Фараон Мернефта

Рассказ Пинехаса

Я родился в Танисе, в скромном деревянном доме моей матери, египтянки Кермозы. Отца моего я совсем не помнил, мать овдовела, когда я был еще грудным ребенком.

Рос я в одиночестве, предоставленный самому себе; старая негритянка, которая считалась моей няней, была постоянно занята — так же, как и прочие слуги, — а о моем существовании вспоминали только во время обеда или ужина.

Я не любил своей матери; ее сварливый и буйный характер внушал мне страх и отвращение.

Она почти целый день проводила в большой комнате, где стряпали кушанье, окруженная служанками, которые должны были рассказывать ей сплетни целого квартала. Но это доброе согласие госпожи с прислугою часто нарушалось неистовыми сценами: при малейшей безделице она приходила в ярость, кричала, с пеною у рта топала ногами, била посуду, и удары сыпались даже на меня, если я случайно подвертывался под руку.

Испуганный и возмущенный, я убегал тогда в обширный сад, который окружал наше жилище. Мало-помалу он стал любимым моим убежищем. Этот сад, некогда прекрасный, был теперь заброшен и запущен, но природа благословенной страны не переставала расточать ему свои дары: цветы и фрукты водились там в изобилии.

Лежа на траве в тени жасминных или розовых кустов, я проводил целые часы в мечтах и наблюдениях. Я следил за неугомонной деятельностью муравьев и птиц, строивших свои жилища, или прислушивался к резким крикам носильщиков воды и продавцов фруктов на улице, которая тянулась за каменной оградой нашего сада. Мало-помалу у меня возникла мысль, что все существа, люди и животные, чем-нибудь да были заняты, за исключением меня одного, и, раздумывая об этом, я почувствовал невообразимую пустоту и скуку. Эта праздная жизнь с каждым днем стала мне казаться невыносимее, и наконец в одно утро (мне было тогда четырнадцать лет) я пришел к матери и сказал:

— Когда я бываю в саду, то вижу вокруг себя непрерывную работу: муравьи волокут свои яйца, птицы вьют гнезда, на улице люди продают, покупают, бегают по своим делам. Один я никуда не выхожу, ничего не делаю и умираю от скуки. Дай мне, пожалуйста, какое-нибудь занятие.

При этом неожиданном заявлении мать до того удивилась, что расхохоталась до слез.

— Как ты рассмешил меня, Пинехас, — сказала она наконец, утирая глаза. — Чего тебе недостает, безмозглый мальчишка? Ешь досыта, спишь сколько хочешь, играешь. Благодари богов, что они дали тебе мать, которая так хорошо умеет управлять делами, что никогда не нуждалась в помощи и поддержке мужчины. Но если уж тебе так хочется делать что-нибудь, на, возьми эту корзинку с гороховыми стручками и вылущи их.

Я взял корзинку и сел с нею в угол. Но в то время, как пальцы мои лущили горох, мысль улетала далеко.

Я вспомнил праздник Озириса, на котором мы были в прошлом году. Какой гордый и величественный вид имели жрецы! Как все преклонялись перед ними, называя мудрецами и посвященными! Однажды жрец-медик пришел к моей матери во время ее болезни. Он прочитал что-то написанное в свитке папируса, потом назначил лекарство, и она выздоровела. Стоило бы научиться тому, что знают жрецы, а не горох лущить.

С досадой швырнул я корзину и убежал в сад, неизменное место моих размышлений. Грустный и недовольный, бросился на каменную скамью в тени акаций, у самой ограды.

Не знаю, сколько времени просидел там, как вдруг какой-то внезапный шум заставил меня вздрогнуть. Осмотревшись, я с удивлением увидел, что в садовой стене открылась маленькая дверь, так искусно замаскированная, что до той поры я вовсе не замечал ее, и что в пролете ее стоит человек высокого роста, очень внимательно глядя на меня. Незнакомец был одет в длинную льняную тунику и темный плащ. Орлиный нос, желтоватая кожа и курчавые волосы обличали в нем семитское происхождение, а черные глаза, выражавшие энергию и хитрость, ярко блестели из-под густых бровей.

— Пинехас, — воскликнул он, схватив меня в объятия и целуя, усадил опять на скамью и прибавил, смеясь: — Не удивляйся, мальчик, что я знаю твое имя, я — старый друг. Но скажи мне, пожалуйста, что ты здесь один делаешь и отчего у тебя такой грустный вид.

Я смотрел на него с недоверием, но горькие чувства, переполнявшие мою душу, взяли верх над осторожностью, и я ответил:

— Мне скучно, потому что я никогда ничего не делаю. Я хотел бы учиться, сделаться мудрым, как жрецы, уметь изготовлять лекарства, как тот врач, который лечил мать… А она смеется надо мной и дает мне лущить горох.

Лицо незнакомца просияло.

— Ты хочешь стать мудрецом, хочешь знать науку о звездах и свойствах растений, проникнуть в таинства, которые преподают в храмах? Будь покоен, Пинехас, твое желание исполнится, ты научишься всему этому. Но теперь бега и приведи сюда Кермозу, только ничего не говори ей обо мне.

Я побежал в дом и позвал мать, которая последовала за мною.

Увидев незнакомца, она испустила такой неистовый крик радости, что я отскочил в испуге.

— Энох! — воскликнула она, бросаясь к нему на шею. — Наконец-то ты вернулся. Где ты был так долго и зачем меня бросил? Смотри, вот Пинехас.

— Да, — отвечал Энох, — мы уже с ним познакомились… Но ты совсем не позаботилась о его воспитании, Кермоза, мальчику необходимо учиться. На днях я представлю его Аменофису, который должен быть у меня в гостях. Что касается до моих путешествий, то сначала я побывал в далеких странах, что лежат за пустыней, и не без выгоды для себя. Теперь же я приехал прямо из Мемфиса, где прожил несколько лет у старого увечного дяди, который, умирая, завещал мне значительное состояние. И вот я вернулся в Танис, и мы можем теперь часто видеться.

Кермоза слушала его вся сияющая. Затем они отослали меня со строгим приказанием молчать.

В эту ночь я не мог сомкнуть глаз: нетерпение видеть человека, который должен был научить меня стольким вещам, возбуждало во мне лихорадочное волнение. Однако несколько дней прошло, а в доме у нас все оставалось по-старому.

Наконец, как-то после обеда, мать позвала меня в свою комнату и принялась наряжать с особенным старанием. Я должен был надеть новую белую тунику, золотой пояс, широкое ожерелье на шею и египетскую шапочку.

— Глядя на тебя, никто не усомнится, что ты сын знатных родителей, — сказала она. — Я нарядила тебя так, чтобы ты произвел хорошее впечатление на Аменофиса, который одно время тоже вздыхал по красавице Кермозе… Это могущественный жрец, но помни: жрецы почитают и любят лишь все блестящее. Теперь, сын мой, — прибавила она, подавая мне плащ, — ступай в сад и жди Эноха у потайной двери.

Ждать мне пришлось немало. Наступила уже ночь, когда наконец отворилась потайная дверь и Энох спросил вполголоса:

— Пинехас, ты здесь?

— Здесь, — отвечал я, быстро вставая с места.

Он схватил меня за руку и повлек за собою.

Пройдя обширный сад, а затем маленький дворик, мы вышли на какую-то улицу, мне незнакомую. Энох проворно шел вперед, храня ненарушимое молчание, я следовал за ним, стараясь не отставать, и таким образом мы долго странствовали по различным улицам, пока наконец не приблизились к одним из городских ворот. Выходя из них, я увидел черного невольника, который стерег колесницу, запряженную парой лошадей.

Энох направился прямо к ней, взял вожжи и приказал мне стать с ним рядом. Лошади помчались, и через некоторое время мы остановились на окраине одного из предместий, перед домом жалкого вида.

Дом этот был окружен садом и очень высокой каменной оградой.

Соскочив с колесницы, Энох постучал в ворота, которые немедленно открылись, и экипаж въехал в пустынный двор, освещенный факелом. Я спустился на землю и вслед за своим проводником вошел в дом, массивная дверь которого тотчас же захлопнулась за нами.

К моему удивлению, насколько внешне это жилище было бедно и непривлекательно, настолько и богато и изящно внутри. Мы прошли через несколько комнат, потом через открытую галерею, выходившую в сад, и остановились в ярко освещенной зале, очевидно приготовленной для приема гостей. Посреди нее стоял стол, окруженный сиденьями из слоновой кости, на столе корзины с фруктами, золотая чаша и маленькая амфора. Стены зала были покрыты роскошными яркими барельефами. В восхищении я остановился пред одной из картин, на которой изображен был человек, сидящий на троне и увенчанный царской короной. Перед ним стоял другой, простирающий руки к небу. Второй барельеф изображал улицу, наполненную множеством народа. Толпа приветствовала радостными кликами человека, стоящего на колеснице, перед которой бежал глашатай и музыканты с длинными трубами.

— Чье это изображение? — спросил я Эноха.

— Эти картины представляют историю великого мужа по имени Иосэф, который некогда был благодетелем народа, очень несчастного и угнетенного в настоящее время. Я надеюсь, Пинехас, что со временем ты оценишь и полюбишь этот народ. Побудь здесь, я должен пойти посмотреть, не приехал ли мой ожидаемый гость.

Прошло около часа, прежде чем появился Энох в сопровождении высокого роста жреца в белой одежде с зеленой бахромой. Его приятное лицо было серьезно и задумчиво, а проницательные глаза светились живым и глубоким умом. Это был жрец Аменофис.

— Вот Пинехас, о котором я говорил тебе, — сказал Энох, указывая на меня.

Аменофис подошел, взял меня за подбородок и с улыбкой посмотрел мне в лицо.

— Ты сын Кермозы, — начал он, — и желаешь обучаться наукам? Это похвально, дитя мое, но захочешь ли ты расстаться с матерью, ехать со мной в Фивы и жить в храме под моим неусыпным и строгим надзором?

— Если ты обещаешь научить меня всему, что знают жрецы, то я последую за тобою всюду и буду повиноваться тебе, как раб, — отвечал я с пылающим взором.

— Прекрасно. Будь только тверд в этом решении, и желание твое исполнится, — сказал Аменофис, садясь и протягивая чашу Эноху, который наполнил ее вином.

По приглашению жреца мы также сели, и друзья завели между собой продолжительный разговор на неизвестном мне языке. Наконец Аменофис встал, и мы перешли на террасу, выходившую в сад. Ночь была великолепна, воздух напоен благоуханием акаций, роз и жасминов. Жрец облокотился на балюстраду и устремил взор на небо, усеянное множеством ярко сияющих звезд.

— Пинехас, что ты думаешь об этих блестящих точках? Что они такое и зачем находятся там?

Я промолчал, потому что боялся повторить сомнительное объяснение, данное матерью по этому поводу.

— Эти блестящие точки, сын мой, — продолжал Аменофис, — небесные светила и властители наших судеб. Со временем ты научишься распознавать неизменный путь, по которому они следуют, и узнаешь, что счастье и несчастья людей зависят от передвижения звезд. Если счастливая звезда изольет на тебя благодетельный свет свой, ты будешь счастлив.

Я с трепетом слушал его, готов был расспрашивать всю ночь, мой ум, жаждавший знаний, начинал пробуждаться, но Аменофис прервал меня, сказав:

— Терпение, все придет в свое время. Энох, привезешь ко мне мальчика через неделю. Я беру на себя его воспитание.

В назначенный день мой покровитель увез меня в Фивы и поместил в великий храм Амона, где воспитывалось много других юношей, сыновей жрецов и воинов. Аменофис заметно интересовался моими успехами и помогал мне развивать мои способности.

Я занимался с упорством и прилежанием. В особенности меня привлекали астрология и магия: погружаясь в них, я забывал весь мир. Позже я стал также изучать медицину. Мой ненасытный ум стремился получить как можно больше знаний; когда мне случалось разобрать древний индусский папирус, где говорилось о свойствах какого-либо растения, я с радостью и гордостью говорил себе, что все это только начало и что впереди целая жизнь и новые научные открытия.

Увлеченный учебой, я мало интересовался обществом своих товарищей и не сходился с ними близко. Однако двое из них внушили мне некоторое расположение.

Один, по имени Нехо, добрый веселый мальчик, охотно делил со мною лакомства, которые в изобилии привозил из дома. Другой, Мена, годом старше меня, был сын очень богатого вельможи, занимавшего высокий пост при дворе фараона. Мена оставил училище задолго до окончания мною курса, но иногда приходил туда навещать своих друзей, молодых жрецов.

Эта жизнь, полная энергичной умственной деятельности, но тихая и однообразная с внешней стороны, продолжалась двенадцать лет. Затем наступило время возвратиться в Танис.

За несколько дней до моего отъезда мы с Аменофисом сидели на самой высокой из храмовых террас. Сначала мы беседовали обо всем понемногу, затем наступило молчание. Жрец поднял глаза к небу и стал рассматривать звезды, сиявшие у нас над головой. Мне живо представился вечер, когда я в первый раз увидел Аменофиса, и вспомнились его слова о влиянии небесных светил на судьбы людей.

— Аменофис, помнишь ли ты нашу первую встречу в Танисе, в загородном доме Эноха? Ты сказал мне тогда: «Если доброе влияние неуловимого звездного света изольется на тебя, ты будешь счастлив». С той поры я усердно изучал науку о небесных телах, а между тем многое в ней остается для меня необъяснимым. Я прочел по звездам, что жизнь готовит мне много разочарований. Однако я деятелен, получил большой запас знаний, обладаю силой воли, достаточной для того, чтобы достигать поставленных целей.

Аменофис после некоторого молчания вздохнул и ответил следующее:

— Сын мой, человеку не дано изведать все тайны, которыми Божество окружило его, мы едва приподнимаем край завесы. К моим словам я прибавлю несколько соображений. Знаешь ли ты, Пинехас, говорят, что светящиеся звезды на небе — это миры, подобные нашему, на которых живут существа, похожие на людей, они наделены всеми нашими чувствами, и судьбы их отражаются на наших. Ты знаешь, что вселенная наполнена невесомой первичной материей? Но в природе ничего не дается даром, повсюду царствует постоянный обмен веществ. Обмен этот производит трение частиц, а это порождает огонь, то есть теплоту, которая все оживляет и поддерживает. Один и тот же закон управляет всем, что существует во вселенной, от самого малого до самого великого, каждый мир уравновешен другим миром, судьба каждого человека влияет на судьбу другого. Таким образом, счастье или несчастье наше есть продукт взаимодействия всех существующих явлений.

— Понимаю, — заметил я, — судьба моя зависит от судьбы другого, иногда совсем мне неизвестного человека, который составляет противовес моей личности: мы взаимно обмениваемся нашими токами и тем связаны друг с другом. Точно так же судьбы народов зависят от судеб других рас, живущих в одном из этих миров. Но это несправедливо, — продолжал я, — так же несправедливо, как тот гнусный, бессмысленный закон, по которому после смерти человека его душа должна искупать свои ошибки и преступления в теле какого-нибудь животного… Веришь ли ты этому учению, Аменофис? Неужели оно не противно твоему разуму?

На губах жреца показалась многозначительная улыбка.

— Ты слишком дерзок, Пинехас, называя несправедливым то, что боги находят справедливым и нужным… И почему этот закон искупления так тебя возмущает? Если ты признаешь, что душа наша есть огонь, что где теплота и движение, там и умственная сила, то должен также признать, что все мы, люди и животные, созданы из одного и того же материала.

— Да, я признаю это. Но каким образом можно наказывать мою душу, с ее уже утонченными страстями, в теле животного? Каким образом человек, полный высоких стремлений, способный к самым тонким соображениям, один дар слова которого указывает высшую ступень умственного развития, — каким образом человек, владыка немой твари, может быть низведен так низко, чтоб в образе зверя стать рабом себе подобных? Нет-нет, Аменофис, учение — это или безумие, или возмутительная несправедливость богов.

Прежнее загадочное выражение блеснуло в глубокомысленных глазах жреца, когда, выслушав мою горячую речь, он положил мне на плечо свою нежную выхоленную руку.

— Пылкий гоноша! Отчего ты не хочешь допустить, что в настоящее время ты потому человек, что находишься в соответственной умственной среде и принадлежишь к числу наиболее просвещенных людей своего века. Но взгляни на диких пленников, приведенных из последнего похода нашим великим фараоном. Сравнивая их с собой, не испытываешь ли ты то же чувство собственного превосходства, с которым люди смотрят на животных? Подобно зверю этот пленник скован цепями, лишен свободы и даже может лишиться жизни по прихоти своего повелителя. Его бедный и болтливый язык напоминает нестройные звуки звериного голоса, а между тем в своей среде тот же самый пленник был человеком уважаемым и свободным. В нашей же он только животное. Теперь посмотри на небо, полное великих тайн, многочисленных миров, неведомой нам жизни. Почем ты знаешь, что на одном из этих лучезарных светил не обитает само Божество или существа, весьма близкие к нему по своему совершенству? Представь же себе, что тебя перенесли в подобный мир, — какое же положение займешь ты в этой сфере? Сравнительно с ее обитателями, ты покажешься так же ограничен, безгласен, неуклюж и некрасив, как животные сравнительно с нами, и, подобно им, будешь смотреть в глаза высшим существам, не понимая их действий и стараясь угадать, чего они от тебя требуют. Народ все принимает буквально и действительно верит, что душа человека воплощается в теле животного для искупления своих грехов. Впрочем, такое верование полезно простым людям: оно смиряет их гордость. Человек страшится потерять свои преимущества и попасть в такую сферу жизни, в которой страсти его будут скованы, а немой язык не способен выражать лукавые мысли.

— А, понимаю, — прервал я, — если мы окажемся недостойны быть людьми на земле, то нам грозит опасность сделаться животными, но только в смысле перехода в такой мир, где по своим умственным способностям мы должны занять место низших существ… Но откуда ты знаешь все это, Аменофис? Кто тебе это сказал?

— Сын мой, чтобы ответить на твой вопрос, я должен посвятить тебя в последнее и самое важное из наших таинств. Ты не принадлежишь к жреческой касте, но твое рвение и любовь к науке заслуживают, чтобы сделать для тебя исключение из обычного правила. Итак, завтра вечером приходи ко мне, очистившись постом и молитвою.

На следующий день вечером, сильно взволнованный, я пришел к Аменофису. Он немедленно повел меня в обширную круглую залу, слабо освещенную лампадой, и, садясь со мной за стол, стоящий посредине комнаты, сказал с торжественною важностью:

— Пинехас, я хочу возвести тебя на последнюю ступень знания и окончательно просветить твой разум. Несмотря на массу сведений, приобретенных долгими годами постоянного труда, ты встречаешь еще тысячи неразрешимых для тебя вопросов и всю жизнь останешься нищим духом, птицей с обрезанными крыльями, если не объяснишь себе причины многих вещей. Мы, люди, немощны и прикованы к земному веществу, наш ограниченный ум часто приходит в смущение перед фактами, которые познает без системы и порядка. Поэтому мы должны смириться, воздеть руки к небу и молить его даровать нам наставника, способного научить нас истине, свободного от человеческих заблуждений и плотских страстей, обогащенного глубоким опытом безгрешного прошлого. Такого наставника я хочу дать тебе, сын мой.

В сильном волнении, трепеща от охватившего меня чувства суеверного страха, я слушал эти слова. Окончив свою речь, Аменофис положил руки на стол и приказал мне последовать его примеру и хранить глубокое молчание.

Некоторое время спустя он стал дышать тяжело и усиленно. Я поднял глаза и с изумлением увидел, что наставником моим овладел глубокий сон. В то же время вокруг него замелькали какие-то странные, мерцающие огоньки, глухие стуки раздавались в разных местах залы и на поверхности стола начало образовываться белое облачко. Оно расширялось, разливая вокруг мягкий серебристый свет, и в центре его явственно обозначился бюст женщины под покрывалом, над челом которой сияла зеленоватая звезда с разноцветными лучами. Женщина эта протянула из-под покрывала руку, светившуюся бледно-голубым сиянием, и начертала на столе огненными буквами: «Пинехас будет нашим учеником, если окажется того достоин, следуя наставлениям Изиды и воздерживаясь от увлечений земными страстями».

Вслед за тем видение стало бледнеть и рассеялось в воздухе, а Аменофис проснулся с глубоким вздохом.

Но испытанные впечатления были слишком для меня сильны: я весь дрожал, голова моя кружилась, и я лишился чувств. Когда я пришел в себя, Аменофис увел меня в свою комнату, где дал мне все необходимые наставления и указания относительно виденного мною явления.

— Ты теперь ученик Изиды, — сказал он в заключение. — Когда перед тобой будет стоять какой-либо неразрешимый вопрос, сядь за круглый стол, как мы это сделали нынче, и положи на него таблички. Вскоре ты впадешь в глубокий сон, во время которого желаемый ответ будет написан на табличках. Но предупреждаю тебя, Пинехас, что к этому средству можно обращаться только в самых важных и исключительных случаях: злоупотребление им истощит твои телесные силы, и, кроме того, мы не смеем и не должны по всякому поводу вступать в непосредственное общение с Божеством и душами усопших, сохранившими все свои прежние способности благодаря нашему чудесному искусству сохранять тела от разложения.

Спустя три недели я вернулся в Танис и поселился в доме матери, которая очень обрадовалась моему возвращению и очень возгордилась представительной наружностью и ученостью своего сына.

Мне было тогда двадцать шесть лет. Кермоза отвела мне небольшое помещение, выходившее в сад и отделенное галереей от главного жилья, чтобы я мог в тишине и покое предаваться своим ученым занятиям. Я осведомился об Энохе, который только два раза посетил меня в Фивах, но о котором я сохранил добрые воспоминания. Мать ответила, что он живет в Танисе, где купил дом, смежный с нашим, но в настоящее время в отъезде.

— Впрочем, ты скоро его увидишь, — прибавила она, — потому что на днях он должен возвратиться.

Первые дни по приезде я был занят раскладыванием и приведением в порядок своих многочисленных папирусов, пакетов с сушеными травами, мазей и других лекарств, привезенных из Фив. Наконец, однажды под вечер, устроившись окончательно и порядком утомившись, я прилег на кушетку немного отдохнуть, но вместо желанного сна мною овладело какое-то странное оцепенение.

Глаза мои невольно остановились на маленьком металлическом зеркале, которое висело на стене, и на его блестящей поверхности я увидел слова, начертанные огненными буквами: «Ученик Изиды, будь верен египетской религии». Я хотел встать, хотел оторвать глаза от зеркала и не мог: оцепенение всего моего организма все более и более усиливалось. Я продолжал лежать как камень и все перечитывал таинственные слова, значение которых от меня ускользало.

Несколько сильных толчков вывели меня из этого состояния. Предо мною стояла мать и твердила в недоумении:

— Пинехас, Пинехас, что с тобой? О чем ты грезишь с открытыми глазами, неподвижный как статуя? Вставай скорее и пойдем. Приехал Энох и хочет тебя видеть.

Я с трудом поднялся с кушетки и, умывшись холодною водою, последовал за Кермозой.

Мы вышли через потайную дверь в садовой стене и направились к дому, в котором до той поры я ни разу не был. С первого взгляда видно было, что дом этот, некогда нежилой и заброшенный, был обитаем. Во дворе и в саду сновало множество слуг, все евреи, и при встрече кланялись нам. Моя богатая белая одежда и гордая осанка, очевидно, внушали им почтительный страх. Один молодой еврей проводил нас в залу, где мы нашли Эноха, сидящего за столом, на котором были приготовлены фрукты и амфора вина. При нашем появлении он быстро встал и заключил меня в свои объятия, потом, усадив с собою рядом, принялся расспрашивать. Лицо его сияло живейшей радостью.

— Наконец ты с нами, Пинехас, взрослый, красивый и мудрый. Иегова да благословит тебя, милое дитя.

Я пожал ему руку и поблагодарил, что он дал мне возможность поступить в храм и учиться.

— Я охотно сделал бы для тебя и больше. Видишь ли, я человек одинокий: был женат три раза, и все мои жены умерли, не оставив мне детей. Но у меня есть сын, в жилах которого еврейская кровь смешалась с кровью египтян, и ему-то хотел бы я передать все, что имею… Пинехас, ты не угадываешь, кто этот сын?

Жгучий взор Эноха заставил меня вздрогнуть, и смутно-тяжелое чувство сжало мне сердце.

— Сын этот — ты, — продолжал еврей. — Я тебя люблю и надеюсь, что ты не откажешься быть преданным мне душой и телом.

Я поднялся с места, бледный от волнения. Наконец мне пришлось узнать, кто мой настоящий отец и что было причиною моего странного сходства с людьми семитической расы.

Бурные чувства боролись в моей душе: стыд и отвращение поднимались в ней при мысли о принадлежности к этому презренному народу, в то же время алчность внушала желание это скрыть, чтоб не упустить богатства, связанного с этим родством, столь унизительного для гордого египтянина.

— Итак, сын мой, — тожественно спросил Энох, — хочешь ли ты тайно перейти в веру Израилеву и сделаться поклонником Иеговы, единого истинного Бога? Все уже готово для принятия тебя в среду нашего народа и назначения наследником огромных моих богатств. Кроме того, мы хотим сочетать тебя браком с еврейской девицей и тем привязать к нам еще более тесными узами.

При этом предложении я отшатнулся, и в глазах у меня запрыгало металлическое зеркало с огненной надписью: «Ученик Изиды, будь верен египетской религии».

— Нет, — отвечал я с энергией, — я сделаю для тебя все, кроме этого. Но ты — друг Аменофиса, ты, по-видимому, разделяешь его мнения. Почему же в таком случае моя вера тебе противна и ты требуешь, чтоб я изменил ей?

— Сын мой, — отвечал Энох, садясь, — именно потому, что я разделяю мнения Аменофиса, я и не могу признавать богов, а только Иегову, единого Бога, Творца и Промыслителя вселенной. Что же до дружбы, которую оказывает мне знаменитый жрец, то она началась уже давно, и в моем лице оживает для него дорогое прошлое. Я расскажу тебе эту историю, которая случилась за четыре года до твоего рождения, следовательно, тридцать лет тому назад. Аменофису было тогда двадцать четыре года, и, как сын одного из верховных жрецов, он жил на большую ногу. Я же в то время был еще беден и проживал со своей единственной сестрой в окрестностях Мемфиса. Однажды вечером Аменофис возвращался в город, как вдруг лошади его чего-то испугались и понесли. Колесница опрокинулась, он упал неподалеку от нашего жилья и сильно ушиб себе голову. Мы с сестрой подобрали его, и Эсфирь ухаживала за ним с величайшим вниманием во время его болезни, приключившейся от раны. Как только Аменофис немного поправился, он сказал нам свое имя, и я немедленно известил обо всем его отца, который сильно о нем беспокоился. Последний наградил меня и приказал перенести сына в храм. Но чудная красота Эсфири, которая поистине была прелестнейшая девушка, какую только я когда-либо видал, вскружили голову молодому жрецу: он начал тайно посещать нас. Их взаимная любовь была так сильна, что Аменофис не задумываясь бы женился на Эсфири, но отец его проведал об этих отношениях. Гордый верховный жрец страшно возмутился при мысли о возможности такого неравного брака и принял свои меры, чтобы помешать ему. Нежданно-негаданно, как гром, свалилось па нас повеление фараона, вследствие которого Эсфирь была немедленно выдана замуж за одного молодого израильтянина из нашего колена и вся семья выслана в Танис. Когда Аменофис, которого на то время благоразумно удалили, узнал обо всем случившемся, то потерял голову от бешенства и ревности.

Немедленно пустившись вслед за нами, он настиг нас неподалеку от Таниса, заколол кинжалом мужа Эсфири, а ее хотел увезти, но приставленный к нам надсмотрщик отравил ее. Благодаря влиянию верховного жреца все это дело замяли. Аменофис переехал в Фивы, но с той поры сделался тем сдержанным, серьезным и задумчивым человеком, каким ты его знаешь. Он сохранил ко мне теплое чувство дружбы, постоянно мне покровительствовал, и мы не переставали видеться время от времени. Я также имел случай узнать его религиозные мнения и нахожу, что он — великий мудрец. Что же до тебя, сын мой, то я желаю, чтоб ты был моим и сердцем и убеждениями, но так как это тебе противно, то я подожду: может статься, ты со временем переменишь воззрения.

Я повторил, что никак не могу исполнить его желание, и возвратился домой сильно взволнованный.

Спустя час ко мне ворвалась моя мать, вне себя от гнева, и осыпала меня бранью и упреками.

— Осел! — кричала она. — Ты не понимаешь своего счастья и из-за пустяка, о котором и говорить не стоит, отказываешься от такого богатства и красавицы невесты. Посмотри на нее по крайней мере, прежде чем окончательно решить дело.

Несмотря на мое нежелание, она потащила меня к себе и, осторожно приподняв занавес, отделявший ее спальню от соседней комнаты, прошептала:

— Гляди.

Я заглянул туда и увидал молодую девушку, которая спала на коврах и подушках, нагроможденных на полу. Она была роскошно сложена, у нее был орлиный носик, черные волосы и цвет кожи с желтоватым отливом, что все вместе служило несомненным признаком ее семитического происхождения.

Я с любопытством просунул голову: мне редко случалось до той поры видеть женщин. Воспитанный в строгом храмовом воздержании, поглощенный занятиями, я даже едва ли когда вспоминал об их существовании.

— Кто эта девушка и откуда она взялась? — спросил я.

— Это родственница первой жены Эноха, — отвечала мать. — Он привез ее к нам погостить, чтобы ты узнал ее поближе.

— Жаль, если она приехала только за этим. Она мне не нравится, и я никогда не полюблю ее, я ищу совсем другого.

Мать смотрела на меня, раскрыв рот.

— Она тебе не нравится?.. Но чего же ты ищешь?

— Этого я не могу определить, только чувствую, что эта девушка не соответствует моим желаниям. При виде ее дух не занялся у меня в груди, сердце не забилось сильнее, и я уверен, что под ее веками не скрывается один из тех взоров, которые леденят и жгут, убивают и неодолимо притягивают. Для нее я никогда не отрекусь от веры египтян. Отошли ее к какому-нибудь молодому еврею, который, без сомнения, оценит ее красоту.

Уходя, я вспомнил, что ничего еще не ел, и попросил Кермозу прислать мне чего-нибудь закусить.

По возвращении в свои покои я бросился на кушетку, сердитый и недовольный. Едва успел я оставить мирное убежище в храме, как меня принялись уже мучить на все лады. Мысль жениться, да еще на девушке нечистого племени, казалась мне смешной и противной. Я порешил энергически отстаивать свою свободу от каких бы то ни было посягательств.

Углубленный в свои мысли, я не заметил, как в комнату вошла женщина, подвинула ко мне маленький столик и поставила на него кружку вина и две корзиночки с плодами и печеньями. Легкий шум от ее движений заставил меня поднять голову. Передо мной стояла молоденькая девушка с бронзовым цветом лица и чудными формами тела, ее большие задумчивые глаза с любопытством меня рассматривали.

«А, — подумал я, — вот еще новая соблазнительница, которую ко мне посылают». Под моим пытливым взором девушка смутилась и опустила очи.

— Кто ты и почему смотришь в землю? Я не дикий зверь, и тебе нечего бояться смотреть мне в лицо.

— Меня зовут Хэнаис, — пролепетала она дрожащим голосом.

— Ты еврейка?

— Нет.

Я вздохнул с облегчением.

— Зачем тебя прислали ко мне, когда в доме есть невольники? Скажи моей матери, что я хочу, чтобы мне прислуживали мужчины.

И, подкрепившись присланной закуской, я уснул, и никакой женский образ не посетил меня в сновидении.

На другой день я принялся за свои обычные занятия, избегая случаев выходить из дому. Так прошло более двух месяцев, в течение которых ничто не потревожило моей мирной и уединенной жизни.

Энох уехал и увез с собою свою прекрасную родственницу. Мать моя сначала бесилась, но потом развлеклась зрелищами, которые волновали весь город.

Фараон Мернефта переехал из Фив в Танис со всем своим двором. Торжественный въезд государя, выходы его в храмы богов с пышным церемониалом, колоссальная свита жрецов, сановников, воинов, царедворцев и слуг, которая всюду за ним следовала, — все это наполняло город необычайным оживлением. Аменофис также приехал на несколько месяцев в Танис, но, очень занятый, мог повидаться со мной только раз, и то на минуту.

Со времени моего возвращения из Фив я еще ни разу не пробовал вызвать невидимое существо, которое показал мне мой наставник, но в один вечер у меня явилось непреодолимое желание это сделать. К большому моему недоумению, я получил следующую загадочную фразу: «Берегись храма, большая опасность угрожает в нем твоему сердцу».

Встревоженный, ровно ничего не понимая в этом предостережении, я решился посоветоваться с Аменофисом и с этой целью на следующее утро пошел в храм, где рассчитывал его встретить. Когда я приблизился к священному зданию, богослужение только что кончилось и толпы народа валили из храма, расходясь во все стороны. Я проходил первый двор, как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я увидал очень богато одетого молодого человека, который нагонял меня большими шагами.

— Наконец-то я поймал тебя, Пинехас, — воскликнул он, смеясь и трепля меня по плечу. — Где это ты пропадаешь? Вот уже почти месяц как я в Танисе и нигде тебя не встретил. Приходи же ко мне в гости.

Я узнал богатого Мену, своего старого товарища, и радушно пожал ему руку.

— Извини меня, я очень занят… Но что ты тут делаешь? Ты также пришел повидаться с Аменофисом?

— Нет, я сопровождал в храм сестру мою Смарагду. Пойдем, я тебя с ней познакомлю.

Он быстро потащил меня к небольшой группе людей, собравшихся у выхода под сенью колонн.

Восемь невольников держали открытый паланкин, в котором сидела женщина в белой одежде. Ее окружали несколько молодых людей, оживленно с ней говоривших. Мена пробирался к паланкину, крича еще издали:

— Смарагда, смотри, я веду к тебе моего старого доброго знакомого.

Я поднял голову — и взор мой магическою силою приковало к лицу прекрасной египтянки.

Это была девушка в первой поре юности; клафт, украшенный драгоценными каменьями, удивительно шел к ее нежному личику. Черты ее были правильны, кожа матовой белизны, а когда она подняла на меня свои большие выразительные глаза, черные, как ночь, и яркие, как алмаз на солнце, дыхание занялось у меня в груди и будто огненная стрела пронзила всю мою внутренность. Она также, по-видимому, не могла отвести от меня своего взора, в котором выражалось любопытство, смешанное с недоброжелательством. О, если б я знал, что это потрясение всего моего существа было не что иное, как темное воспоминание о предыдущей жизни, которое учащенными биениями моего сердца как бы говорило мне: «Вот вы опять встречаетесь лицом к лицу в новой телесной оболочке».

Все только что описанное длилось не больше нескольких секунд. Мена прервал течение моих мыслей, сказав:

— Вот Пинехас, мой старый школьный товарищ, о котором я часто говорил тебе, что он трудолюбив как крот. Теперь он живет в Танисе и, надеюсь, будет частым нашим гостем. Это человек любезный и образованный, поручаю его твоей благосклонности.

Смарагда слегка наклонила голову в ответ на мой почтительный поклон. Потом я познакомился с окружавшими ее молодыми людьми. В числе их находились два офицера гвардии фараона, которых легко было узнать по богатой броне и блестящему шлему. Один из них был среднего роста, с сильно загорелым, но умным и приятным лицом, по имени Сетнехт. Другого я уже знал прежде: он провел год у нас в храме, но по своей тупости и лености ничему не научился и, не любимый ни товарищами, ни наставниками, принужден был оставить школу. В настоящее время Радамес (так звали его) был высокий молодой человек с надменной и отталкивающей физиономией. При дворе он занимал должность возничего фараона и, как говорили, находился у последнего в большой милости. Его угрюмые глаза следили за каждым движением Смарагды, а слух жадно ловил каждое слово, которым она обменивалась с Сетнехтом.

Паланкин двинулся в путь, я раскланялся и вскоре потерял его из виду в толпе.

Как пьяный отправился я домой, теперь у меня не было уже никакой охоты видеть Аменофиса: предсказание Изиды объяснилось само собою. Я видел, что опасность, которая постигла меня в храме, была явная. Никогда в жизни я не только не испытывал ничего подобного, но даже не воображал, чтоб какая-нибудь женщина могла произвести на меня такое впечатление, какое произвела эта белолицая Смарагда со жгучими глазами.

Мать заметила мое странное состояние и засыпала меня вопросами, но я вовсе не был расположен к излияниям и, грубо отделавшись от ее приставаний, заперся у себя.

Грустный и тревожный, ходил я взад и вперед по комнате, стараясь разобраться в своих мыслях. Сестра Мены нравилась мне до такой степени, что я готов был на ней жениться, не раздумывая ни минуты, но вместе с тем не создавал себе иллюзий на этот счет. Мена был несметно богат и знатного рода, я же едва имел приличный достаток, что же касается до моего происхождения, то о нем я не хотел даже и думать. Сверх всего этого инстинктивное чувство говорило мне, что я не могу рассчитывать понравиться гордой девушке, на которой уже не раз останавливались пламенные взоры офицеров фараона. Однако чем больше затруднений находил мой рассудок в этом деле, тем сильнее воспламенялось во мне желание добиться цели, несмотря на все преграды. Знакомый с магией, я знал способы подчинять себе волю других и решился попробовать эту силу над Смарагдой. В продолжение нескольких дней я внимательно перечитал все свои папирусы, в которых говорилось об этом, а затем отправился в палаты Мены.

Я был принят братом с веселым радушием, сестрой — с холодной сдержанностью. Не теряя бодрости, я попробовал сосредоточить свою волю, внушать ей различные желания: то встать с места, то дотронуться до какой-нибудь вещи, то взглянуть на меня. После немногих попыток она легко стала подчиняться силе моей мысли, и спустя некоторое время я сделал более решительный шаг.

Я поставил корзину великолепных цветов, каббалистически подготовил их и, наклонившись над ними, представил себе лицо Смарагды. Я мысленно заставил ее глаза глядеть на меня с любовью, ее ротик — нежно мне улыбаться и произносить ласковые слова. Напряжение моей воли было так сильно, что пот градом катился у меня по лицу, но, несмотря на усталость, я, не теряя времени, отправился к Мене в сопровождении невольника, который нес корзину.

Мены не было дома, но Смарагда меня приняла. Она сидела в небрежной позе на кресле из слоновой кости, играя с птицей редкой породы, и казалась еще прекраснее обыкновенного. Она приняла поднесенные ей цветы и стала вдыхать их аромат, я наблюдал за ней в томительном ожидании, и вдруг, к великой моей радости, молодая девушка с приветливой улыбкой повернула ко мне голову и пригласила сесть к ней поближе. Глаза ее блестели лихорадочным огнем, язык в точности повторил все нашептанное мною над цветами, которые ее маленькая ручка один за другим вынимала из корзины.

Довольный, я слушал се, и сердце мое было преисполнено надежды. Итак, путь к достижению цели найден, — эта прелестная женщина и часть громадного богатства Мены стоили такой трудной борьбы. Я встал, чтобы проститься. Смарагда, которая была бледна и, очевидно, чувствовала себя неловко, вздохнула с облегчением и, отвернувшись, вытерла себе лоб, покрытый потом. В эту минуту я вспомнил, что не внушал ей пригласить меня бывать почаще, — и мой жгучий взор остановился на ее смущенной головке. Почти в то же мгновение Смарагда подняла на меня глаза, взгляд ее был неподвижен, а губы дрожали.

— Приходи ко мне почаще, Пинехас, — проговорила она быстро.

Я вышел, сияя от радости, и с того дня приходил часто, упражняя и укрепляя свою тайную власть над молодой девушкой. Иногда она отказывалась принять меня, но мне достаточно было твердо пожелать противного, чтобы через минуту видеть запыхавшегося невольника, который бежал вслед за мной с приглашением вернуться к его госпоже.

Вполне уверенный в успехе, однажды утром я отправился к Смарагде.

Она встретила меня с мрачным и озабоченным видом, заметно избегая моих взглядов. Не обращая внимания на ее дурное настроение, я сел возле нее и, взяв из рук няни опахало из перьев, стал им обмахивать свою прелестную хозяйку. Затем я устремил на нее пристальный взор и сказал:

— Смарагда, чувства мои, конечно, для тебя не тайна. Хочешь ли ты быть моей женой? Мена так любит тебя, что, вероятно, не станет противиться твоему выбору.

Судорожное движение пробежало по лицу молодой девушки. Она хотела встать, но, поочередно бледнея и краснея, опять упала в кресло и прижала ко лбу свои трепещущие руки.

— Ах! — вдруг воскликнула она. — Ты околдовал меня, Пинехас. Я не хочу быть твоей женой, я не люблю тебя и хочу сказать «нет», а какая-то непостижимая сила заставляет меня говорить «да, я люблю тебя и принимаю твое предложение»… Что все это значит?

Она быстро наклонилась вперед, как бы думая прочесть на лице моем разгадку своих противоречивых чувств. Я был неприятно поражен, но не потерял самообладания.

— Что ты это говоришь, Смарагда, помилуй. Я околдовал тебя? Но ты совершенно свободна в своих действиях; и, если мое присутствие тебе неприятно, я тотчас уйду.

И я направился к дверям, в то же время мысленно заставляя ее произнести слова:

— Останься, Пинехас, я люблю тебя.

В эту минуту Смарагда машинально повернула ко мне свой потускневший взор и прерывающимся голосом пролепетала:

— Останься, Пинехас, я люблю тебя.

Торжествуя, я бросился к ней с раскрытыми объятиями, но, прежде чем успел ее поцеловать, в комнату вошел Мена. Оттолкнув меня, Смарагда бросилась к брату.

— Это неправда, неправда, — воскликнула она, — я не люблю его, я сказала это против воли. Брат, защити меня от этого ужасного человека…

Она судорожно зарыдала и в изнеможении рухнула в кресло.

Ошеломленный Мена вопросительно смотрел на меня. Я увел его в другую комнату и подробно передал ему происшедшую сцену, притворившись, что совершенно не знаю ее причины и могу ее приписать только непонятному капризу молодой девушки. Выслушав меня, Мена с недоумением пожал плечами, но затем обнял меня, назвав своим братом, и пригласил прийти завтра повидаться с невестой.

Когда на следующий день я пришел в его палаты, то узнал, что Смарагда на некоторое время удалилась в храм Изиды, а еще на следующий день невольник принес мне небольшой папирус, на котором были написаны следующие строки: «В храме великой богини меня освободили от власти, которую ты приобрел надо мной, и сказали, что если я хочу сохранить свободу своей воли, то не должна больше с тобой видеться. Избавь же меня от своих посещений и не ищи со мною встречи. Я никогда не буду твоей женой, потому что я не люблю тебя».

Прочитав это послание, я потерял от ярости всякое самообладание.

Несколько дней прошли не знаю как: бешенство и жажда мести до того поглощали меня, что я был глух и слеп ко всему окружающему. Энох возвратился и, по-видимому, был чем-то очень занят и озабочен. Но я думал только об одном: неужели наука бессильна? Если нет, то она должна доставить мне новые орудия для достижения моей цели.

Однажды вечером, мрачный и унылый, я лежал у себя в комнате, как вдруг кто-то сильно потряс меня за плечо.

— Опомнись, Пинехас, и вставай, — произнес голос Эноха. — Как можно предаваться такому бездействию? Пойдем, я хочу представить тебя одному гениальному человеку, который, может быть, составит твое счастье.

Я машинально встал и последовал за ним.

Мы молча прошли сад и многочисленные улицы города; стеснение в груди мешало мне говорить. По выходе из городских ворот нас ждала колесница, мы сели в нее, и Энох погнал лошадей. Быстрая езда принесла мне пользу: вечерний ветер освежил мою пылавшую голову, но сердце продолжало болезненно биться. Я никак не мог свыкнуться с мыслью, что все мои планы уничтожены и Смарагда для меня навсегда потеряна.

Мы остановились у загородного дома Эноха. Невольник принял от нас экипаж и лошадей, а мы вошли в дом. Спутник мой исчез, и я остался один в большой зале, где в первый раз встретился с Аменофисом. Там были приготовлены на столе блюда с жарким, фруктами и сладкими пирожками. Я прошел залу не останавливаясь, поднялся на плоскую кровлю и, облокотившись на перила, стал любоваться чудным видом, который расстилался внизу.

Дача Эноха была построена на холме, и с этой высоты обширный город был виден как на ладони, со всеми своими дворцами, храмами, укреплениями и массивными воротами. Освещенные лунным светом, тихо и величественно катились воды Нила, отражая на своей зеркальной поверхности группы пальм с их густолиственными вершинами, здания, возведенные на берегах, а в самой дали — колоссальный силуэт массивных построек храма Изиды.

Эта грандиозная картина сильно подействовала на мою смятенную душу: я невольно сравнил ад, кипевший в моей груди, с глубоким, божественным спокойствием природы, и при этом все мои бурные чувства словно слились в одно чувство неизмеримой скорби. Я закрыл лицо руками, и слезы хлынули у меня из глаз.

Прикосновение чьей-то руки к моему плечу заставило меня вздрогнуть. Я быстро выпрямился, пристыженный и раздраженный, так как жгучие капли, катившиеся по моему лицу, были смешные и унизительные слезы отверженной любви.

— Пинехас, дитя мое, ты мало доверяешь любви своего отца. Зачем ты хочешь от меня скрыть то, что тебя так сильно огорчает? — сказал Энох, взяв меня за руку.

Я хотел заговорить, но он прервал меня.

— Молчи, я все знаю. Кермоза нашла в твоей комнате холодное и жестокое письмо сестры Мены… Я понимаю твои чувства, так как сам изведал, что неудовлетворенная любовь жжет сильнее, чем раскаленный песок пустыни, и воспламеняет жажду, которую ничто утолить не может. Но, сын мой, от несчастной любви не умирают, если только имеют достаточно твердости и упования, чтоб достигнуть цели: в этом случае человек так же вынослив, как верблюд, который беспрепятственно проходит песчаную степь. Зачем это уныние? Кто тебе сказал, что ты не можешь добиться обладания этой гордой египтянкой помимо ее воли, если не сегодня или завтра, то, по крайней мере, через год. Слушай, я хочу открыть тебе великую тайну, тайну, которая имеет громадное значение для народа Израильского и, может статься, для твоих собственных целей.

Я свободно вздохнул: слова отца моего, будто прохладный ветер, освежили мое измученное сердце. Если была еще какая-нибудь надежда, я мог терпеть и ждать.

— Человек, о котором я говорил тебе, — продолжал Энох, и глаза его засверкали диким энтузиазмом, — знаешь ли ты, кто он такой? Это — Мезу, дитя, спасенное чудесным образом от избиения младенцев-мальчиков нашего народа и усыновленное дочерью фараона. В пустыне, где он скрывался, сам Иегова удостоил явиться ему и повелел выполнить гигантское дело: он должен освободить народ Израилев, вывести его из Египта, дать ему законы и царствовать над ним. Итак, сын мой, если ты захочешь последовать за мною, то можешь похитить любимую женщину и жить с нею вдали от этой земли рабства, в благословенной стране, которая плодородием своей почвы и изобилием земных плодов походит на Эдемский сад, где обитали наши прародители. Предводимый самим Предвечным, народ Иеговы достигнет этой обетованной земли и получит ее во владение. Там также воздвигнется храм, и понадобятся жрецы и маги; там твоя мудрость и познания доставят тебе славную будущность.

Я слушал как очарованный. Похитить Смарагду, жить с ней вдали от ее гордой родни, поставить ее в полную зависимость от моей воли, — чего же больше мог я желать?

— Ступай в приемную залу, уже время, — сказал Энох, — но смотри не подавай вида, что я говорил с тобой. Будь в высшей степени почтителен к Мезу и следуй всем его советам, потому что сама премудрость Всевышнего говорит его устами.

Он вышел, а я спустился в ярко освещенную залу и, остановившись у стола, с нетерпением устремил глаза на дверь, в которую должен был войти великий муж.

Через несколько минут послышались шаги, и, сопровождаемый Энохом, вошел человек высокого роста, один вид которого внушал уважение, смешанное со страхом. Его выразительное лицо было обрамлено массой черных вьющихся волос, строгое очертание рта показывало железную волю, а под густыми бровями горели темные глаза, взгляд которых нелегко было выдержать. Вслед за Энохом показались седые головы десятка стариков, старейшин колен Израилевых.

Я низко поклонился Мезу, который на секунду остановился и зорко посмотрел на меня. Этот взгляд пронизывал, как острый клинок меча. Я невольно опустил глаза.

— Энох говорил мне о тебе, Пинехас, — произнес Мезу густым металлическим голосом, — и я рассчитываю на тебя.

Слегка кивнув головой, он прошел дальше и сел в кресло, которое было выше всей остальной мебели. На минуту, казалось, он погрузился в размышление, потом, заметив, что все мы стоим, сказал:

— Садитесь, братья. Энох и Пинехас, вы займете места возле меня.

Старики уселись на скамьях, а Энох начал разрезать жаркое, заметив:

— Наш вождь не пожелал присутствия слуг при трапезе.

Затем он наполнил вином золотую чашу и подал ее Мезу, приглашая всех остальных самим угощать себя. Мезу высоко поднял чашу.

— Выпьем за успех нашего предприятия для общего спасения, — сказал он.

Затем, наклонившись ко мне, он тихо прибавил:

— Я считаю тебя в наших рядах, сын мой, Не связывая ничем твою волю, так как знаю, что личный интерес скрепил твой союз с нами сильнее всяких клятв. Для страсти не существует ни родных, ни закона, ни религии, ни касты, для нее цель освящает средства. Не так ли? Ведь ты хочешь того, к чему стремится душа твоя?

— Да, — ответил я, опустив голову.

Мезу выпил свою чашу вина, и все присутствующие сделали то же самое. Потом, облокотившись на стол, он обвел собрание огненным взглядом и начал так:

— Братья! Вы знаете решение, принятое нами на случай, если фараон Мернефта, гордый и упрямый человек, откажется освободить наш народ, который так долго терпит муки и угнетение. Мы победим, ибо я прихожу вооруженный могуществом Иеговы и поражу Египет ужасными язвами, как возвестил мне Предвечный у несгораемого куста. Однако для достижения этой цели необходимы люди, которых и указала мне высшая премудрость. Будете ли вы беспрекословно повиноваться велениям Иеговы, выраженным мною, Его послом?

Он встал, все последовали его примеру и в знак покорности склонились перед ним до земли. Я поклонился вместе с прочими, но глаза мои не отрывались от этого поразительного лица. Недаром я был учеником храма и внимательным наблюдателем: в тот момент, когда все головы были преклонены к стопам пророка, мне показалось, что в глазах его мелькнуло выражение горькой иронии…

Я вздрогнул. Уж не издевается ли он над слепой верой, которую внушил этим людям? Но я не имел времени размышлять, потому что Мезу заговорил снова:

— Некоторые из тех язв, которые должны поразить эту страну, будут произведены силою, излитою на вас Предвечным чрез мое посредство, а вами направленною на египтян. Иегова указал мне людей, достойных этого назначения, и ты находишься в их числе, молодой человек, — прибавил он, обращаясь ко мне. — Я вскоре предстану пред лицом Мернефты и потребую у него освобождения избранного народа Божия, но, прежде чем сделать этот решительный шаг, необходимо покончить важное дело. Один из наших братьев, Элиазар, обвиненный египтянами в высасывании человеческой крови, был схвачен и приговорен к повешению, причем язык его постановили вырвать и бросить на съедение хищным птицам. Приговор этот вдвойне несправедлив, потому что если б Элиазар и высасывал кровь некоторых египтян, то делал бы только то же самое, что они делают с нашим племенем вот уж четыреста лет. На самом же деле вот что произошло: не будучи в состоянии дольше терпеть невыносимое тиранство и вдохновленный волею Иеговы, Элиазар попытался организовать восстание своего колена. Но слишком малочисленные, робкие и не имевшие искусных предводителей, люди эти были разбиты, а несчастный Элиазар, схваченный как зачинщик бунта и, сверх того, обвиненный в высасывании человеческой крови, был приговорен к смерти. Но Господь видит страдания своего народа. Он хочет освободить его, и всемогущая десница Предвечного поддерживает каждого из наших братьев. Поэтому Он не допустил погибели Элиазара: волею Иеговы им овладел сон, подобный смерти, тело его окоченело, а язык исчез, отнятый на некоторое время самим Богом. Когда перед совершением казни египтяне разжали ему рот и не нашли языка, говорившего с ними несколько часов назад, то пришли в ужас. Кроме того, поднялась страшная буря. Дерево, на котором повесили тело, сломилось, и Элиазар упал в Нил. Египтяне хотят искать тело, чтоб уничтожить его, но мы должны предупредить их. Элиазар не умер, он жив, и я приму меры, чтобы спасти его. Как только придет пора, я дам вам знать, братья. Будьте ко всему готовы, потому что я потребую у Мернефты освобождения моего народа. Теперь идите по домам, а мне нужно еще поговорить с Энохом.

Старейшины почтительно раскланялись и ушли. Я думал с негодованием, по какому праву Мезу называет «своим» народом эти еврейские племена, которым Египет вот уже в течение четырехсот лет доставляет пропитание. Если от них требуют оплачивать это гостеприимство трудом, то такое требование вполне справедливо. Мысль вывести из Египта сотни тысяч полезных работников и тем подорвать благосостояние страны меня возмущала: я все же был, несмотря на примесь еврейской крови в своих жилах, египтянин. Ах, если б я не стремился восторжествовать над Смарагдой и обладать ею во что бы то ни стало! Но эта жгучая страсть сковывала мой язык и делала из меня послушное орудие в руках вождя.

Как только мы остались одни, Мезу обратился ко мне с многозначительной улыбкой:

— Молодой воспитанник храма, не можешь ли ты помочь мне отыскать тело Элиазара?

Я понял, что этот человек, бывший ученик жрецов, посвященный в тайны, знал ту силу, скрытую от народа, но присущую человеку, которая разоблачает столь многое умеющим ею пользоваться. Я решил уже повиноваться Мезу и потому отвечал с поклоном:

— Учитель, если я должен отыскать тело Элиазара, то кого укажешь ты мне избрать орудием для этого?

Подумав с минуту, он отвечал:

— Если ты не найдешь того, что тебе нужно, между еврейскими юношами, которых я тебе укажу и которые предназначены к воздействию на своих товарищей, то надо будет поискать женщину. Ты можешь найти ее между дочерьми людей, бывших здесь сегодня.

В эту минуту я вспомнил о власти, приобретенной мною над волею Смарагды.

— Я знаю одну особу, весьма способную к тому, что нам нужно, но не могу с ней видеться, — сказал я.

Мезу вынул из-за пазухи какой-то камень, ослепительно блестящий и оправленный вроде камеи.

— Возьми этот камень, — сказал он, — и постарайся так сделать, чтоб луч его упал на ту особу, которую ты хочешь подчинить своей воле. Она ответит на твои желания. Если тебе понадобится меня видеть, Энох проводит тебя: он знает, где я живу. До свидания, сын мой.

Я простился и вышел, но вместо колесницы потребовал верховую лошадь и отправился в обратный путь мимо палат Мены. В узком переулке, тянувшемся вдоль обширного сада, я остановился, встал на спину лошади и, уцепившись за ветви громадного дерева, взобрался на верх каменной стены, окружавшей сад. Такому ловкому и проворному человеку, каким был я тогда, спуститься с нее было нетрудно. Я легко соскочил в густую траву и, крадучись как кошка, направился к той части здания, где помещалась Смарагда.

Звук голосов заставил меня вздрогнуть. Подвигаясь вперед с величайшей осторожностью, я тихонько раздвинул листву и совершенно неожиданно увидел Смарагду, которая сидела на каменной скамье и оживленно беседовала с нубийской невольницей. Луна ярко освещала белое платье девушки, ее взволнованное лицо и сверкающие глаза.

— Так это верно, что он придет сегодня, он обещал? — спрашивала она.

— Да, дорогая госпожа, он должен прийти с минуты на минуту.

— Ну, так беги, Тент, к садовой калитке и будь внимательна, чтоб ему не пришлось стучать понапрасну.

Старая няня быстро исчезла, и Смарагда осталась одна. Ее маленькие ручки нетерпеливо перебирали массивные кольца ожерелья, украшавшего ее грудь.

Кого она ждала, кого любила, Радамеса или Сетнехта? Ревность болезненно стеснила мое сердце, но, тотчас же вспомнив Мезу и его обещания, я превозмог себя и вернул свое хладнокровие. Надо было воспользоваться минутами уединения молодой девушки. Я вынул камень из-за пояса, неслышно подвинулся на месте, чтоб стать прямо против Смарагды, и, отклонив ветви кустов, поднял талисман на лунный свет. Через несколько секунд Смарагда закрыла глаза, члены ее стали неподвижны, голова откинулась назад и тяжело уперлась в ствол дерева. Бросив вокруг внимательный взгляд, я вышел из своей засады и, протянув руки к спящей, спросил:

— Ты уснула?

— Да.

— Можешь ли ты видеть то, что я желаю?

— Приказывай, — был ответ.

— Ступай же и ищи на берегах Нила тело еврея Элиазара.

Спустя несколько минут она дала мне все необходимые указания и подробное описание того места, где находилось тело, скрытое в тростнике. Тогда я дунул ей в лицо, сильно потряс за руку и проворно бросился в кусты, потому что она готовилась открыть глаза. Почти в то же мгновение в саду послышались шаги, и любопытство сильно заговорило во мне, подстрекая остаться и подслушать разговор Смарагды с избранником ее сердца, но благоразумие взяло верх, и я ушел из сада. По возвращении домой я пошел к Эноху и передал ему все подробности полученных мною сведений, прибавив, что остальное — его дело.

Едва начало рассветать, как Энох разбудил меня и приказал немедленно идти с ним. Я проворно оделся, и он повел меня в свою спальню, где на кушетке лежал человек, по-видимому мертвый. Я с трепетом попятился назад.

— Это Элиазар? — спросил я.

— Да, — отвечал Энох, — и мы нуждаемся именно в тебе. Мезу сказал мне, что ты должен знать способ пробуждать от индусского сна, как называют эту мнимую смерть.

Я побледнел. То, что от меня требовалось, составляло часть великих тайн, которые под самыми страшными клятвами я обязался никогда не разглашать. Не хотел ли Мезу вызвать меня на отчаянные поступки, чтоб таким образом отрезать мне отступление? Подумав, я, однако, решил, что тайна собственно заключается в способе усыпления себя этим сном, так что можно было без особенного риска открыть способ пробуждения. Итак, я начал с того, что стал осторожно растирать тело Элиазара, положил его в теплую ванну, вдувал ему воздух в легкие, — и вскоре еврей вздохнул и открыл глаза. Энох остался поговорить с ним, а я пошел к Мезу, получив необходимые указания, как найти его жилище. Обаяние пророка значительно уменьшилось в глазах моих, когда я убедился, что он был только очень искусный маг.

Мезу жил в иностранном квартале в небольшом уединенном доме, окруженном садом. В дом этот нельзя было иначе проникнуть, как через несколько дворов.

Когда я вошел в комнату, Мезу сидел у окна, разговаривая с человеком небольшого роста, но крепкого сложения, умное лицо которого выражало смелость и хитрость. Увидев меня, пророк встал и, выслушав отчет о данном мне поручении, пожал мою руку и промолвил:

— Ты будешь вознагражден за свое усердие, Пинехас. Вот Аарон, мой брат, помощник и верный товарищ.

Мы раскланялись, и Аарон живым и цветистым языком также заговорил об освобождении еврейского народа и великом призвании, которым Предвечный удостоил его брата.

Когда мы сели на места, я скрестил руки на груди и обратился к Мезу.

— Учитель, — начал я, — позволь мне поговорить с тобою не как с посланником Иеговы, а как с мудрецом, воспитанным в храме дома Сети. Я принадлежу к числу «посвященных» в большую часть таинств, ты гораздо старше меня и, конечно, знаешь все. Итак, неужели ты намереваешься открыть всему еврейскому народу священные тайны, вверенные тебе под печатью самых торжественных клятв, и воспользоваться этими тайнами, чтобы напугать толпу и принудить фараона освободить евреев? Прости мне эти вопросы, но, чтобы быть тебе полезным, я должен знать твои намерения. Я понимаю, что силы природы, искусно направленные, могут привести в ужас невежественную толпу, но удастся ли тебе устрашить Мернефту? Он сам принадлежит к жреческой касте, а следовательно, посвящен и знаком с явлениями, которые ты хочешь произвести. Я слышал, как ты говорил старейшинам о страшных язвах, которыми Иегова поразит Египет. Ты сказал, что вода превратится в кровь, а посох в змею, но наши фокусники и чародеи делают все это в праздничные дни на площадях для забавы народа, ты не можешь не знать этого.

Мезу, видимо задетый моими словами, закусил губы и наморщил свой загорелый лоб. После минутного молчания он сказал, вперив в меня свой орлиный взор:

— Ты глубокомысленный человек, Пинехас, и говоришь правду: мои сведения действительно обширнее твоих, но мне было под сорок лет, когда я оставил Египет. То самое явление, которое, в слабой степени проявления и как единичный факт, служит предметом простого любопытства, при сильном своем развитии и распространении может сделаться ужасающим. Один кузнечик саранчи не опасен, но если их налетят тучи и опустошат поля, то народ толпою повалит в храмы. Вид лужицы, принявшей красный цвет, забавляет зрителей, но если священный Нил покатит кровавые волны, весь народ Египта завопит от страха и отчаяния.

Я поклонился.

— Учитель, ты знаешь, что делаешь. Я буду повиноваться всему, что внушают тебе твой гений и познания.

Мезу встал и, сложив на груди руки, несколько раз прошелся по комнате, потом остановился предо мной и сказал:

— Мне нравится твой наблюдательный и осторожный ум. Хочешь ли ты отдаться моему делу и дать торжественную клятву в верности нашему союзу? Если да, то я посвящу тебя и покажу того, кто всем руководит.

— Да, — отвечал я с твердостью, так как уже решился связать свою судьбу с судьбой Мезу.

— В таком случае приходи ко мне каждый день, и я передам тебе часть моих сведений.

Я поблагодарил его. С той поры мы с ним часто целые ночи проводили в занятиях, и я убедился, что наши жрецы и маги не знали многого. Хотя им были хорошо известны основные начала некоторых феноменов, но они и понятия не имели, до какой степени развития могут доходить проявления таинственных сил природы.

С каждым днем Мезу оказывал мне все более и более доверия и дружбы, так что однажды я осмелился напомнить ему обещание показать мне своего руководителя.

После некоторого размышления он сказал:

— Я считаю тебя верным и преданным мне человеком, пусть же будет по твоему желанию. Готовь себя в продолжение двух дней постом и молитвою, а на третий вечером приходи ко мне, очистившись по обряду.

В назначенный день я пришел к Мезу смущенный и взволнованный. Когда я дал клятву и получил отличительный знак союза, пророк повел нас с Аароном в слабо освещенную комнату, где не было никакой мебели, кроме одного деревянного табурета. Аарон сел на него, сложив на груди руки, и мы с Мезу стали напротив. Вскоре по тяжелому и хриплому дыханию Аарона я догадался, что он спит, и понял, какого рода явление предстояло мне увидеть.

— На колени, — глухо произнес Мезу, падая ниц на пол.

Я последовал его примеру. Вдруг среди глубокой тишины, царствовавшей вокруг нас, раздался дивный голос, который громко и явственно произнес слова:

— Не губи, не проливай крови.

Я поднял голову и замер.

Перед нами, в центре обширного круга света, парил в воздухе человеческий образ, облеченный в белоснежное одеяние. На груди его сиял крест, лучезарный блеск которого трудно было выдержать взору смертного. Эфирный лик видения дышал кротостью и величием, а глаза, как бы изливавшие лучи небесного света, были исполнены невыразимой, сверхчеловеческой благости.

— Озирис, — прошептал я, трепеща от такой близости Божества.

— Мезу, оставь свое дело, если из-за него должно пролиться столько слез, — произнесло видение. — Сын мой, ты теперь подобен военачальнику, который с закаленным войском готовится идти на многочисленных, но безоружных врагов, не подозревающих о его приближении. Ты дашь ответ за каждую человеческую жизнь, которая будет жертвой предстоящей борьбы, потому что пользоваться силами природы для блага себе подобных люди всегда вправе, но не вправе для их несчастья и погибели. В твоем великом предприятии не меч и огонь должны служить орудием, а терпение и вера в твоих руководителей. Берегись же пользоваться страстями других для своего интереса. Если теперь ты не успеешь исполнить доверенную тебе миссию, то впоследствии тебе укажут другой, более благоприятный случай. Не позволяй же себе увлекаться.

С искаженными мукой чертами лица Мезу слушал это. Простерши руки к видению, он приполз к нему на коленях и прерывающимся голосом воскликнул:

— О Наставник, исполненный благости и божественного милосердия, если б слова твои, как освежающий источник, могли успокоить и прохладить мою душу! Я не могу отступить в самый момент действия, предоставить притеснению народ мой и, если Мернефта откажется повиноваться, не смею обещать снисходительности. Я чувствую, что мои бурные страсти увлекут меня.

— Если ты позволишь себе увлечься своею пылкостью и честолюбием, — с грустью произнесло видение, — то я не буду уже более на твоем пути, и чем больше будет твоих жертв, тем расстояние между нами увеличится, потому что тени твоих мыслей оттолкнут меня. Предоставленный самому себе, твой ясный ум смутится, ты будешь скитаться по пустыне, и единственными руководителями твоими будут сомнение и неизвестность. Ты соберешь жатву неблагодарности и мятежей, и никогда венец, о котором ты мечтаешь, не украсит твою голову. Измученный жизнью, обманутый надеждами, ты умрешь в одиночестве и с сокрушенным сердцем.

Видение побледнело, расплылось в серебристой дымке и исчезло в атмосфере.

Тогда Мезу, простертый ниц на каменных плитах пола, встал и, скрестив руки на своей широкой груди, прислонился к стене, видимо обуреваемый противоположными мыслями: глаза его то меркли, то метали пламя.

Но он скоро подавил эту внутреннюю тревогу и, обратясь ко мне, сказал своим обыкновенным тоном:

— Ты видел моего покровителя. Я всей душой желал бы ему повиноваться, но он требует невозможного. Он обладает невозмутимым бесстрастием, уделом существа совершенного, и ему чужды бурные чувства сердца человеческого. Теперь, сын мой, ступай домой и не забывай данной тобой клятвы.

Я возвратился домой расстроенный и с тяжелой головой. Сильные впечатления последних происшествий и страшные душевные потрясения сказались на моем организме. На следующий день у меня открылась горячка, следствием которой был такой упадок сил, что прошло несколько недель, прежде чем здоровье вернулось ко мне окончательно. События, волновавшие Египет в течение этого времени, прошли для меня почти незамеченными. Кермоза говорила мне о чудесах, совершенных Мезу, а в особенности об ужасе народа, когда священные воды Нила превратились в кровь.

Однажды вечером пришел ко мне Энох и сообщил, что Мезу желает меня видеть, а потому, если мое здоровье позволит, я должен на другой день идти с ним к пророку, крайне раздраженному упорством Мернефты, который, когда прошло первое впечатление общего страха, нарушил свое обещание и отказался отпустить народ Израильский.

Затем Энох со всевозможными ораторскими предосторожностями уведомил меня о предстоящем браке Смарагды с Радамесом, которые должны были праздновать свою свадьбу через несколько дней. В то же время он рассказал мне об исчезновении Мены и различных слухах, ходивших в городе относительно участи молодого царедворца, которого при самых тщательных поисках нигде не могли найти. Самое распространенное мнение было то, что Мена, человек ветреный и любитель приключений, запоздал ночью в квартале фигляров, танцовщиц и прочего темного люда, куда даже днем заходить было небезопасно, и что он был убит там негодяями, польстившимися на драгоценности, которыми он любил украшать свой наряд. Это казалось тем правдоподобнее, что в Фивах он был уже однажды ранен в чужеземном квартале и только случайно спасся от смерти.

Некоторые злые языки пробовали связать это исчезновение со скандалом, случившимся в храме Изиды по милости одной молодой жрицы. Но посещение Смарагды наследником престола и обещание его присутствовать вместе с фараоном на ее свадьбе прекратили эти толки: все хорошо знали, что никогда царская фамилия не выказала бы такой благосклонности сестре осквернителя святыни. Легко было понять, что, несмотря на свою грусть и беспокойство о брате, юная и прекрасная наследница богатств Мены спешила отдать себя под покровительство супруга.

Только эта, последняя из всех этих новостей поразила меня как громом: сердце мое перестало биться, и туман застлал глаза.

— Терпение, сын мой, — сказал Энох, заметивший мое волнение. — Ты восторжествуешь, но теперь пророк велел предупредить тебя, чтоб ты не затеял чего-либо отчаянного. Положись на Мезу, будущее принадлежит тебе.

Я прижал руку к груди и впился в нее ногтями.

— Хорошо, — отвечал я, стиснув зубы, — но если меня заставят слишком долго ждать, я не посмотрю ни на кого и ни на что.

На следующий день мы пришли в дом, где жил Мезу. Старик, поджидавший нашего появления, повел нас в обширное подземелье, где собрались старейшины колен Израилевых Аарон, Мезу и какой-то молодой израильтянин, которого я еще ни разу не видел. Его выразительное лицо и глаза, блестевшие странным огнем, поразили меня.

Юноша этот был Иисус Навин, впоследствии преемник Мезу и завоеватель земли обетованной.

Пророк, очевидно, находился в сильном раздражении. На лбу его напряглись жилы, глаза метали молнии из-под густых, нахмуренных бровей, а голос раздавался под сводами подобно глухим раскатам грома.

— Вы знаете, братья, — начал он, — что фараон, этот обманщик и изменник своему слову, отказывается отпустить народ Божий, несмотря на ужас, испытанный им и всеми египтянами при виде кровавых вод Нила. Но никто безнаказанно не смеет пренебречь гневом Всевышнего.

Он стиснул кулаки и погрозил ими. Старейшины склонились до земли под молниеносным взглядом вождя.

— Иегова повелел мне поразить египтян такою казнью, от которой погибнет их имущество и волосы на голове встанут дыбом.

Он отдал приказание Иисусу Навину и Аарону. Они тотчас вынесли из угла подземелья два мешка и жаровню с раскаленными угольями. Из одного мешка Мезу вынул горсть каких-то кореньев, нарезанных мелкими кусочками, из другого — род флейты, сделанной из зеленоватого, сильно пахучего дерева.

— Возьми и играй, — сказал он Навину.

Молодой человек повиновался. Инструмент издал протяжные, резкие звуки.

Мы ждали с напряженным любопытством. Через несколько минут послышался странный, глухой шум. Визг, писк, царапанье раздались со всех сторон, — и вдруг целые стаи крыс и мышей наводнили подземелье, стремясь вперед с таким азартом, словно их гнала невидимая сила.

Все отскочили с криками ужаса. Тотчас же Аарон бросил на горячие угли щепотку кореньев, и, как только густой пахучий дым поднялся с жаровни и достиг животных, они побежали назад и быстро скрылись.

— Теперь вот что вы должны сделать, — сказал Мезу. — Аарон раздаст всем старейшинам мешки с такими же флейтами, кореньями и семенами, употребление которых я объясню. Обязанность старейшин состоит в том, чтобы раздать флейты верным людям, которые в качестве слуг живут в египетских домах Таниса и всех окрестных городов и деревень на самое большое расстояние, какое только окажется возможным. Люди эти должны спрятаться в погребах и подземельях домов, храмов и дворцов, не исключая и дворца фараона, и, как только животные покажутся, они им бросят куски мяса, смоченные в жидкости, приготовленной из семян, о которых я говорил. Раз вызванные из своих обычных убежищ и возбужденные этой приманкой, нечистые твари бросятся повсюду, пожирая все, что встретится на пути. Операцию эту следует повторять каждую ночь, чтобы поддерживать постоянное нашествие гадов. Другие флейтисты станут на берегах прудов, каналов, болот, бросят туда порошок, который получат для этой цели, и тихо заиграют на своем инструменте, чтобы вызвать на сушу водяных жаб, лягушек. Для предохранения же нашего народа от этого бедствия Иегова повелевает, чтобы жены и дочери израильтян держали в домах своих наготове жаровни с раскаленными угольями, постоянно подсыпая на них эти коренья, дым которых не допустит до жилища ни одной вредоносной твари. Через три дня все должно быть готово. Мы начнем с того, что расстроим свадебный пир одной богатой египтянки, на котором обещал присутствовать Мернефта со всей своей свитой.

Я понял и, когда собрание разошлось, поблагодарил Мезу за его внимание ко мне. Он ответил благосклонной улыбкой и подал мне флейту и две коробочки с семенами и кореньями.

— Ты сам, сын мой, расстроишь свадебное веселье неблагодарной Смарагды и смутишь блистательное празднество, которое фараон и его двор почтит своим присутствием. Будь уверен, что смятение и ужас заставят храброго Радамеса забыть любовные речи, которые он собирается ворковать своей прекрасной невесте.

Я горячо поблагодарил его, и эта надежда на мщение, как благотворный елей, смягчила страдания моей души, истерзанной ревностью. Я принуждал себя побольше есть и спать, чтобы вполне собраться с силами к назначенному времени.

Наконец наступил роковой для меня день свадьбы Смарагды, и в условленный час, взяв с собой раба-еврея, я отправился к палатам Мены.

Там царствовало необычайное оживление: дворы, сени, лестницы были наполнены невольниками и слугами. Одни всюду посыпали цветами, другие носили корзины плодов, блюда с кушаньями и сластями и амфоры с вином. На внешних дворах расставляли громадные столы для угощения бедняков и простолюдинов. Надсмотрщики, вооруженные палками, распоряжались приготовлениями к пиру.

На нас со спутником никто не обратил внимания, и мы без помехи успели проскользнуть в погреб, двери которого были открыты для удобства слуг, обязанных носить вина к столу. Мы спрятались в самой глубине за огромными амфорами.

После того как я укрылся в засаде, крики народа и стук оружия известили меня о прибытии Мернефты. Вскоре праздничный гул наполнил палаты: пение, музыка, звон чаш и кубков глухо доносились до меня. Минута действовать наступила, я вышел из засады и, вынув из мешка, принесенного моим помощником, ломтики говядины, облил их приготовленной жидкостью, издававшей сильный запах. Затем открыл двери, выходившие в смежные погреба, взобрался на большой пустой ящик и принялся наигрывать предписанную мелодию. Вскоре глухой шорох возвестил приближение неприятеля, и из неведомых тайников хлынула черная масса противных животных. Я стал бросать им приготовленные куски мяса, после чего они пришли в бешенство и бросились наружу. Я не переставал играть, глядя на шествие у моих ног, которое казалось бесконечным. Я знал, что в эту минуту весь Танис наводнен армией мерзких тварей.

Крики ужаса и оглушительный шум возвестили, что начинается война с незваными гостями.

Передав флейту помощнику, я под страхом смерти приказал ему не оставлять поста и проскользнул во двор. Мне хотелось пробраться в комнаты, чтобы собственными глазами видеть Смарагду, расстроенный пир и перепуганную физиономию жениха, воюющего с крысами.

Но я не мог пробраться из-за смятения и давки. Мернефта только что покинул палаты, но на улице еще были слышны голоса его телохранителей, старавшихся проложить путь государю. Приглашенные спешили разъехаться по домам, но лошади становились на дыбы, колесницы сталкивались, носилки опрокидывались; каждый спешил вернуться в свое жилище, осажденное точно так же.

Наконец толпа настолько уменьшилась, что можно было видеть царившее опустошение. Делая вид, будто я прохожий, завернувший с улицы, я прошел двор, перескакивая через кучи убитых гадин. Никто не обратил на меня внимания, потому что все люди, слуги, надсмотрщики, рабы, вооруженные чем попало, отчаянно истребляли крыс и мышей, которые массами покрывали опрокинутые столы и с остервенением грызли разбросанные по земле съестные припасы, пируя на свадьбе Смарагды.

Я поднялся на лестницу и вошел в великолепную залу, откуда только что разбежалась блестящая египетская аристократия.

Посредине возвышался огромный стол, заставленный серебряной и золотой посудой. Но стулья были опрокинуты, кубки, чаши и даже блюда разбросаны по полу, амфоры лежали на боку, проливая ручьи дорогих вин, и везде, где только находилось что-либо съестное, кишели мириады нечистых тварей, пожиравших хлеб, мясо, пирожное, фрукты, с яростным визгом кусая и давя друг друга.

Вдруг одна мысль ножом резанула по сердцу: что, если я увижу Радамеса, укрывающего в своих объятиях юную супругу от мерзких хищников, и ее, прижавшуюся к нему с ответной любовью? Я сжал кулаки и жадным взором окинул залу. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Радамес, забравшись на буфетный шкаф, с бледным и искаженным от страха лицом махал обнаженным мечом, испускал дикие крики, с проклятиями звал рабов, приказывая окружить его и оборонять палками. Его растерянные глаза и не думали искать женщину, которая только что вверила ему свою жизнь.

Чувство горькой отрады шевельнулось в душе: она грубо отвергла меня, который берег бы ее и лелеял как зеницу ока, чтобы избрать этого низкого эгоиста и труса.

В то же мгновение я увидел и Смарагду, которая стояла, прижавшись спиной к стене в противоположной стороне залы. Она была в великолепной белой одежде, затканной серебром, с поясом из рубинов. Широкое ожерелье и браслеты, осыпанные драгоценными каменьями, украшали ее шею и руки. Лицо ее было смертельно бледно, но не страх согнал с него краску, а гнев и презрение. Стиснув зубы, она сверкающими глазами следила за супругом, поглощенным защитой своей драгоценной особы. Она не замечала даже своей старой няни, которая храбро обороняла госпожу, давя крыс и мышей ногами или тяжелым серебряным блюдом, взятым со стола.

Увидав меня, Смарагда вскрикнула. Я подошел к ней и, скрестив руки, сказал насмешливо:

— Не знаю, могу ли поздравить тебя, Смарагда. Для новобрачного твой возлюбленный супруг чересчур заботится о своей личной безопасности. Я знаю человека, которого ты жестоко оскорбила, однако он не покинул бы тебя в подобную минуту и сумел бы оценить твою любовь.

В ответ на мои слова она смерила меня злобным взглядом и сказала с презрением:

— Ты ошибаешься, Пинехас. Я так же не люблю Радамеса, как и тебя! В моих глазах вы оба стоите друг друга. Сердце мое принадлежит третьему, которого я не могу любить открыто. Если ты думал, что помеха свадебному празднику огорчает меня, то напрасно беспокоился и пришел сюда. Я сожалею только о том, что связала судьбу с этим подлым трусом. Если крысы сожрут его, мне останется только благодарить богов за то, что они их наслали.

— Но если уж ты решилась выйти за нелюбимого, — возразил я, — и говоришь, что мы оба равны в твоих глазах, то почему же ты предпочла Радамеса? Ведь я первый предложил руку.

— Во-первых, потому, — ответила Смарагда, — что мою руку ему обещал Мена, а во-вторых, — и это главное, — он — возничий фараона, носит великолепную броню и играет роль при дворе. А у тебя ничего нет: ни придворной должности, ни блестящего костюма, и вдобавок ты слывешь колдуном.

Вдруг она громко вскрикнула, потому что огромная крыса взбежала по ее платью. Я поймал за хвост мерзкое животное и сорвал его с молодой женщины.

— Благодарю, Пинехас. Теперь доставь мне удовольствие, — злая усмешка искривила ее губы, — брось этого милого зверька в физиономию Радамеса, который, как нарочно, смотрит в потолок, боясь, чтобы его враги не появились сверху.

Я был рад случаю излить на ком-нибудь желчь и потому охотно последовал мудрому совету Смарагды. Я так ловко швырнул крысу, что она угодила в грудь Радамесу и вцепилась в его ожерелье. Пока он отбивался, Смарагда подозвала одного из невольников и, повернувшись ко мне спиной, приказала посадить ее на плечи и вынести из залы.

Я ушел в бешенстве. Дома я застал мать вне себя от гнева: несмотря на принятые предосторожности, крысы проникли в дом и изгрызли мешок муки. Кермоза кричала и вопила, призывая на голову Мезу и Эноха все проклятия неба. Я успокоил ее, и после того, как собственноручно покурил везде, алчные грабители исчезли.

Удалившись в свои комнаты, я стал размышлять обо всем случившемся. Меня утешало, что любовь не царствовала в палатах Мены и блестящий возничий фараона был далек от обладания сердцем Смарагды. Но кого она любит?

Я тщетно ломал голову над этим вопросом и, не выдержав, обратился к невидимым существам.

К моему удивлению, они сообщили, что предмет ее любви — Омифер, очень богатый и красивый молодой человек, за которого ей было бы трудно выйти замуж, в особенности с согласия Мены. Старая вражда, длившаяся уже несколько поколений, разделяла их семьи. Неприязнь, возникшая из-за соперничества в любви и царской милости, до того обострилась, что два врага, забыв всякое приличие и уважение к монарху, побранились в присутствии фараона, а от слов мгновенно перешли к действию, причем один из противников был убит ударом кинжала. Разгневанный фараон приговорил убийцу (предка Омифера) к ссылке в каменоломни и хотя через несколько лет простил его, приняв во внимание его прежние заслуги, но ненависть между двумя фамилиями укоренилась глубоко. Она пережила действующих лиц этой драмы и укрепилась в их потомстве рядом интриг и преступлений. Только властное слово великого Рамзеса прекратило ее официально: представители двух враждующих кланов должны были в присутствии царя пожать друг другу руки, дать клятву простить и забыть прошлое. Но под пеплом примирения продолжала тлеть яростная злоба. Враги раскланивались между собою, встречаясь в обществе, делали друг другу церемонные посещения, но вступить в родственную связь сочли бы чудовищным.

А еще отец Омифера, нарушив слово, данное знатной египтянке, женился на красивой невольнице, захваченной им в плен во время войны, — это обстоятельство возмутило и оскорбило многих из знати. Его сын должен был заплатить за этот грех, посвятив себя управлению обширными поместьями, не занимая должности ни при дворе, ни в войске. Он стал бывать в доме Мены всего около года тому назад. Брат Смарагды терпел эти посещения, но не любил Омифера и никогда бы не согласился выдать за него свою сестру. В настоящий момент возлюбленный Смарагды терпел муки ревности наравне со мною, эта мысль была бальзамом для моего разбитого сердца.

В следующие дни я мало выходил из дома, но узнал от Эноха, что перепуганный народ умолял фараона отпустить евреев. Мернефта упорствовал, хотя сам был встревожен. Он созвал на совещание мудрецов, но неожиданный случай разрушил расчеты Мезу и доставил торжество египтянам.

Один из офицеров гвардии, тот самый Нехо, который был моим школьным товарищем в Фивах, видя еврейские дома свободными от нашествия крыс, заподозрил, что тут что-то кроется. Ворвавшись силою в один из домов и найдя евреек, занятых окуриванием, он захватил коренья, порошки, семена, все, что ему попалось под руку, и предъявил эти припасы фараону. Мудрецы попали на верный путь к открытию истины и без труда освободили страну от постигшего ее бедствия.

Мезу выходил из себя. Он объявил в тайном собрании, что Иегова, раздраженный столь упорным сопротивлением Его воле, намеревается поразить Египет еще более страшными язвами. Он сделал различные распоряжения, и мы с Энохом получили приказание оставаться при нем.

Когда собрание разошлось, он повел нас в пустой хлебный амбар. Отверстие в крыше было закрыто кожаной занавеской, несколько тусклых ламп слабо освещали здание. По приказанию повелителя мы развязали два больших мешка с какими-то семенами светло-серого цвета и высыпали эти семена в длинные деревянные корыта с землей, смешанной с белым порошком. Потом мы прикрыли семена навозом, смоченным горячею водою, — Мезу стал простирать руки над каждым корытом, пристально устремив на него глаза, горевшие как угли, и бормоча непонятные слова. Нам было запрещено выходить из амбара. Энох время от времени поливал навоз водою, я помогал Мезу. Аарона не было.

На третий день в корытах проявились движение, легкий шум и шорох, которые усиливались с каждой минутой, — вдруг с навоза поднялись густые облака. Мы невольно вскрикнули, Мезу сорвал кожаную завесу, — оказалось, что эти черные облака были тучами саранчи, которые, привлекаемые свежим воздухом, с шумом вылетали из амбара в отверстие крыши. Мезу был великим магом.

Не знаю, каким образом он устроил, что процесс вывода саранчи был произведен одновременно в нескольких местах. По всей вероятности, за этим наблюдал Аарон.

Как бы то ни было, а легионы зловредных насекомых распространились по окрестностям и опустошили поля. Несмотря на ропот народа, фараон продолжал упорствовать и тянуть дело. В тот момент, когда он был готов уступить, на помощь пришел счастливый случай: поднялся сильный ветер и погнал тучи саранчи к морю и болотам, где они исчезли.

На этот раз я готов был подумать, что Иегова совсем отвратил свое лицо от нас, но посланник его не допускал подобных сомнений.

Он объявил старейшинам, что Предвечный по своему милосердию удалил саранчу, видя намерение фараона покориться Его воле, но новый обман со стороны Мернефты получит двойное возмездие.

Итак, однажды Мезу приказал привести различных домашних животных: лошадь, осла, овцу, козу, верблюда и корову. Каждому из них он сделал надрез на коже и впрыснул в ранку какое-то вещество из маленькой фляжки, после чего велел запереть животных. В тот же вечер тело их покрылось язвами, — и я убедился, что они заболели чумой.

Наутро весь подопытный скот околел. Тогда, по приказанию Мезу, в закрытых сосудах принесли множество живых мошек, которых сначала высыпали на зараженную падаль в запертом сарае, а затем открыли дверь и выпустили на свободу.

Кроме того, Мезу велел изрезать трупы чумных животных на куски и подбросить последние во все колодцы, из которых египтяне поили свой скот. Затем мы стали ждать последствий.

Ожидание было непродолжительным. Не прошло недели, как со всех сторон поднялись горестные вопли и жалобы на страшный падеж скота.

Я упоминал про одного моего старого школьного товарища, Нехо, который теперь служил офицером в гвардии фараона. Он посетил меня один раз, но, мало интересуясь моими учеными занятиями, больше не являлся.

Падеж скота, опустошавший наравне с прочими и его кошелек, заставил его вспомнить о моих познаниях, и в одно прекрасное утро он прибежал ко мне, умоляя открыть ему способ предохранить от чумы его стада. Я, конечно, отказал, не желая изменять Мезу. Нехо ушел взбешенный, но, к большому моему удивлению, через несколько часов вернулся с прежнею просьбою. Когда я решительно ответил, что ни под каким видом не могу ее исполнить, он многозначительно посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я не один: со мной прибыла одна знатная египтянка, которая хочет обратиться к тебе с такой же просьбой.

— Женщина? — воскликнул я с неудовольствием. — Я не знаю ни одной, имеющей право требовать от меня услуги.

— Я предвидел этот ответ, — сказал Нехо, — и бегу сейчас сказать сестре Мены, что ты не можешь принять ее.

Кровь бросилась мне в голову.

Смарагда явилась ко мне с просьбой. Оттолкнув выходившего Нехо, я бросился во двор, где увидел носилки, в которых сидела женщина под покрывалом. С почтительным поклоном я высадил ее и провел в свою комнату.

Сердце мое страшно забилось, я заранее опасался за тайны вождя Израилева, если Смарагда устремит на меня свой прекрасный, умоляющий взор.

Войдя в комнату, она села, сняла покрывало и, с потупленным взором, дрожащим голосом изложила мне свою просьбу: указать средства спасти ее стада и тем избавить ее от разорения.

Я отвечал отказом. Она встала с оскорбленным видом и направилась к двери, но Нехо преградил ей дорогу и, наклонившись к самому ее уху, шепотом сказал ей несколько слов.

Смарагда покраснела, потом побледнела и вернулась назад. Подойдя ко мне так близко, что дыхание ее касалось моего лица, с жаром стала умолять меня исполнить ее просьбу и дать желаемое средство.

Я молчал, завороженный близостью любимой женщины, слушал музыку ее голоса и страстно вдыхал аромат ее волос и одежды. Блаженство, смешанное с горечью, переполняло мое сердце. Мне хотелось то прижать к груди, то оттолкнуть коварную, которая, зная мою страсть к ней, рассчитывала ею воспользоваться для своих выгод.

Я еще не знал тогда, что она просила меня ради Омифера. Вдруг в голове моей блеснула одна мысль.

— Смарагда, ты злоупотребляешь своим влиянием на меня. Но если я соглашусь помочь тебе, то с условием, что ты позволишь мне трижды поцеловать тебя.

При этом предложении она отшатнулась от меня, надменно выпрямилась и, трепеща от гнева, направилась к дверям.

Но Нехо вторично схватил ее за руку и шепнул какие-то слова, очевидно магические, потому что Смарагда остановилась и, обратив ко мне свое лицо, бледное как смерть, но чудно-прекрасное, произнесла упавшим голосом:

— Я согласна.

Я в опьянении сжал ее в своих объятиях и страстно поцеловал три раза ее похолодевшие губки.

После этого я дал ей необходимые наставления, как предохранить от чумы скот, еще не зараженный, и Смарагда, накинув на голову покрывало, удалилась в сопровождении Нехо.

Спустя несколько часов ко мне пришел Энох и сообщил, что послезавтра вечером в его загородном доме будет собрание старейшин всех колен Израилевых. Предполагалось обсудить и подготовить необходимые меры к предстоящему походу евреев, на тот момент, когда фараон согласится отпустить их.

Никто не сомневался, что согласие это будет дано, потому что, судя по всем признакам, чума, так искусно распространенная на скоте, должна была вскоре появиться и на людях. Все обстоятельства способствовали заразе: жара стояла невыносимая, воздух был насыщен вредными миазмами от трупов палого скота, — и если смерть начнет косить людей, Мернефта вынужден будет удалить причину стольких бедствий.

Как только наступила ночь, я отправился в назначенное место.

Старейшины были уже в сборе, большинство из них были почтенные старики. Вскоре вошел Мезу в сопровождении Аарона и занял наиболее возвышенное место.

Во время трапезы я не мог отвести глаз от нашего грозного вождя, которого в глубине души боялся. На его выразительном лице была непоколебимая решимость, взор его, горевший гением и отвагой, внушал мне уверенность в успехе трудного предприятия.

Осушив последнюю чашу вина, пророк встал с места и сказал:

— Братья, минута вашего освобождения приближается, ибо чума, опустошившая стада египтян, вскоре начнет опустошать их семьи, не исключая дворец недостойного фараона, который дерзает противиться воле Иеговы, хотя и видит, что жезл Предвечного без устали поражает его нечестивый народ. Но когда смерть войдет в его собственный дом, он содрогнется, и избранное племя выйдет на свободу из этой страны рабства для основания нового царства. Все должно быть готово к моменту, когда я подам сигнал выступления. Старейшины двенадцати колен Израилевых, слушайте же веление Иеговы, которое Он изрекает вам моими устами. Прикажите вашим женам и дочерям вымыть одежды, высушить их и тщательно уложить. Приготовьтесь взять с собою все, что у вас есть наиболее ценного, выпросите взаймы у египтян как можно более золота, дорогой посуды, драгоценных каменьев и хороших тканей. Навьючьте своих мулов и верблюдов всеми сокровищами, какие они только в силах снести, и не бойтесь ничего: вы — народ, избранный Богом, и по воле Иеговы должны уйти отсюда не голодными нищими, а богатыми и могучими людьми. Итак, Предвечный повелевает вам унести с собой золото отверженных, половина которого добыта вашим кровным трудом. Вы будете иметь в нем нужду, чтобы основать царство единого Бога и воздвигнуть Ему храм. Ничего нашего да не останется в Египте, кроме памяти гнева небесного, а потому вы должны взять с собой прах патриарха Иосэфа, дабы благословение предков последовало за вами в новое отечество.

Он отдал еще различные приказания относительно печения хлеба и других дорожных приготовлений, упоминаемых в Библии. Старейшины слушали его с благоговением, скрестив руки на груди.

— Все будет исполнено по твоему приказанию, — ответили они с глубоким поклоном.

Я возвратился домой, волнуемый странными чувствами. Как все «посвященные», я знал, что существует единый верховный Бог, столь великий, что на языке человеческом даже не было и имени для Него. Но если Мезу и рискнул уже разоблачить эту великую тайну, то как посмел он позволить себе принижать великого Творца вселенной до обыкновенной человеческой заурядности, покрывать Его именем обман и воровство, вкладывать Ему в уста мелочные предписания относительно пути, удобств и даже стряпни еврейского народа?

Я знал по опыту, как были строги, величественны и вместе с тем человеколюбивы те существа, которых наши таинства дозволяли вызывать и которые, однако, были только слугами высочайшего Двигателя бесконечности.

Никогда Озирис или Изида не стали бы предписывать кражу, смерть и заразу. Они проповедовали только добро и любовь к ближнему, во всех их храмах тысячи больных и странников получали исцеление от болезней или утешение в скорбях.

Облокотясь на балюстраду своей плоской кровли, я провел часы в думах и рассуждении с самим собою. Но страсть к Смарагде и жажда обладать ею в конце концов победили все сомнения совести.

Что мне, в сущности, за дело было до богов и египтян, лишь бы я сам был счастлив.

Следующие дни я провел в невыразимом беспокойстве и нетерпении.

Часами я расхаживал по комнате или по саду, ожидая, что вот-вот придут сказать мне, что страшная болезнь разразилась в городе. Если Смарагда сделается ее жертвой, то ко мне обратятся за помощью, и я, как врач, имеющий к ней во всякое время свободный доступ, легко могу устроить ее похищение.

Наконец однажды после полудня мать с озабоченным видом уведомила меня, что на нашей улице в трех домах появилась чума.

Вечером, когда я собрался идти в город, ко мне ворвались двое молодых людей, бледные и расстроенные. Один из них был Нехо, в другом я с удивлением узнал Омифера.

— Пинехас, — вскричал Нехо, крепко пожимая мои руки, — окажи нам услугу, за которую мы все вечно останемся у тебя в долгу: спаси Ильзирис, сестру мою, а также и Смарагду… За нее пришел просить тебя Омифер. Ты так искусен, что, верно, можешь вылечить их от чумы.

С минуту я колебался. Что мне было за дело до жизни или смерти сестры Нехо. Но если б я отказал последнему, то уж не мог бы взяться и за лечение Смарагды.

Поэтому я согласился и, дав Нехо все необходимые предписания, приказал ему торопиться. Он улетел как вихрь, оставив меня наедине с Омифером.

Затаив бешеную ревность, которую возбуждал во мне любимый ею прекрасный юноша, я смерил его ледяным взглядом.

— Кто ты, — спросил я, — и по какому праву дрожишь за жизнь Смарагды? Не послал ли тебя Радамес?

Омифер скрестил на груди руки и горько ухмыльнулся.

— Я люблю Смарагду, которая в настоящую минуту лишена убежища в своем собственном дворце. Узнав, что она заболела чумой, муж ее до того перепугался заразы, что выгнал ее вон. Поэтому я взял в свой дом больную, которая и теперь мне так же дорога, как и в дни здоровья и счастья. Я знаю, Пинехас, что ты великий маг и искусный врач, и потому обращаюсь к тебе за помощью. Назначь за нее цену, какую пожелаешь. Я охотно дам десять верблюдов, нагруженных самыми дорогими вещами, за спасение жизни любимой женщины.

Из слов этих я заключил, что Омифер не знал о моей любви к Смарагде, а если даже и слыхал что-нибудь о ней, то принял ее за обыкновенное увлечение, которое, по недостатку взаимности, в настоящее время давно уже угасло. Если бы он заподозрил истину, то, без сомнения, не рискнул бы вверить мне свою возлюбленную. Поэтому я ответил с равнодушным видом:

— Хорошо, я принимаю твое предложение. Пришли десять верблюдов, и я возьмусь за лечение Смарагды, но отвечать за ее жизнь могу лишь тогда, если буду иметь ее здесь, у себя под рукой, чтобы днем и ночью наблюдать фазы болезни.

— Если ты поклянешься мне ее спасти, то я привезу ее к тебе, — воскликнул Омифер, глаза которого заблистали радостной надеждой.

— Клянусь, что буду хранить и заботиться о ней так же, как ты сам сделал бы это, — ответил я с трепетавшим от восторга сердцем.

Он уехал, а я пошел к матери и, уведомив ее о присылке десяти верблюдов, попросил помочь мне приготовить все нужное для больной. Услышав об ожидающем меня великолепном заработке, Кермоза пришла в неописуемый восторг.

— Наконец-то, Пинехас, — воскликнула она, — твоя ученость дает нам что-нибудь и вознаграждает меня за все заботы и издержки на твое воспитание.

Мы заканчивали наши приготовления, когда появилось шествие.

Впереди невольники несли носилки, в которых лежала Смарагда, укутанная тонкими покрывалами, а за ними шел сам Омифер со служанкой.

Больную перенесли на постель, и я отпустил Омифера, сказав ему, что он может прийти на следующий день, а теперь я должен остаться один с больной, чтобы под лучами луны прочесть необходимые заклинания.

Оставшись один со Смарагдой, я снял покрывало и нагнулся над ее прекрасным, неподвижным лицом. Она находилась в забытьи и была так бледна, что цвет ее кожи почти не отличался от льняной туники. Но большое фиолетовое пятно на шее и другое на руке повыше локтя показывали опасность ее положения.

На минуту я забыл все, созерцая эту прелестную фигуру, которая лежала предо мною с неподвижностью мраморной статуи, окруженная волнами распустившихся кос, черных как вороново крыло.

— Наконец-то, — страстно шептал я, — наконец ты у меня, и никакая сила тебя у меня не отнимет. Ты последуешь за мной вдаль от Египта, и я научу тебя любить меня.

Но вид темно-багровых пятен вернул меня к действительности. Я должен был спешить, если не хотел, чтоб смерть похитила у меня плод моей победы.

Сосредоточив всю силу своей воли, я устремил взор на ее лицо и, подняв руки над больной, принялся проводить пассы от головы ее до ног.

Сильный жар, сопровождаемый обильным потом, разлился по моему телу. Голова слегка затуманилась, но мысли оставались ясны, и все чувства приобрели особенную остроту.

В полумраке комнаты я ясно видел, как при каждом пассе из кончиков моих пальцев сыпались искры мерцающего голубоватого света и серебристым каскадом падали на больную, которая, казалось, поглощала их взамен густых темных испарений, выходивших из ее тела.

Испарения эти мало-помалу уменьшились, наконец исчезли, и фигура больной как бы потонула в серебристом голубоватом тумане.

Вид молодой женщины несколько раз менялся. Бледность ее лица сперва сменилась ярким, лихорадочным румянцем, неподвижность — судорожными движениями.

Потом все это прекратилось, и больная уснула крепким, спокойным сном. Вместо серебристых искр из моих пальцев стали исходить густые, красноватые и жгучие испарения. Я понял, что это были уже не благотворные токи невидимых деятелей, а моя собственная жизненная сила; следовательно, мне нужно будет отдохнуть.

Я подвинул стул к постели, сел и долго смотрел на Смарагду с самыми разнообразными чувствами.

Ее тихое, спокойное дыхание и теплые, влажные руки показывали, что главная опасность уже миновала, но я не хотел сохранить ее жизнь для Омифера или Радамеса. При мысли о последнем я невольно сжал кулаки: судьба даровала ему прелестную женщину с огромным состоянием, а он выгнал ее на улицу из ее собственных палат. И она предпочла мне этого неблагодарного эгоиста, неспособного не только любить, но даже ревновать, подлого труса, который с ужасом и отвращением отвернулся от смертельно больной жены. Он не подал бы ей и глотка воды утолить предсмертную жажду, и ей пришлось бы умереть на улице, если б мы с Омифером не приютили и не спасли ее.

Конечно, она заслужила свое несчастье, и я с радостью представлял себе минуту, когда по выздоровлении Смарагды я все ей расскажу и увижу на ее надменном лице краску негодования, а на губах, так часто славших мне насмешливую и жестокую улыбку, судорожное движение оскорбленной гордости. И при всем том я завидовал равнодушию Радамеса, который спокойно, без сожалений, вычеркнул из своей памяти эту женщину с ее чарующей красотой. Л я, безумец, был прикован к ней своею роковою страстью, которую никакое оскорбление, никакое презрение со стороны Смарагды не могли уничтожить.

Со вздохом оторвался я от своих мечтаний. Наступило время приготовить питье для моей пациентки.

Я взял большую алебастровую вазу с водой, протянув над ней руки, и воззвал к невидимым деятелям. Тот же светящийся голубоватый ток брызнул из моих пальцев и наполнил вазу бледным мерцающим пламенем.

Налив этой воды в чашу, я поднес ее к губам Смарагды. Она жадно выпила ее, не открывая глаз, и снова уснула. Тогда я позвал негритянку, приказал ей сторожить госпожу и отправился на плоскую кровлю. Чрезвычайно утомленный, я растянулся там на циновках, покрытых ковром, и уснул как убитый.

На следующее утро прибежал Омифер. Я позволил ему взглянуть на больную, которая еще спала.

При виде этого спокойного сна и легкого румянца, покрывавшего щеки больной, он с немой благодарностью воздел руки к небу. Я объяснил ему, что больная чрезвычайно слаба и нуждается в продолжительном и полном спокойствии, а потому некоторое время ему нельзя будет с нею видеться. Омифер не возражал, его доверие ко мне было безгранично, он только попросил передать от него Смарагде роскошный букет роз и ушел.

Я поставил цветы в воду и подал проснувшейся больной прохладительное питье. Когда она увидела меня, склонившегося над нею, лицо ее выразило сильное неудовольствие.

— Я ничего не хочу принимать из твоих рук, — произнесла она слабым голосом.

— Ты должна выпить это, Смарагда, иначе не получишь букета, который принес тебе Омифер.

Услышав о букете, она протянула руку.

— Нет, я не дам тебе его, пока не выпьешь.

Смарагда проглотила напиток до капли, и тогда я подал ей цветы, которые она прижала к своим губам.

— Благодарю, Смарагда. Эти розы из моего сада, но от этого они не сделаются хуже, и тебе нечего пренебрегать ими. Во всяком случае не кто иной, как сам твой милый Омифер, привез тебя сюда для исцеления.

Смарагда оставила при себе мои цветы и скоро опять заснула.

Последовавшие затем дни были для меня счастливым временем, несмотря на страшную эпидемию, которая опустошала всю страну. Немногие из египетских семейств избежали этого бедствия, и отчаяние населения доходило до крайности.

Мать моя много заработала продажей приготовленных мною лекарств. Но сам я прятался от всех, нетерпеливо выжидая той минуты, когда Мезу отдаст приказ выступить из Египта. Я покончил уже все приготовления, чтобы увезти с собою драгоценное живое сокровище, похищенное мною у Омифера.

Организм Смарагды окончательно победил страшную болезнь, и ее можно было бы считать совершенно здоровой, если б не крайняя слабость, которая заставляла ее лежать в постели и которую я умышленно поддерживал, чтобы держать у себя молодую женщину. Я уверил ее и Омифера, что слабость эта — остаток чумы и что малейшая перемена, малейшее волнение могут причинить возврат болезни.

Радамес, этот образцовый супруг, не только не являлся за женой, но не подавал и признака жизни.

Омифер часто посещал свою возлюбленную, но, имея много дел, не мог сидеть подле нее долго.

Посещения его имели свою хорошую сторону: видя доверие и горячую благодарность ко мне Омифера, Смарагда стала относиться ко мне мягче, а иногда даже и приветливо. Впрочем, женщина всегда остается женщиной, то есть болтливой и любопытной. Смарагда скучала в своем заключении: ей хотелось знать новости, городские и придворные толки, и к своим обязанностям врача я должен был присоединить еще и обязанности рассказчика.

В долгие часы, проводимые у ее изголовья, в одно и то же время я чувствовал себя то на небесах, то в преисподней.

Чтоб не напугать ее, мне приходилось сдерживать свою любовь, придавать своему голосу спокойный тон, а лицу равнодушное выражение. Но вместе с тем я не помнил себя от радости, когда Смарагда, грациозно драпируясь складками своей белой одежды, свертывалась, как котенок, на мягких подушках кушетки и капризно-ласковым тоном говорила:

— Мне скучно, Пинехас. Расскажи мне что-нибудь.

Однако я не хотел только развлекать ее, а желал также образовать ум женщины, на которую смотрел уже как на подругу всей остальной моей жизни.

Таким образом, когда в открытое окно виднелось звездное небо, я говорил ей о далеких небесных светилах и их влиянии на судьбу людей, описывал чудную природу страны, где тайно надеялся поселиться с ней со временем, наконец, объяснял ей законы перевоплощения человеческой души, не так, как объясняли их народу, а как понимали их сами жрецы.

Смарагда слушала все это с напряженным вниманием и с блестящими от любознательности глазами. Но, увы, несмотря на пламенное мое желание хоть сколько-нибудь привязать ее к себе, я не преуспел в этом. И нередко мне приходила мысль, что мы встречаемся не впервые и что какое-то неведомое прошлое стоит между нами неодолимой для меня преградой.

Во время этих продолжительных бесед наедине я все более и более проникался упоительным ядом, забывая Мезу и чуму, которая свирепствовала за оградой моего жилища, возбуждая повсюду отчаянные вопли, стоны и жалобы. Я видел лишь одну Смарагду, к которой мог приходить во всякое время, чтобы делать над ней магнетические пассы, чрезвычайно ей полезные.

В это время случилось также одно более важное событие. Нехо от имени фараона позвал меня к царевичу Сети, также заболевшему чумой. Я вылечил его и получил истинно царскую награду. Ради щедрой платы я с тем же усердием помог некоторым родственникам государя: мне хотелось разбогатеть, чтобы получить возможность окружить Смарагду всей роскошью, к которой она привыкла. Мы ожидали с часа на час приказа выступать, но Мернефта оставался непоколебим.

Мужественно встретив вторжение чумы под кровлю собственного дворца, фараон сумел уговорить и успокоить народ. Все решились стойко вытерпеть бедствие, и евреи не получили дозволения выйти из Египта…

Мезу, который сначала пришел в отчаяние от такого упорства, вскоре стал очень мрачен и молчалив, как бы обдумывая какое-то важное решение.

Энох сознался мне, что пророк рассчитывает еще на переполох от страшного урагана, близость которого предвидит. Но если и эта новая кара Иеговы не вразумит египтян, то будет совершено нечто неимоверное, — что именно, Энох не хотел объяснять мне, говоря, что я узнаю все, когда наступит время действовать.

Однажды я поехал верхом в загородный дом Эноха, с которым мне нужно было поговорить о делах. Жара была ужасная: камни, здания — все дышало огнем, как раскаленная печь. Я приехал в изнеможении и не успел еще порядком отдохнуть, как отец обратил мое внимание на то, что со стороны пустыни поднимается сильный ветер, а на горизонте начинают скапливаться грозные черные тучи.

Я решился как можно скорее вернуться домой, зная, что Смарагда оставалась одна и что она умрет со страха, если предсказанный Мезу ураган разразится в мое отсутствие. Я сел на лошадь и быстро поскакал, но едва успел доехать до городских ворот, как началась буря.

Тучи песку поднимались с земли, крутились и ослепляли меня и лошадь. Ветер свистел, сгибая и ломая пальмы, воды Нила вздымались высокими серыми горами, по которым суда прыгали, как ореховые скорлупки, а мелкие лодки сталкивались и тонули, заливаемые разъяренною рекою.

Я принужден был сойти с лошади, которая упрямилась и становилась на дыбы, угрожая сбросить всадника, и искать убежища под колоннадою одного храма.

Небо, бывшее сначала зеленоватого цвета, сделалось теперь совершенно черным; молнии прорезывали его со всех сторон, а яростные удары грома, казалось, потрясали небо и землю. Воспоминание о Смарагде скоро изгнало меня из этого временного приюта.

Мать моя была слишком труслива, чтобы ободрить гостью своим присутствием, на невольниц еще менее можно было полагаться. Итак, поручив судьбу свою богам, я пошел домой пешком. Тьма была такая, что я не различал дороги. Бьющий в глаза песок и страшная молния ослепляли меня, ветер несколько раз сваливал с ног, гром оглушал, но, несмотря на все препятствия, я все-таки успел добраться до дому.

В комнате, где мать моя обыкновенно сидела со своими служанками, теперь она лежала на полу, закрыв голову платком, чтоб не видеть молнии, и выла от ужаса. Вокруг нее на корточках сидели невольницы и служанки, безмолвные и, очевидно, совсем одуревшие.

Не останавливаясь, я пробежал мимо них в свой павильон. Там было темно, как в глухую ночь, но при свете молнии я увидел Смарагду, которая с распустившимися волосами стояла на коленях у кушетки, зарывшись головою в подушки. Обрадованный, что не нашел тут Омифера, я нагнулся к ней, называя ее по имени.

При звуке моего голоса она мгновенно вскочила на ноги и, с искаженным от ужаса лицом, с полуоткрытым ртом и неподвижными глазами, бросилась ко мне на шею и спрятала голову на моей груди; все тело ее трепетало, сердце словно хотело разорваться, а ее тонкие пальцы, холодные как лед, судорожно цеплялись за меня. Я испугался: такое сильное нервное возбуждение могло быть гибельно для нежного организма, истощенного недавней тяжкой болезнью.

Охватив рукой ее тонкий стан, я усадил ее рядом с собою на кушетку и пробовал успокоить словами и влиянием моей воли. Она ничего не отвечала, и я замолчал, прижавши губы к ее роскошным, душистым волосам. Что я перечувствовал в эти минуты, невозможно описать, страсть сжигала меня. Я не слыхал ни раскатов грома, ни треска и грохота падающих градин непомерной величины, ни воя и свиста урагана. Посреди этого страшного хаоса стихий я грезил о земле обетованной, о долгой жизни невозмутимого счастья.

«Я увезу тебя от Омифера, — думал я. — Ты его забудешь, а меня полюбишь и, довольная и счастливая, вступишь в палаты, которые я для тебя воздвигну. Но скорее, чем отдать тебя ему, я соглашусь лучше погибнуть вместе с тобой от ярости этого переворота стихий или целую вечность глядеть на твое мертвое тело».

Увы, я не знал тогда, что это нежное создание, лежавшее в моих руках, трепеща при каждом ударе грома, готовит мне в будущем целый ад невыносимых страданий и что неумолимая судьба не оставит моему измученному сердцу другого утешения, кроме созерцания ее бездушных останков.

Часы летели, буря все усиливалась. Взглянув на песочные часы, я узнал, что утро давно уж наступило. Смарагда, изнуренная усталостью, наконец заснула. Я уложил ее в постель, прикрыл и, сидя возле спящей, погрузился в мечты о будущем, наслаждаясь предвкушением райского блаженства.

Когда Смарагда раскрыла снова глаза, ураган начал уже несколько ослабевать и вспышки молнии становились реже, тем не менее молодая женщина со страхом схватила меня за руку.

Мне хотелось прижать ее к своей груди, чтобы дать ей понять, что ей нечего бояться, что она хранима и любима. Я удержался, но сердце мое было так переполнено, что я не мог, хотя отчасти, не излить своих чувствований.

— Успокойся, Смарагда, — сказал я с торжественной нежностью, — прогони свой страх, вспомни о великих тайнах, о которых я говорил тебе, и смотри на это потрясение природы как на проявление Могущества, пред которым вся власть фараона так же ничтожна, как сухая былинка.

В это мгновение блеснула молния, ярко осветив всю комнату. Смарагда затрепетала и закрыла глаза.

— Не бойся, Смарагда. Этот ослепительный свет, пробегающий по небу с быстротою мысли, таков же по своей сущности, как и тот, из которого состоит душа наша. Когда мы освободимся от земных тел своих, то подобно молнии будем проноситься в пространстве.

Я говорил долго, говорил так, как никогда не случалось мне говорить прежде. То не были слова любви, но любовь внушала их, и мое желание успокоить Смарагду было настолько велико, что победило ее душевное смятение. Она успокоилась, и детская улыбка показалась на ее розовых губках.

Наконец спокойствие водворилось и в природе. Буря, ливень и град прекратились, воздух очистился, и наступила прекрасная погода. Зато на челе Мезу собрались грозные тучи: глаза его метали молнии и выражение жестокой, неумолимой решимости запечатлелось на его лице.

Я узнал, что подготовляются важные события. Энох не говорил мне, в чем они должны состоять, но постоянно напоминал, чтобы я был готов к отъезду, так как на этот раз он уверен, что Мернефта освободит народ Божий. Я удовольствовался этой уверенностью и алчно ждал минуты, когда, выбравшись из Египта, сделаюсь наконец полным обладателем Смарагды.

Прошло несколько дней.

В одно утро, возвратившись из города, где мне нужно было кое-что купить, я хотел войти в свои комнаты, но, приподняв шерстяную завесу, закрывавшую вход, увидал картину, которая пригвоздила меня к порогу.

Стиснув кулаки и задыхаясь от ярости и ревности, я смотрел на Омифера, который, стоя на коленях перед Смарагдой, держал ее за талию. Она же, обвивши его шею своими нежными ручками в браслетах, вся розовая и сияющая, слушала слова любви своего милого, которые он шептал ей на ухо. Ни тот, ни другая не заметили моего прихода.

«Неблагодарная, — думал я, трепеща всем телом, — ты любишь этого ничтожного красавчика и не даришь ни одного взгляда тому, кто спас твою жизнь, ухаживал за тобою, как нежная мать за ребенком, берег день и ночь… Но так и быть. Беседуй теперь в последний раз со своим возлюбленным, пой прощальную песню веселому Танису и стовратным Фивам. Никогда больше ты их не увидишь, и тогда я один тебе останусь».

Несмотря на бурные чувства, волновавшие меня в ту минуту, я не забыл, что если Омифер заподозрит истину, то все мои надежды рухнут. Итак, я состроил спокойную физиономию и, делая вид, будто только что являюсь, шумно вошел, восклицая:

— Здравствуй, Омифер. Видишь, моя больная почти совсем уже здорова и по-прежнему прекрасна. Потерпи же еще несколько дней и тогда можешь взять ее к себе, если Радамес не заявит своих прав. Кстати, что должен я ответить этому благородному египтянину, который, встретившись сегодня со мной на улице, спрашивал, когда жена его будет настолько здорова, чтобы возвратиться в свои палаты?

Смарагда побледнела.

— Никогда! — энергически воскликнула она. — Никогда не возвращусь я к Радамесу, скорее, пойду на все. Отец мой был верный слуга фараону, и фиванские храмы считают его в числе своих благотворителей. Я брошусь к ногам фараона и верховных жрецов с мольбой избавить меня от этого человека.

— Успокойся, моя радость, — сказал Омифер. — Радамес потерял все нравственные права супруга, не пустив тебя, больную при смерти, в твой же собственный дом. Он этим разорвал всякие узы, которые связывали тебя с ним.

Они говорили еще несколько времени на эту тему, потом Омифер встал и простился, обещая вскоре опять прийти. Прощаясь со мною, он крепко пожал мне руку.

— Благодарю, Пинехас, — сказал он, — ты обязал меня на всю жизнь. Через несколько дней я избавлю тебя от хлопот и возьму нашу милую больную, но десять верблюдов ты получишь сегодня же вечером. Позволь прибавить к ним, на память обо мне, прекрасную сирийскую лошадь, которую мне привели на днях.

Я поблагодарил его, но, слишком раздраженный, чтоб говорить со Смарагдой, вышел на террасу, откуда стал украдкой наблюдать за молодой женщиной. Погруженная в воспоминания своей беседы с Омифером, она и не заметила даже моего ухода. Облокотившись на подушки, она покачивала хорошенькой головкой, весело улыбаясь своим мечтам, которые, без сомнения, рисовали ей блаженную будущность.

«Погоди, — подумал я, пожирая ее взорами, — тебе можно будет мечтать и в палатке, которую я раскину для тебя в пустыне. Но мечты — призрак, а действительность буду я».

В эту минуту вошел невольник и, почтительно поклонившись, доложил, что приехал благородный Радамес, возничий фараона, и желает видеть свою супругу. Смарагда глухо вскрикнула:

— Нет, нет! Скажи ему, что я не хочу его видеть.

Я не трогался с места, желая знать, что из этого выйдет. Она не успела договорить еще своих слов, как завеса снова поднялась и вошел Радамес.

Он невольно остановился, удивленный и очарованный красотою Смарагды, которую не видал в течение целых недель и, конечно, воображал себе совсем иную. Его холодная, натянутая физиономия распустилась в нежную улыбку.

— Смарагда, милая супруга, — воскликнул он, сбрасывая шлем и плащ и протягивая к ней объятия, — вот и я с тобою. Слава богам, сохранившим тебя для твоего верного Радамеса, который проводил дни и ночи в невыразимом отчаянии.

Смарагда встала и, дрожа, оперлась рукой о стол, стоявший возле кушетки. Ее лицо, за несколько минут пред тем радостное и нежно-мечтательное, совершенно преобразилось. Бледная, злобная, с презрительно сжатыми тубами, она смотрела на своего мужа, и ее пылающие глаза, казалось, готовы были превратить его в пепел.

Протянутые руки Радамеса опустились.

— Память изменяет тебе, мой верный Радамес, — произнесла молодая женщина с уничтожающей насмешкой. — Ты забыл, что, когда я заболела чумой, ты прогнал меня с порога моего дома. Ты отказал дать комнату своей умирающей жене, боясь, чтобы се дыхание не заразило вокруг тебя воздух, и из памяти твоей совершенно изгладилось, что ты распоряжаешься в моем доме и на моих землях. Болезнь моя прошла, и вместе с нею — твоя власть. Когда я возвращусь в свои палаты, то не потерплю, чтобы в них властвовал кто-нибудь, кроме меня самой. Я не могу еще выгнать тебя, но все твои должны сегодня же оставить мой дом. Ты понял меня? — прибавила она грозно. — И знай, что, если ты захочешь последовать за своей матерью и сестрами, я не стану тебя удерживать…

Возничий фараона побелел от ярости.

— Ты забываешь, с кем говоришь! — крикнул он, топнув ногою. — Я твой муж и повелитель, все твое имущество принадлежит мне, и никто из моих не покинет палат, слышишь ли? Мы потягаемся и посмотрим еще, на чьей стороне останется победа. В настоящую же минуту я беру тебя с собой. Уж не думаешь ли ты, что я намерен уступить тебя, столь прекрасную, Омиферу или этому жиду Пинехасу?

Он грубо схватил жену за руку, собираясь тащить ее, но я в один прыжок очутился между ними и, оттолкнув Радамеса, подхватил под руки падавшую с глухим криком Смарагду, которая, еще слабая после болезни, не выдержала такой сцены.

Я уложил ее на кушетку, потрогал ее похолодевшие руки и послушал сердце, которое едва слышно билось.

— Твоя запоздалая любовь и заботы теперь вовсе некстати, — сказал я Радамесу. — Как врач и хозяин этого дома, я прошу тебя немедленно уйти: у жены твоей начинается возврат чумной горячки, а ты, кажется, боишься этой болезни.

Я хотел поскорее избавиться от этого противного человека, который, впрочем, своей грубостью облегчил мне возможность удержать у себя Смарагду до самой решительной минуты.

Я не ошибся в расчете на эффект моих слов: храбрый воин мигом улепетнул, не бросив ни единого взгляда на молодую жену, лежавшую в обмороке. Я от души рассмеялся и, увидев, что он забыл свой шлем и плащ, отослал их к нему с невольником, который догнал нежного супруга Смарагды в тот момент, когда он садился в колесницу.

Я хлопотал еще около своей больной, стараясь привести ее в чувство, когда пришел Энох и объявил, что должен передать мне немедленно весьма важные вести. Открыв глаза, молодая женщина стала жаловаться на чрезвычайную слабость. Я усыпил ее пассами и, посадив около нее невольницу, пошел с Энохом в смежный дом, где он жил.

— Пинехас, — начал он, удостоверившись, что никто не мог нас подслушать, — дело вот в чем: я должен сообщить тебе о важных подготовляющихся событиях. Мезу получил повеление от Иеговы умертвить всех первенцев Египта, начиная с наследника фараона до сына последнего парахита. Бог направит руку тех из наших братьев, которые будут орудиями праведной кары этого отверженного народа за его послушание и упорство. Но чтобы беспрепятственно совершить избиение в царском дворце, пророк подкупил двух офицеров гвардии — Радамеса, возничего фараона, и Сетнехта, который состоит при особе Сети, наследника престола. В ночь с пятого на шестой день, считая от сегодняшнего, оба они будут дежурными во дворце. Итак, к этому сроку все мы должны быть готовы отправиться в путь. Нынче вечером у Авраама будет собрание всех начальствующих старейшин колен Израилевых и помощников пророка. Приходи и ты непременно: Мезу сообщит нам последние свои распоряжения и передаст всем повеления Иеговы.

Я вернулся домой, поглощенный не особенно приятными мыслями. Если б не моя безумная страсть к Смарагде, я охотно отступился бы от всего этого дела, которое с каждым днем становилось все мрачнее и опаснее.

Если, подобно всем предыдущим бедствиям, предположенное избиение не достигнет цели и откроется, что я, египтянин, замешан в заговоре евреев, то, наверное, мне предстояло заживо сгнить в рудниках или эфиопских каменоломнях. Но не зашел ли я слишком далеко, чтобы отступать? Я бросил взгляд на спящую Смарагду, и это возвратило мне всю прежнюю решимость.

Как только наступила ночь, я отправился в дом Авраама.

Я знал этого богатого еврея, которого встречал у Эноха: то был человек жестокий и алчный, питавший к египтянам фанатическую ненависть. Обладая громадными стадами, он имел в своем распоряжении целую армию и пользовался значительным влиянием между старейшинами.

Когда я пришел, все уже находились в сборе, а немного спустя появился Мезу с Аароном и Иисусом Навином.

Суровое лицо пророка было бледно, и грозные тучи омрачали его чело. Остановившись посреди собрания, он скрестил руки на своей широкой груди.

— Старейшины и начальники народа Израильского! — начал он. — Преступное упорство фараона и всех египтян, сопротивление их воле Иеговы истощили Его долготерпение.

Слушайте страшное повеление, которое Он изрекает вам теперь моими устами. В ночь с пятого на шестой день, считая от сегодняшнего, все первородные сыновья египтян должны умереть. Отцы семейств, изберите между сынами вашими наиболее достойных быть исполнителями воли Предвечного. Взяв с собой нож и кубок, они должны проникнуть в жилища египтян. Божий ангел-истребитель направит их руку и осенит своим крылом.

Поразив врага, они соберут в кубок часть его крови и, возвратившись в дом свой, помажут двери его ею, в знамение того, что совершили дело, возложенное на них Господом, и заслужили свое освобождение.

Семьи израильтян должны к этому часу покончить все свои дорожные сборы и приготовить незаквашенное хлебное тесто. Когда будет принесен кубок с кровью, глава каждой семьи смешает ее с приготовленным тестом, съест частицу последнего и раздаст таковые же всем своим домашним. Остаток следует тщательно хранить и употреблять однажды в год, в воспоминание вашего чудесного избавления от египетского рабства.

Это должно быть передаваемо каждым отцом старшему сыну, из рода в род, пока существует народ Израильский, ибо вот что изрек Иегова: «Я хочу показать всем народам, что Израиль есть сын Мой и что Я избрал его из среды всех племен земных. Я воздам за кровь его младенцев, избитых фараоном. Одного из них Я спас, чтобы он стал избавителем Израиля, и возвестил ему, что, пока сыны его будут есть кровь врагов своих, они не перестанут властвовать над ними и питаться плодами их трудов, подобно тому как египтяне питались плодами земли, которые в поте лица добывал для них народ Мой».

— Но, — прибавил Мезу, выпрямившись во весь рост и возвышая свой могучий голос, — трижды проклят тот, кто изменит клятве ненарушимого молчания о таинстве, учрежденном Самим Предвечным. Он погибнет ужасною смертью, а потомство его будет уничтожено еще худшими язвами, нежели те, которыми Господь поразил эту страну нечестивых, ибо Иегова бесконечно милосерд к верным, но неумолим в Своем гневе к ослушникам и возвещает вам всем: «Око за око, зуб за зуб».

Он замолчал и окинул огненным взглядом ошеломленное и трепещущее собрание. Затем все окружили великого вождя, целуя его руки, ноги, одежду и прерывающимся голосом прославляя Иегову и выражая признательность его великому пророку. Глядя на это, я в первый раз почувствовал, что в душе моей шевельнулась мрачная зависть.

«Отчего, — думал я, — мне не пришла в голову та мысль, за которую ухватился этот хитрый человек: сделаться царем Израильским. Подобно ему, я также посвящен в тайные науки и обладаю энергией, достаточной для такой цели. Но… почем знать? Может быть, в той далекой стране, куда Мезу хочет вести евреев, я найду случай низвергнуть его и самому занять место, готовимое им для себя».

Сердце мое сильно забилось, и честолюбие создало в моем воображении яркую картину царского могущества и роскоши.

Ведь и я, подобно Мезу, могу прикрыться именем этого неумолимого Божества, девиз которого: «око за око, зуб за зуб».

Жестокие слова эти, положенные в основание Ветхого Завета, глубоко врезались в дух народов, заставляя людей проливать реки крови и слишком часто забывать слова другого пророка, полного божественной благости, который провозглашал прощение обид и любовь к ближнему.

По возвращении домой я уведомил мать, что через пять дней мы должны выступить из Египта, и она принялась помогать мне в окончательных сборах в путь.

Мы уложили мои папирусы и запасы наиболее ценных лекарств. Верблюды, мулы и лошади были приведены с пастбищ и скрытно помещены в небольшом внутреннем дворе.

Смарагду я предполагал увезти на верблюде, усыпив ее предварительно наркотическим средством. Для этого я приготовил длинную плетеную корзину, обшитую внутри шелковою тканью; в крышке корзины было проделано множество небольших отверстий для прохода воздуха. Я купил еще для Смарагды роскошную палатку из дорогой финикийской ткани, с белыми и голубыми полосами, и не менее богатые к ней принадлежности: золоченые стойки, столы и табуреты из черного дерева и слоновой кости, мягкие ковры и пурпуровые подушки. Словом, я позаботился, чтобы мой идол, привыкший к роскоши, не испытывал лишений в своем переносном жилище.

Смарагда совсем не замечала всех этих приготовлений, а после сцены со своим мужем она была слаба и расстроена.

Омифер посетил ее два раза, но потом я попросил его не приходить несколько дней, говоря, что его присутствие волнует больную. Он, по обыкновению, повиновался и, чтоб не встревожить молодую женщину прекращением своих посещений, сказал ей, что по одному необходимому делу должен на время уехать из Таниса.

Успокоенный в этом отношении, я мог деятельно заняться многосложными делами, выпавшими на мою долю по приказу Мезу. В каждый городской квартал он назначил особого надзирателя, который должен был посещать дома израильтян, распоряжаться упаковкой и погрузкой вещей и наблюдать, чтоб все было готово к назначенному времени и никто не отстал от других.

Наконец наступил решительный вечер. Вручив матери снотворное питье, я приказал ей дать его выпить Смарагде, а когда она уснет, одеть ее по-дорожному и держать все наготове к моему возвращению. Окончив все эти инструкции, я вышел, чтобы сделать последний осмотр своего квартала.

Странен был вид всех этих жилищ, столь спокойных снаружи: в каждом дворе стояли привязанные вьючные животные с грузом на спине. Комнаты были пусты, все семейство одето в новые платья, и мужчины с посохами в руках окружали стол, на котором стояли блюда с жареным ягненком и плодами, кувшины с вином или пивом (сикерой). Нигде также не был забыт деревянный сосуд с сырым пресным тестом. Все люди были молчаливы и задумчивы, тревожное ожидание и томительное беспокойство выражались на каждом лице. Особенно печальны казались старики, а между женщинами, сидевшими с детьми на дорожных узлах, многие украдкой утирали слезы. Удостоверившись, что все в порядке, я, по условию с Энохом, отправился в дом Авраама, где Мезу собирался провести эту памятную ночь.

Вход в жилище богатого еврея был тщательно заперт, и меня впустили лишь после того, как я сказал условное слово. Два обширных двора были переполнены навьюченными мулами и верблюдами; в доме, по-видимому, царствовала глубокая тишина, так что его можно было счесть пустым, но Энох, который поджидал у наружных дверей моего прихода, ввел меня в обширную залу, ярко освещенную и полную народа.

Посредине ее также находился стол, на котором стояли блюда с кушаньями и деревянный сосуд с сырым тестом. На одном конце залы толпилось около сотни народа, мужчин, женщин и детей всех возрастов, служивших у Авраама. На другом помещалось его семейство с несколькими ближайшими родственниками, а в глубине комнаты сидел Мезу, облокотившись на небольшой столик и подперев рукою голову.

Между бровями его виднелись глубокие морщины, губы были крепко сжаты, а глаза вспыхивали мимолетными искрами. Думал ли он в эти минуты о затеянном им кровопролитии или о необходимости, в случае неудачи, отказаться от трона Израилева? Позади нашего грозного вождя неподвижно стояли его неизменные спутники: Иисус Навин и Аарон.

Я молча сел около Эноха и стал рассматривать многолюдное сборище. Ни на одном лице я не заметил мужественной уверенности в будущем, радостного ожидания свободы. Все головы были опущены, а из груди стариков, опиравшихся на свои дорожные посохи, вылетали глубокие вздохи. Видно было, что им тяжело покинуть места, где они родились, выросли и состарились, и подвергнуться всем случайностям далекого странствия, когда их истомленное тело жаждало только покоя.

Невольно пришла мне мысль, что если бы нашелся энергичный человек, который в ясных и живых словах описал бы этим трусам весь риск покинуть Египет и идти навстречу неизвестному будущему, то эта колеблющаяся толпа немедленно отступила бы назад и весьма немногие решились бы последовать за мрачным честолюбцем, сидевшим у стола в тревожном ожидании результата своей последней страшной попытки сломить упорство фараона. Я заметил также, что семейство Авраама было чем-то сильно потрясено: жена его не переставала горько плакать и он сам казался расстроенным и убитым.

— Скажи, пожалуйста, отчего это наши хозяева так печальны? — шепотом спросил я Эноха.

— Им и есть о чем печалиться, — отвечал он, — дочь их убежала из дома. Полагают, что она влюблена в одного молодого египтянина, и Авраам боится, как бы она не изменила нашему делу ради спасения своего возлюбленного.

Прошло несколько долгих, томительных часов.

Мезу, который, видимо, был не в силах подавить свою внутреннюю тревогу, два раза вставал с места и, выйдя на террасу, рассматривал звезды.

Вдруг двери с шумом распахнулись, и в залу стремительно вбежала молодая девушка. Лицо ее было бледно как смерть, волосы растрепаны, одежда в беспорядке. Одной рукой она прижимала к груди окровавленный нож, в другой — держала чашу с темной жидкостью. При ее появлении жена Авраама вскрикнула и протянула к ней руки, а девушка, казалось, ничего не видела и не слышала. Ее черные глаза дико пылали, судорожно искаженное лицо дышало свирепой ненавистью.

Бросившись к Мезу, она протянула ему чашу.

— Он умер! Я сама убила его, — произнесла она хриплым голосом.

Мезу взял у нее из рук нож и чашу, но не успел еще ничего сказать, как дверь снова распахнулась и быстро вошел человек в длинной белой одежде, с черным покрывалом на голове.

Я узнал Элиазара. Лицо его пылало, а в правой руке он высоко держал массивную золотую чашу, осыпанную драгоценными каменьями.

— Повеление Иеговы исполнено. Ангел-истребитель направил мою руку, и первенец фараона умер! — воскликнул он в исступлении.

Улыбка жестокого торжества озарила лицо Мезу.

На минуту он поднял глаза и руки к небу, потом схватил чашу, вылил в приготовленное тесто кровь наследника короны Верхнего и Нижнего Египта и перемешал.

— Всегда и везде, — воскликнул он своим громкозвучным голосом, — вы должны делать то же самое, в воспоминание великого часа, когда ангел-истребитель Господень снял с вашей выи иго рабства. Пейте кровь врагов своих — и будете властвовать над ними.

Трепеща от суеверного ужаса, все пали ниц на землю.

Лучи восходящего солнца осветили жилище Авраама, когда послышался сильный стук в парадные ворота.

То были два офицера гвардии с отрядом солдат, повсюду искавшие Мезу, которого Мернефта немедленно требовал к себе. При таком известии язвительная улыбка показалась на губах пророка, и, приказав нам ждать его возвращения, он ушел с двумя посланными фараона.

Прошло еще несколько часов тягостного ожидания. Наконец наш вождь возвратился. Лицо его пылало, глаза сверкали молнией, а голос прозвучал как колокол, когда он произнес следующие слова:

— Великий фараон Мернефта повелел мне собрать народ Иеговы и как можно скорее вывести его из Египта. До заката солнца мы должны оставить Танис. Выступайте же немедленно, держа путь на Рамзес, этот город я назначил сборным местом колен Израилевых. Но прежде чем разойдемся, воздадим хвалу Предвечному.

Он пал ниц, потом поднялся на колени и, воздев руки к небу, запел:

— Аллилуйя! Благодарим Тебя, Господи!

Собрание последовало его примеру и затем поспешно разошлось.

На улицах, по которым я возвращался домой, происходила величайшая суматоха. Глашатаи с длинными трубами громогласно объявляли решение фараона. Полицейские отряды расхаживали повсюду, чтобы предупреждать кровопролитные столкновения, угрожавшие вспыхнуть каждую минуту между египетским народом, обезумевшим от ярости и отчаяния, и евреями, которые со своими пожитками тесными толпами собирались на площадях. Назначенные Мезу начальники строили людей в отдельные колонны, из которых каждая направлялась к одним из городских ворот.

Мать встретила меня с тревожным любопытством и уведомила, что, согласно моим приказаниям, усыпленная Смарагда находилась в моей комнате.

Я объявил Кермозе, что не позже как через три часа мы должны выехать из дома, и с радостно бьющимся сердцем вошел в свой павильон. Наконец-то я находился уже у самой цели своих страстных желаний. Я готовился бежать с любимой женщиной, увозя ее и от презренного мужа, и от преданного возлюбленного; отныне она будет принадлежать только мне одному.

Войдя в комнату, я бросился к ложу, на котором лежала Смарагда, погруженная в такой глубокий сон, что походила на умершую. Кермоза одела ее в белое платье и украсила всеми драгоценными уборами, которые накупил Омифер для развлечения своей возлюбленной. Мне казалось, что никогда еще не была она так прекрасна. Наклонившись над ней, я осыпал поцелуями ее руки, губы и раздушенные косы. На этот раз она не могла оттолкнуть меня гневными словами или одним из тех жестоких взглядов, которые ядовитой стрелой вонзались мне в душу. Затем я взял приготовленную корзину, осторожно переложил в нее спящую, прикрыл ее до подбородка легким покрывалом и опустил крышку ящика, заключавшего в себе самое драгоценное мое сокровище.

Покончив с этим, я выкрасил себе лицо в более тёмный цвет и подвязал фальшивую бороду, чтоб не быть узнанным во время проезда по Египту, и два часа спустя, сидя на верблюде, на котором помещалась и Смарагда, покинул свой родной дом.

Мой маленький караван присоединился к одному еврейскому отряду, медленно направлявшемуся к ближайшему выходу из города.

Счастливы люди, что будущее от них скрыто! Если бы я знал тогда, что оно готовило мне, который ради обладания женщиной отрекся от своей родины, государя и отечества, быть может, я на то и не решился бы.

Не буду описывать первых минут путешествия и нашего выступления из Таниса сквозь толпу озлобленных египтян, из которых одни смотрели на нас с мрачным любопытством, другие с отчаянием ломали себе руки, третьи грозили нам кулаками и осыпали проклятьями.

Наконец мы достигли пустыни и могли спокойнее продолжать путь. Но ехать было тяжело в этих безводных равнинах, под жгучими лучами солнца и по накаленному песку.

Особенно томились женщины и дети. Начинались уже сожаления о привольном Египте, о хижинах, укрытых от солнца тенью пальм, о холодной воде источников, об освежительных купаньях в Ниле. Ропот доносился из разных групп людей, требовавших отдыха. Мезу разрешил народу суточную дневку, чтоб дать отдохнуть измученным людям и животным.

Я положил воспользоваться этой остановкой, чтоб вывести Смарагду из ее долгого усыпления и объяснить ей, что отныне участь ее решена безвозвратно: она должна любить меня и повсюду за мной следовать, так как никогда более не увидит Египта.

Я раскинул мою палатку рядом с шатром Кермозы, приказал развьючить верблюда, нагруженного коврами и мебелью, и убрать как можно лучше мое передвижное жилище.

Когда все было готово, я перенес Смарагду на подушки, покрытые тигровой кожей, и поставил возле нее на маленьком столике кубок вина и корзинку с плодами. Потом я потер ей виски возбуждающим снадобьем, бросил в жаровню с горячими угольями горсть ароматических трав и, покрывши плащом плетеный ящик, в котором вез Смарагду, уселся на него в ожидании ее пробуждения.

Сильная тревога томила мою душу. Как следовало мне отнестись к этой женщине, для которой я всем пожертвовал, при том столкновении, которое, несомненно, должно было произойти между нами? Характер мой склонял меня выказать суровость и непоколебимую твердость, чтобы подавить всякую попытку к сопротивлению, но рассудок советовал быть нежным и мягким, чтобы тронуть пленницу и возбудить в ней добрые чувства. В такой внутренней борьбе прошло несколько часов.

Лагерный шум, как рокот бурного моря раздававшийся вокруг моей палатки, мало-помалу затих, и все погрузилось в глубокую тишину. Маленькая алебастровая лампа, горевшая в углу палатки, бросала слабый мерцающий свет на ложе из подушек, фантастически озаряя белую одежду молодой женщины и драгоценные вещи на шее и руках спящей.

Пробуждение должно было наступить с минуты на минуту, потому что ночная свежесть и ароматный дым трав уничтожали оцепенение организма, произведенное наркотическим питьем.

Сердце мое усиленно билось. Как изумится Смарагда, очутившись посреди лагеря! Что она почувствует, видя себя в моей власти и убедившись, что принуждена теперь забыть Омифера и любить меня одного?

При этой мысли я вспомнил молодого египтянина. Конечно, он ищет теперь свою возлюбленную, и если догадается, кто ее похитил, то не бросится ли за нами в погоню? Рука моя судорожно ухватилась за ручку кинжала, заткнутого за поясом. О, если только он осмелится на это и догонит нас, то немедленно простится с жизнью.

Легкий звон золотых колец на шее и руках Смарагды возвратил меня к действительности! Я быстро откинулся в темный угол, чтобы молодая женщина не увидела меня в первую минуту, и стал следить за всеми ее движениями. Сначала на стене шатра образовалась ее тень; потом лампа осветила ее бледное лицо и большие черные глаза, удивленные и испуганные; наконец она встала и неверными шагами направилась к выходу.

«Ступай, иди, — думал я, — ты недалеко уйдешь».

Откинувши совершенно занавес, служивший вместо двери, Смарагда остановилась, пораженная неожиданным зрелищем.

На пространстве, какое только мог обнять глаз, виднелись шатры, между рядами которых горели бивуачные огни, и один из них, зажженный пред моей палаткой, освещал ее своим красным цветом. Бледное и гордое лицо Смарагды окаменело от изумления. Потом громкий крик вырвался из ее груди:

— Что это за лагерь? Где я? Зачем меня оставили одну?

Я не мог долее выдержать и, бросившись к ней, крепко прижал ее к своему сердцу.

— Ты не одна, Смарагда, я здесь, с тобой. Моя любовь так велика, что я похитил тебя и мы никогда не расстанемся.

Смарагда оттолкнула меня с диким криком.

— Что ты говоришь, безумный? Это невозможно!.. Ты лжешь, лжешь!

Она подступила ко мне, смертельно бледная от гнева, со сжатыми кулаками. Глаза ее пылали невыразимой ненавистью и презрением.

— Говори сейчас, где я? Да говори же, говори, — повторила она, топая ногой. — Что это за лагерь, чья это палатка?

Я быстро отрезвился от любовного хмеля. Но на этот раз выгоды положения были на моей стороне, и я мог дать почувствовать гордой женщине, что она находится в полной моей власти и не имеет права обращаться так со мною.

Грубо схватив ее за руку, я насильно усадил ее на ближайший стул.

— Послушай, Смарагда, — начал я, скрестив руки на своей тяжело дышавшей груди, — ты теперь находишься в таких условиях, что не можешь повелевать и требовать отчета в моих поступках. Пойми, что в настоящий момент я твой господин; это — стан евреев, которых Мернефта наконец отпустил. Чтобы оторвать тебя от всего прошлого, я и присоединился к этому народу. Я теперь сын Израиля, и меня здесь уважают и почитают. Не пытайся же бежать: тебе, египтянке, дочери врагов еврейского народа, придется дорого поплатиться за это. Ты навеки оторвана от Египта и не имеешь другого убежища, кроме этого шатра. Пойми же свое бессилие, смири свою гордость и полюби меня, как я того добивался всеми средствами в Танисе. Тогда я буду для тебя нежным супругом, буду почитать твою красоту и твое высокое происхождение. Но, — прибавил я, возвышая голос и придавая ему жестокое и неумолимое выражение, — не пытайся никогда больше восставать против меня и отталкивать мои ласки, потому что в этом случае я буду беспощаден. Я забуду, что ты принадлежишь к знаменитому роду Мены, и, чтобы покорить тебя, поступлю с тобою так, как обыкновенно поступают только с рабынями.

Я замолчал, ожидая в ответ целого потока гневных и презрительных речей, но, к удивлению моему, Смарагда не произносила ни слова. Смертельно бледная, с широко раскрытыми и как бы потухшими глазами, она оставалась неподвижна как статуя. Я испугался, не произвели ли мои жесткие слова пагубного действия на ее рассудок. Да, я был слишком груб и резок, надо смягчить это впечатление. Я сел с ней рядом и, сжимая ее маленькие похолодевшие ручки, сказал тихим, ласковым голосом:

— Смарагда, от тебя одной зависит сделать меня добрым и снисходительным.

Я привлек ее к себе и прижал губы к ее шелковистым волосам. Она не выказала никакого сопротивления и как будто не видала меня и не слыхала.

— Смарагда, — повторил я, — приди в себя. Я буду твоим рабом, если захочешь. Ты знаешь, любовь моя безгранична. Согрей мое сердце ласковым взглядом, и оно станет как мягкий воск, и никогда больше ты не услышишь от меня грубого слова… Но, о великий Озирис, что с тобою? Ты вся похолодела, глаза твои закрываются… О Смарагда, не умирай.

Трепеща от страха потерять ее, я сильно потряс ее за руку. Смарагда встрепенулась, взглянула на меня потухшим взором и закрыла лицо руками.

Наступило мертвое молчание.

С тяжелым сердцем смотрел я на молодую женщину, освещенную заревом костра, горевшего вблизи палатки. Таков-то был этот час, о котором я столько мечтал, к которому так пламенно стремился. Что же он мне доставил? Он послужил только новым доказательством, что любимая женщина не питала ко мне ничего, кроме отвращения. О, если б Омифер увлек ее в стан евреев! Она не сожалела бы ни о родных, ни об отечестве, потому что счастливый возлюбленный соединял бы в своем лице все радости и наслаждения ее жизни, шатер его казался бы ей раем. Невыразимая горечь, ярость и отчаяние охватили мою душу.

Облокотясь на стол, я закрыл глаза рукою. Да, я был властелином тела, но не сердца. Мог ли я надеяться когда-нибудь внушить любовь женщине, которую одна мысль принадлежать мне леденила смертельным ужасом…

Мои печальные размышления были прерваны прикосновением маленькой ручки, старавшейся отвести мою руку от лица. Я поднял голову и увидал Смарагду на коленях предо мною. Крупные слезы катились по ее щекам, а глаза были устремлены на меня с пламенной мольбой.

— Пинехас, — заговорила она, простирая ко мне руки, — если твоя любовь так велика, как ты говоришь, будь добр и великодушен, отпусти меня в Египет, или я умру среди этого отвратительного народа… Какую цену может иметь в твоих глазах женщина, которая тебя не любит? Ты молод, красив, обладаешь мудростью, ты легко можешь встретить сердце, которое тебя полюбит, как ты того заслуживаешь. А я буду питать к тебе вечную признательность и смотреть на тебя, как на лучшего друга, дом мой всегда будет тебе открыт, и я, как сестра, разделю с тобой все мое состояние. Сжалься надо мной, не заставь меня умереть в пустыне, среди этой гнусной толпы, позволь мне возвратиться на родину или сам возвратись со мной, будь моим братом, любимым и почетным гостем палат Мены. О Пинехас, пусть твое сердце смягчится моими мольбами! Верь, что я сдержу свое слово!.. Я могу быть твоим другом, твоей сестрой, но женой твоей — никогда. Не говори «нет», Пинехас, будь моим братом. Иначе… я чувствую, может случиться большое несчастье…

Речь Смарагды перешла в рыдание, и слезы ее полились на мои руки, которые она сжимала в своих.

Описать мои тогдашние чувства — дело невозможное. Этот умоляющий голос, это прикосновение распущенных шелковистых волос жгли меня как огонь, смысл же речей обдавал ледяным холодом. Она хотела разделить со мной свое состояние, подать мне милостыню своей дружбы взамен любви, которой жаждала душа моя, но это было немыслимо: я не мог любить ее братскою любовью.

— Пинехас, — проговорила она в эту минуту, — ты видишь, я смирила свою гордость, на коленях умоляю я тебя — возврати мне свободу и жизнь, потому что я здесь погибну… Можешь ли ты желать этого, если любишь меня?

И Смарагда подняла на меня свои прекрасные глаза, из которых струились слезы. Она не сознавала, что ее чарующая красота была наибольшим препятствием к исполнению ее желаний. Исполнить их значило навеки потерять ее. Сердце мое сжималось, словно железными тисками. Нет, я предпочитал все на свете, даже ее ненависть, невообразимой пытке отказаться от нее. И почем знать? Может быть, со временем привычка покорит Смарагду и она привяжется ко мне… Непоколебимая решимость овладела мною: я встал с места и, поднимая молодую женщину, сказал ей твердым голосом:

— Ты ошибаешься, Смарагда, мне не нужно ни твоего унижения, ни твоих богатств. Но я не могу возвратить тебе свободу, моя любовь пламеннее жгучего солнца пустыни. Пойми это и не возбуждай бури. Я предпочитаю лучше погибнуть самым ужасным образом, нежели лишиться тебя. Будь же добра и благоразумна, осуши свои слезы, скажи, что ты прощаешь меня и постараешься полюбить. В противном случае я пущу в ход силу, уже раз заставившую тебя дать мне слово, которое ты потом нарушила ради Радамеса.

При этих неосторожных словах Смарагда отскочила от меня, трепеща от страха и гнева.

— О! — воскликнула она. — Ты хочешь колдовством подчинить себе мою душу, заставить меня говорить то, чего я не думаю и не чувствую?.. Не делай этого, Пинехас! Я дрожу при одном воспоминании об этой борьбе моего рассудка с проклятой силой, которая навязывала мне фальшивую любовь.

Наконец-то я нашел средство покорить ее: вот чего она боялась.

— Смарагда, — отвечал я, выпрямившись во весь рост, — ты можешь добровольно привыкнуть ко мне. Смягчи свою упрямую волю, и я буду терпелив. Если же нет, то, повторяю тебе, я обращусь к той силе, которой ты так боишься. Если ты согласна примириться со своим положением, подойди ко мне добровольно, поцелуй меня и дай руку в залог будущей покорности.

С минуту Смарагда оставалась неподвижна, ее выразительная физиономия отражала самые разнообразные чувства; глаза ее, как бы отуманенные, блуждали вокруг, потом остановились на моем лице. Вдруг она быстро подошла ко мне, протянув руку, с опущенной головой и дрожащими губами.

— Наконец-то ты сдалась! — радостно воскликнул я, заключая ее в объятия.

Она не сопротивлялась, но с неподражаемой ловкостью выскользнула из моих рук и выдернула кинжал, заткнутый у меня за поясом. Молния сверкнула у меня в глазах, а в грудь проник смертельный холод. Как окаменелый глядел я на Смарагду, прелестное личико которой, казалось, преобразилось в лицо демона. Ее сверкающие глаза выражали свирепость тигра, и адский судорожный смех искажал ее черты. Но это страшное созерцание продолжалось лишь несколько мгновений: густой мрак окружил меня, и я упал без чувств.

Не могу определить, сколько времени прошло до той минуты, когда я наконец открыл глаза в полном сознании. Все подробности случившегося изгладились из моей памяти, я только смутно припоминал, что перенес какое-то тяжкое душевное страдание и страшную боль в груди. Я чувствовал крайнюю слабость, и все члены мои были точно разбиты от постоянной качки и тряски.

«Отчего это меня так качает? Разве я нахожусь на море? — задавал я себе вопросы, стараясь собраться с мыслями. — Но в таком случае что же означает этот оглушительный шум вокруг меня, крики различных животных и брань людей, которые, вероятно, ссорятся?..»

Голова у меня закружилась, и я снова потерял сознание. Сильное сотрясение всего тела заставило меня опомниться, и я наконец мог рассмотреть, что лежу на спине верблюда, который только что опустился на колени.

Вокруг меня на необозримом пространстве бегали и суетились люди, раскидывая палатки, разводя костры, снимая поклажу с вьючных животных. Память моя вдруг просветлела: я находился в стане израильтян. Там, пред разбитой уже палаткой, стоял Энох, отдавая приказания своим людям, а в нескольких шагах от него Кермоза с помощью служанок разбирала корзинку со съестными припасами…

Но где же была Смарагда? Сердце мое молотом застучало в груди. Не казнили ли ее смертью за покушение на мою жизнь? Или, может быть, держат где-нибудь под стражей?.. Тут подошли ко мне люди, сняли с верблюда и перенесли в палатку. В то время как меня укладывали на постель, наскоро устроенную из ковров и подушек, я схватил Эноха за руку и спросил замирающим голосом:

— Где Смарагда?

— Терпение, бедное дитя мое, — отвечал он. — Подкрепи немного свои силы, потом я все расскажу тебе.

Кермоза умыла меня свежей водой и подала мне чашу с прохладительным напитком. Жажда томила меня, я жадно осушил чашу и потом съел несколько фруктов. Но душевная тревога не давала мне покоя.

— Говорите, — сказал я, приподнявшись и облокотившись на подушки. — Где Смарагда? Я хочу знать всю правду.

— Милый сын мой, — отвечал Энох, грустно глядя на меня и положив свою руку на мою, — невеселые вести ты от меня услышишь… Но неизбежное горе должно переносить с твердостью, а время излечивает все душевные раны. Вот видишь, что мне рассказывали: ударив тебя кинжалом, Смарагда убежала и бродила по лагерю, когда случайно встретила Мезу, который в это время производил осмотр стана, и бросилась к его ногам. Что они говорили между собою, того никто не слышал, только пророк ласково поднял ее, послал человека уведомить меня о том, что с тобой случилось, затем сам провел молодую женщину до границы лагеря и дал ей мула и проводника, одного пожилого египтянина, который последовал было за нами, но потом раскаялся. Таким образом, Смарагда оставила нас и в эту минуту должна быть уже далеко. На другой день я спрашивал Мезу, почему он так поступил. «Потому, — ответил он мне, — что Пинехас полезен нашему делу своей энергией и сведениями, и я не хочу, чтобы жизнь его ежеминутно подвергалась опасности. Кроме того, такая безумная страсть, какую он питает к этой женщине, ослабляет душу и тело, но как бы ни была она сильна, а против разлуки устоять не может. Не видя предмета своей любви, человек всегда кончит тем, что забудет его. Вот поэтому-то я и отпустил молодую египтянку, которая притом — женщина замужняя и любит другого». Я не мог не согласиться с ним, — продолжал Энох, — и очень ему благодарен, потому что он два раза навестил тебя, возложил руки на твою рану и дал бальзам, который оказал чудесное действие. Теперь ты уже находишься вне всякой опасности. Будь же благоразумен, сын мой, забудь эту неблагодарную, и все пойдет хорошо.

Я не отвечал ни слова и, уничтоженный, упал на подушки.

Итак, Смарагда была на свободе и, без сомнения, подъезжала теперь к Танису, где ее возлюбленный примет ее с распростертыми объятиями. А Мезу, которому я служил верою и правдою, которому эта женщина послужила приманкою, чтобы завлечь меня, изменил мне и разлучил с нею…

Но мог ли он изгладить ее образ из моего сердца?.. Безумец я был, покинул все: отчизну, веру, любимые занятия, чтобы скитаться в пустыне и быть полезным орудием в руках ловкого политика, у которого теперь находился в полной власти, так как в еврейском стане Мезу был неограниченным владыкою.

Волнение мое было так сильно, что я лишился чувств, но когда очнулся, мною овладела единственная неотступная мысль: выздороветь как можно скорее и потом бежать, бежать во что бы то ни стало, чтобы настигнуть злодейку и заставить ее дорого поплатиться за мои мучения.

Намерение это, казалось, возвратило мне силы. Я приказал достать свои лекарства и сам начал лечить свою рану. Моя молодая и крепкая натура отлично помогала лечению, и, несмотря на утомительное путешествие в пустыне, я начал быстро поправляться. Когда качка и толчки на верблюде причиняли мне страдания или когда огорчала меня мысль, что я все более и более отдаляюсь от Смарагды, я взглядывал на превосходного сирийского коня, подарок Омифера, который шел рядом с моим верблюдом, и думал: ты, могучий и быстрый как вихрь, понесешь меня в Египет, и я наверстаю потерянное время.

Наконец однажды, после полудня, мы стали лагерем у Красного моря, или, как мы его звали, Тростникового.

Наши палатки, моя и Эноха, находились в арьергарде, в самом конце стана, и, сидя у входа их, мы могли свободно обозревать равнину, которая простиралась за нами. Я, по обыкновению, был погружен в свои планы бегства, как вдруг Энох прервал мои размышления:

— Пинехас, у тебя глаза лучше моих. Посмотри-ка, не видишь ли ты чего-либо подозрительного на горизонте.

Удивленный этим, я стал всматриваться в даль и вскоре различил облака пыли, а в них темные массы и какое-то сверкание. Через несколько минут около нас собралась группа людей из соседних шатров. Все глаза тревожно устремились на черные точки вдали, и спустя несколько минут не осталось уже никакого сомнения, что там идут в стройном порядке боевые колесницы, колонны пехоты и отряды всадников, — словом, целая армия, вооружение которой и сверкало в лучах заходящего солнца.

— Египтяне нас преследуют!

Это восклицание мгновенно начало переходить из уст в уста, возбуждая панический страх в трусливой и малодушной толпе.

В несколько минут стан наполнился криками, плачем, стенаниями и ропотом против пророка, который завлек народ в пустыню, чтобы подвергнуть его неминуемой гибели.

Немного спустя Мезу обошел стан, произнес успокоительную речь и приказал всем начальникам и членам совета собраться в его шатре. Меня также позвали, но я отказался под предлогом сильной слабости. Какое мне было дело до судьбы евреев и их вождя, которого я ненавидел! Меня занимала только та мысль, что наступила благоприятная минута выполнить мое намерение и бежать, если возможно, прежде чем начнется битва. Сидя на песчаном бугре, я жадно следил за движениями войска фараона. Египтяне, конечно, также увидели нашу стоянку и остановились на довольно дальнем расстоянии, но мои зоркие глаза рассмотрели, что они разбивают лагерь, в центре которого вскоре раскинулся громадный шатер фараона.

Вернувшись с совещания, Энох сообщил мне, что Мезу нисколько не казался встревоженным. Под страхом смертной казни он приказал всем молчать, а на передовом конце стана люди уже начали тихомолком снимать палатки, потому что, как только наступит отлив, народ со всеми своими пожитками и стадами должен перейти морской рукав в том месте, которое Иегова указал пророку.

Настала ночь, и все совершилось точно таким порядком, как приказал Мезу.

Как только отхлынули воды, народ спустился в русло узкого залива, образовавшего в этом месте удобный брод, и переправился на противоположный берег.

Я вошел в свою палатку, взял оружие, спрятал под плащ клафт и потихоньку выбрался из стана.

В эти тревожные минуты никому не пришло в голову обратить на меня внимание. За первым песчаным бугром я вскочил на коня, которого вел в поводу, и во весь дух поскакал в египетский лагерь. Заря занималась, когда я к нему приблизился. С моря поднимался густой туман и скрывал из виду стоянку евреев. В ответ на оклик первого часового я громко вскричал:

— Скорее веди меня к начальству. Чего вы ждете? Евреи бегут и перейдут залив вброд прежде, нежели вы их настигнете.

Воин дрогнул и, кликнув товарища, поручил ему проводить меня к одному из военачальников.

Пройдя немного, мы встретили нескольких офицеров, которым я также передал неожиданную весть. С яростным криком они разбежались во все стороны, и в минуту слух о бегстве евреев распространился по лагерю, возбудив повсюду лихорадочную деятельность. Трубы звучали, воины вооружались и строились в ряды, возницы выкатывали и закладывали колесницы, всадники седлали лошадей, офицеры бежали к своим отрядам. Шум и суматоха были неописуемые.

Сквозь страшную толкотню воинов, слуг и лошадей, которые становились на дыбы, я пробился до самого шатра фараона, где также происходила величайшая сумятица. В ту минуту, как я подходил к шатру, подали колесницу царя, а спустя несколько мгновений появился и сам Мернефта в короне и чешуйчатой кирасе.

Лицо его было бледно, глаза сверкали. Он быстро вскочил на колесницу, схватил вожжи и, махая боевой секирой, вскричал громовым голосом, покрывшим весь лагерный шум:

— Вперед, египтяне! Станьте на колесницы, мои верные, и пусть каждый возьмет с собою двух пехотинцев… Скорее, а то негодяи уйдут от нас.

Он ударил по лошадям, и горячие кони вихрем помчали легкий экипаж. Все ринулось за ним вослед.

Сперва понеслись колесницы с оглушительным грохотом медных колес, ржанием и топотом лошадей; затем беглым шагом пустились массы пехоты, с диким криком потрясая оружием.

Стан опустел, и вскоре все исчезло вдали.

Я сел в тени одной из палаток ожидать исхода предстоящей битвы.

Меня удивляло то обстоятельство, что Мернефта уехал без своего возничего. Куда же девался Радамес? Но скоро мне пришлось оставить этот вопрос и заняться собственным положением.

Я слишком понадеялся на свои силы: в ушах у меня звенело, голова кружилась, а рану точно жгло раскаленным железом.

Вынув из-за пояса маленький ящичек с мазью, я приложил ее к ране и вошел в один шатер, где слуга за небольшое вознаграждение дал мне напиться и уложил на постель из звериных шкур.

Печальный конец фараона и его армии будет описан в рассказе Нехо. Упомяну только, что, когда я проснулся после нескольких часов укрепляющего сна, известие о страшном бедствии было уже принесено в лагерь несколькими солдатами, успевшими спастись, вокруг которых с бледными и окаменелыми от ужаса лицами толпились остававшиеся в стане воины, слуги и рабы.

Уверенный, что никто из владельцев покинутого добра не захватит меня на месте преступления, я решился обойти опустевшие палатки и начал с шатра Мернефты. Но, войдя туда, я в ужасе попятился назад: на ковре, в нескольких шагах от постели царя, лежал в луже крови труп человека с зияющей раной в груди. Оправившись от первого впечатления, я нагнулся над мертвецом и с неописуемым изумлением узнал в нем Радамеса.

Что за драма произошла здесь? Кто мог убить этого человека, столь любимого фараоном, на самых глазах государя?

Люди, которые могли ответить на этот вопрос, умерли, но… Сердце мое забилось: Смарагда была теперь вдовою.

Сильнейшее желание как можно скорее возвратиться в Египет вспыхнуло в моей душе.

Я уговорился с некоторыми рабами, и за солидное вознаграждение они помогли мне навьючить несколько верблюдов золотом и дорогими вещами, оставшимися без хозяев. С наступлением ночи мы покинули опустевший лагерь.

Сердце мое билось от восторга: я возвращался на родину невредимый, отделавшись от евреев и захватив несметные богатства. После крайне утомительного путешествия я наконец завидел вдали стены Таниса.

Пора уже было мне доехать до места: страшная жара, песок, пыль, беспрестанные толчки и качка на верблюде вконец меня измучили. Рана моя раскрылась, и я чувствовал, что теряю последние силы, поэтому взор мой с двойною радостью приветствовал здания родного города. Я ускорил шаг своего верблюда, как вдруг он оступился. Слишком ли сильный толчок был тому причиной, не знаю, только в эту минуту я ощутил невыносимую боль в груди, голова моя закружилась, и мне показалось, что я стремглав падаю в черную, бездонную пропасть. Вслед за тем я потерял сознание.

Когда я открыл глаза, то сначала никак не мог понять, где очутился. Я лежал на постели из звериных шкур не то в комнате, не то в пещере, темной и со сводами. В глубине ее горел факел, воткнутый в железный светец. Возле меня стоял табурет, а на нем алебастровая чаша и корзина с виноградом. Под факелом, у большого каменного стола, заваленного травами и склянками, сидел человек средних лет, читавший свиток папируса. Я никогда не встречал прежде эту личность, чье характерное лицо было обрамлено черной окладистой бородой, доходившей до пояса. У ног незнакомца сидел богато одетый карлик, который закупоривал различной величины склянки и наклеивал на них ярлыки. Время от времени он подавал своему господину маленькую золотую коробочку, тот, не отводя глаз от папируса, брал что-то из нее и подносил ко рту.

Я собрался с последними силами и произнес как только мог громче:

— Где я?

Человек с бородой тотчас встал, подошел к моей постели и, устремив на меня свои черные блестящие глаза, сказал довольным тоном:

— А, наконец-то ты пришел в себя, Пинехас.

Я глядел на него в остолбенении. Откуда он знает мое имя? Незнакомец улыбнулся.

— Я — Барт, — сказал он, — и хотя мы с тобой старые знакомые, ты забыл меня, но это ничего. Я очень рад, что вижу тебя в полном сознании… Выпей это.

Он подал мне чашу, наполненную зеленоватой жидкостью. Проглотив это питье, я почувствовал удивительное облегчение и бодрость. Барт с сострадательным видом сел на краю моей постели.

— Каким образом я здесь оказался?

— Люди, принадлежащие к числу слушателей фараона, утонувшего в Тростниковом море, принесли тебя сюда бесчувственного. Они сказали мне, что ты путешествовал вместе с ними, но, принужденные немедленно ехать дальше, они не знают, куда тебя девать. Я недавно живу в одном из предместий Таниса, но уже приобрел известность как маг и хороший врач. Итак, я принял тебя и стал лечить. Теперь ты скоро совсем поправишься, но если у тебя нет приюта и способов к существованию, то оставайся у меня. Я одинок и нуждаюсь в таком ученом товарище, как ты.

— Что ты говоришь? — воскликнул я в ужасе. — А где же мои мешки с золотом, серебряная посуда и драгоценные каменья, которые были навьючены на верблюдов?

— Я ничего не видал подобного, — отвечал Барт. — Без сомнения, твои спутники, увидев, что ты лишился чувств, поспешили бросить тебя здесь и уйти с такой богатой добычей. Но не сокрушайся, бедный друг, оставайся у меня и выздоравливай. Я тебя не покину и дам занятия, которые заставят тебя забыть твои несчастья.

В невыразимом отчаянии я схватился за голову обеими руками. Я был теперь нищий, и Смарагда мне становилась недоступна.

О, как я ненавидел ее… Если бы в эту минуту у меня было под рукою оружие, я тотчас лишил бы себя жизни. Рука, тяжело опустившаяся на мое плечо, заставила меня вздрогнуть и поднять голову. То был Барт, который пристально глядел на меня своим глубоким взором.

— Пинехас, — заговорил он, — терпение доводит до цели, а труд восстановляет душевное спокойствие. Неужели ты еще не знаешь, что мы чаще всего собираем неблагодарность там, где сеяли любовь, и что мщение только тогда бывает сладко человеку, когда он сам перестал уже страдать? Притом женщина, измучившая твое сердце, уехала из Таниса. Но, бедный заблудший слепец, не ведая прошлого, ты требуешь невозможного в настоящем. Та, которая была некогда Фемесой, не может любить тебя, она тебя может только ненавидеть.

Видя мое крайнее возбуждение, Барт положил одну руку мне на сердце, а другою прижал мой пылающий лоб. При этом прикосновении мне показалось, что на меня подул свежий, упоительный ветерок. Легкое облачко, розовое как заря, появилось над головою Барта, изливая на меня дивное благоухание, которое успокаивало мои натянутые нервы. Хотя уста таинственного мудреца оставались сомкнуты, я слышал явственно голос, который произносил следующие слова:

— Бурное сердце, утишь свои биения. Раздраженный мозг, отгони волнующие тебя мысли.

Барт наклонился надо мною, пристально глядя мне в глаза глубоким, страдающим взором, — и мало-помалу сладостное оцепенение разлилось по всему моему организму. Глаза мои сомкнулись, и я заснул.

Во время этого усыпления я видел страшный сон. Мне грезилось, что я стою на обширной лесной прогалине, окруженной колоссальной, великолепной растительностью. Широкая дорога, прорубленная сквозь этот дремучий лес, открывала вдали здания массивной и причудливой архитектуры. Посреди прогалины возвышался громадный идол чудовищного вида, пред которым на большом камне, служившем жертвенником, лежала женщина с обнаженной грудью. Бледное лицо ее было искажено смертельным страхом, а глаза устремлены на меня с ужасом и мучительной тоской…

Я узнал в ней Смарагду и сознавал, что, стоя у мертвенного камня с ножом в руке, готовлюсь нанести ей смертельный удар, но ни тени колебания, ни искры сожаления не было у меня в душе. Мой равнодушный, холодный взор скользил по толпе, наполнявшей прогалину, и остановился на человеке, который стоял впереди всех.

Он был одет богаче прочих, а на голове его красовалась корона из разноцветных перьев. В эту минуту до меня донеслись крики, и я увидел шествие, быстро приближавшееся по дороге. В открытом паланкине, который несли несколько человек, сидел юноша в великолепном одеянии, украшенном драгоценными каменьями. Он кричал и размахивал руками, делая мне знаки остановить жертвоприношение. Яростный гнев, ревность и гордое сознание своей власти вспыхнули в моей душе: я был верховный жрец, и, по воле богов, жертва находилась в полном моем распоряжении.

В ту же секунду, когда в нескольких шагах от меня юноша соскакивал с паланкина, я со злобной радостью удовлетворенной ненависти погрузил нож в грудь лежащей женщины и, выдернув его из раны, показал народу. Ни один нерв мой не содрогнулся. Молодой человек в блестящей одежде остановился, пораженный ужасом, но через несколько мгновений бросился ко мне, вырвал священное оружие из моих окровавленных рук и вскричал хриплым голосом:

— Там, где Фемеса, и я также хочу быть.

С этими словами он вонзил нож себе в грудь. Страшное смятение произошло в толпе. Я увидел, что человек в короне из перьев пал ниц на землю, а за ним и весь народ. Потом картина побледнела, стушевалась, и я внезапно проснулся.

Взгляд мой прежде всего встретил фигуру Барта, который стоял с простертыми руками и тусклым, неподвижным взором. Тотчас какая-то тень, как бы отраженная металлическим зеркалом, промелькнула с быстротою молнии и исчезла в груди Барта.

Тотчас же глаза мудреца оживились, и он сказал мне с улыбкой:

— Твой сон, Пинехас, есть картина прошлого, того прошлого, которое образовало бездну между твоим сердцем и сердцем Фемесы.

С того дня в душе моей водворилось спокойствие. Образ Смарагды представлялся моему воображению бледною тенью, не возбуждая больше в груди моей целого ада жгучих страстей. Я даже равнодушно услыхал весть, что вдова Радамеса вышла замуж за Омифера и уехала с ним в Фивы.

Одно только чувство жило в груди моей — надежда отомстить, но я терпеливо ждал случая привести ее в исполнение, потому что Барт говорил правду: терпение доводит до цели.

Во время своего выздоровления я пытался узнать что-нибудь о прошлой жизни Барта, но он никогда мне не говорил, ни кто он, ни откуда. Я узнал только, что он собирается скоро оставить Египет.

Мудрец не принимал никого, кроме небольшого числа больных и одного молодого египтянина, который относился к нему с величайшим благоговением и с которым он запирался по целым часам. Однажды он сам заговорил со мной об отношениях своих к молодому человеку:

— Не удивляйся, Пинехас, моему особенному участию к этому юноше: я приехал сюда нарочно для него. Мы с ним знали друг друга в течение многих земных существований, и теперь он последует за мною в далекую страну, которая была матерью египетской мудрости.

Я догадался, что Барт был родом из Индии. Чувствуя себя совершенно здоровым, я попросил его дать мне какое-нибудь занятие.

— Хорошо, — ответил он, — я научу тебя искусству, которое даст тебе возможность жить без нужды после моего отъезда. Мы должны расстаться, так как я предвижу, что ты совершишь преступления, которые не позволят нам дышать одним воздухом с тобою.

С того дня он стал показывать мне особенный способ бальзамирования трупов, отличный от принятого у нас, в Египте, но гораздо более совершенный и придававший телам вид изумительной свежести и жизненности.

— Я учу тебя этому для того, чтоб ты мог иметь хороший заработок, — говорил он мне не раз, — но вообще я не одобряю бальзамирования. Египтяне дурно делают, сохраняя трупы и тем привязывая душу к материальной оболочке, назначенной к уничтожению.

— Но, — возразил я, — душа утратит полноту своих способностей, если ее материальное тело уничтожится.

— Это большое заблуждение. Душа есть огонь, и огонь же должен отделить ее от временной оболочки. Значит, уничтожение тела огнем, очищающим все, есть самый благородный способ погребения.

Я ревностно принялся за свои новые занятия и иногда посвящал им целые ночи.

В течение этих ночей меня очень интересовало, что делает Барт, который в то время сидел запершись в маленьком гроте внутри пещеры. Хотя он оставался там один, но ко мне порой доносился из грота явственный говор нескольких голосов. Однажды я не выдержал и попросил у него объяснения. Он улыбнулся.

— Меня посещают друзья, — отвечал он, — и я могу показать тебе одного из них. Ты также знал его некогда, но ненавидел, и я опасаюсь, чтоб ты не расстроил нашей беседы.

Я поклялся, что не пошевелюсь. Дождавшись ночи, Барт повел меня в грот и усадил за круглый стол.

Я вспомнил Аменофиса и видение Изиды.

— Да, это то же самое, — заметил мудрец, который, по-видимому, часто читал мои мысли.

Мы сидели безмолвно и неподвижно. Вскоре меня охватила приятная дремота. Я не спал, так как явственно видел фигуру Барта, сидевшего против меня, и грот, слабо освещенный алебастровой лампой, а между тем мне казалось, будто я плаваю в воздухе, слегка колеблемый приятным, свежим ветерком. Мало-помалу каменные стены и свод грота расширились и наконец исчезли. Над головой я увидел звездное небо и луну, серебристые лучи которой озаряли пустынную равнину и обширное водное пространство, гладкое и блестящее как зеркало. То не было сновидением: я вдыхал свежее благоухание, слышал плеск воды и легкий шелест тростника, потом голос Барта:

— Друг, приди побеседовать со мной.

Я весь сосредоточился в зрении и с трепетом увидел, что из тростников постепенно поднялась высокая, величественная фигура человека, одетого в воинские доспехи, с короною Верхнего и Нижнего Египта на голове. Когда луна осветила его прекрасное и бледное лицо, искаженное страданием, я узнал фараона Мернефту, но в том виде, какой он должен был иметь в молодости.

— Несчастный друг, — сказал Барт, простирая руки к видению, — успокойся, покинь наконец это место бедствия, к которому приковывает тебя ярость, и следуй за мною.

Призрак поднял на нас свои мрачные, сверкающие глаза и покачал головой.

После краткого разговора с Бартом на неизвестном мне языке видение медленно повернулось, посылая своему другу прощальный знак рукою и наклонением головы, затем скользнуло на воду и как бы растаяло на ее блестящей поверхности. В то же мгновение я почувствовал резкий, холодный сквозной ветер и очутился в гроте.

— Ах, Барт, — воскликнул я в восторге, — не сон ли был это?

— Нет, — отвечал он, — ты действительно видел Мернефту, моего друга в течение веков.

Я дорого бы дал, чтоб узнать, по какому случаю Барт дружен с духом нашего несчастного фараона, но на этот счет он всегда оставался нем.

Зато мудрый индус часто беседовал со мною о бессмертии души, этой неугасимой искры, из которой вытекают все наши деяния. Со строгой важностью говорил он об ответственности духа по его разлучении с телом, добычей тления.

— Пинехас, — так говорил он, — не правда ли, что смешны и жалки те, кто заглушает в себе лучшие стремления и оскверняет лоно своей мысли недостойным желанием мести, завистью, корыстолюбием? Сколько великих и благородных идей в течение этого времени могло бы возникнуть в их уме! И для кого, о люди, приносите вы эти жертвы? Для неблагодарнейшего из неблагодарных, для того немощного и грубого тела, подверженного всяким страданиям, всяческим болезням, которое при каждом излишестве, каждом злоупотреблении вашими страстями вам же мстит и словно говорит: я не что иное, как прах, нагим являюсь, нагим и ухожу, не унося ничего с собою. Ты видел Мернефту, могущественного государя богатой страны, властелина, малейшему знаку которого повиновались многие тысячи воинов, — и что же? К чему служит ему эта власть, что нужно ему на дне моря, где погребено его тело? Но все преступления, совершенные вами для удовлетворения тщеты этой тленной жизни, вы унесете, Пинехас, в то, более земли населенное, прозрачное пространство, где ты, я, все мы отдадим отчет в наших деяниях и дорого искупим свои проступки, потому что не тело наше грешит, предаваясь преступным удовольствиям, а душа, изобретающая их для него.

Барт пробовал убедить меня, что прощение обид есть бальзам, исцеляющий душевные раны, что я должен отречься от своих злобных чувств и посвятить себя только труду и науке, потому что преступления, которые я совершу, получат строгое возмездие в будущих жизнях. Но я скорее расстался бы с жизнью, чем с надеждою на мщение. Дело возможное, что сам Барт был способен поступать таким образом, как говорил: его всегда спокойный и ясный взор, казалось, никогда не знал ни страданий, ни страстей человеческих.

Я совершенно освоился с этой мирной жизнью в обществе достойного мудреца, но однажды, проснувшись поутру, нашел пещеру пустою.

Барт скрылся, оставив мне прощальное письмо на листке папируса. Он дарил мне все, что находилось в его бывшем жилище, и возобновлял доброжелательный совет отказаться от всяких планов мщения.

Я был очень огорчен отъездом индуса и охотно уклонился бы от всякого общения с людьми, но необходимость приобретать средства к жизни заставила меня работать.

Я стал лечить больных, предсказывать будущее, приготовлять любовные зелья, помогать нетерпеливым наследникам и, наконец, бальзамировать тела умерших по способу Барта. Все эти занятия оплачивались щедро, и в материальном отношении я не мог жаловаться на судьбу, но полное одиночество и душевная пустота тяжко угнетали меня.

Часто я думал об Энохе и Кермозе. Они, может быть, достигли уже земли обетованной и также оставались в неизвестности о моей судьбе. Несколько раз встречал я прежних своих знакомых, но никто из них не узнал египтянина Пинехаса в мрачном маге с длинной бородой, которого народ прозвал чародеем Колхисом.

Так прошло около восьми лет с того дня, когда я очнулся от горячечного забытья в пещере у Барта.

Однажды вечером, тоскуя более обыкновенного, я вздумал прогуляться по городу. В этот день совершалось большое религиозное торжество, весь Танис был полон шума и движения, а поверхность Нила покрывали бесчисленные суда, украшенные флагами и разноцветными фонарями. Я надеялся развлечься, вмешавшись в веселую и оживленную толпу.

Я гулял долго и возвращался уже домой, когда толпа народа, за которой я следовал, задержала меня у ворот богатых палат, убранных высокими шестами с флагами. Очевидно, в этом доме было пиршество, и гости начинали уже разъезжаться, потому что колесницы, паланкины, скороходы и невольники загромождали улицу. Почти в ту же минуту небольшое шествие, впереди которого двигались слуги с горящими факелами, раздвинуло толпу и прошло мимо меня.

Я машинально поднял голову и при свете факелов увидел паланкин, несомый восемью невольниками, в котором сидели две женщины, великолепно разряженные. Одна из них, уже пожилая, была мне незнакома, но другая, молодая, прекрасная, покрытая драгоценными каменьями, с белым нежным лицом, выражавшим гордость и невозмутимое счастье, была… Смарагда. Сердце мое замерло, затем его охватила острая боль, словно его стиснули раскаленными щипцами. Все бурные чувства, дремавшие во мне в продолжение восьми лет, пробудились и вспыхнули с невероятною силою при виде той, для которой я всем пожертвовал и которая возненавидела меня до покушения на убийство.

Я возвратился домой страшно взволнованный, отослал двух своих служителей и, сидя у стола, пил вино кубок за кубком, обдумывая, каким способом лишить жизни красавицу злодейку, потому что оставить ее долее наслаждаться счастливой жизнью с Омифером превышало мои силы. Треск лампы, потухшей от недостатка масла, заставил меня опомниться. Я встал, с наслаждением расправил свои онемевшие члены и лег спать. Способ мщения был найден.

На следующее утро я приказал купить самых роскошных и дорогих цветов и отослал слуг, дав им поручения, будто бы безотлагательные. Оставшись один, я артистически уложил цветы в богатую корзинку, спрятав под ними змею, укушение которой было смертельно, затем выкрасил себе все тело в темный цвет, загримировал лицо, переоделся и превратился в невольника знатного дома. Неся на голове корзинку с цветами, покрытую шелковым платком, я направил шага к палатам Мены.

Было весьма правдоподобно, что наутро, после пира, какой-нибудь тайный поклонник прекрасной египтянки вздумал послать ей цветы, как деликатное заявление своих чувств. И если она примет подарок и наклонится вдохнуть аромат цветов, то скрытый под ними посол мой наградит ее поцелуем, в котором она всегда мне отказывала.

Воспоминания толпой осадили меня при виде знакомого богатого жилища. Какая разница между тем днем, когда, уверенный в успехе, я входил в него с целью предложить Смарагде свою руку, и нынешним, когда я приносил ей смерть!

Остановившись внизу, в парадных сенях, я попросил доложить о себе, и через несколько минут с лестницы сбежал черный невольник, говоря, что супруга Омифера сидит на плоской кровле и приказала привести меня туда.

С трепещущим сердцем я последовал за нубийцем и, войдя на кровлю, уставленную растениями, увидел Смарагду, полулежащую на кушетке. Две молодые девушки обвевали ее опахалами, а на ковре сидел крошечный карлик, который подавал ей то золотую чашу с напитком, то корзинку со сладкими печеньями. С ленивой небрежностью молодая женщина выпивала глоток, потом брала печенье из корзинки и не спеша грызла его своими жемчужными зубками.

Почтительно поклонившись, я поставил цветы у ее ног, преклонив колено, и снял шелковый платок с корзинки.

— Благородная супруга Омифера, удостой принять от моего господина эти цветы его сада.

Смарагда смотрела на меня с любопытством, но не узнавала.

— Кто твой господин? — спросила она.

— Он не желает покамест объявить своего имени, но супруг твой знаком с ним и обещал привести его в твои палаты.

Говоря это, я пристально глядел на Смарагду, стараясь внушить ей желание принять цветы и держать их возле себя.

— Если твой господин знает Омифера, я принимаю его подарок, — сказала молодая женщина, лицо которой вдруг затуманилось. — Вот тебе за труд, — продолжала она, бросив мне кольцо из серебра. — Беки, поставь корзинку возле меня на табурет, мне хочется рассмотреть эти цветы и подышать их благоуханием.

Я смиренно поблагодарил, раскланялся и вышел.

Едва успел я спуститься с лестницы, как пронзительный крик раздался на террасе. Без сомнения, мой посол сделал свое дело.

Поднялась суматоха. Громкие, испуганные голоса женщин и карлика, звавших на помощь, послышались с плоской кровли, слуги в переполохе забегали и заметались во все стороны. Я воспользовался первой минутой смятения, чтобы незаметно ускользнуть на улицу, и поспешно скрылся в толпе прохожих. Вполне довольный своим делом, я возвратился домой и заперся в рабочей комнате. На каменном столе там лежало тело моей старой знакомой, прекрасной Хэнаис, воспитанницы Кермозы. По счастливому для нее стечению обстоятельств она сделалась женой Нехо, но прожила с ним недолго. По смерти ее, случившейся на днях, мой бывший товарищ поручил бальзамировать труп жены удивительному мастеру, умевшему придавать мумиям вполне жизненный вид.

Обвивая тело ее повязками, которые должны были покрыть его до самого горла, я в то же время думал: если мне поручат бальзамировать тело Смарагды, я захвачу с собою ее мумию и убегу; боги должны мне доставить хоть это ничтожное вознаграждение за все перенесенные муки. Я не знал, что судьба готовит мне лучшее, а именно видеть ее предсмертную агонию.

Не прошло, кажется, и часа после моего возвращения, как мой невольник пришел с докладом, что паланкин и люди, присланные Омифером, ожидают у пещеры и что Омифер убедительно просит меня немедленно оказать помощь его супруге, ужаленной змеею.

Я тотчас взял ящик с лекарствами, накинул плащ и отправился в путь с присланными людьми.

Глубокая скорбь царствовала в палатах Мены: везде виднелись бледные, перепуганные лица, люди сходились группами и с расстроенным видом озабоченно шептались между собой. Увидев меня, многие из них бросились мне навстречу и почти на руках помчали наверх, в комнату, примыкавшую к плоской кровле. Там лежала больная, и тень смерти уже омрачала ее прекрасное лицо. Возле нее на коленях стоял Омифер, держа ее за руки; черты его, искаженные душевной мукой, выражали отчаяние, близкое к безумию. В нескольких шагах от него два врача шепотом толковали между собою; их мрачный вид и печальные покачивания головой ясно показывали, что надежда была потеряна. В ногах постели стояли приближенные служанки Смарагды и горько рыдали, а старуха кормилица, обливаясь слезами, прикладывала примочки к обнаженной груди больной.

— Колхис, маг.

Это восклицание перелетало из уст в уста и достигло даже ушей Омифера. Врачи косо взглянули на меня и поспешно вышли, но он быстро вскочил на ноги и, схватив меня за руку, привлек к постели больной.

— Спаси ее, — произнес он глухим, разбитым голосом, — и половина моего состояния будет твоя.

Я наклонился к умирающей и стал рассматривать ее мраморную грудь, обезображенную багровой раной с почерневшими краями.

В эту минуту Смарагда открыла глаза и устремила их на меня с таким выражением страдания, ужаса и немой мольбы о спасении, что мое железное сердце содрогнулось.

Да, она была счастлива, она боялась смерти и умоляла меня спасти ей жизнь… Но для кого? Для Омифера. Я снова стал тверд и холоден, как гранит. Дрогнула ли ее рука в тот момент, когда она погружала в мою грудь острие кинжала?

— Господин, — сказал я, наклонившись к уху Омифера, — меня позвали слишком поздно: против смерти я бессилен. Но, если хочешь, могу облегчить последние минуты твоей благородной супруги.

— Оставайся и делай все, что можешь.

Я остался, наблюдая, как смерть мало-помалу овладевала своей жертвой. Но если, с одной стороны, мне было сладко навеки отнять у соперника любимую женщину, то с другой — я испытывал адские муки ревности при виде раздирающего душу прощания супругов, беспредельной любви, в которой меркнущие глаза Смарагды искали взора ее мужа, нежной ласки ее слабеющих рук, обвитых вокруг его шеи. Что же касается Омифера, то скорбь его была невыносимой.

Наконец я не выдержал. Надо было ускорить развязку, и я знал, что достаточно сильного душевного потрясения, чтобы порвать последнюю нить жизни. Удалив от постели Омифера под предлогом, что хочу рассмотреть рану, я встал так, что только больная могла видеть мое лицо, и, обнажив грудь, показал ей глубокий шрам от удара кинжалом.

— Смарагда, — произнес я своим настоящим голосом.

Глаза умирающей остановились на мне, широко раскрывшись от ужаса.

— Пинехас! — прошептала она.

Я нагнулся почти к губам Смарагды и выразительно проговорил:

— Змею под цветами принес тебе я. Ты когда-то хотела меня убить, а теперь я убил тебя.

Она вскрикнула и подняла руки.

— Это он! Пин…

Но тут ее голос замер, руки опустились. В последний раз ее глаза блеснули искрой ненависти и презрения, потом голова упала на грудь, зрачки потухли, дыхание прекратилось… Смарагда испустила дух…

Вечером того же дня Нехо привел ко мне Омифера и советовал поручить бальзамирование тела Смарагды мне, даже хотел показать мумию Хэнаис как образчик моего искусства.

Омифер восхитился моей работой и объявил, что в ту же ночь доставит мне умершую, а также все принадлежности и украшения для убранства ее мумии. Сердце мое радостно забилось. Как только посетители ушли, я принялся тщательно убирать грот, где занимался бальзамированием.

Я осветил его факелами и лампами, а на чистом столе в стройном порядке расставил масла и эссенции в баночках и склянках. Эти вещества, состав которых был известен только мне одному, и придавали трупам гибкость и свежесть живого тела.

Около полуночи шум на дворе возвестил мне о прибытии Омифера. Я вышел в сопровождении двух служителей с факелами и увидел целую процессию. Сначала шли невольники, поддерживая на плечах крытые носилки, где лежала усопшая, за ними следовали другие с корзинами, ящиками и шкатулками, а позади несли паланкин, в котором сидел Омифер, заливаясь слезами.

Я провел людей в грот и приказал поставить там носилки. Рабы сложили все принесенные вещи, а Омифер преклонил колени у тела обожаемой жены и долго стоял неподвижно, закрыв лицо руками, по-видимому мысленно читая молитвы.

Потом он встал и обратился ко мне:

— Я вверяю тебе то, что для меня дороже всего в мире, но не хочу видеть ее прежде, чем она станет как живая. Вот тут, — и он указал мне на ящики и корзинки, — ты найдешь самый тонкий холст, лучшие благовония, ткани и драгоценные украшения, а в этом кошельке золото для покупок, на случай, если чего недостанет. Не жалей ничего, мудрый Колхис. Если твоя работа меня не разочарует, то я озолочу тебя.

Когда он ушел со своими людьми, я выслал моих, опустил кожаную занавесь, закрывавшую вход в мастерскую, снял покров с носилок и открыл лицо Смарагды, прекрасное даже после смерти.

«Наконец, — думал я, — ты принадлежишь мне. Теперь ты не можешь убежать, как когда-то из моего шатра в еврейском стане. Я сделаю тебя такой же прелестной и нарядной, как при жизни, буду восхищаться твоей красотой, и ты не оттолкнешь меня, а твоя душа будет страдать, незримо присутствуя при этом. Сегодня мы празднуем наше вечное обручение, жестокая женщина».

С чувством торжества я поднял тело и положил его на каменную скамью. Сняв с него одежду, я взял нож, чтоб сделать необходимые разрезы.

Прежде всего я хотел вынуть это неблагодарное сердце, в котором не нашлось для меня никакого другого чувства, кроме отвращения. Я намеревался набальзамировать его особым способом и постоянно носить на груди, чтоб оно прониклось моей теплотой, чувствовало каждое биение моего сердца и вдвойне страдало от своего бессилия.

С этой минуты я стал работать день и ночь, едва давая себе несколько часов покоя. Я создавал свое образцовое произведение: на бальзамирование этой мумии я положил все свои силы, все знания, всю заботливость художника. Это был не сухой, безжизненный труп, а спящее тело, гибкое, прелестное, благоухающее самым тонким ароматом. Я расчесал и заплел длинные черные волосы умершей, подкрасил ей губы и щеки так искусно, что казалось, кровь еще переливалась под тонкой прозрачной кожей, убрал ее голову и шею чудными драгоценностями и, обернув тело повязками и роскошной тканью, положил его в великолепный саркофаг кедрового дерева, присланный Омифером.

С трепещущим сердцем любовался я своей работой и никак не мог от нее оторваться, точно дивная мумия меня околдовала. Мне казалось, что теперь я люблю ее еще сильнее, чем живую, мятежное сердце которой всегда оспаривало у меня обладание ее личностью. Теперь она была безмолвна, в таинственном полусвете грота ее эмалевые глаза смотрели на меня без упрека, я сторожил ее, как верный раб, страшась только одного: как бы не потерять сокровище. Малейший шум заставлял трепетать: не Омифер ли явился за своим добром, на которое имел полное право? Эта мысль доводила меня до безумия. Я готов был врукопашную защищать свое лучшее произведение, и во мне созрело свирепое решение отделаться от Омифера. Я приготовил на столе возле саркофага чашу и сосуд с вином, в которое подмешал тонкий яд, и стал ждать его прибытия.

Наконец Омифер явился, и я повел его к телу Смарагды. Откинув газовый покров с саркофага, я взял факел и ярко осветил лицо покойницы.

С восторженным и вместе скорбным криком Омифер упал на колени и погрузился в ее созерцание. Я украдкой глядел на него с ревнивой ненавистью. Мог ли он, упивавшийся страстными взорами живой Смарагды, теперь любоваться ее эмалевыми глазами, безжизненными и холодными, как золотой жук, вложенный в ее грудь вместо сердца, которое билось для него одного? Эти уже ничего не отражавшие глаза могли пленять только того, кто во взоре живой не видел ничего, кроме гнева и презрения.

После долгого молчания Омифер встал и протянул мне руку.

— Благодарю тебя, мудрый Колхис, — сказал он, — ты превзошел все мои ожидания: она совершенно как живая… Могу ли я сейчас же забрать ее?

— Если б ты не пришел сегодня, то завтра я сам послал бы тебя уведомить, что все готово. Вечером мне надо еще кое-что сделать, а завтра поутру пришли рабов за саркофагом. Как ты бледен и изнурен! Выпей вина, оно подкрепит тебя.

Он поблагодарил меня, выпил чашу и ушел.

«Ты не вернешься больше, — думал я с торжеством, садясь на свое обычное место у саркофага. — Теперь, Смарагда, я твой единственный обладатель».

Через два дня я узнал о смерти Омифера. С той минуты я прекратил прием посетителей и деятельно стал готовиться к отъезду из Таниса.

Я знал, что касты врачей и бальзамировщиков враждебно следили за мной; они требовали открыть секрет бальзамирования. Я опасался насилия и решился бежать с драгоценной мумией и значительным имуществом, которое скопил, но мое болезненное состояние не позволяло пуститься в дорогу. Я не смог излечиться от раны, нанесенной мне Смарагдой, это сильно подорвало мое здоровье, а душевные потрясения и чрезмерный труд окончательно его расстроили. Я чахнул с каждым днем; кашель и боль в груди не давали покоя, аппетит пропал, фрукт и несколько глотков вина составляли всю мою дневную пищу, сон бежал от моего изголовья. Но, несмотря на эти страдания, я не хотел умирать. Я боялся смерти и загробной ответственности, в которую твердо верил. День и ночь я ломал голову, подыскивая верное средство, чтобы избавиться от страшного перехода в мир иной и сохранить жизненную силу в своем истощенном организме, чтобы душа не могла его покинуть и предстать пред судилищем возмездия…

В одну из долгих бессонных ночей у меня появилось сильное желание узнать, что сталось с Энохом и Кермозой. Вся сила моей мысли сосредоточилась на них, и, к удивлению моему, повторилось то же явление, которое однажды показал мне Барт.

Стены грота раздвинулись и исчезли; я увидел обширное, бесплодное пространство пустыни и вдали бесчисленные шатры еврейского стана. В небольшой каменистой долине, обагренной кровью, лежали кучи человеческих трупов, и в одном из них я узнал своего отца Эноха; его лицо, искаженное начавшимся разложением, было обращено к небу…

Пораженный ужасом и скорбью, я пришел в себя.

Позже, уже в мире духов, пришлось мне узнать, что, участвуя в восстании против Мезу, Энох пал жертвою одного из тех избиений, которыми «Иегова карал израильтян за неповиновение Его пророку».

Это странное видение живо напомнило мне прошлое и все события, которых я был свидетелем. Я вспомнил Элиазара и встрепенулся. Средство избежать смерти найдено: мне следовало привести свой организм в оцепенение, сохранив жизненный импульс. Для этого требовалось только одно условие: я должен был предохранить себя от всякого постороннего прикосновения и тогда мог жить целую вечность, так как жизненная сила никогда не иссякла бы в моем онемевшем теле.

Приняв решение, я, не откладывая, занялся необходимыми приготовлениями. Я отпустил слуг со строгим наказом ни под каким видом не пытаться проникнуть в пещеру и даже уничтожить след входа в нее, будто бы потому, что человек, дерзнувший отворить ее, выпустит на свободу страшных демонов, которые его растерзают, и поразит город и страну ужаснейшими бедствиями. Затем я тщательно заделал выход изнутри, перенес в грот все свои дорогие вещи и разостлал ковер возле саркофага. Приготовления эти продолжались трое суток, в течение которых я соблюдал строгий пост, не позволяя себе проглотить даже и капли воды.

Я тщательно вымылся, надел новую одежду, прикрепил к стене грота зажженный факел так, чтобы, догорев, он не мог произвести пожара, и стал на колени у саркофага. В последний раз полюбовался несравненной мумией, поцеловал ее уста и лоб, потом сел на ковер, скрестив ноги. Я заткнул себе уши маленькими втулками из воска и, повернув язык таким образом, чтоб закрыть носовой канал, с полузакрытыми глазами углубился в самосозерцание. Вскоре тяжелое оцепенение охватило все мое тело. Стены грота и все окружающие предметы заколыхались и закружились в пространстве, потом все исчезло: меня окружил непроницаемый мрак, и я потерял сознание своего бытия. Я уснул таким сном, который люди, если б могли меня видеть, сочли бы вечным…

Сколько времени я пробыл в таком состоянии, не могу определить, только ощущение сырого и холодного сквозного ветра вдруг заставило меня очнуться. Я пришел в себя, но совершенно не понимал, что со мной.

Меня пронизывала острая боль, горло сжималось, тело корчилось и словно распадалось на части, огненный поток падал на меня и жег. Страдание было так невыносимо, что я снова лишился чувств, на этот раз мне показалось, будто обморок длился несколько мгновений.

Я опомнился и увидел, что держусь в воздухе, покрытый развевающейся одеждой дымчатого цвета; окружающие предметы озарял тусклый красноватый свет… Я находился в моем гроте, где все было по-прежнему. Драгоценный саркофаг стоял на своем месте, а также мои золотые чаши, кубки, серебряные блюда и прочие вещи. Никто ничего не похитил во время моего сна…

Но откуда тут взялась вторая мумия с почерневшей, сморщенной кожей и иссохшими, как палки, скрещенными на груди руками? Вдруг я затрепетал: мне были знакомы эти резкие черты, эти густые черные волосы, этот амулет на золотой цепочке, в котором заключалось сердце Смарагды.

То был я и не я; мой вид стал теперь страшен и отвратителен. На шее у меня зияло черное отверстие, похожее на рану, а на коленях, свернувшись кольцом, лежала змея, глаза которой сверкали в тени фосфорическим блеском.

Долго размышлял я о своем странном положении и никак не мог его понять. Я помнил, что привел себя в оцепенение, чтобы избежать смерти, — что же случилось? Я хотел проломить заложенный вход в грот и выйти, но не мог пошевелиться, это меня крайне удивило и встревожило.

Вдруг неизвестно откуда послышался голос:

— Прекрасная мумия все еще у тебя? Береги ее хорошенько, верный страж, чтоб она не вздумала уйти.

Я оставался парящим над отвратительным призраком, своим двойником, но начал страдать от того, причины чего не мог объяснить: воздух давил меня, свинцовая тяжесть налегла на все мои члены, и смертельная тоска томила сердце.

Я взглянул на саркофаг, и мне показалось, что он пуст. В то же мгновение я увидел Смарагду и Омифера, проходивших мимо меня на близком расстоянии.

— Вор! — крикнул я. — Отдай мою собственность.

— Ты сам вор, да еще и убийца в придачу, — отвечал Омифер, оскалив зубы злобной усмешкой. — Ты отравил меня, чтобы похитить мою собственность… Теперь я беру ее назад. Довольно уже времени ты держишь ее у себя.

И они исчезли.

Вне себя от ярости, я хотел броситься за ними вслед, но мои парализованные члены не повиновались, и я остался словно пригвожденный к месту, где часто должен был терпеть пытку появлений Омифера и Смарагды, которые меня дразнили и издевались над моим бессилием.

Вскоре подобное состояние стало невыносимым, но тщетно работала моя мысль, отыскивая из него выход.

Я убедился, что ничего не могу сделать сам. Но к кому обратиться, кого умолять, чтоб он пришел на помощь? Египтяне молились Озирису, Изиде, Пта и другим богам; но все эти божества казались мне жалкими, и я вспоминал слова Мезу, что куски дерева или камня, которым мы поклонялись, не способны помочь; о великом же Едином, я, увы, не мог составить себе никакого представления. Я подумал и об Иегове, боге Мезу, но этот бог всеми своими действиями выказал жестокость, выводя евреев из Египта, и месть за каждое непослушание (это доказывалось участью фараона и его армии), и я его боялся. Иегова карал меня за измену, которую я совершил, покинув лагерь евреев. Он внушил мне мысль умертвить Смарагду и послал змею, пробудившую меня на действия. Нет, я не смел обратиться к оскорбленному мною неумолимому Божеству, провозглашавшему: «Око за око, зуб за зуб». А египетские боги? Разве я не навлек на себя их гнев, отрекшись от них для Иеговы? Они также оттолкнут меня…

В горе своем я вспомнил о сладостном явлении Существа, которое Мезу называл своим руководителем и которое проповедовало терпение, милосердие и самоотречение. Оно не могло быть суровым и гневным, как великий бог народа Израильского. Сомнения рассеялись, гордость и упорство исчезли, потому что против этого Божества я не знал за собою вины.

Собрав всю силу воли, я воззвал к нему:

— Облегчи мои муки, благожелательное Божество. Я не был твоим поклонником, но всегда мыслил о тебе с благоговением. Не отвергай же моей мольбы, прости меня, не осуждая.

По мере того как моя мысль с крайним напряжением излагала эту просьбу, струя благодетельной теплоты проникала в мои оцепеневшие члены. Словно увлекаемый этим животворным источником, я постепенно стал подниматься в облачное пространство, пролетая его все быстрее и быстрее.

Вдруг я остановился; сероватый туман, окружавший меня, рассеялся, открыв светлый горизонт. В глубине его явственно обрисовывалось видение, описать которое не в состоянии никакое перо человеческое. На нежно-лазурном фоне, обрамленном словно облаками, похожими на снег, сияющий на солнце, парило Существо, развевающаяся одежда которого сверкала, как струи водомета, озаренные лучами тысячи солнечных светил. Его окружали подобные Ему, но менее лучезарные существа. Одно из них напомнило мне образ Изиды, но свет был слишком ослепителен, чтобы я мог различить все подробности.

В эту минуту серебристый туман заволок сияющую картину, и сквозь его легкую дымку проглянули очи, каких не дано видеть никому из смертных. Я даже не стану пытаться описывать их форму или цвет и скажу только, что перед этим выражением любви и божественного милосердия преклонился бы самый закоренелый злодей. Под лучами этого взора, сиявшего сверхчеловеческой кротостью, виновная душа вполне могла открыть самые затаенные бездны совести, самые прочные тайники сердца, не чувствуя ни стыда, ни унижения. Все исчезало, все забывалось под этим возрождающим взором.

— Бедный сын пространства, — выражала гармоничная вибрация, — ослепленный плотью, ты мог думать, что всемогущий Творец, благость которого населяет бесчисленные миры бесконечного пространства, может, как вы, несовершенные существа, питать чувства ненависти или мщения. Молись и раскаивайся, Пинехас. Бог, которого ты страшишься, имеет к тебе лишь снисхождение и всепрощение. Он сделал тебя способным все понять, все приобрести, завещав тебе, как бесконечно любящий отец, частицу своей божественности. Если ты захочешь сокрушить и обуздать страсти, омрачающие твою душу, Он изольет на тебя всякую мудрость, откроет тебе обширные и светозарные врата совершенства, и когда, очищенный падениями и испытаниями, жизнями и страданиями, ты появишься пред Ним чистым, лучезарным, то будешь иметь право сказать Ему: Отец мой небесный, я возвращаюсь теперь достойным назваться сыном Твоим. Пошли же меня, куда укажет Твоя воля, вестником в бесконечном пространстве Твоей премудрости и благости. Но для того чтобы достигнуть этой высокой цели, Пинехас, цепи, связывающие твою душу с плотью, должны быть сокрушены молитвою, раскаянием и милосердием.

При этих утешительных словах сладостное спокойствие осенило мою изболевшуюся душу.

— Но, — возразила мысль моя, — почему на земле не знал я Тебя таким, благодатный дух милосердия? Зачем немые и суровые идолы служат там изображением Отца небесного?

— Сын мой, поклонение божеству всюду рождается вместе с человеком. Как только люди воздвигают алтарь этому божеству и призывают его, один из служителей Отца небесного отвечает на этот призыв и наставляет их добру. Во все времена, во всех поколениях, во всех религиях, от самой грубой до самой утонченной, посланники божества наставляли истине и добру, приспособляя свои наставления к данной среде, к умственному уровню людей. Никогда они не проповедовали зла, и никто, обращавшийся к Богу с верою и добрыми стремлениями, не бывал Им оставлен. Но сколько уже раз, мятежный дух, было говорено тебе все это? А между тем ты постоянно впадаешь в прежние пороки и в течение веков остаешься на одной и той же ступени совершенства. Бедное существо, ты сам себя наказываешь, ибо страсти терзают тебя, и, обессиленный ими, ты падаешь и вновь начинаешь преступную жизнь.

Я был поражен истиной этих слов. Да, я сам был своим злейшим врагом. Никто не терзал меня так, как мои собственные слабости. Но где взять сил для сопротивления злу?

Взор божественного наставника склонился ко мне с глубоким участием и бесконечной благостью.

— Пинехас, когда твое сердце научится истинной любви, когда тебя станет страшить мысль причинить зло тебя окружающим, тебе поможет добродетель, и при помощи этих двух союзниц ты выйдешь из борьбы вооруженный непоколебимою волею, направленною только к добру. Ты будешь силен, и никакое искушение не поколеблет тебя. Иди же к своему гению-руководителю и подготовляй себя к новому земному существованию смирением пред врагами и молитвой. В следующем воплощении постарайся овладеть своими страстями и пробудить в себе благородные чувства, чтобы любовь твоя была счастьем, а не бедствием для тех, на кого она обратится.

Пинехас