берег мягким, золотистым светом. Воздух был наполнен утренней свежестью и прохладой. Где-то вдали слышалось пение птиц, вернувшихся с наступлением весны.

– Миша, – приблизившись, негромко произнёс Славка. – Мальчишка мёртв. Рана тяжёлая. Глубокая…

– Нет! – прошипел тот сквозь зубы, не отрывая взгляда от лица княжича. – Я не позволю! Запрещаю!

Славка растерянно обвёл глазами присутствующих.

– Миша, – осторожно повторил он. – Парень не дышит. Посмотри сам. Всё… конец ему.

Атаман медленно поднял голову и вцепился взглядом в Славку с такой яростью, что тот невольно отступил на шаг. Холодный синий огонь в глазах атамана пылал так, будто он хотел испепелить своего помощника на месте.

– Я. Не. Позволяю. – отрезал он и, подхватив Ярополка на руки, уложил его на спину лошади.

– Ты чего собрался делать? – растерянно спросил Славка.

Мишка не ответил. Привязав ко второй лошади повод, он вскочил в седло.

– Миша, куда же ты собрался?

– В Приют Матери, – коротко бросил тот, разворачивая скакуна на север. – Твой человек сказал, что она явилась. Только она может помочь. Крепость – на тебе.

Помощник стоял, разинув рот, глядя вслед своему атаману. Остальные выглядели не менее потрясёнными. Прошло несколько секунд, прежде чем Славка смог взять себя в руки.

– А с этими-то что? – хрипло спросил он, кивнув в сторону пленников.

– В Ротинец. Обоих прилюдно казнить, – буркнул Мишка, и, окинув Емельку и Ростислава ледяным взглядом, процедил: – Не убиваю вас своими руками только потому, что хочу чтобы ваша участь послужила уроком остальным.

Атаман дёрнул поводья.

– Миша! На кой тебе этот малец? – крикнул ему вдогонку Славка. – Брось его!

– Не могу! – отозвался тот, не оборачиваясь. – Он мой брат!

Глава 12. Тишина и забвение

– А ну стой! – раздался грозный окрик. – Куда собрались?

Стражник у двери, юноша не старше семнадцати лет, нахмурился и положил руку на рукоять меча, висящего на поясе.

Несколько фигур в тёмных плащах замерли у входа в радоградскую темницу. Дрожащий свет факела, прикреплённого к каменной стене, выхватил из мрака их таинственные силуэты. Один из незнакомцев поднял руку, и до охранника донёсся негромкий, угрожающий голос:

– Убери руку от оружия! Перед тобой князь!

– Успокойся, Ярослав, он всего лишь хорошо несёт службу, – негромко велел Владимир и, сделав шаг вперёд, подошёл ближе к огню, чтобы юноша мог разглядеть его лицо.

– Я… Прости, государь! Я в страже недавно. Не видал тебя ни разу! Просто ходят тут всякие. Прошлого стражника, Гришку, зарезали прямо тут. Старшой приказал никого не пущать, я и не пущаю!

– Всё правильно. Как тебя зовут?

– Ефимом.

Владимир подошёл к нему ещё ближе.

– Ефим, я хочу поговорить с заключёнными.

– С заключёнными? В такое время?

– Да, в такое время. Вызови надзирателя, пускай меня проводят.

Немного подумав, стражник сделал несколько шагов назад, не сводя глаз с посетителей. Дойдя до двери, он громко постучал в неё дверным молотком в виде чайки, раскинувшей крылья в полёте.

Никто не отозвался.

– Не заставляй князя ждать! – поторопил Ярослав.

Ефим постучал снова, на этот раз сопроводив звук молотка ударами ноги.

– Вери́га! – крикнул он. – Открывай! Государь здесь!

Наконец, с холодным, леденящим душу лязгом замок открылся. Дверь медленно и неохотно распахнулась, показав тёмный, едва освещённый коридор, скрывающийся за ней.

Из глубины тюремного полумрака вынырнула фигура, представ перед Владимиром.

Человек этот был невысоким, ниже Ефима на целую голову. Его тёмные волосы, выглядывающие из-под красной матерчатой шапки, были взъерошены, словно он только что проснулся. На поясе у него висела связка ключей, а в правой руке – палка, непонятно для чего нужная ему.

– Князь! – с низким поклоном воскликнул он. – Благослови тебя Зарог! Я Верига, надзиратель тутошний.

Он широко улыбнулся, обнажив рот, практически лишённый зубов. Владимир отметил, что этот человек похож на всклокоченного домового.

– Здравствуй, Верига. У тебя здесь уже три дня содержатся двое людей, с которыми я хочу поговорить. С ними мой тысячник, Илья.

– Да-да! – понял надзиратель. – Тимофей Игоревич, посадник радоградский, и Антон, бывший голова стражи. Хоть и недолго пробыл, но всё же!

Верига смотрел на князя пристально. Владимир почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Несмотря на неизменную улыбку, застывшую на лице тюремного смотрителя, в его взгляде не было ни капли тепла – только ледяная пустота. На его сухом, блеклом лице застыло странное выражение, едва уловимая печать безумия.

– Да, они, – негромко подтвердил государь. – Отведи меня к ним.

Верига, не переставая широко улыбаться, повернулся боком, приглашая Владимира войти.

– Святослав со мной, – коротко распорядился тот. – Ты, Ярослав, с людьми жди здесь, у двери.

С этими словами князь шагнул внутрь.

Мужчина впервые был в радоградской тюрьме. Он оказался в узком, угнетающем своей теснотой каменном коридоре с низким потолком, который словно давил на него, заставляя чувствовать себя беспомощным.

Воздух здесь был затхлым, с примесью сырости и плесени. Факелы, закреплённые через равные промежутки, едва освещали путь, оставляя большую часть прохода скрытой во мраке. Узкие окна во внешней стене, забранные решётками, лишь подчёркивали замкнутость помещения.

Владимир почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Ряды мрачных, одинаковых дверей, запертых наглухо, вызывали в нём смутную тревогу.

– Сюда, уважаемые, сюда! – пригласил смотритель. – Они внизу, в подвале. Ступайте за мной!

Владимир и Святослав направились за надзирателем. Верига хромал, шёл вразвалку, раскачиваясь от одной стены узкого прохода до другой. Стало ясно, зачем ему палка: он опирался на неё при ходьбе, громко стуча ею о каменный пол.

Пройдя коридор насквозь, они спустились по каменной лестнице на нижний уровень тюрьмы. Верига с лязгом открыл очередную дверь, и посетители оказались в холодном, сыром подземелье.

Здесь было ещё темнее, чем в коридорах наверху. Владимир замер, пытаясь привыкнуть к непроглядному мраку, с которым безуспешно пытались бороться редкие факелы, чадящие на стенах.

В этом месте воздух был плотным, тяжёлым и пах плесенью. Вдыхать его было неприятно, словно лёгкие сразу же заполнялись чем-то тяжёлым и вязким. Ни один звук не проникал сюда извне. Массивные своды надёжно изолировали любой шум, и посетители почувствовали себя запертыми навсегда в этом безмолвном пространстве, хотя пришли сюда ненадолго. Находясь здесь, невозможно было понять, день сейчас или ночь, зима или лето. Время тут словно не существовало. Человек, оказавшийся в подземелье радоградской тюрьмы, был полностью отрезан от внешнего мира.

Из-за тяжёлой двери, расположенной прямо у входа на нижний уровень, послышалось негромкое бормотание, услышав которое, Святослав вздрогнул.

– Кто тут сидит? – спросил он.

– Тут? – Верига с интересом поглядел на запертую дверь. – Сумасшедший один. Во время голода стоял у ворот Великого храма и кричал, что Владыки не существует, иначе он спас бы горожан от голодной смерти. Это ж надо такое придумать! Зарога нет!

Надзиратель взял факел со стены и, опираясь на палку, медленно двинулся вглубь коридора. Владимир, бросив короткий взгляд на дверь, за которой скрывался безумный, последовал за проводником. Рында бесшумно семенил рядом.

Верига, решив, что гостям будет интересно, начал рассказывать о заключённых, проходя мимо камер:

– В этой камере Марфу держим, – он стукнул палкой по обитой ржавым железом створке. – Забралась в закрома дружинной избы и два дня, представляете, брюхо набивала, пока её не поймали. Сначала думали – крыса, а тут – баба! Целую бочку капусты съела!

Смотритель весело усмехнулся. Наверное, представил, как удивились дружинники, когда вместо грызуна обнаружили женщину, поедающую квашенную капусту.

– А здесь – Беля́к, – снова удар палкой по двери. – Бывший стражник. Деньги брал за проход в город, когда к осаде готовились. Карманы набивал. Напускал всякой швали! Ещё по приказу Ивана, бывшего головы стражи, сидит.

Следующая камера.

– Здесь, не знаю, как звать… Тоже мужик. Напился, да подрался со стражей. Двоих покалечил. Сказали они ему что-то эдакое, не пришлось по душе. Больно вспыльчив. Вот и поплатился.

Стук – и новая дверь.

– Тут мужик, Третьяко́м кличут. Во время осады удумал на Торговой площади проповедовать язычество. Кричал, что только Матерь-Земля спасёт всех от мора. За ним, дальше – Канды́ба. Баб насильничал. Ночью хватал и делал с ними что хотел.

– Убивал? – тихо спросил Святослав, и его голос тут же стих, поглощённый каменными стенами подвала.

– Нет, не убивал, – продолжая улыбаться, покачал головой Верига. – Так, брал – и всё. Похоть его охватила. Не мог с собой совладать. Говорят, даже на боярскую дочь умудрился залезть.

– Боярская дочь? – переспросил Владимир. – Из какого рода?

– Да кто ж скажет-то? Коли и было такое – все помалкивать будут, лицо берегут. Девке-то еще замуж выходить.

Трое – смотритель и князь с рындой – продвигались всё дальше и дальше. Свет, струящийся с лестницы, стал совсем слабым, окончательно сдавшись, будучи не в силах противостоять кромешной тьме. Теперь один лишь факел в руке Вериги, подобно маленькому солнцу, освещал коридор.

– А здесь Бусла́й сидит. Мошенник. Продавал людям настойку от поветрия. Говорил, что помогает от кровавой рвоты. Снадобье это оказалось его мочой, перемешанной с талым снегом, – он остановился у камеры и постучал. – Буслай, ты там живой?

Из-за двери послышался тихий, едва различимый стон. Надзиратель удовлетворённо кивнул.

– Побили его сильно, когда прознали, – пояснил он. – Стража еле унесла от разъярённой толпы. Думал, не помер ли.

Владимир со спутниками подошёл к дальнему концу коридора, скрытому во мраке. Здесь они остановились перед двумя камерами. Изнутри доносились тихие стоны, едва слышные снаружи. Почесав редкую бороду, смотритель произнёс:

– Всё, государь, пришли. Эти две – те, что тебе нужны.

Он коротко постучал в одну из створок, и вскоре послышался звук открываемого замка. Из проёма, сквозь который на пол коридора упал луч тусклого света, показалась голова Ильи. Красивое лицо воеводы показалось чем-то инородным в этом печальном месте.

Святослав, вытянув шею, с любопытством заглянул в образовавшуюся щель, мельком скользнув взором по лицу человека, содержащегося там. Владимир аккуратно, рукой отстранил парня, намереваясь войти.

– Пригляди за ним, – велел он Вериге, кивнув на рынду, и с лязгом закрыл за собой дверь.

Камера представляла из себя узкое, вытянутое помещение без окон, освещённое единственной свечой, стоящей в углу. Стены, покрытые влажными подтёками, местами были испещрены грубыми рисунками, сделанными, вероятно, многочисленными узниками, успевшими побывать здесь за несколько сотен лет.

Снизу, от голого, ничем не покрытого пола, волнами поднималась холодная сырость. В нос ударил густой, тошнотворный запах испражнений и рвоты.

Из тёмных углов доносился тихий писк. Судя по всему, крысы ожидали, пока очередной обитатель этого каменного мешка представится, чтобы вкусить его плоть.

Посреди камеры, связанный, едва касаясь босыми ногами пола, висел Антон, раздетый донага. Поддетые железным крюком, его руки были вывернуты так, что, казалось, вот-вот будут вырваны из суставов.

Владимир скользнул взглядом по пальцам на стопах узника – они были обглоданы почти до костей, и внизу, под ним, виднелась отвратительная чёрная лужа из крови и мочи. Очевидно, когда Антон оставался один, крысы не теряли времени даром, и в какой-то момент узник обмочился от боли.

Илья молча поставил перед князем стул.

– Подвесили на дыбу, – пояснил он.

– Я вижу, – ответил Владимир, не сводя взгляда с лица Антона, покрытого мраком. – Молчит?

Тысячник молча кивнул.

– Выйди. Я хочу поговорить с ним один на один.

– Но…

Воевода попытался было возразить князю, но, поймав его строгий взгляд, осёкся и, коротко кивнув, вышел. Проводив его глазами, мужчина взял в руки свечу и медленно подошёл к Антону.

– И недели не прошло, как я вошёл в город, а столько событий, – негромко произнёс он, приблизившись.

Осветив узника дрожащим светом горящего фитиля, он внимательно вгляделся в его черны.

Антон был избит. Кожу покрывали многочисленные синяки. Глаза заплыли, а из разбитых губ на подбородок стекала вязкая смесь крови и слюны. Когда-то гладко выбритое лицо теперь заросло щетиной, придавая ему неряшливый вид. Всё тело покрывали ссадины и порезы, некоторые из которых кровоточили.

– Твоё лицо знакомо мне. Я понял это ещё там, в доме Туманского. Кто ты такой? – прищурившись, спросил Владимир. – Где я мог встретить тебя раньше?

Антон поднял голову и взглянул на Владимира. Его чёрные глаза, похожие на глубокие колодцы, на мгновение вспыхнули жёлтым светом, отражая дрожащий огонёк. Он ухмыльнулся уголком рта, но ничего не ответил.

Вдруг из глубины памяти князя всплыло воспоминание. Холодный полдень. Только что окончилась битва. Он выносит пойманным разбойникам приговор.

– Это ты… – удивлённо прошептал он. – Ты тот, кто метнул в меня нож. Тогда меня спас рында! Там, у границы княжества!

Узник едва заметно изогнул губы.

– Мир воистину удивителен. Как ты выжил? Я ведь велел страже перерезать тебе горло. Они не выполнили мой приказ?

Владимир резко отодвинул ткань, скрывающую горло пленника. Под подбородком виднелся уродливый шрам, протянувшийся от уха до уха.

– Выполнили, – едва слышным, хриплым голосом ответил Антон. – Вот только сноровки не хватило сделать всё как надо.

По выражению его лица было непонятно – огорчён ли он тем, что князь его узнал, или, наоборот, гордится своей живучестью.

– Как ты выжил?

– Полз до ближайшего села, зажав горло рукой. Пока местная знахарка не подобрала.

– Необыкновенное везение! – покачал головой Владимир. – Она спасла тебе жизнь? Залечить такую рану непросто.

– Да. Спасла.

– Надеюсь, добрая женщина не пожалела об этом?

– Я не успел спросить.

– Не успел? Она жива? – спросил князь, сдвинув брови.

Антон промолчал, не став отвечать.

– Не хочешь говорить? Я понимаю. Но пойми и ты, что отвечать на вопросы всё равно придётся. Рано или поздно тебе развяжут язык.

Отвернувшись, князь сделал несколько шагов назад и снова сел на стул.

– Владыка дал тебе второй шанс. Ты мог воспользоваться им и жить как добропорядочный человек. Но не стал. И теперь я снова вижу твоё лицо перед собой. Что ж, тем хуже для тебя.

Откуда-то из угла донёсся отвратительный, вызывающий дрожь писк маленьких существ.

– Ты человек пришлый, – спокойным, ровным тоном продолжал Владимир. – Мои люди поспрашивали стражу – никто тебя не знает. С Тимофеем, твоим новым хозяином, скорее всего, тоже знаком недолго. Но, судя по тому, как ты успел вырасти по службе – знаком тесно.

Антон продолжал молчать, глядя на князя исподлобья.

– Я не знаю, что тебе пообещал посадник. Но, поверь, его посулам не суждено сбыться. Он тут, – князь указал пальцем на стену, – в соседней камере. И вскоре будет казнён.

Мужчина умолк, ожидая ответа. Камера вновь погрузилась в гнетущую тишину.

– И потому у меня тоже есть обещание, – продолжил государь. – Если ты не ответишь на вопросы – дыба натянется. Она будет натягиваться ещё и ещё, пока не разорвёт твои суставы, вырвав из них руки. Честно говоря, твои показания мне не особенно и нужны. У меня и так всё есть – спасибо Остапу, которого ты собирался убить в его собственном доме. Но с тобой картина будет полнее. Поэтому выбирай: бессмысленная смерть или такая же бессмысленная, но всё-таки жизнь. Владыка даёт тебе третий шанс – такое случается очень редко. Не упусти его.

Узник продолжал молчать, буравя посетителя взглядом. Тонкая, блестящая ниточка слюны потянулась от его губ вниз, к загаженному полу.

Подождав немного, Владимир поднялся, явно собираясь уходить.

– Что ж, – с лёгким вздохом произнёс он, – на этот раз твоей казнью займутся более умелые люди.

Он уже повернулся, как вдруг Антон попытался что-то сказать, но горло его предательски сжалось – вместо слов вырвался только кашель. Владимир налил воды в кружку, подошёл и дал узнику напиться.

– Хорошо, – наконец ответил он, тяжело дыша. – Хорошо, князь или кто ты там… Я служу тем, кому выгодно. Сейчас от такого хозяина, как посадник, проку мало. Я расскажу тебе всё. Это ваши распри, не мои.

– Что ты делал в городе?

– Пришёл. Думал, буду кормиться воровством.

– Понятно, – Владимир смерил его презрительным взглядом. – После того как убил спасшую тебя женщину?

Антон лишь сплюнул на грязный пол, не удостоив его ответом.

– Что ты делал для посадника?

– Разное… – уклончиво бросил тот. – То да сё.

– Если ты не будешь говорить – я уйду. У меня нет времени играть в загадки. Выкладывай всё, что знаешь. Какие именно поручения ты выполнял?

Антон хмуро взглянул на него, губы расползлись в ледянящей душу ухмылке.

– У каждого своё ремесло. Может, не будем о грустном?

Владимир шагнул к двери.

– Стой, стой! Ладно, хочешь знать – слушай. Я по его приказу отравил воду в городе. С этого начался мор.

– Отравил? Как?

– Не я лично. Оксана, ворожея. Она всё сделала, а я помог ей.

– Что за Оксана? Где она?

– А, мертва, – безразлично бросил Антон.

– Ты убил её? – голос князя стал холодным, как сталь.

– Она сама погубила себя, согласившись на такое дело, – безразличино произнёс узник. – Чего она ожидала?

Владимир, сжав губы, глядел на него с тем выражением, какое бывает у человека, из последних сил сдерживающего ярость.

– Ты хоть понимаешь, сколько людей погибло? – тихо спросил он. – Благодаря тебе.

– Благодаря мне? – искренне удивился тот. – Я-то здесь причём? Не я – так был бы кто-то другой. Тимофей Игоревич нашёл бы того, кто сделал бы эту работу. Вина на нём. Оксана эта, опять же, не со мной договаривалась, а с ним. Так что ты меня не стыди, не мне держать ответ. В конце концов, не возьми ты город в кольцо – этого бы не случилось. Так что у самого рыльце в пушку!

Владимир сел. Его поразила не только наглость, но и лёгкость, с которой человек, висящий перед ним, перекладывал вину за содеянное на других.

– Что ещё ты делал для него?

– По его приказу я вывёл Роговолда из города. И убил.

Лицо князя вытянулось.

– Ты убил Роговолда? – спросил он с замиранием сердца.

– Ну, не совсем я, – уклончиво отозвался тот. – Убили его твои люди. Подстрелили из лука, пока я возился с каким-то уродом. Появился из ниоткуда и спутал все карты. Страшный, как навья. Половины рожи не было.

– Роман… – пробормотал князь.

– Роман? Не знаю я никаких Романов.

Владимир снова вскочил на ноги.

– А княгиня? – спросил он. – Как умерла она?

Антон на этот раз промолчал. Он смотрел на Владимира, словно взвешивал: стоит говорить или нет.

– Тимофей убил, – наконец сообщил он.

– Сам?

– Нет, – тяжело выдохнул узник. – Я. По его приказу.

Гнев охватил князя. Не помня себя, он схватил со стола тяжёлую кружку и со всей силы ударил ею Антона по лицу. Тот охнул и повис, раскачиваясь на цепях. Из рассечённой щеки на пол закапала кровь. В углу радостно заверещали крысы, почуяв её запах.

– Ты, падаль, убил мою мать и брата! – выкрикнул мужчина, побелев от бешенства. – Да как ты посмел?!

Дверь за его спиной скрипнула.

– Всё в порядке, Владимир? – осторожно спросил Илья, показавшись в проёме.

Князь не обернулся.

– Приведи Тимофея, – процедил он. – А ты, – добавил он, повернувшись к узнику, – сейчас повторишь всё это ещё раз.

Илья исчез.

Из коридора послышался лязг замков. Через пару минут в камеру ввели посадника. Он едва не споткнулся на входе, подслеповато щурясь от света.

Первый наместник князя выглядел жалко. Его роскошный кафтан был изорван, золотая нить вылезла и повисла клочьями. Кровь, грязь и страх – вот всё, что осталось от когда-то влиятельного человека.

Аккуратно заплетённые на северный манер волосы теперь были растрёпаны и спутаны. Широкое лицо Тимофея покрывали синяки и ссадины, а на щеке виднелся глубокий порез, который всё ещё кровоточил. Он выглядел осунувшимся, измождённым и обессиленным. Стражники втолкнули его в камеру, и дверь с пронзительным лязгом захлопнулась.

– Владимир! – с напускным добродушием воскликнул он. – Ну наконец-то мы встретились и во всём разберёмся. Ты же понимаешь, что это неправда, всё, что Остапка наплёл! Мстит он мне, за дочку свою. Ума к годам не добы́л, и тот, что был – пропи́л…

– Замолчи! – подняв руку, оборвал его государь.

От резкого удара, который он нанёс Антону, рана разболелась сильнее, и мужчина опять сел, не в силах стоять.

– Твой цепной пёс мне всё рассказал, – сообщил он.

– Кто? – посадник, выпучив глаза, поглядел на растянутого на дыбе узника. – Он? Да кто он такой? Не слушай его, он всё врёт…

Услышав князя, посадник тут же рухнул перед ним на колени, прямо на холодный каменный пол, зазвенев тяжёлыми цепями, которыми были скованы его могучие руки.

– Тимофей, кончай, – устало осёк его князь. – Я всё знаю. И про воду. И про Роговолда. – тут глаза Владимира блеснули. – И про мать. Всё мне рассказал. Верно, Антон?

– Да, – хрипло подтвердил тот.

Столичный голова издал звук, похожий на вой, и, тяжело задышав, попытался встать, но не смог и, покачнувшись, упал на бок – прямо к ногам своего пленителя.

– Он врёт всё! – завопил он так, что у князя заложило уши. – Врёт, Владыкой клянусь! Не было этого! Ничего не было! Всё Роговолд сделал!

Владимир молча засунул руку под плащ и достал оттуда аккуратно сложенную бумагу. Развернув, показал её Тимофею.

– Ты не только сделал всё то, о чём рассказал мне Антон. Ты ещё и сдал город дяде. Знакомая бумажка? Видишь подписи?

Лицо посадника исказилось от страха. В панике он начал извиваться у ног князя, пытаясь приподняться.

– Я был вынужден! – треснувшим голосом закричал он. – Меня заставили! Вспомни! Я ведь помогал тебе! Я писал тебе записки!

– Помогал? – удивлённо поднял брови Владимир. – Как именно? Травил моего отца? Послал брата на смерть? Отдал приказ убить мать? Нет, Тимофей, меня тебе не обмануть. Это с тебя всё началось. С твоего предательства. Ты – злейший враг моего рода!

– Откуда ты знаешь про Олега и отца?

– Роман рассказал. – глаза государя яростно сверкнули. – Ты мастак врать, посадник. Но теперь всё кончено. Завтра будет суд, по итогам которого тебя, без сомнения, казнят. У меня есть всё – и доказательства, и свидетели.

Тимофей зарычал – его голос эхом разнёсся по подземелью, отразившись от холодных, покрытых влагой стен. Рухнуло всё, о чём он мечтал, всё, чего добивался так долго.

Издав истошный, полный отчаяния вопль, он напрягся изо всех сил, пытаясь разорвать цепи, сковавшие его. Звенья впивались в кожу, оставляя глубокие раны, но Тимофей не чувствовал боли. Казалось, ещё немного – и прочные оковы поддадутся, он сможет освободиться, собрав остатки сил перебить стражу и выбраться на свободу. Но кандалы выдержали. От бессилия посадник пронзительно завыл, распугав копошащихся в тёмном углу крыс.

Владимир поглядел на него равнодушным взглядом. Сейчас вид боярина, бьющегося в истерике, доставлял ему мрачное удовлетворение.

– Да что он наплёл! – продолжал истошно вопить Тимофей, срываясь на визг. – Кому ты веришь! Самый гнусный подонок из всех! Безродный пёс! Грязь! Да он… Он на глазах твоей матери убил Дмитрия, а затем изнасиловал её прямо на его теле!

Как уже бывало прежде, посадник сам не понял, как эти слова вырвались из его рта. Осознав, что сказал, тут же осёкся. Тяжело дыша, он, полными страха глазами, поглядел на побелевшего Владимира.

– Это правда?.. – дрожащим шёпотом спросил князь, повернувшись к Антону. – Ты, мразь… надругался над моей матерью?

На мгновение в камере повисла мёртвая тишина. Лишь тихий писк из покрытых мраком углов нарушал её.

Но вскоре брови Владимира и стоявшего у двери Ильи поползли вверх, услышав смех. Хохотал Антон – сотрясаясь всем телом и раскачиваясь на дыбе.

– Да! – поняв, что его уже ничто не спасёт, будто торжествуя, выкрикнул он. – Отымел княгиню! Кому ещё такое удавалось? Спасибо, посаднику, разрешил! Да вот только баба она дрянная! Ни единой ласки от неё не было! Колотилась вся, когда я её на стол-то положил. Вопила. Не нравилось ей, видите ли, что рядом сынок лежит! А я ей говорю: “Ты чего, успокойся! Стыдиться нечего – он уже ничего не видит!”

Антон продолжал хохотать, отрывистым, похожим на лай, смехом. Казалось, он совершенно обезумел.

Руки князя дрожали, будто его охватил озноб. Мужчина будто окаменел, глядя на узника.

– Что выпучил глаза? – задыхаясь от смеха, продолжал тот. – Если бы я её не прирезал – она, глядишь, понесла бы от меня! Родила бы тебе братца… взамен убиенного, юродивого!

Тимофей, поглядев на лицо Владимира, всё понял.

Под хохот Антона он, как ужаленный, пополз по полу камеры к стулу, на котором сидел государь. Приблизившись, он принялся лизать его сапоги, оставляя на них широкие, влажные следы.

– Прости! – завыл он. – Как пёс буду служить! На цепь! На цепь меня посади у княжеских палат! Пусть все видят!

Сдерживая приступ тошноты, Владимир оттолкнул его и, пошатываясь от тяжести услышанного, встал. Отойдя к двери, он произнёс треснувшим голосом:

– Я хотел провести суд… но вы… вы недостойны суда. Я нарушу своё слово – вы будете убиты. Ты, посадник, хотел возвыситься, стать князем. Но, вместо этого исчезнешь. Твои знамёна будут сожжены. На тебе пресечётся род. То, что ты хотел сделать с моим – произойдёт с твоим.

Тимофей, рыдая, снова попытался подползти к Владимиру, но Илья, стоявший рядом, с отвращением ударил его ногой в лицо. Даже он, бывалый воин, едва сдерживал слёзы от шока и переполнявшей его ненависти.

Видя это, Антон расхохотался ещё сильнее.

– Илья, я хочу, чтобы эти двое умирали долго. Настолько мучительно, насколько это возможно. Среди нас есть мужики из Изборова, скотобои, привыкшие к крови. Позови их. Пусть разрежут их на сотни лоскутов, а затем перемещают между собой, чтобы даже их тела перестали существовать. А затем – скормите псам. Вы оба превратитесь в собачье дерьмо.

Тысячник кивнул, и князь, чувствуя новый приступ тошноты, поспешил покинуть камеру. Быстрым шагом, в сопровождении Святослава и Вериги, он пронёсся по коридорам.

Выйдя из тюрьмы, мужчина, тяжело дыша, опёрся о стену детинца. Он жадно глотал свежий воздух, стараясь унять дрожь в теле.

– Ты убьёшь его?.. – едва слышно спросил Святослав. – Посадника?

– Да, – подняв на него глаза, ответил Владимир. – Он предал. Моего отца. Олега. Меня.

– Предательство достойно смерти?.. – заглянув в глаза князя, снова спросил мальчик.

– Да. Такое подлое – да. – медленно произнёс Владимир, тяжело выдыхая. – Ради памяти моего отца… он должен был умереть. Кем бы я был, если бы оставил его в живых?

Святослав не ответил. Отвернувшись, он посмотрел в сторону, туда, где медленно поднималось солнце, окрашивая стены Радограда в цвет меди.

Глава 13. Самый счастливый день

– За сим сообщается, что Тимофей Игоревич, бывший посадник Радограда и Первый наместник князя, казнён за измену государю! Многочисленные свидетели подтвердили его причастность к смерти князя Юрия, его наследника княжича Олега и многих прочих!

Уже несколько недель на каждом углу Радограда, посреди оживлённых улиц и многолюдных площадей, звучали громкие, зычные голоса глашатаев в красных кафтанах. Они бесконечно, с утра до ночи, снова и снова выкрикивали слова, написанные на свитках, скреплённых княжеской печатью, призывая народ не беспокоиться и не поддаваться панике, напоминая о необходимости сохранять спокойствие и порядок.

Владимир был хорошо осведомлён о популярности посадника среди горожан. Однако, вопреки его опасениям, никаких волнений или беспорядков в городе после вести о его казни не началось. Люди – мужчины и женщины, молодые и пожилые – внимательно слушали речи о предательстве и злодеяниях главы столицы, но их лица не выражали ни страха, ни гнева. Они лишь удивлённо округляли глаза, качали головами и продолжали идти по своим делам, словно ничего особенного не происходило.

То, что было так важно в дни лишений, вдруг, в один момент потеряло своё значение. Теперь, когда необходимость бороться за выживание исчезла, радоградцев занимали другие, более насущные заботы.

Их у горожан действительно было немало. Радоград, восстановленный после разрушительного пожара, оживал с каждым днём. Городские площади снова наполнились толпами людей, хоть и изрядно поредевшими по сравнению с прошлой весной. Торговая улица оживала, хотя многие лавки и мастерские лишились своих владельцев и до сих пор пустовали.

Владимир, несмотря на обычный для весны запрет на ловлю рыбы, разрешил изголодавшимся жителям добывать в Радони пропитание. Теперь, казалось, вся столица была охвачена аппетитным запахом готовящейся щуки, судака и другой речной живности.

Похожая ситуация, когда густой рыбный аромат доносился из каждого окна, уже была в городе – после взятия Изборова. Только тогда она была мрачным предвестием надвигающейся беды. Сейчас же – символом возрождения и новой жизни.

После пережитых ужасов осады люди наконец могли вздохнуть полной грудью. Уставшие от тревог и лишений, они с радостью возвращались к привычным занятиям.

Столица вовсю готовилась к празднику. Бирюзовые знамёна были развешаны повсюду – от главных городских ворот до Скорбной палаты в Детинце.

Владимир, следуя совету приговорённого им к смерти посадника, который, обдумав, всё же счёл мудрым, решил венчаться на престол ещё раз. Но теперь на его голову должен был быть возложен настоящий Речной венец, который водружали на головы его предков на протяжении столетий. Этим Владимир надеялся изжить прозвище, которым его наградили в народе: изборовский князь. Хотя теперь горожане произносили по-доброму, с лёгкой улыбкой, говоря о своём правителе как о друге, вернувшем в их город мир.

Когда-то же в этом прозвище звучали пренебрежение и насмешка. Но теперь всё было иначе. Простой люд меняет мнение, как ветер направление – по обстоятельствам. Память у него коротка, но не от глупости, а от количества забот. Тому не до принципов, у кого каждый день – борьба за выживание.

В преддверии праздника князь собрал всех бояр, купцов и других знатных людей Радограда. Он уговорил их открыть личные закрома, чтобы устроить масштабные гуляния. Радоградская знать согласилась, и горожане, извещённые о предстоящем бесплатном угощении, с предвкушением ожидали восхождения Владимира на престол. В знак доброй воли и божественного благословения местом проведения церемонии была выбрана Храмовая площадь – прямо у стен Великого святилища.

В назначенный день город был охвачен радостным возбуждением. Люди стекались к стенам внутренней крепости, как многочисленные ручейки к полноводной реке. Улицы наполнились гомоном, смехом и шумом шагов. Все, кто мог, стремились занять места поближе к помосту, возведённому прямо у серебряных стен дома Зарога.

Торговцы выставили свои товары – угощения, выпивку, сладости и прочие мелочи. Дети, забыв обо всём, бегали среди взрослых, весело смеясь.

Утреннее солнце медленно поднималось над Радоградом, заливая площадь мягким светом. Его лучи отражались от серебряных стен храма, заставляя трепетать набожных горожан. Люди поднимали головы, глядя на это величественное зрелище, и чувствовали, как сердца их наполняются теплом и умиротворением.

Везде царил дух праздника. Многие надели лучшие наряды, чтобы добавить происходящему торжественности. Все надеялись, что это не просто венчание, а событие, которое ознаменует конец войны и разброда, начавшихся в княжестве после смерти Юрия.

Когда время приблизилось к полудню, площадь замерла. Взгляды собравшихся обратились к помосту, где вот-вот должен был появиться князь. На мгновение над многотысячной толпой воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим, взволнованным шёпотом.

Когда солнце достигло зенита, двери Великого храма торжественно распахнулись, и оттуда, под восторженные крики, вышла процессия. Впереди чинно шествовал архиезист в сопровождении многочисленных экзериков.

За ним, на белоснежной лошади, ехал сам Владимир. Его яркий бирюзовый плащ развевался на ветру, а серебряная вышивка переливалась на солнце.

С улыбкой на лице он махал ликующей толпе.

По обеим сторонам от государя, улыбаясь, ехали Илья и Ярослав. Тысячники, не имевшие собственной праздничной одежды, были одеты в кафтаны, некогда принадлежавшие Олегу. Теперь они выглядели подобающим свите князя образом, хотя Илье вещи старшего из сыновей Юрия и были несколько малы в плечах.

Из тех же шкафов были извлечены наряды и для Драгомира со Святославом, которые сопровождали Ладу. Рында выбрал кафтан Ярополка, пришедшийся ему впору, и, глядя на него, Владимир не мог сдержать улыбки – юноша сильно напоминал ему младшего брата.

Лада сияла. Её улыбка была ослепительной. Для девушки Захар, по велению князя, накануне принёс из покоев княгини платье, принадлежавшее Рогнеде. Ярко-бирюзовое, с серебряной вышивкой, оно выгодно подчёркивало её глаза. Лента, цвета ясного весеннего неба, вплетённая в густые каштановые волосы, завершала образ. Множество взглядов было приковано к ней – прекрасной незнакомке в свите государя.

Добравшись до помоста, вереница всадников остановилась. Ловко спрыгнув с лошади, Владимир, следуя за Панкратием, поднялся по ступеням.

Толпа восторженно ахнула, когда архиезист, приняв из рук светловолосого экзерика Речной венец, полыхающий на солнце, подобно языку синего пламени, водрузил его на преклонившего колени князя.

Поднявшись под крики ликования, Владимир, широко улыбнувшись, произнёс речь. Его голос – молодой и сильный – легко и свободно летел над площадью, будто птица, истосковавшаяся по небу.

Князь пообещал, что всем дружинникам будут пожалованы наделы земли, чтобы те могли завести семьи и растить детей. Кто пожелает остаться на службе – продолжит её. А несколько лучших и уважаемых ратников будут приглашены в Радоградскую Думу и получат боярские титулы.

Затем, чтобы избежать кривотолков, Владимир заговорил о Тимофее. Приняв из рук Святослава поднесённую бумагу, он развернул её и показал людям, лично объявив, что посадник запятнал себя предательством. По его указке были убиты главы боярских родов, оставшиеся верными законному правителю.

Услышав о злодеяниях Первого наместника из уст самого государя, люди пришли в ярость. Возмущённый гул пронёсся над площадью. Многие начали выкрикивать проклятия, адресованные изменнику. Возможно, столь сильный гнев горожан рождался не из ненависти к преступнику, а из недавней любви к нему: чем ближе был Тимофей к их сердцам, тем яростнее теперь они стремились оттолкнуть бывшего благодетеля. Ведь чем громче клеймишь предателя – тем меньше вероятность, что тень его вины падёт и на тебя.

Чтобы успокоить толпу, Владимир сделал незаметный жест, и в сопровождении тысячников на помост взошли дети и внуки убиенных бояр. Глядя на них, венчанный князь произнёс, что справедливость должна восторжествовать. Младшие отпрыски древних родов, пусть даже ещё не вошедшие в лета, получат места в совете, сохранив положение своих отцов и дедов.

Кроме того, все погибшие горожане будут отпеты в Великом храме светлейшим архиезистом, который милостиво согласился совершить обряд лично. Вира за каждого будет выплачена из княжеской казны после завершения восстановительных работ в городе.

Поражённые мудростью, справедливостью и степенным достоинством Владимира, горожане с трудом сдерживали чувства. Их голоса охрипли от славословий, а в глазах светилась искренняя благодарность. Речь князя, наполненная глубоким смыслом и заботой, находила отклик в каждом сердце.

Но и на этом он не закончил.

Владимир объявил изумлённой толпе, что принял решение жениться, и в этот момент люди, ахнув, увидели, как на помост, в сопровождении экзериков, взошла Лада.

Обратившись к замершим в восхищении радоградцам, государь сообщил, что отныне она – его супруга и княгиня Радонского княжества.

Тут же, прямо перед собравшимися, архиезист провёл обряд: читая молитву, он обвязал сплетённой из семи нитей верёвочкой их руки, а затем, разрезав её серебряным ножом пополам, повязал каждому на левое запястье по половине. Ритуал был свершён. Под восхищённые крики толпы Панкратий нарёк Ладу княгиней, а их с Владимиром будущих детей – законными наследниками Речного престола.

Вечером, когда над городом уже опускались мягкие сумерки, правитель объявил о начале гуляний. Детинец, украшенный бирюзовыми знамёнами, оживился. По мановению руки князя к Храмовой площади потянулись гружёные обозы с едой и вином.

Музыка доносилась отовсюду.

Тут и там загорались огни, освещая радостные лица людей. Многотысячное сборище, озарённое светом факелов, казалось живым существом, дышащим в едином порыве ликования и счастья.

Покинув площадь, Владимир велел Ладе дожидаться его в княжеских палатах, а сам направился в думский зал. Там, кроме него, собрались приближённые – Святослав, Драгомир, Илья и Ярослав. Рассевшись вокруг стола, они обменялись взглядами.

– Что же, мы всё-таки победили. – Широко улыбаясь, произнёс Илья.

– Да. – Кивнул Владимир. – Ты мне вот что скажи: как прошла казнь Тимофея и его ручного пса?

– Эм… хорошо, – замявшись, ответил Илья. – Всё хорошо.

– Ничего неожиданного не случилось?

– Нет. – Уже увереннее отозвался воевода. – Тебе не о чем беспокоиться.

– Ладно. Не хочу знать подробностей.

Его лицо было устало-умиротворённым. Немного склонив голову, князь поочерёдно взглянул на каждого из присутствующих.

– До сих пор у меня не было возможности сказать спасибо, но я хочу, чтобы вы знали – всё это стало возможным благодаря вам. Илья, твоё безукоризненное взятие Змежда вселило в нас надежду на победу, – он ласково посмотрел на воеводу. – Я в долгу перед тобой.

Расчувствовавшись, тысячник кивнул, не найдя что ответить.

– Ярослав, твоё мужество и стойкость в битве за Изборов вызывают восхищение. Никто не смог бы сравниться с тобой в доблести. Благодарю!

– Служу тебе, князь, – коротко ответил воин, и даже на его смуглом лице выступил румянец.

– Драгомир, если бы не ты – нас бы тогда разбили. Мы все обязаны тебе жизнью.

– Да брось, – махнул тот рукой, хитро прищурив ярко-зелёные глаза. – Вы и сами почти справились.

Владимир перевёл взгляд на сидящего рядом рынду. Юный оруженосец молчал, сосредоточенно глядя перед собой.

– Святослав, и для тебя есть хорошие вести. Полагаю, Никита задержался в Змежде – его заднице, привыкшей к седлу, неудобно на мягких подушках, – собравшиеся рассмеялись, вспомнив товарища, оставленного за посадника. – Ты был рядом с моим братом, а потом и со мной. Все уроки, что можно было получить, ты усвоил. Вскоре ты отправишься в родной город, чтобы занять место отца.

Тысячники радостно засвистели и зааплодировали, стуча ладонями по столу. Дежурно улыбнувшись, Святослав скромно опустил глаза.

– Но что дальше? – спросил Илья. – Надо ехать в Ханатар.

– В Ханатар? – с задумчивой улыбкой переспросил Владимир. – Думаю, это может подождать. В последнее время я много размышлял, и у меня появились некоторые идеи. Роговолд мёртв. Насколько мне известно, его сыну также предстоит поездка к хану. Я собираюсь написать письмо в Каменец и замириться – у него не должно быть оснований для вражды со мной.

– Вы знакомы с ним?

– Мы виделись всего раз, в детстве, – пожал плечами князь. – Роговолд нечасто бывал в Радограде. Кажется, его сына зовут Игорь.

– Игорь? – прищурился Драгомир. – Каменецкий князь назвал наследника в честь своего отца?

– Верно. Я об этом не подумал, – удивлённо отозвался Владимир. – Папа всегда говорил, что Роговолд его ненавидел.

– Видимо, не так уж и сильно, – покачал головой ярдумец.

– В любом случае, я попробую поговорить с княжичем Игорем. Тогда и решим – поехать ли вместе в Ханатар, как союзники, чтобы не повторилась история с Олегом. Или вовсе не ехать, а подготовиться и ждать, пока степняки не появятся сами. Сейчас, как мне кажется, поводов для конфликта между княжествами нет. Можно возобновить торговлю. Уверен, каменецкие купцы будут рады этому.

– Но прошлое не стереть, – заметил Драгомир. – Ты сражался с его отцом.

– Я не приходил с ратью в их земли, – развёл руками Владимир. – Вины за войну на мне нет. Кроме того, мы с сыном Роговолда, моим двоюродным братом, одного возраста. Есть мысль договориться о браке наших будущих детей – чтобы наш общий внук стал Великим князем.

Владимир снова окинул притихших приближённых лучистым взором и, улыбнувшись, добавил:

– А теперь, прошу меня простить. Я должен идти – меня ждёт жена. Вы не забыли, я ведь сегодня не только венчался на княжение. Советую хорошенько надраться по этому случаю – у нас впереди много дел, потом времени на это может и не быть.

Один за другим тысячники поднялись со своих мест и, тихо переговариваясь, направились к выходу. Святослав, задержавшись в дверях, обернулся:

– Я не поблагодарил за твоё решение, – негромко произнёс он. – Возглавить Змежд – большая честь.

– Ничего страшного, – с улыбкой ответил Владимир. – Я хочу попросить тебя об одной услуге. По старой памяти. Не возражаешь?

– Нет.

– От всех этих церемоний и речей у меня страшно разболелась голова. Не мог бы ты приготовить мне отвар?

– Да, хорошо.

– Тогда принеси его в княжеские покои. Раньше я жил в своей прежней комнате, но теперь пора перебраться туда, где больше места.

Святослав коротко кивнул, но, уже собираясь выйти, снова замер.

– Можно задать вопрос? – он внимательно посмотрел князю в лицо.

– Конечно, спрашивай.

– Ты сегодня счастлив?

Владимир задумался, но лишь на мгновение.

– Почти, – снова улыбнулся он. – Вот когда я выпью отвар и эта проклятая голова перестанет болеть – тогда точно стану.

Понимающе улыбнувшись, мальчик покинул думский зал, оставив государя в одиночестве.

***

Владимир стоял у окна княжеских покоев. Снаружи доносились звуки музыки, пение и смех – несмотря на поздний час, народные гуляния не стихали.

Он нетерпеливо перебирал пальцами сложенных за спиной рук. Князь ждал Ладу. Девушка должна была вот-вот появиться. Приятная нега разливалась по груди тёплыми волнами, стоило ему подумать о возлюбленной. Ради этого вечера он даже отпустил стражу – не желал, чтобы кто-либо был рядом в их первую супружескую ночь.

– Да, входи! – чуть громче, чем следовало, крикнул он, услышав стук.

Широкие двери отворились, и в покои, стараясь не расплескать дымящийся ещё отвар, вошёл рында.

– Отлично, Святослав! – обрадованно воскликнул Владимир. – Поставь его сюда, на стол.

Мальчик подошёл к искусно украшенному резьбой столику и осторожно опустил на него котелок.

– Как всегда, неразлучны! – донёсся от дверей приятный, мелодичный голос девушки. – Что ж, поздравляю вас обоих! Теперь всё, наконец, позади!

Сияя улыбкой, княгиня впорхнула в комнату, обняла смущённого Святослава и поцеловала супруга в щёку. Юноша опустил глаза и уже собирался удалиться, но князь остановил его.

– Раз уж мы здесь втроём, давайте выпьем за нашу победу и за то, чтобы Зарог даровал нам светлое будущее. У меня есть бутылка отличного изборовского вина. Сам я пить не стану – от него меня клонит в сон, а спать я сегодня не собираюсь.

Он многозначительно взглянул на Ладу, и та, поймав его взгляд, густо покраснела.

– Владимир… – негромко позвала она.

– Да, любимая?

– Вино мне нельзя. Я лучше с тобой выпью чаю.

– Почему нельзя? – не понял князь.

Девушка улыбнулась.

– Такой умный, а не догадался. Я давно хотела сказать, да всё случай не подворачивался. Я беременна. – смутившись ещё сильнее, призналась она.

Владимир и Святослав удивлённо переглянулись. Князь, радостно засмеявшись, подхватил жену и, подняв её, воскликнул:

– Сколько времени? Когда ты поняла?

– Ещё когда мы были в Изборове, – ответила она, будто стесняясь такого внимания к себе.

– Какая прекрасная новость! – не унимался Владимир. – Что ж, раз вина нельзя – выпьем чаю за здоровье моего первенца!

Подойдя к столу, он разлил ароматный отвар на троих. Насыщенный травяной запах разнёсся по покоям. Одну кружку он оставил себе, другую протянул улыбающейся Ладе, третью – Святославу.

Глядя на рынду, князь вдруг заметил, что у того влажно блестят глаза.

– Ты чего плачешь? – удивлённо спросил он.

– От радости за вас, – тихо ответил тот, бросив взгляд на девушку. – Такой счастливый день у тебя, князь… Такой повод… С твоего позволения, я всё же выпью вина.

– Конечно! – весело воскликнул Владимир, откупоривая сосуд. – Как я могу отказать будущему посаднику Змежда?

Подняв кружки, они одновременно выпили. Мужчина, не переставая улыбаться, снова взглянул на жену.

– Интересно… кто там у нас? – он нежно провёл пальцами по её животу. – Сын или дочь?

– Не знаю, – весело пожала плечами Лада. – Пока не родится – будем гадать!

– Я всё же надеюсь, что мальчик. Но если родится девочка – тоже прекрасно! Назовём её Рогнедой!

– Я не против, – отозвалась девушка.

– Отличное имя! – с энтузиазмом подхватил Владимир.

Он был на редкость взволнован – от счастья с его лица не сходила улыбка.

– А тебе нравится, Святослав? Имя.

Князь вдруг замер, взглянув на мальчика. Тот всё ещё плакал – теперь слёзы катились уже безудержно, стекая по щекам и капая с подбородка.

– Святослав?.. – растерянно повторил он. – Что с тобой? Это же радость…

Юноша не ответил. Глотая слёзы, он медленно повернулся к Ладе и, голосом, дрожащим от волнения, произнёс:

– Прости… Прости ради Владыки… Я не знал, что ты придёшь…

Смутное ощущение надвигающейся беды пронзило князя. Холодные, неприятные мурашки побежали по его затылку и спине.

Пристально всмотревшись в лицо своего рынды, Владимир внезапно понял – с ним творится что-то неладно. Часто задышав, он резко обернулся к Ладе – и вскрикнул, увидев тонкую алую струйку, текущую из её носа.

Словно во сне, непослушной рукой князь дотронулся до собственного лица и поглядел на пальцы – они были в крови. Князь медленно, так, как если бы его оглушили тяжёлым ударом, перевёл взгляд со своей ладони на кубок.

Внезапно осознав всё, взмахом руки он откинул его в сторону. Крича, мужчина бросился к пятящемуся назад, к выходу, мальчику.

– Что ты натворил, Святослав! – брызжа слюной, завопил мужчина. – Ты предал меня! За что?

– Ты первый предал! – сжав кулаки, крикнул в ответ мальчик. – Ты убил единственного, кто был мне дорог! Моего отца! Хотя обещал, клялся не делать этого!

Владимир внезапно остановился. Железные тиски сжали его грудь, когда он увидел, как Лада, широко распахнув глаза, обмякла, как кукла, и с глухим ударом упала на пол.

Заревев как раненный зверь, опустился на колени рядом с ней.

– Ладушка, любимая… Почему? Почему ты дал выпить и ей?

– Я хотел было помешать, услышав о ребёнке, но вспомнил, как она отказала мне. Это помогло мне сдержаться. Да и не выпей она – не выпил бы и ты.

Мужчина поднял жену и принялся покрывать поцелуями её побелевшее лицо. Святослав, стоя поодаль, молча глядел на них, вытирая слёзы рукавом.

– Зачем? Зачем ты сделал это?

Не выпуская любимую из рук, князь качался из стороны в сторону, будто лишился рассудка.

– Ради памяти моего отца – он должен был умереть. Кем бы я был, если оставил бы его в живых? Так ты сказал мне тогда, у входа в темницу?

Владимир поглядел на своего оруженосца. Он хотел что-то прокричать, но звуки застряли в его горле. Медленно, не спуская глаз с мальчика, он опустился, накрыв своим телом Ладу.

«Боль сильнее всего чувствуется в моменты наивысшей радости», – вспомнил Святослав слова Изборовского лекаря.

Снова утерев раскрасневшееся лицо, он быстрым шагом вышел из княжеских палат и, молча, минуя дремлющую у дверей палат стражу, слился с ликующей и веселящейся на Храмовой площади толпой.