Фашизм: реинкарнация. От генералов Гитлера до современных неонацистов и правых экстремистов

Лицо со шрамом

Отто Скорцени был двухметровым, атлетически сложенным широкоплечим гигантом с серыми глазами и жёсткими тёмными волосами. Он родился в Вене в 1908 году и в юности испытал лишения и нищету, впервые попробовав масло в 15-летнем возрасте. Поступив в Венский университет, он учился на инженера, совмещая учёбу с активным участием в фехтовальных секциях, привлекавших к себе крутую бесшабашную молодёжь. Лютый, лишённый страха Скорцени обожал дуэли на эспадронах — обоюдоострых клинках с затупленным концом. Его худое мускулистое тело было отмечено 15 шрамами, а по левой стороне лица ото лба до подбородка протянулась живописная отметина от сабельного удара. Зашитая на месте без обезболивания, эта безобразная рана стала причиной, по которой Скорцени получил прозвище Лицо со шрамом.

Лютый Скорцени одним из первых вступил в начале 1930‑х годов в австрийскую нацистскую партию. Беспокойный и вспыльчивый, он наслаждался динамичностью политической жизни, а однажды даже выиграл организованные нацистами автогонки. Он стал заметной фигурой в Венском гимнастическом клубе — организации прикрытия для нацистов, активно поддерживавшей «аншлюс» Австрии (присоединение Австрии к Германии в 1938 году). С позиций сегодняшнего дня очевидно, что этот союз был решающим шагом ко Второй мировой войне. К 1938 году Скорцени уже входил в SS (Schutzstaffel) и гестапо. В том же году, согласно позднейшим официальным свидетельствам, он принял участие в безжалостном погроме — Хрустальной ночи в Вене. В эту ночь гитлеровский рейх охватил террором всю свою территорию: запылали синагоги, лавки и дома евреев. Сто евреев было убито, 30 тысяч согнано в концентрационные лагеря[55].

С началом Второй мировой войны Скорцени забросил свою работу инженера и вступил в SS — не знавшее жалости подразделение немецких вооружённых сил. Великолепно подготовленные нацистские фанатики — элитные части SS — отметили свой путь по Восточной Европе убийствами, грабежами и насилием. Их невообразимый садизм стал основной причиной того, что после войны Нюрнбергский трибунал признал преступной всю организацию.

Боевые подразделения одетых в чёрное «охранных отрядов» (Schutzstaffel), дивизии SS в большинстве своём состояли из добровольцев, представлявших различные европейские этнические группы. Другие части, как и та, куда поступил на службу Скорцени, набирали исключительно из немцев. Прошедший подготовку в качестве специалиста–подрывника, Скорцени вскоре вступил в конфликт с командирами вследствие неподчинения приказам и недисциплинированного поведения. Он постоянно курил, зачастую бывал пьян и буянил, однако его храбрость заставляла начальство мириться с сумасбродствами подчинённого. В начале войны он служил во Франции, Голландии и Югославии. «Нас редко встречали улыбками», — с наглой откровенностью вспоминал Скорцени своё пребывание в Белграде[56].

После вторжения Германии в Советский Союз Скорцени отправился на Восточный фронт. В его багаже лежали книга Т. Э. Лоуренса «Семь столпов мудрости» и изрядный запас шнапса. Двигаясь к Москве и Ленинграду, германская армия и части SS оставляли за собой совершенную разруху и разорение. Некоторое время казалось, что весь континент очутился под сапогом Гитлера. Однако фюрер просчитался, полагая, что сможет уничтожить СССР с помощью той же тактики блицкрига, которая принесла ему успех в борьбе с противником на Западе. По мере удлинения коммуникационных линий страдавшие от морозов немецкие части стали все сильнее ощущать превосходство Советского Союза в промышленных ресурсах и численности войск.

В конце декабря 1942 года, когда немецкие войска были отброшены от Сталинграда, Скорцени едва не погиб от осколка советского снаряда, попавшего ему в затылок с такой силой, что он потерял сознание. Несмотря на тяжесть ранения, Скорцени отказался от медицинской помощи, обойдясь таблеткой аспирина и порцией виски. Через несколько дней он отправился обратно в Германию с камнями в жёлчном пузыре и мучительной головной болью, которая периодически будет возвращаться к нему до конца жизни.

Проведя несколько месяцев в армейском госпитале, Скорцени получил новое задание. Он с радостью встретил вызов в Берлин, поступивший от Вальтера Шелленберга, возглавлявшего SD (Sicherheitsdienst — зарубежная разведка SS). Шелленберг приказал Скорцени создать тренировочный центр для агентов спецслужб, где бы они обучались организации актов саботажа, шпионажу, а также проходили бы специализированную военную подготовку. Сто пятьдесят кандидатов, прошедших серию изнурительных физических и психологических тестов, были отобраны для службы в элитном спецподразделении, получившем название «502‑й егерский батальон». Им командовал сам Скорцени, отныне формально находившийся в подчинении Шелленберга. Однако Лицо со шрамом зачастую действовал через голову своего руководителя, обращаясь напрямую к Гитлеру, который лично интересовался делами Скорцени.

Фюрер испытывал особую симпатию к Скорцени, отчасти объяснявшуюся тем, что оба они были австрийцами. Лицо со шрамом вспоминал их первую встречу в «Вольчьем логове» в июле 1943 года: «Я пережил незабываемые минуты. Передо мной был человек, сыгравший решающую роль в судьбе Германии в большей степени, чем любой другой руководитель государства. Это был мой хозяин, за которым я верно следовал долгие годы. Это был мой руководитель, которому я абсолютно верил»[57].

Именно в ходе этой встречи Гитлер поставил перед Скорцени невыполнимую задачу — освободить итальянского диктатора Бенито Муссолини, незадолго до этого смещённого со своего поста и арестованного правительством Италии. Первый вопрос заключался в установлении места содержания Дуче. Отличавшийся эксцентричными взглядами глава SS Генрих Гиммлер прибег для разрешения этой загадки к чёрной магии. Скорцени действовал проще. Он обратился к сети информаторов, установивших, что Муссолини укрыт на удалённом лыжном курорте в горах Абруццо в центральной Италии, в месте, практически неприступном.

Скорцени не должен был принимать участия в действиях спасательной группы, направившейся к месту пребывания Муссолини на планёрах. Физически он был очень крупным человеком, и это могло поставить под угрозу всю операцию. Однако Скорцени настоял на своём. 12 сентября 1943 года они спустились в горную твердыню, взяли штурмом гостиницу «Campо Imperatore», где содержался Дуче, и вызволили его из плена. Не теряя времени, Муссолини и Скорцени сели в лёгкий разведывательный самолёт. Для того чтобы набрать скорость, пилот воспользовался трехсотметровым обрывом на одном из склонов горы. Выходя из пике, самолёт едва не задел росшие внизу деревья. Небритый Муссолини побледнел от головокружения.

По пути на встречу с фюрером Муссолини, прослезившись, заявил: «Я знал, я был уверен, что мой друг Адольф Гитлер не оставит меня в беде»[58].

Скорцени провёл ещё ряд операций по похищению людей, правда, не столь эффектных, как с Муссолини. Довольный Гитлер осыпал его наградами, среди которых был и почётный Рыцарский крест. Однако некоторые эксперты полагали, что роль Скорцени в успехе рейда была сильно преувеличена. Однако это не помешало министру пропаганды Йозефу Геббельсу быстро воспользоваться успехом удивительной операции, превзошедшей фантазии авторов триллеров. Геббельс понимал, что в его руках оказались все компоненты для крайне необходимой для поддержания духа деморализованных немцев легенды. Без промедления причисленный к числу святых Третьего рейха Скорцени стал обладателем почти что мифической репутации. В глазах тех, кто надеялся на какую–нибудь успешную операцию спецслужб, которая позволила бы совершить чудо и изменить ход войны, складывавшейся неудачно для Германии, Скорцени олицетворял собой тевтонского супермена. Относившийся с симпатией к своему герою автор биографии Скорцени позднее называл его «пиратом, военным разбойником с большой дороги и даже эффектным акробатом, на которого только и мог рассчитывать Гитлер в своей попытке спасти представление»[59].

Эндшпиль

Адольф Гитлер надеялся, что спасение Муссолини придаст фашистской военной машине новый импульс и ободрит уставших от боёв солдат. Однако реалисты из ближайшего окружения фюрера понимали, что после катастрофического поражения под Сталинградом в январе 1943 года все их усилия обречены на провал. Приступая к операции «Барбаросса», её авторы ставили целью приобретение для гитлеровской «расы господ» жизненного пространства на Востоке. Однако по мере того как боевые действия разворачивались в сторону германской территории, нацисты заговорили уже не о жизненном пространстве, а о необходимости спасти западную цивилизацию от «азиатско–монгольской угрозы». Спасение Европы от большевистских орд стало главной темой новой пропагандистской кампании, разработанной в стенах трудившегося без устали Министерства пропаганды Йозефа Геббельса.

В то время как Гитлер ещё продолжал свои проповеди о «тысячелетнем рейхе», высокопоставленные нацисты, не привлекая к себе особого внимания, начали готовиться к грозящему поражению. Они разработали стратегию, основанную на предположении, что политические отношения стран антигитлеровской коалиции являются достаточно напряжёнными и сама конструкция, объединившая коммунистический Восток и капиталистический Запад, вряд ли окажется долговечной. Нацисты решили воспользоваться этой слабостью, посеяв недоверие между Советским Союзом и США.

Пока немецкая пехота вязла в грязи и снегах российских степей, высокопоставленные деятели нацистского режима стали забрасывать пробные шары о мирном договоре в американское OSS (Управление стратегических служб) — предшественника ЦРУ. Основные усилия в этом направлении предпринимал непосредственный начальник Скорцени Вальтер Шеллен- берг, согласовывавший свои действия с руководителем SS Гиммлером. Тайному диалогу между немцами и американцами способствовали различные силы: иногда это был Ватикан, порой свои услуги предлагали диктаторы Иберийского полуострова — испанец Франко и португалец Салазар. Все происходило за спиной Гитлера, тем не менее мы не можем с уверенностью утверждать, что переговоры велись помимо его воли.

Основным партнёром по переговорам для утративших иллюзии руководителей Оси, стремившихся общаться с Западом напрямую, стал Аллен Даллес. Одетый в твид, с трубкой в зубах, этот ставший шпионом корпоративный адвокат возглавлял резидентуру OSS в нейтральной Швейцарии. В годы войны это был важнейший аванпост американской разведки в Ев- ропе[60]. Аллен Даллес привнёс весь свой опыт дипломата и знание международных финансов в организацию располагавшегося в Берне шпионского гнёзда. Первый сигнал от Шелленберга, который параллельно зарубежной разведке руководил германским филиалом американской корпорации Международная телефонная и телеграфная компания (International Telephone & Telegraph, ITT), поступил в декабре 1942 года, когда застопорилось продвижение немецких войск на Восточном фронте. Шелленберг направил в Берн князя Макса фон Гогенлоэ, прусского аристократа и бизнесмена. Он должен был выяснить, возможно ли сближение с Соединёнными Штатами. Подобное примирение, как предложил посланник Шелленберга, позволило бы Германии сосредоточиться исключительно на борьбе с Советами. В последующих телеграммах, направленных в штаб–квартиру Управления стратегических служб, Даллес выступал в поддержку предложения Шеллен- берга, предупреждая, что, если США упустят эту возможность, «нацисты используют влиятельные силы, готовые пойти на сотрудничество с Россией»[61].

Позднее в своих мемуарах Шелленберг признал, что вёл с США и Советским Союзом двойную игру, пытаясь обострить противоречия между Западом и Востоком до такой степени, чтобы антигитлеровская коалиция распалась. «Поэтому, — писал он, — необходимо было, начав контактировать с Западом, в то же самое время установить и связи с русскими. Рост соперничества среди союзных держав укрепил бы наши позиции»[62].

Таким образом, в то время как князь Гогенлоэ и другие тайные посланники встречались с Даллесом, нацистские шпионы вышли на связь с советскими спецслужбами, предупредив их о подготовке сепаратных сделок. Целью Шелленберга было укрепить сомнения Иосифа Сталина в искренности своих западных союзников и убедить его в том, что американцы попустительствуют Германии.

Русские ответили на инициативу Шелленберга, установив тайный канал связи с нацистами через Стокгольм. Намекая на возможность очередного примирения с Германией по ходу военных действий, Сталин одобрил создание в Москве движения «Свободная Германия», которое возглавил фельдмаршал Фридрих фон Паулюс, взятый в плен в ходе капитуляции 6‑й армии в Сталинграде[63].

Тайная стратегия нацистов была обобщена в директиве, изданной 15 марта 1944 года адмиралом Вильгельмом Канарисом, главой Абвера — германской военной разведки:

Мы должны сделать все, что в наших силах, для того чтобы посеять среди наших врагов смуту и взаимное недоверие. Подобное отсутствие единства позволит нам быстро прийти к соглашению о сепаратном мире с одной из сторон. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы с помощью умело направляемой пропаганды возбудить в англо–саксонских странах политическое недовольство, которое настолько озлобит Советы, что они с радостью ухватятся за возможность заключения сепаратного мира с Германией. Сейчас шансы на заключение сепаратного мира с Западом представляются более высокими, особенно если нам удастся убедить врага средствами пропаганды и через наши «конфиденциальные» каналы, что политика «безоговорочной капитуляции», которой следует Рузвельт, подталкивает немецкий народ в объятия коммунизма. Мы должны указать на опасность возможного вынужденного сотрудничества Германии и России.

В завершение документа Канарис указал на то, что все лица, выступающие на переговорах и встречах в роли «противников нацистов» и поддерживающие связь с врагом, «должны соблюдать величайшую осторожность»[64].

В попытке выпутаться из развязанной Гитлером войны аналогичные действия предпринимали представители военных, SS и деловой элиты. Порой они пользовались теми же тайными тропами, прибегали к услугам тех же посредников, тех же агентов союзников. Однако им предъявляли тот же самый ультиматум: Гитлер должен уйти. Хотя Гиммлер и заигрывал с идеей сепаратного мира, ему не хватало смелости нанести фюреру удар. Однако это пытались сделать другие. После провала июльского заговора 1944 года SS предприняла быстрые и решительные действия против своих соперников. Она взяла на себя всю полноту власти, адмирал Канарис был казнён, а сама нацистская иерархия преобразована. Теперь во главе всего разведывательного аппарата Третьего рейха встал Вальтер Шелленберг. Отныне Скорцени стал работать в VI отделе Главного управления имперской безопасности, отвечавшем за внешнюю разведку, акты саботажа, военизированные операции и пропаганду. Это было своего рода ЦРУ нацистской Германии.

10 августа 1944 года, через 20 дней после неудавшейся попытки переворота, в страсбургской гостинице «Maison Rouge» собрались 67 руководителей наиболее крупных германских компаний, включая «Мессершмит», «Крупп» и «Фольксваген». Согласно протоколам, обнаруженным американской контрразведкой, во время этой секретной встречи была начата подготовка «послевоенной экономической кампании». Записи свидетельствуют о решении переместить большие объёмы награбленного нацистами в нейтральные страны. Некоторые из германских фирм следовало заново учредить за рубежом, чтобы избежать репарационных выплат. Как утверждал протокол, целью было «построение после поражения нового, более мощного рейха»[65].

Ключевую роль в этой схеме экспатриации должен был сыграть эсэсовский мастер на все руки Скорцени. Он организовал физическое перемещение средств нацистов за границу. В последние дни войны группа одетых в маски боевиков SS, возглавлявшихся штандартенфюрером Йозефом Спасилом, совершила налёт на берлинский Рейхсбанк, изъяв различные ценности на общую сумму в 23 миллиона марок. На тот момент это было крупнейшее ограбление в истории. Спасил передал добычу адъютанту Скорцени Карлу Радлю. Как утверждается, с помощью нескольких офицеров SS Скорцени зарыл сокровища Рейхсбанка в австрийских Альпах. Большая часть денег так и не была найдена, что породило слухи о том, что Скорцени изъял их для финансирования своей послевоенной деятельности в интересах нацистов[66].

Третий рейх находился на грани краха, и Скорцени начал обхаживать крупных финансистов и руководителей SS, пытавшихся спасти свои личные состояния. Скорцени с удовольствием оказывал услуги богатейшим людям Германии, получая свой процент с каждой сделки. В попытке скрыть контрабандистскую деятельность Скорцени использовал для перевозки по южной Германии золота, драгоценностей и наличных денег кареты скорой помощи, принадлежавшие Красному Кресту.

К сентябрю 1944 года имелось уже несколько подтверждённых сообщений о том, что немецкие подлодки вывозили людей и материальные ценности из Испании в Южную Америку. Раскаявшийся нацистский шпион Анхель Алказар де Веласко позднее признал, что через порты южного побережья Испании в Аргентину было вывезено несколько сотен миллионов фунтов золота и других ценностей. Золото также вывозил и германский МИД, направлявший его в свои посольства в Лиссабоне, Мадриде, Стокгольме, Анкаре и Берне[67].

В это время Скорцени находился в постоянном движении. Этот мародёр–универсал одновременно руководил тайными операциями в Дании, Бельгии и Венгрии. Он также провёл несколько тайных сделок за линией советско–германского фронта. Во всех операциях ему приходилось тесно сотрудничать с другим «кудесником» нацистского шпионажа — генералом Рейнхардом Геленом.

Возглавлявший в Генштабе отдел «Иностранные армии Востока» Гелен отвечал за армейскую разведку, работавшую на территории Восточной Европы и Советского Союза. Фактически это был главный шпион Гитлера, работавший против СССР. Происходивший из семьи прусских аристократов очкарик был вундеркиндом шпионажа и принимал деятельное участие в подготовке всех кампаний вермахта на Восточном фронте. При этом следует отметить, что он ставил под сомнение разумность вторжения в Советский Союз. Отличавшийся высоким профессионализмом и исполнительностью, он всегда исполнял любые приказы своего руководства, часто подписывая свои доклады военного времени «Ваш покорный слуга Гелен»[68].

Несмотря на давнюю и глубокую вражду между офицерами германского Генерального штаба и SS, Скорцени высоко отзывался о качестве разведданных Гелена. Вместе эти два человека представляли достаточно странное зрелище. Неустанно гнавшийся за публичностью Скорцени, огромный, широкоплечий, с громоподобным голосом, олицетворял грубую физическую мощь рядом с небольшим Геленом, всеми силами старавшимся оставаться в тени. Гелен был чопорным и одновременно непритязательным человеком, не дотягивавшим ростом и до 170 сантиметров, с жидкими светлыми волосами, густыми усами и большими ушами, торчавшими на голове наподобие радиолокаторов. По замечанию одного историка, «всеми своими стремительными действиями и суетой Гелен напоминал грызуна; это впечатление усиливали его острые черты лица и ничего не упускавший взгляд». Напоминавшему мышь маленькому юнкеру предстояло сыграть заметную роль в послевоенных махинациях Скорцени[69].

Впервые Скорцени появился рядом с Геленом в конце 1944 года, когда они занялись организацией движения сопротивления в советском тылу. Некоторые из запланированных ими операций были нацелены на проведение диверсий на основных путях сообщения с целью нарушить коммуникации Красной армии, другие предполагали спасение немецких солдат, оказавшихся отрезанными в глубине советской территории в ходе отступления германской армии. Силы специального назначения Скорцени должны были также устанавливать связь с указанными Геленом партизанами–антикоммунистами. Гелен обладал обширными связями среди группировок восточноевропейских фашистов. Румынская «Железная гвардия», «ястребы» из Латвии, хорватские усташи, ОУН, польские предатели, а также целая армия советских перебежчиков, возглавляемая генералом Власовым, — все это были составные части огромной мозаики, которую постоянно складывал Гелен. Эта сеть нацистских коллаборационистов составляла основу антикоммунистической шпионской структуры, которую он собирался использовать и в послевоенное время.

На фоне стремительно ухудшающейся ситуации на фронте наличие тайных групп повстанцев, действующих на территории противника, привело к мысли о создании аналогичных подразделений, которые могли бы стать последним оплотом на территории самой Германии. Сформированные в основном из членов гитлерюгенда и несгибаемых нацистских фанатиков, эти группы должны были вести нескончаемую войну, беспокоя захватчиков фатерланда, проводя против них акты саботажа и шпионя за ними. Скорцени и Гелену была поручена подготовка этого ополчения, названного «Вервольф». Само название было продуктом жутких фантазий Геббельса, вспомнившего средневековые предания о существе, по ночам превращающемся в волка–людоеда, а с рассветом принимающем человеческий облик. Именно так и должны были действовать оставшиеся в тылу врага нацистские боевики: днём они были нормальными гражданами, а под покровом ночи несли своим врагам смерть и разрушения. Состоявшие из ячеек по пять человек подразделения «Вервольфа» имели в своём распоряжении тайники с продуктами, рациями, оружием, взрывчаткой и прочими необходимыми предметами снабжения. К своим действиям они должны были приступить через год или два после прихода оккупационных сил.

Данные о том, что в Германии сформировано нацистское подполье, были получены целым рядом информаторов американских спецслужб. Контрразведка армии США подготовила подробный доклад, основанный преимущественно на данных Управления стратегических служб, в котором указывалось, с чем могут столкнуться американские войска на завершающем этапе войны. «Разведка, служба безопасности, тайная полиция и военизированные формирования противника подготовили детально разработанные планы по созданию подполья на территориях, занимаемых нашими войсками. Предполагается, что деятельность этого организованного сопротивления будет носить долговременный характер. На более поздних этапах партизанская война и спорадическое сопротивление… будет во многом осуществляться группами сопротивления и отдельными фанатиками»[70].

Поступали сообщения и о том, что Скорцени обращался по радио со срочными воззваниями к народу Германии, призывая его присоединяться к сопротивлению союзникам по антигитлеровской коалиции. Это лишь укрепляло опасения части американских военных стратегов, предполагавших, что остатки нацистов могут укрыться в укреплённых убежищах на территории австрийских Альп. Считалось, что там, среди заснеженных вершин, в практически неприступных пещерах, ущельях и тоннелях верные Гитлеру отряды могут удерживаться годами. Выпущенный в апреле 1945 года меморандум Управления стратегических служб называл Лицо со шрамом ключевой фигурой всей операции: «Отто Скорцени и подготовленные им силы специального назначения, очевидно, возглавят операции по диверсиям и саботажу, которые будут осуществляться с территории “Альпийского редута”»[71].

Однако схватка в Альпах, которой опасались столь многие, так и не состоялась. В планы Скорцени, очевидно, не входила гибель на богом забытой альпийской вершине в стиле, достойном Вагнера. Отбирая диверсионные группы для действий в тылу врага, он думал совсем о другом. Под его руководством было создано ядро послевоенного подполья, состоявшего из убеждённых нацистов. Силы «Вервольфа» должны были оказать содействие в организации перемещения по «крысиным тропам» — путям, позволившим десяткам тысяч эсэсовцев и других нацистов выбраться в безопасные места после крушения Третьего рейха[72].

Тем временем Аллен Даллес продолжал принимать череду нацистских переговорщиков с их обманными дарами. Одним из тех, кто усиливал активность Даллеса, был штурмбаннфюрер SS Вильгельм Хетль по прозвищу Вилли. Позднее он признал, что специально подогревал слухи о неизбежности последней схватки среди заледеневших вершин. «Были подготовлены фальшивые чертежи, и допущена утечка сведений к американцам. Казалось, что они больше других подготовлены к тому, чтобы воспринять всерьёз столь романтичный военный план», — вспоминал Хетль. Специалист по дезинформации из SS приправлял свои рассказы «разведывательной информацией, но не о Германии. а о том, что мы узнали про русских»[73]. Передавая в Управление стратегических служб антисоветские сплетни, авторы операции рассчитывали подобным образом проложить путь к большему взаимопониманию между западными союзниками и державами Оси, готовя сотрудничество в грядущей борьбе с коммунизмом[74].

Неудивительно, что, узнав от своей разведки о попытках Аллена Даллеса в последнюю минуту заключить сделку с некоторыми высокопоставленными нацистами, Сталин пришёл в ярость. Он обвинил американцев в вероломстве. Президент Рузвельт немедленно выразил протест против высказанных советским диктатором «мерзких заблуждений», однако премьер–министр Великобритании Черчилль частным образом намекнул, что жалобы Сталина не были абсолютно безосновательны. Перепалка между Сталиным и Рузвельтом случилась незадолго до того, как последний умер от кровоизлияния в мозг 12 апреля 1945 года. Хотя оба политика желали продолжения сотрудничества Запада и Востока и в мирные времена, махинации нацистов привели к возникновению противоречий между двумя великими державами и ускорило раскол в их рядах[75].

Генерал SS Карл Вольф, один из партнёров Даллеса по секретным переговорам, подтвердил, что нацисты изначально ставили перед собой такую цель. В ходе своего непродолжительного отбывания тюремного срока по окончании Второй мировой войны Вольф поделился своим видением будущего с двумя подчинёнными из SS: «Мы возродим рейх. Наши враги передерутся между собой, а мы, оказавшись в середине, будем натравливать их друг на друга»[76].

Размышляя о долговременных перспективах, Отто Скорцени придерживался аналогичных взглядов. По причине своей известности он не мог укрыться под чужим именем. Более разумным решением представлялось сдаться американцам в качестве человека, способного внести важный вклад в предстоящую борьбу с коммунистами. 16 мая 1945 года он вместе с небольшой группой немецких солдат вышел из леса и направился на командный пункт 13‑го пехотного полка армии США, располагавшийся поблизости от австрийского Зальцбурга. Возвышавшийся на две головы над окружавшими его солдатами Скорцени представился ошеломлённому американскому лейтенанту. Гигант со шрамом на лице имел при себе пистолет и был одет в форму парашютиста, украшенную множеством наград, в том числе Рыцарским крестом. Говоря по–немецки, он небрежно заявил: «Я, оберштурмбан- нфюрер SS Отто Скорцени, объявляю себя военнопленным».

Генерал Рейнхард Гелен, хорошо информированный коллега Скорцени, также был убеждён в том, что США и Советский Союз скоро будут на ножах. Он понимал, что ни одна из западных держав не располагает разветвлённой агентурной сетью на территории Восточной Европы. Поэтому прусский стратег создал план, позволявший ему удержать своих опытных сотрудников. Гелен в максимальной степени сохранил тайные ячейки, радиооборудование и диверсионные группы, подготовленные им вместе со Скорцени на Востоке. Служа под началом Гитлера, Гелен накопил огромный архив информации, касающийся Советского Союза, его армии, разведывательных служб, промышленных и человеческих ресурсов. Он заснял на микрофильмы как можно больше этих материалов, трехкратно копируя наиболее важные из них. Незадолго до того как сдаться союзникам, Скорцени помог Гелену зарыть его секретные досье в трёх различных местах в баварских горах. Неподалёку были укрыты золото и документы самого Скорцени. Это должно было повысить ценность Гелена в его переговорах с американцами, которым недоставало как раз тех возможностей для шпионажа, которые он мог предоставить.

В последние дни войны Гелен укрылся в живописном уголке баварских Альп под названием Misery Meadow. Его взгляд на жизнь в то время очень хорошо отражал девиз, написанный у него над кроватью: «Не сдавайся ни при каких обстоятельствах». Вскоре он был арестован американской поисковой группой и интернирован в лагерь военнопленных в Висбадене. Здесь у него произошла случайная встреча с гросс–адмиралом Карлом Деницем, формальным преемником Гитлера на посту главы германского государства. Ярый приверженец протокольных процедур, Гелен хотел получить разрешение на дальнейшие действия у своего руководителя. Он поделился с Дени- цем своими планами заключить сделку с Соединёнными Штатами. Дениц одобрил планы Гелена, невзирая на то, что незадолго до этого советовал другим нацистам пойти на сотрудничество с русскими. «Главное, — сказал Дениц в своём прощальном обращении к нацистским офицерам, — чтобы мы сохранили на самом высоком уровне царящий между нами дух товарищества. Только это единство поможет нам пережить грядущие нелёгкие времена… Давайте употребим все наши силы на благо Германии!»[77]

Критический вакуум

В феврале 1945 года руководители Большой тройки — США, Великобритании и Советского Союза — встретились в Ялте, живописном курортном местечке на берегу Чёрного моря. В ходе переговоров было достигнуто общее соглашение о разделе сфер влияния, а карта Европы была перекроена в связи с разгромом Германии. Существует легенда, что именно здесь Уинстон Черчилль решил судьбу послевоенной Польши с помощью трёх спичек, показав ими Сталину новую границу страны по окончании боевых действий. Восточная граница Германии должна была быть сдвинута на запад и проходить по рекам Одер и Нейсе, а часть Восточной Польши отойти к России. Однако Черчилль предупредил: «Когда–нибудь немцы захотят вернуть свои земли, и поляки не смогут их остановить»[78].

Простой фокус со спичками после войны привёл к перемещению миллионов беженцев на новые места. Множество этнических немцев было выброшено из домов и насильственно депортировано из Польши, Чехословакии и других регионов Европы. В процессе переселения люди зачастую подвергались издевательствам, а некоторые даже гибли. Остатки Германии были разделены на четыре оккупационные зоны, управлявшиеся советом военных губернаторов, представлявших страны Большой тройки и Францию. Одним из первых распоряжений Союзнического контрольного совета был запрет нацистской партии. Однако это было практически единственное решение, по которому удалось достигнуть согласия между союзниками за весь период между 1945 и 1949 годами, когда единого германского государства уже не существовало, а двух Германий ещё не было.

В начале этого периода критического вакуума Германия представляла собой разбомблённую в щебень пустыню, над которой висела ошеломляющая тишина и отчётливо чувствовался запах смерти. Именно такой сюрреалистический пейзаж увидели перед собой триумфально вступившие на территорию страны союзные армии. Американские военные немедленно организовали группы специалистов, прочёсывавших Германию в поисках остатков технических сведений и научных данных, которые можно было найти на дымящихся обломках Третьего рейха. Советский Союз, Франция и Великобритания также были заинтересованы в том, чтобы употребить себе на пользу немецкое ноу–хау. Среди союзников началась настоящая гонка за право пользования потенциалом немецких ученых[79].

В то время как победители собирали трофеи своей победы, большинство немцев замкнулось в сумрачной подчинённости. Они стали народом склонённых голов, повинующимся и в то же время завидующим своим покорителям. У них не было другого выбора, кроме как признать своё поражение, тем не менее многие не ощущали особых угрызений совести из–за преступлений Третьего рейха. Разлагающее влияние 13 лет гитлеризма на массовое сознание немцев было не так–то легко преодолеть[80].

Обнаруженные в конце войны концентрационные лагеря дали лишний аргумент тем, кто настаивал, что к немцам не следует проявлять милосердия. Размах варварства нацизма был настолько велик, его техническое обеспечение было настолько мерзким и системным, что союзникам пришлось признать, говоря словами Комиссии ООН по военным преступлениям, что «большинство преступных действий, предпринятых врагом. имело совершенно новую природу». Исходя из этого, Большая тройка пообещала уничтожить немецкие промышленные картели, обезглавить Генеральный штаб, а также привлечь к ответу военных преступников, даже если их пришлось бы выслеживать «в самых отдалённых уголках земли»[81].

Конечно, далеко не всякий нацист искренне верил в идеи национал–социализма. Некоторые вступали в партию, боясь потерять работу. Другие, так называемые «маленькие нацисты», голосовали за Гитлера в пору экономических трудностей, надеясь облегчить своё положение. Они даже не подозревали о предстоящей трагедии, которую сами и помогли запустить. Однако после войны на свободе осталось и значительное число убеждённых нацистов. Именно их в первую очередь стремились выявить подразделения американской армейской контрразведки CIC (Army Counterintelligence Corps), развёрнутые по всей американской оккупационной зоне в Южной Германии. Наиболее актуальной задачей первого этапа было обнаружение идейно стойких нацистов, заранее обозначенных как лица, которых необходимо задержать. По данным армейской контрразведки, к этой категории относилось приблизительно 120 тысяч человек: в основном члены SS и гестапо, высокопоставленные военные, а также некоторые правительственные чиновники. Представлявшие наибольшую, как считалось, опасность содержались в заключении и допрашивались американцами.

Именно так поступили и с оберштурмбаннфюрером Отто Скорцени. Его добровольная сдача в плен вызвала много шума. На диверсанта сразу же надели наручники и отправили в Зальцбург, где его допросили два сотрудника американской контрразведки. Уверенный в себе, словоохотливый Скорцени старательно подчёркивал своё искреннее желание продолжать борьбу против СССР, утверждая, что ему многое известно о промышленных объектах страны на Урале. Он также рассказал о своих связях с украинскими антикоммунистами, стремившимися начать восстание на территории Советского Союза. Предварительный доклад CIC характеризовал Скорцени следующим образом: «Несмотря на краткость допроса Скорцени, проводившие его агенты считают, что он действительно хочет выдать все имеющиеся у него сведения. Скорцени всерьёз рассматривает возможность создания антикоммунистического блока западных держав. Это соображение совершенно очевидно являлось основным побудительным мотивом для добровольной сдачи в плен. Он надеется, что ему будет предоставлена возможность принять активное участие в этом процессе. Будучи австрийцем по происхождению, он ясно мыслит, поддаётся убеждению, однако его политическая близорукость граничит с наивностью»[82].

Позднейшие события показали, что наивностью страдали два неопытных сотрудника контрразведки, проводившие допрос, а вовсе не их собеседник. Как только завершился первый допрос, Скорцени оказался в кольце журналистов, примчавшихся в Зальцбург, как только до них дошли сведения об аресте легендарного коммандос Гитлера. Импровизированная пресс–конференция привлекла международное внимание. Газета «New York Times» назвала Скорцени «симпатичным, несмотря на шрам от уха до подбородка». Корреспондент «Christian Science Monitor» писал об «агрессивной личности, хорошо соответствующей своему физическому развитию, обладающей разумом, предназначенным для подрывной деятельности». Газета «Daily News» сообщала: «Это нацист до мозга костей. Он вошёл, высоко держа голову, окружённый американскими солдатами, но готовый в любой миг вырваться на свободу»[83].

Через несколько дней Скорцени перевезли на джипе в центр проведения допросов 12‑й армии, находившийся в Аугсбурге. Здесь ему снова долго задавали вопросы. Он сохранял приподнятое настроение, охотно рассказывая о подготовке военизированных формирований, новейших технологиях саботажа и прочих видах деятельности, специалистом в которых он был. Однако он ни словом не обмолвился о спрятанном им золоте и других ценностях. В целом, как отмечалось в отчёте американской контрразведки CIC, «Скорцени пытался представить себя военным, а не политической фигурой». Доклады описывают и внешность заключённого: «овальное лицо», «большой рот с тонкими губами», «чисто выбритый», «телосложение Геракла», «большие, сильные руки», «музыкальный голос», «энергичен». Ещё одно сообщение контрразведки отмечает его «высокомерие», походку, «исполненную важности», а также способность «пить за четверых»[84].

В сентябре 1945 года Скорцени был под охраной направлен в Нюрнберг, где в скором времени должны были начаться заседания трибунала. Здесь он вновь встретился с некоторыми членами гитлеровского кабинета. Некоторым казалось, что Скорцени должен взойти на эшафот вместе с другими высшими руководителями гитлеровского режима. Однако он просто смотрел со стороны на то, как 12 главам Третьего рейха был вынесен смертный приговор. Ещё семеро были приговорены к тюремному заключению, а трое оправданы. Приговор трибунала закрепил то, во что верили многие американцы: Вторая мировая война была честной битвой за правое дело, а те, кто совершил гнусные преступления, понесли заслуженное наказание. Характерным для национального самосознания американцев был и миф

о том, что Соединённые Штаты искренне выступали против всех тех идей, которые защищались нацистами.

Даже до начала работы Нюрнбергского трибунала американские официальные лица начали постепенно отходить от своих обязательств по денацификации. Стремление разрушить германские корпорации и наказать промышленников быстро угасло, так как все внимание американцев переключилось на борьбу с красной угрозой — внутренней и внешней. Документально подтверждённый анализ Кристофера Симпсона (Christopher Simpson) и других исследователей демонстрирует, что политика США по отношению к Германии во многом определялась крупными инвестиционными банками, имевшими до войны тесные связи с гитлеровским Рейхом. К лету 1945 года эти финансисты пришли к выводу, что полной денацификации и декартелизации германской экономики предпринимать не следует, хотя для публики делались заявления совершенно иного рода[85].

Изначально союзники планировали провести в Нюрнберге ещё один трибунал, на этот раз посвящённый преступлениям немецких промышленников, однако Соединённые Штаты внезапно прекратили его работу. Руководитель американского военного ведомства Роберт Паттерсон заявил, что американские официальные лица не намерены давать советским представителям возможности провести перекрёстный допрос германских банкиров и промышленников «ввиду тесной связи немецкой и американской экономик в предвоенные годы». Отказавшись от идеи международного процесса, который мог стать проблемным, Соединённые Штаты предпочли судить промышленных руководителей Германии, а также ряд военных преступников отдельно, в американской оккупационной зоне. Однако вскоре и этот процесс был прекращен[86].

Задний ход американцев в вопросе о денацификации позволил руководителям германской промышленности, многие из которых лично обогатились в результате безжалостной эксплуатации заключённых концентрационных лагерей, в значительной степени сохранить свой статус и престиж и после падения Третьего рейха. Вскоре США запустили план Маршалла, целью которого было восстановление экономик стран Западной Европы. Идея о том, что сильная и процветающая Германия послужит надёжным оплотом против коммунизма, была основной причиной того, что на начальном этапе реализации плана она получила больше средств, чем какая–либо другая страна. Помогал направлять финансовые потоки скомпрометировавший себя в наивысшей степени директор Deutsche Bank Герман Абс, которого до отмены второго этапа Нюрнбергского трибунала союзники предполагали судить как военного преступника[87].

Часто восхваляемое послевоенное «германское экономическое чудо» во многом явилось следствием американской щедрости. Однако программа экономической реабилитации имела и очевидную обратную сторону: сконцентрировав богатства в руках немногих, она обнажила антидемократические и устремлённые к сохранению неравенства тенденции в развитии немецкого общества. Бывшие нацисты с хорошими связями на Уолл–стрит оказались в явном фаворе. Настоящим чудом могла бы стать Германия, прошедшая подлинную денацификацию, но этого не произошло. Многочисленные ветераны Третьего рейха встретили весьма снисходительное отношение со стороны американских официальных лиц и их западных союзников.

Среди тех, кто был привлечён к суду в американской оккупационной зоне, оказался и Отто Скорцени. Любимый коммандос Гитлера был обвинён в военных преступлениях, совершенных им в ходе битвы в Арденнах в декабре 1944 года, когда немцы предприняли последнее контрнаступление на Западном фронте. По приказу фюрера Скорцени возглавил подразделение немецких диверсантов, одетых в американскую военную форму, которые должны были перейти линию фронта и посеять панику в тылу врага. (Некоторые из агентов Скорцени изображали американскую военную полицию, направляя колонны союзников в ошибочных направлениях.) Среди общей неразберихи холодным зимним вечером эсэсовцы расстреляли 71 американского военнопленного. Этот эпизод был позднее назван «бойня у Маль- меди».

Действия террористов Скорцени подняли целую волну слухов и посеяли в американских войсках определённую неуверенность. Это случилось именно в тот момент, когда они несли тяжёлые потери в результате внезапного немецкого контрудара. Репутация Скорцени была такова, что американское командование считало его способным предпринять любой шаг, пусть даже самый невероятный. В какой–то момент американская разведка получила данные о том, что люди Скорцени направляются в Париж, чтобы совершить покушение на главнокомандующего войсками союзников генерала Дуайта Эйзенхауэра. Эйзенхауер спокойно отнёсся к тому, что ему пришлось встретить Рождество 1944 года в одиночестве из соображений безопасности, чтобы избежать похищения. В то же время на публике появлялся его двойник, на случай, если бы слухи о заговоре оказались правдой.

Эйзенхауэр отомстил, объявив не ограниченную никакими правилами охоту на нацистского диверсанта. По всей зоне боевых действий на Западе были распространены плакаты «В розыске», наподобие тех, что использует в своей практике ФБР. На них была помещена фотография Скорцени с подробным словесным портретом. Плакат содержал предупреждение: «Этот человек очень умён и крайне опасен. Он может носить американскую или английскую военную форму, а также гражданскую одежду. Любая информация относительно этого человека должна быть немедленно передана в ближайшее отделение военной разведки».

Когда в размещавшемся в Дахау американском военном суде зачитывалось обвинение Скорцени, он был назван «самым опасным человеком Европы». Тем не менее в 1947 году с него были сняты обвинения в противозаконных действиях в ходе битвы в Арденнах. Это произошло после того, как некий английский офицер засвидетельствовал: Скорцени не делал ничего такого, что отличалось бы от действий союзников в аналогичной ситуации. Несмотря на вынесенный в Дахау приговор, главный коммандос Гитлера произвёл настолько глубокое впечатление на Эйзенхауэра, что тот, даже став президентом Соединённых Штатов, хранил фото Скорцени в своём кабинете в Белом доме.

Гамбит Гелена

В то время как Скорцени три с лишним года пребывал в лагерях для интернированных, его бывший и будущий соратник генерал Рейнхард Гелен сделал американцам предложение, от которого те не смогли отказаться. Гелен сообщил допрашивавшим его об огромном архиве шпионской информации по СССР, спрятанном в горах. Он не только знал место, где было скрыто сокровище, но при необходимости мог привести в действие подпольную сеть убеждённых антикоммунистов, умело расставленных таким образом, чтобы делать свои грязные дела на большей части территории Восточной Европы, а также в Советском Союзе[88].

Не успели ещё высохнуть чернила на ялтинских соглашениях (которые предусматривали выдачу Соединёнными Штатами Советскому Союзу любых захваченных в плен германских офицеров, принимавших участие «в действиях на Востоке»), а Гелен вместе с его тремя ближайшими помощниками уже находился на американской базе Форт–Хант, штат Вирджиния. Там он выпивал и обедал с американскими официальными лицами, чей аппетит к слухам вокруг холодной войны было невозможно утолить. Прусский генерал с оттопыренными ушами играл на чувствах своих слушателей, словно на пианино, а мелодия была столь обворожительно антисоветской, что представители американских спецслужб просто боролись за право работать с этим человеком.

Среди его основных собеседников на территории США был и вездесущий Аллен Даллес, продолжавший рассуждать о критически важной для Америки задаче — противостоять советской агрессии в Европе. Однако американская разведка, во многом продукт импровизаций военного времени, была плохо подготовлена к ведению тайной кампании против СССР. Этим и объяснялась востребованность Гелена, обещавшего закрыть брешь в шпионском аппарате США. Эта брешь стала ещё шире с расформированием Управления стратегических служб. По иронии судьбы это произошло 20 сентября 1945 года, в тот самый день, когда прусский глава шпионов вступил на землю Соединённых Штатов.

За время своего 10‑месячного пребывания в Форт–Ханте Гелен создал о себе впечатление разборчивого профессионала, человека, которого интересовало лишь погружение в карты, диаграммы и статистику. В основном этот искусственно созданный образ был обманчив. Пользуясь терминологией разведчиков, это была легенда, основанная на утверждениях Гелена о том, что основная его цель — борьба с коммунизмом.

Американские сторонники Гелена рассказывали, что его мрачные разведывательные сводки с Восточного фронта настолько вывели Гитлера из себя, что он сместил своего главного шпиона в последние недели войны. Для некоторых это стало доказательством того, что Гелен не был ни истинным нацистом, ни военным преступником. Однако Гелен, как и большинство офицеров германской армии, приветствовал захват власти нацистами. Во время войны он возглавлял отличавшуюся чрезвычайной жестокостью программу допросов советских военнопленных и поддерживал тесные связи с Генеральным штабом. Примечательным представляется тот факт, что нацистские фанатики не требовали привлечь Гелена к ответственности после провала путча 20 июля. Изучив деятельность Гелена в годы войны, английский историк Хью Тревор–Ропер (Hugh Trevor–Roper) пришёл к следующему заключению: «По образу мышления Гелен был законченным нацистом. Из его мемуаров ясно, что единственной его претензией к Гитлеру было то, что тот проиграл войну»[89].

Гелен принадлежал к стороне, проигравшей на поле боя, однако в Форт–Ханте он совершенно очевидно чувствовал себя прекрасно. Американские переговорщики согласились практически на все выдвинутые им условия, предусматривавшие создание немецкой шпионской сети, которая должна была действовать под руководством самого Гелена, получая распоряжения и указания со стороны американцев. Целью финансирования Соединёнными Штатами этой шпионской сети было продолжение сбора информации на Востоке, то есть та же работа, которой Гелен занимался и ранее. Дав обещание не прибегать к услугам нераскаявшихся нацистов, Гелен был свободен в подборе агентов, которые в случае необходимости освобождались из лагерей военнопленных и мест заключения.

Соглашение, достигнутое в Форт–Ханте, имело серьёзные последствия для будущих советско–американских отношений. «Начиная с лета 1945 года, — писал историк Карл Оглсби (Carl Oglesby), — когда армия США вывезла Гелена в Америку и заключила с ним секретное соглашение, «холодная война» стала неизбежной». Также на карту была поставлена судьба десятков тысяч кадров Третьего рейха, превозносивших свои заслуги в борьбе с коммунизмом, с тем чтобы понравиться американцам. Вместо обещания уничтожить нацистскую инфраструктуру создатели американской политики предпочли сохранить её наиболее важную часть, чтобы использовать против Советского Союза. Играя роль тайных глаз и ушей Америки в Центральной Европе, люди Гелена сначала работали на армейскую разведку, а после создания в 1947 году ЦРУ — и на Управление. В этом качестве, а позднее и как руководитель западногерманской спецслужбы Гелен был в состоянии оказывать значительное влияние на политику США в отношении советского блока[90].

В будущем Германия могла стать ключевым полем битвы холодной войны, и Гелен получил от американцев полномочия как можно быстрее оживить свой старый отдел «Иностранные армии Востока» или, по крайней мере, то, что от него осталось. Вернувшись в Германию в июле 1946 года, он немедленно собрал воедино элементы сложного шпионского аппарата, ставшего известным под именем «Гелен Орг». Поддерживаемый регулярными субсидиями американских налогоплательщиков и состоятельных немецких промышленников, он обустроил свою оперативную базу в загадочном, окружённом высокими стенами комплексе зданий близ Мюнхена. Некогда там размещался аппарат Рудольфа Гесса и Мартина Бормана, заместителей Гитлера. Главной задачей Гелена стал сбор актуальной информации с Востока. Его американских спонсоров особенно интересовали подробности о перемещениях войск и другие военные вопросы, касавшиеся советской зоны оккупации Германии.

Несмотря на то что Гелен будто бы находился под наблюдением официальных представителей армии США, его «Организация» вскоре широко распахнула свои двери перед ветеранами гестапо, вермахта и SS — невзирая на торжественные обещания Гелена не принимать на работу убеждённых нацистов. Даже преступники из преступников — высокопоставленные бюрократы, возглавлявшие центральный административный аппарат Холокоста — были с радостью встречены в рядах «Организации». «Похоже, — писала в редакционной статье газета «Frankfurter Rundschau», — что в штаб–квартире Гелена один эсэсовец прокладывал дорогу другому, и элита Гиммлера с удовольствием отмечала встречи старых коллег»[91].

Пока Гелен деловито собирал у себя нераскаявшихся нацистов, агенты армейской контрразведки США продолжали охотиться за бывшими гитлеровцами. В рамках операции «Ясли» («Nursery») американская контрразведка CIC внедрила своих агентов в целый ряд подрывных групп, продолжавших национал–социалистическое учение. Шизофреническая составляющая оккупационной политики США стала очевидна для Николауса Рыжковского, охотника за нацистами из 7970‑го подразделения CIC. Он попытался пресечь деятельность группы лиц, работавших на чёрном рынке Мюнхена, и внезапно узнал, что они обладают неприкасаемостью. «Я не смог арестовать их, потому что они работали на господина Гелена, — вспоминал Рыжковский. — Нетрудно представить, какие чувства я испытал»[92].

К 1947 году была официально признана «смена акцентов» — об этом говорилось в некогда секретном докладе контрразведки CIC. «Вопрос денацификации уступил своё место сбору актуальной информации» — это означало, что руководящим принципом деятельности контрразведки отныне была не охота за нацистами, а антикоммунистическая деятельность. Хотя оперативники CIC и продолжали выслеживать нацистов, теперь её целью, как правило, был не арест, а вербовка. Американские официальные лица отдавали себе отчёт в том, что шли на сделку с людьми, совершившими чудовищные преступления против человечности. Однако эта жестокость отступала на второй план по мере того, как набирал силу крестовый поход против коммунизма. По иронии судьбы некоторые из нацистов, работавших на американскую разведку, позже сыграют значительную роль в неофашистских организациях, развернувших ожесточённую пропаганду против Соединённых Штатов[93].

По крайней мере с полдюжины операций армии США, носивших пёстрые названия «Pajamas» («Пижама»), «Dwindle» («Упадок»), «Birchwood» («Берёзовая древесина») и «Apple Pie» («Яблочный пирог»), имели своей целью использование гнусных навыков бывших сотрудников SS и гестапо. Преступный «лионский мясник» Клаус Барбье являлся одновременно информатором CIC и шпионом «Организации Гелена». Тем же занимались и многие из сообщников Барбье[94].

Растущая зависимость от сети Гелена в получении информации о советских вооружённых силах и вооружениях сделала американские шпионские организации лёгкой мишенью для дезинформации. Многое из своей продукции Гелен специально фабриковал для того, чтобы усилить опасения относительно агрессивных намерений русских. Однажды ему удалось убедить генерала Люсиуса Клея, главу администрации американской оккупационной зоны, в том, что в Восточной Европе проходит крупномасштабная мобилизация советской армии. Это побудило Клея отправить в Вашингтон в марте 1948 года совершенно секретную телеграмму, предупреждавшую о том, что «война может начаться совершенно неожиданно»[95].

Хотя тревога оказалась ложной, Гелен продолжал поставлять своим алчным американским хозяевам «подпорченную» информацию. Тем более что их не требовалось долго убеждать в наихудших стремлениях русских. Постоянно преувеличивая советскую военную угрозу, нацистский мастер–шпион сыграл значительную роль в эскалации напряжённости в отношениях между сверхдержавами. При этом он подпитывал параноидальные мысли Запада относительно всемирного коммунистического заговора. «Управление обожало Гелена, потому что он говорил нам то, что мы хотели услышать, — признавался один из бывших сотрудников ЦРУ. — Мы постоянно пользовались его сведениями и передавали их в самые разные места: Пентагон, Белый дом, прессу. Им это тоже очень нравилось. Однако на деле все это было сильно преувеличенными страшилками о русских, сильно повредившими нашей стране»[96].

Были ли сфабрикованные Геленом сообщения о действиях Красной армии просто импровизацией? Или это являлось частью сознательных усилий по направлению внешней политики США времён «холодной войны» в своих собственных целях? Стратегия Гелена основывалась на элементарном расчёте — чем холоднее станет «холодная война», тем большее пространство для политического манёвра получат наследники Гитлера. Он понимал, что «Организация» сможет процветать исключительно в условиях «холодной войны». В интересах организации, следовательно, было затягивать «холодную войну» до бесконечности. Однажды, говоря о Гелене, Хью Тревор–Ропер заметил: «Он жил благодаря “холодной войне” и по милости тех правительств США и Германии, которые верили в первостепенное значение “холодной войны”»[97].

Многие верили ЦРУ, и поэтому Управление получило зелёный свет на участие в политических акциях, пропаганде и военизированных операциях, которые в значительной мере основывались на услугах Гелена и его «жуткой нацистской лавочки», как назвал её один из агентов ЦРУ[98]. «Организация» уже насчитывала четыре тысячи немецких сотрудников, когда её в 1949 году со всеми потрохами включили в ЦРУ. Это было в тот момент, когда американская шпионская сеть находилась на пике эры «цыплёнка Цыпы» (персонаж комедийного мультфильма, убеждённый в том, что небо должно вот–вот упасть на землю. — Примеч. пёр.). Небо должно было вот- вот упасть, по крайней мере, всем так казалось. Управление начало выплату 200 миллионов долларов (часть была взята из средств плана Маршалла), чтобы удовлетворить ненасытные аппетиты «Организации». Временами доклады с измышлениями Гелена просто перепечатывали на бланках ЦРУ и представляли президенту Трумэну на утреннем докладе разведслужб[99].

Самым видным сторонником Гелена в ЦРУ был Аллен Даллес. Он начал вести разведывательную деятельность в Восточной Европе подручными средствами из офиса своей юридической фирмы на Уолл–стрит ещё до того, как официально поступил на работу в Управление в 1950 году. Через три года он стал директором ЦРУ и сохранял этот пост до провала вторжения на Кубу в заливе Свиней в 1961 году. Все это время Даллес был «крёстным отцом» Гелена, защищавшим его от недоброжелателей, которые полагали, что в «Организации» что–то идёт не так. Все это время «Организация» являлась своего рода подрядчиком ЦРУ в осуществлении легкомысленных схем по восстановлению ранее существовавшего политического строя, заброске по воздуху партизан и прочих обречённых на неудачу тайных попыток свергнуть коммунистические режимы Восточной Европы. Гелен не только предоставил американцам возможность убедительно отрицать их причастность к происходящему. Он также обладал доступом к бывшим руководителям практически всех марионеточных нацистских правительств от Балтики до Чёрного моря, а также к большому числу разнообразных фанатиков из числа ветеранов SS, присоединившихся к возглавляемой США кампании по «освобождению» их родных стран. «Здесь инстинктивно использовали любую сволочь, лишь бы только это был антикоммунист, — объяснял бывший руководитель операций ЦРУ на территории Советского Союза Харри Росицке. — Наём коллаборационистов просто означал, что вы не слишком подробно знакомились с их биографией»[100].

В разгар продолжавшихся неудач с военизированными операциями на территории Восточной Европы некоторые сотрудники ЦРУ начали задаваться вопросами, не проникли ли в «Организацию» советские агенты. С политической точки зрения Гелен представлял собой действительно неоднозначную личность. В разведывательном сообществе США не утихали споры относительно того, какие реальные выгоды получили американцы, поддерживая непонятную шпионскую сеть во главе с угрюмым офицером из бывших нацистов. Сотрудник ЦРУ Джеймс Критчфилд (James Critchfield), в течение восьми лет практически ежедневно общавшийся с Геленом, вспоминал: «В отношениях между “Организацией” и оккупационными властями возникали сотни поводов для тревоги». Подозрения достигли такой степени, что ЦРУ и армейская разведка начали шпионить за «Организацией». Результатом опасений, что американские спецслужбы не обладают эффективными средствами контроля за своим партнёром, стала операция «Капмус» («Campus») — секретное расследование армейской разведкой деятельности Гелена[101].

Сыщики американской армии установили, что агенты Гелена использовали различные уловки, чтобы помешать разведке США. Так, например, во время допросов в лагерях для перемещённых лиц его люди велели заключённым не разговаривать с американцами, так как последние якобы тайно сотрудничали с Советами. Управление также узнало об откровенно нацистском бюллетене «Orientierung», распространявшемся среди сотрудников Гелена. «Это породило неловкое чувство того, что мы, американская разведка, использовались в интересах немецких националистов», — заметил один из оперативников ЦРУ. Однако до тех пор, пока Даллес оставался у власти, Гелен продолжал безоблачное существование. «Он на нашей стороне, и это все, что от него требуется, — говорил Даллес о своём немецком коллеге. — Кроме того, мы не обязаны приглашать его в наш клуб»[102].

Был ли прав Даллес, утверждая, что Гелен находится на американской стороне? «На самом деле у нас было соглашение о том, что мы можем взаимно использовать друг друга в наших национальных интересах», — отметил Критчфилд, считавший Гелена «прекрасным политическим оперативни- ком»[103]. Все шло нормально до тех пор, пока цели Гелена совпадали с устремлениями ЦРУ. Однако то, что он находился на содержании у США, ещё не гарантировало его абсолютной лояльности. Гелен не только стремился удовлетворить запросы своего спонсора о подробностях, касавшихся их общего врага, но и преследовал иные цели, собирая в рамках своей «Организации» многочисленных военных преступников. Играя на антикоммунистической склонности ЦРУ, Гелен смог нейтрализовать непосредственную угрозу со стороны американской разведки, которая на самом деле могла бы заняться проведением более жёсткой программы денацификации.

В итоге ЦРУ удалось выяснить, что гнездо, свитое нацистскими ветеранами в рамках «Организации», имело одну очень опасную особенность. Финансируя Гелена, Управление незаметно для себя стало объектом манипуляций со стороны иностранной спецслужбы, в которой действовала масса советских шпионов. Хотя большая часть нацистов укрылась на Западе, некоторые из них направились на службу Советам, которые пользовались любой возможностью, чтобы проникнуть в сеть Гелена. Некоторые ветераны Третьего рейха сотрудничали с русскими, одновременно делясь секретной информацией с американцами, англичанами и французами, в зависимости от того, кто предлагал больше денег. Эсэсовский специалист по дезинформации Вилли Хетль, позднее работавший на армейскую разведку США и «Организацию Гелена», описывал хаос, сложившийся в конце войны: «Германская секретная служба распалась, и её обломки разлетелись на Запад и на Восток. Кто–то служит американцам, а кто–то — русским. Некоторые просто залегли на дно и следят, куда подует ветер. Кто–то играет с огнём по обе стороны от железного занавеса.»[104]

Дело ODESSA армии США

Уже в 1947 году контрразведка армии США начала отслеживать деятельность подпольной просоветской сети, называвшейся «Тео» («Theo»). Она действовала в американской оккупационной зоне, вербовала в свои ряды бывших нацистов и занималась распространением слухов, «наносивших вред американским интересам». Как утверждалось, в «Тео» входили бывшие члены SS, интернированные в советских лагерях для военнопленных и тайно работавшие на советскую разведку. Как установила американская контрразведка CIC, многие из этих людей ранее служили под началом Отто Скорцени: «В их задачу входило содействие вторжению советских парашютно–десантных частей в случае его осуществления»[105].

Русские также пытались склонить к сотрудничеству и самого Скорцени, находившегося в заключении. Тевтонский головорез показал в ходе проводившихся американцами допросов, что ему «открыто и откровенно предлагали возможность сотрудничать с коммунистами и советскими кругами». Подобные слухи, очевидно, распространялись и немецкой, и советской стороной. «Скорцени убеждён, что Советы хотят его использовать и в качестве высококвалифицированного инженера, и в качестве приманки для молодых бывших эсэсовцев, чтобы привлечь их на советскую сторону», — делал вывод один из аналитиков ЦРУ[106].

Скорцени отклонил предложения с Востока и присоединился к своему старому другу Гелену. Однако для начала ему следовало решить несколько важных вопросов, возникших в американском центре интернирования, где он содержался. В сентябре 1947 года он был освобождён от обвинений, связанных с его рейдом за линию фронта в Арденнах, однако это не решило всех проблем с законом. Правительства Дании и Чехословакии все ещё стремились привлечь его к ответственности за военные преступления.

Непрерывно курящий австрийский гигант вызвал немалое удивление у захвативших его американцев, когда выяснилось, что, даже находясь в заключении, он продолжал оказывать значительное влияние на других нацистов. Пытаясь разузнать больше о его деятельности, CIC внедрила в его окружение информатора. Вскоре ему удалось выяснить следующее: «SS создала тайную организацию, целью которой было содействие интернированным лицам в побегах и получении фальшивых документов. Как утверждается, группу возглавляет Скорцени, и она известна как “Группа Скорцени”». В соответствии с докладом CIC «было установлено, что “Группа Скорцени” является частью более обширной организации, известной под именем ODESSA (Organisation der Ehemaligen SS-Angehorigen — организация бывших членов SS)». Хотя точное число членов ODESSA было неизвестно, в CIC предполагали, что «многие бывшие члены SS знали о существовании организации и поддерживали контакт с ней». Как утверждалось, щупальца ODESSA протянулись по всей Германии. Некоторые из её членов были вооружены; ходили слухи, что члены организации «перевозят наличные из советской оккупационной зоны в американскую»[107].

Пресловутая ODESSA — это послевоенная нацистская сеть. Приписываемые ей предприятия послужили сюжетом для множества литературных и кинематографических воплощений. Документы американской CIC подтверждают факт существования сети «Коричневая помощь» и участие Скорцени в её деятельности. Это тёмное нацистское подполье известно под самыми разными именами: «Паук» («Die Spinne»), «Товарищество» («Kamradenwerk»), «Братство» («Die Bruderschaft»). В результате проведения операции «Бренди» («Brandy»), спланированной CIC для обнаружения ODESSA, были выявлены «следы хорошо организованной нелегальной сети для передачи письменных сообщений», действовавшей среди немецких военнопленных. Люди, проживавшие поблизости от мест интернирования, как утверждалось, «активно помогали военнопленным в организации побегов, снабжали их деньгами, избавлялись от похищенной собственности или хранили её, предоставляли жильё посетителям лагерей»[108].

С целью выяснить, куда вели «крысиные тропы», агент CIC организовал побег из Дахау для себя и ещё двух заключённых. Полученный в результате опыт стал дополнительным свидетельством существования «подпольного движения, носящего условное наименование ODESSA». CIC чётко установила: «Отто Скорцени, направляющий движение из Дахау, является руководителем ODESSA». Одним из практиковавшихся Скорцени видов деятельности была организация внезапных исчезновений из лагеря. «Это делалось с помощью охранников–поляков, — выявила CIC. — Польские охранники помогают людям, получившим приказ от Скорцени, выйти на волю»[109].

Польские охранники лагеря Дахау нанимались американской армией, поскольку от них ожидали антикоммунистических настроений. Однако они были всего лишь ничтожными колёсиками огромного механизма, с помощью которого после войны десятки тысяч нацистов были доставлены в безопасные места в Латинской Америке и на Ближнем Востоке. Некоторые из членов ODESSA устроились водителями американских грузовиков на автобане Мюнхен — Зальцбург и укрывали людей в кузовах. Действовавший при содействии людей в сутанах оживлённый южный маршрут отхода состоял из цепи монастырей в Австрии и Италии. Организованный Ватиканом промежуточный пункт в Риме снабжал фашистских беженцев фальшивыми документами. Затем их перевозили на отдалённые пастбища. Отчёт Госдепартамента с грифом «Совершенно секретно», подготовленный в мае 1947 года, характеризовал Ватикан как «крупнейшую организацию, вовлечённую в нелегальные передвижения эмигрантов». Среди эмигрантов было много нацистов[110].

Ещё одна крупная «крысиная тропа» — «ODESSA Север» — протянулась через Данию, Швецию и Норвегию. Действовавшая там подпольная сеть ветеранов SS и «Вервольфа» перебрасывала беглецов по земле и морю, где они подбирались судами, следовавшими в Испанию и Аргентину. По данным датского журналиста Хенрика Крюгера (Henrik Kruger), бесперебойному функционированию маршрута содействовали сотрудники полиции скандинавских стран, а также аргентинские дипломаты. Ключевыми исполнителями «на земле» были люди, в конце Второй мировой войны прошедшие подготовку в структурах «Вервольфа». Активную роль в их подборе и обучении играл Скорцени, а некоторые из членов «Вервольфа» позднее стали оперативными сотрудниками ODESSA в Скандинавии, в то время как сам Скорцени руководил побегами нацистов из лагерей для интернированных лиц. Большое число фашистских коллаборационистов также нашли убежище в США, Канаде, Великобритании, Австралии и Южной Африке[111].

Конечно, полномасштабная эмиграция пособников фашистов была бы невозможна без молчаливого одобрения со стороны американского правительства, чьи усилия по привлечению к ответственности военных преступников постепенно сходили на нет по мере активизации «холодной войны». Скорцени все ещё находился в американском заключении, когда в июне 1948 года Советский Союз начал сухопутную блокаду Берлина в ответ на предпринятые США шаги по консолидации трёх западных оккупационных зон в рамках единой администрации. Несколькими месяцами ранее СССР поддержал военный переворот в Чехословакии. Коммунистические партии Италии и Франции также набирали силу. В условиях действовавшего с полной нагрузкой воздушного моста в Берлин денацификация уже не являлась важнейшей задачей для творцов американской политики.

К этому времени и ЦРУ, и армейская разведка изменили своё мнение о Скорцени. «Самый опасный человек Европы» теперь рассматривался в качестве потенциального ресурса в холодной войне. ЦРУ было особенно заинтересовано в его услугах. Предупреждённый американскими официальными лицами о том, что правительство Чехословакии может добиться успеха в своих требованиях об экстрадиции, Скорцени решил, что настало время сменить обстановку. Вечером 27 июля 1948 года автомобиль с регистрационными номерами американской армии, в котором находились три бывших офицера SS, прибыл в лагерь для интернированных лиц в Дармштадте, где тогда находился Скорцени. Эсэсовцы, одетые в американскую военную форму, вошли на территорию лагеря и заявили, что приехали за Скорцени, которого надлежало доставить на судебное заседание в Нюрнберг, назначенное на следующий день. Через несколько минут Скорцени покинул территорию лагеря и исчез.

Когда позднее Скорцени расспрашивали об этом эпизоде, он постоянно утверждал, что сбежать ему помогли американские власти. Откуда у эсэсовцев взялась американская форма? «Они её не украли, — настаивал Скорцени. — Её предоставили сами американцы»[112].

По причине своей известности Скорцени счёл целесообразным на некоторое время уйти в тень. Он скрывался на ферме в Баварии, арендованной графиней Илзе Лютье. Её дядя Ялмар Шахт был министром финансов Гитлера. Встретив прекрасную племянницу Шахта, Скорцени влюбился в неё с первого взгляда. Илзе ответила взаимностью, несмотря на то, что у обоих уже были семьи. Вместе с Илзе они резвились и совершали романтические прогулки по лесу — счастливая передышка после трёх лет заключения. «Отто был фантастически выглядящим животным, — признавалась графиня. — У него было все, чем должен обладать настоящий мужчина, — очарование, харизма, прекрасное чувство юмора»[113].

Пока Скорцени предавался амурным утехам, его устрашающая слава распространялась все шире. В сентябре 1948 года германская полиция сообщила, что в американской зоне оккупации возникло «Движение Скорцени». «Утверждается, что движение распространяется по всей территории Германии», — сообщалось в докладе, подготовленном американскими военными. Основной целью движения, как предполагалось, являлась «борьба с коммунизмом». В другом докладе армейской разведки отмечалось: «Группа бывших военнослужащих SS и парашютистов присоединилась к подпольному движению, возглавляемому Скорцени». Как утверждалось, это движение было связано с подпольными организациями в Австрии, а также с советской зоной оккупации. Английские официальные лица пришли к выводу, что в это время Скорцени «работал на американскую разведку, занимаясь созданием организации по проведению актов саботажа»[114].

Некогда имевшие гриф «Секретно» документы ЦРУ и армии США указывают на то, что американские разведывательные структуры всерьёз рассматривали вопрос принятия на службу преступного нацистского коммандос. Майор Сидни Барнс (Sidney Barnes) предложил американскому правительству финансово поддержать Скорцени. Однако другой армейский офицер, Джордж Накамура (George Nakamura), заявил: «Принимая во внимание… одиозность той популярности, которую в течение последних лет Скорцени получил в прессе, предполагается, что любая открытая (курсив автора. — Примеч. пёр.) поддержка или финансовая помощь, оказываемая ему правительством США, может привести к серьёзным международным осложнениям. Кроме того, не исключается возможность, что Скорцени использовал и продолжает использовать разведку США». Конечно, в «открытой поддержке» не было необходимости, поскольку ЦРУ вполне могло использовать в этих целях «Организацию Гелена»[115].

Графиня Илзе вспоминала: когда Скорцени прятался на её ферме в Баварии, он связывался с «Организацией». «Гелен был великолепен, — уверяла она. — Они с Отто очень уважали друг друга». Однажды, по словам Илзе, Гелен предупредил, что русские собираются выкрасть Скорцени. «Один из людей Гелена принёс домой пулемёт и посоветовал Отто соблюдать осторожность. Но Отто был бесстрашен. У него стальные нервы».

Иногда Скорцени выбирался с фермы в Мюнхен, где вместе с бывшим заместителем руководителя гитлерюгенда Германом Лаутербахером занимался отбором новых сотрудников для «Организации». Куда бы ни отправлялся Скорцени, он всегда искал нацистов и вовлекал их в орбиту интересов Гелена. Его экспансивность возрождала «командный дух» кадров Третьего рейха, и они массово присоединялись к «Организации»[116].

Продолжавшиеся взаимоотношения Скорцени и Гелена символизировали важность союза между ODESSA и «Организацией», косвенно и с ЦРУ. Для многих из тех одиозных личностей, что составляли подполье ODESSA, Гелен был своего рода спасательным плотом. Именно он обладал инструментом, способным спасти «военное братство». В конце концов, наиболее важной работой «Организации» был вовсе не сбор информации для ЦРУ. «“Организация Гелена” предназначалась для защиты нацистов из ODESSA. Это была прекрасно срежиссированная диверсия», — утверждал историк Уильям Корсон (William Corson), отставной сотрудник ЦРУ[117].

Если рассматривать события под подобным углом зрения, первоочерёдной задачей Гелена была нейтрализация американской разведки с тем, чтобы значительный контингент бывших членов SS, собранных в ODESSA, мог продолжать свою борьбу. Вместо того чтобы геройствовать на горных вершинах, они выбрали другую цель своих усилий — выживание, а в итоге и возрождение нацистского движения. Омерзительный шпионский союз, сложившийся у Гелена с ЦРУ, позволил многим нераскаявшимся фашистам, среди которых был и Скорцени, перевести дух, вновь найти себе место в обществе и ответить на серьёзные проблемы новой политической эпохи. Американские официальные лица полагали, что в лице «Организации Гелена» они нашли постоянный канал доступа к в коммунистическом мире. Но Гелен всегда имел свои собственные интересы — интересы германского национализма, совпадавшие с интересами Скорцени и ODESSA.

Подпольная деятельность Скорцени ненадолго прервалась после того, как случайный фотограф 13 февраля 1950 года заснял его в парижском кафе на Елисейских полях. На следующий день человек со шрамом появился на первых страницах всех французских газет. Снова настало время скрываться — на этот раз в Зальцбурге, где Скорцени встретился с немецкими ветеранами войны. У него были и личные причины посетить Австрию. Он нанял адвоката для того, чтобы начать бракоразводный процесс со своей супругой и жениться на Илзе. Затем он направился в Мадрид, где Илзе уже подыскала шикарные апартаменты в самом лучшем районе города. Отныне их база располагалась в Испании, однако они постоянно были в курсе всех событий, происходивших в Германии.

Телохранитель Гитлера

На суде генерал–майор Отто–Эрнст Ремер с обидой смотрел на офицера английских оккупационных сил, не обращая внимания на требование вынуть руки из карманов. Казалось бы, мелочь, но таким образом высокий темноволосый военнопленный демонстрировал неуважение к суду. Ремер, по всей видимости, и не пытался скрыть своего отношения к своим английским повелителям. Проведя 20 месяцев в разных лагерях для интернированных лиц, он часто пребывал в плохом настроении. Сопровождавшиеся вспышками раздражительности редкие встречи с представителями союзников были порой единственной возможностью развеять однообразие заключения. Скука — вот что было самым страшным. Это буквально сводило его с ума.

У родившегося в 1912 году в германской земле Мекленбург Отто–Эрнста Ремера было много времени, чтобы подумать о своей злосчастной судьбе. Закончив кадетское училище и став солдатом, он совершенно иначе представлял себе своё будущее. Во время войны он был девять раз ранен, и его ротный командир называл его «образцом уважаемого и отважного бойца». Однако после пяти лет службы он поднялся всего лишь до майора, командовавшего охранным батальоном в Берлине. Судьбе было угодно, чтобы именно Ремер оказался на дежурстве в решающий момент 20 июля 1944 года, сумев в последнюю секунду спасти своим вмешательством ситуацию для Адольфа Гитлера[118].

В качестве награды за свои усилия Ремер стал главным телохранителем фюрера. «Я отвечал за личную безопасность Гитлера. Я часто встречался с ним и много раз беседовал, — вспоминал Ремер много лет спустя. — Я ни разу не встречал человека, обладавшего подобными качествами. То, что он говорил, было разумно и осмысленно. Гитлер был совершенно нормальным человеком, знавшим, что он хочет»[119].

Официально Ремер так никогда и не вступил в Национал–социалистическую немецкую рабочую партию, но из–за близких отношений с фюрером его включили в список подлежащих особому наблюдению немецких генералов, которые находились в английской и американской оккупационных зонах. Составленный в 1946 году, этот элитарный перечень включал в себя имена высокопоставленных германских офицеров, рассматривавшихся в качестве серьёзной угрозы безопасности и вследствие этого ставших предметом пристального наблюдения со стороны военной разведки союзников. Характеристика Ремера, наиболее развёрнутая и подробная по сравнению с остальными, описывала его следующим образом: «Очень опасный человек, потенциальный руководитель “Вервольфа”. Самый молодой генерал германской армии. фанатичный нацист»[120].

Чтобы как–то разбавить отупляющий распорядок тюремной жизни и, по его собственным словам, «выправить историю Германии», Ремер согласился написать для американской армии отчёт о битве за Арденнский выступ. Из своего собственного опыта он знал многое о боях в Арденнах. Это был очередной случай, когда их с Отто Скорцени военные пути пересеклись, — Скорцени в ходе арденнского наступления в декабре 1944 года формально подчинялся Ремеру.

Ремер работал над военной историей с декабря 1946 по февраль 1948 года. Выйдя на свободу из центра для интернированных лиц в Аллендорфе, он поступил на работу учеником каменщика на строительную фирму «Menkens», неподалёку от своего дома в Ольденбурге. Журнал «Der Spiegel» поместил о нем репортаж под рубрикой «Где он сейчас?». На обложке напечатали фотографию улыбающегося каменщика Ремера: втянувшиеся щеки, торчащие заострённые уши. Но вскоре бывший телохранитель Гитлера начал испытывать к перемешиванию бетона такое же отвращение, как и к смешению рас. Он решил бросить мастерок и попробовать свои силы в политике, чем и занялся в 1949 году[121].

Это был поворотный год для послевоенной Германии. В мае английская, французская и американская оккупационные зоны были объединены, результатом чего стало создание Федеративной Республики Германия со столицей в Бонне. Ряд политических партий был допущен союзнической администрацией к участию в выборах на земельном и общенациональном уровнях. В августе первым канцлером Западной Германии был избран 73-летний представитель Христианско–демократического союза Конрад Аденауэр. Через два месяца Аденауэр сформировал свой кабинет, в который вошли несколько видных бывших нацистов. Вскоре после этого последовал ответ со стороны СССР, создавшего на востоке Германскую Демократическую Республику. Разделение Германии в результате «холодной войны» совершилось.

1949 год стал временем, когда свои силы впервые попробовали национал–социалисты и другие правые экстремисты, в первые послевоенные годы предпочитавшие вести себя незаметно. Это был важный инкубационный период, когда неприметно вызревали семена радикального национализма. Некоторые нацисты скрылись, взяв себе вымышленные имена и оформив фальшивые документы. Другие прошли процесс денацификации, зная, что им следует вести себя крайне осторожно в случае, если они рассчитывают когда–либо вернуться на политическую сцену.

Возрождение шло поэтапно. Первая волна возвращавшихся ультраправых поднялась в 1946 году, когда Соединённые Штаты признали программу денацификации слишком громоздкой и трудно управляемой и передали административные полномочия по её осуществлению самим немцам. Тем самым союзники утратили все возможности выполнить свои обязательства по уничтожению остатков нацизма. Миллионы ветеранов Третьего рейха были амнистированы, не понеся наказания за преступления, совершенные ими в годы войны. На последующих этапах им были даны все демократические права, включая и право избирать и быть избранным. Американский Верховный комиссар по делам ФРГ Джон Макклой (John McCloy) в своём радиообращении в августе 1949 года признал, что «около 30%» постов в управлении страной и промышленности заняты бывшими нацистами. К этому времени в тюрьмах оставалось всего несколько сотен военных преступников[122].

По мере того как миллионы бывших гитлеровцев возвращались в общество, подробности их нацистского прошлого были «убраны под ковёр» и там же погребены. После войны немецкий народ не испытал революционного самоочищения и освобождающего катарсиса. Не было сделано и попыток познакомить немецких людей с подлинными реалиями Второй мировой войны. Отсутствие открытого и недвусмысленного разоблачения ужасов Третьего рейха, по словам автора энциклопедического исследования «По ту сторону орла и свастики»(«ВеуоМ Eagle and Swastika, Kurt Tauber») Курта Таубера «…имело серьёзные и неприятные последствия для политического климата послевоенных лет. Оно создало предпосылки для возрождения радикальных антидемократических взглядов и организаций»[123].

Подобные издержки в ходе процесса денацификации вызывали у американских официальных лиц обеспокоенность политической «благонадёжностью» Германии. Опросы общественного мнения показывали, что, несмотря на пугающие откровения об Освенциме и первые шаги в сторону демократии, в германском обществе присутствовали глубоко укоренившие антисемитские предрассудки. Исследование, проводившееся с 1945 по 1949 год в американской оккупационной зоне, показало, что от 15 до 18% взрослых немцев оставались убеждёнными нацистами[124].

Незадолго до назначения Макклоя на пост Верховного комиссара аналитики американской разведки достаточно точно предсказали возрождение национализма в Западной Германии. Возглавил это движение Отто–Эрнст Ремер, первый из гитлеровских генералов, вступивших на политическое поприще. В октябре 1949 года Ремер стал заместителем руководителя Социалистической имперской партии (Sozialistische Reichspartei, SRP), одной из первых неонацистских групп, появлявшихся на всей территории фатерланда, как грибы после дождя. SRP быстро опередила остальные ультранационалистические группировки и стала ведущей правой организацией Западной Германии. Она сразу же получила представительство в парламенте страны Бундестаге, когда о своём переходе в эту очевидно экстремистскую структуру заявили два депутата от других партий.

К Социалистической имперской партии присоединились и многие убеждённые нацисты. Этому способствовала энергичная кампания, проводившаяся генерал–майором Ремером — лицом организации. Он с большим шумом начал привлекать в партию новых членов, обратившись к бывшим нацистам с наглым призывом: «Мы хотим их, они нужны нам!» В ходе вызывавших внимание агитационных поездок по стране Ремер выступал против «дерьмовой демократии», навязанной немцам американскими оккупантами. «Нацисты достигли большего, чем все современные партии вместе взятые!.. Я — национал–социалист и останусь им!» — кричал он под гром аплодисментов. Как заметил наблюдатель от американского Госдепартамента, «это была первая партия, в которой старые нацисты могут чувствовать себя как дома»[125].

Партийные заседания обычно открывали исполнением военных маршей оркестрами, помещения украшали флагами и транспарантами с эмблемой Социалистической имперской партии — чёрным орлом на красном фоне с белым обрамлением. Символы и цвета были подобраны специально, чтобы пробуждать воспоминания об эпохе нацизма. Окружённый охраной из подтянутых молодых парней в высоких ботинках, Ремер проповедовал идеи национального негодования, украшая свои речи нацистской риторикой. «Национал–социализм нельзя уничтожить. Идея продолжает свой путь. Христианство тоже не закончилось распятием Христа!» — заявлял Ремер так, будто бы он был святым Павлом неонацистского движения[126].

В эпоху расцвета Социалистической имперской партии в начале 1950‑х годов Ремер находился в постоянном движении и привлекал толпы народа своими зажигательными речами против компромиссов, на которые Бонн шёл в своих отношениях с США. Он постоянно нападал на Аденауэра, называя его американской марионеткой, позорно согласившейся на раздел фатерланда. Он постоянно упоминал адмирала Карла Деница, назначенного Гитлером своим преемником, и называл его последним законным главой общегерманского рейха. Отметая рассказы о зверствах нацистов как пропаганду союзников, Ремер утверждал, что крематории Дахау были построены после войны по американскому приказу с целью дискредитации Германии. Он также настаивал на том, что фильмы о концентрационных лагерях являются подделкой[127].

Ораторские упражнения Ремера привели к целому ряду потасовок, когда на собраниях Социалистической имперской партии в воздух летели столы и стулья. Подобные эксцессы привели к тому, что местные власти запретили ему выступать на публике в Шлезвиг–Гольштейне и Северной Рейн–Вестфалии. В этих землях Западной Германии Социалистическая имперская партия пользовалась широкой поддержкой среди старых нацистов, разочарованной молодёжи, немецких беженцев и других все потерявших избирателей. Это стало первым из многочисленных конфликтов Ремера с западногерманскими законами.

Неудивительно, что специалисты из американской разведки пристально следили за Ремером, часто «показывавшим язык» Вашингтону и его солдатам, которые только и умели, что жевать резинку. Сотрудники Госдепартамента стали составлять еженедельные доклады о деятельности Социалистической имперской партии, отмечая, что она отрицает какие–либо формы сотрудничества с западными державами. Вместо этого SRP выступила с идеей о Европе как о третьей силе, противостоящей и коммунизму, и капитализму и возглавляющейся сильным и единым Третьим рейхом. «Национально–нейтралистская» линия Ремера встретила горячий отклик у немцев, разделявших его уверенность в том, что канцлер Аденауэр зачастую отдавал предпочтение американским нуждам в ущерб интересам немецкого народа.

Американские оккупационные власти с тревогой наблюдали за ростом популярности SRP, насчитывавшей в своих рядах около 10 тысяч членов.

Партия создала целый ряд вспомогательных организаций, включая женское движение, молодёжную группу и антимарксистский профсоюз. Ремер также основал «Reichsfront» — элитную военизированную организацию, члены которой набирались в основном из числа сотрудников созданной англичанами Германской организации обслуживания (организация объединяла вольнонаёмный немецкий персонал, работавший на английских военных объектах в стране. — Примеч. пёр.). По заявлениям английской прессы, приводившимся в документах американского Госдепартамента, большая часть «армии коричневорубашечников» Ремера размещалась в английских казармах. «Картинками и плакатами с изображениями Ремера, его лозунгами были покрыты все стены в помещениях, предоставленных англичанами немцам», — говорилось в одном из сообщений[128].

«Reichsfront» Ремера существовал недолго и был распущен по распоряжению из Бонна. В 1950 году, после того как Социалистическая имперская партия показала очень хорошие результаты на местных выборах, западногерманское правительство объявило партию врагом государства. Федеральные государственные служащие были предупреждены, что, вступая в SRP, они рискуют своей карьерой. Эта жёсткая политика была поддержана сотрудниками американской разведки, рассматривавшими организацию Ремера «самой успешной и самой опасной» среди всех праворадикальных партий. «Будучи оставленной вне контроля, — предупреждал один из аналитиков Госдепартамента, — партия, подобная SRP, может в конечном итоге прийти к власти законным путём, как это уже сделали перед войной нацисты, и взять под свой контроль Бундестаг»[129].

В мае 1951 года был перейдён важный рубеж. На земельных выборах в Нижней Саксонии Социалистическая имперская партия завоевала 11% голосов избирателей, опередив на ряде участков Христианско–демократический союз Аденауэра[130]. Эти результаты наглядно подтвердили, что откровенное обращение к памяти о Третьем рейхе может мобилизовать большие массы людей. Случившееся перекликалось со словами известного немецкого драматурга Бертольда Брехта: «Ещё плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада».

Анализируя успех, достигнутый Социалистической имперской партией на выборах, западные обозреватели отметили полнейшее равнодушие, с которым население страны восприняло достижение неонацистов. Опрос общественного мнения показал, что лишь 20% населения были готовы «сделать все, что в их силах», чтобы не допустить прихода к власти сил, подобных SRP. Это сильно взволновало представителей Госдепартамента: «Любой рецидив германского национализма не может не вызывать озабоченности и требует внимательного отношения к себе… Большие массы беженцев, ветераны войны, бывшие нацисты, группы, болезненно воспринимающие экономические трудности. и, в наибольшей степени, утратившая иллюзии молодёжь, не нашедшая выхода своей энергии и устремлениям в разрушенной войной стране — все эти элементы испытывают недовольство политикой Бонна и могут не устоять перед соблазном воспользоваться коротким путём к политическому “золотому веку”»[131].

Реставрация

Канцлер Конрад Аденауэр никогда не был нацистом, однако он не мог игнорировать сохранявшиеся у немецкого электората симпатии к ультраправым идеям. Морщинистый старикашка, «передвигавшийся так, будто его ноги крепились на ржавых шарнирах», с напыщенным видом повторял националистические идеи в своих выступлениях и на предвыборных митингах, напоминая журналистам «внезапно заговорившую сморщенную мумию». Аденауэр пришёл к власти с большим трудом — решающие голоса в его пользу были поданы в Бундестаге бывшими нацистами. После серии консультаций с Верховным комиссаром Макклоем канцлеру удалось создать весьма хрупкую правящую коалицию, возглавлявшуюся Христианско- демократическим союзом[132].

Как сообщал работавший в Бонне аналитик Госдепартамента, Аденауэр не был национал–социалистом, но нередко демонстрировал «диктаторские замашки». Здравомыслящий политик прекрасно понимал, что управлять страной без поддержки некоторых бывших нацистов будет невозможно. По мере того как росли успехи, достигнутые на выборах партией Ремера, националистические высказывания Аденауэра становились все более острыми. Один из сотрудников американского консульства в этой связи заметил: «Центристские политики теперь повторяют идеи Социалистической имперской партии, потому что признают их политическую выгоду»[133].

С ростом резкости высказываний центристов Макклой вынужден был с разочарованием отметить в своём докладе от декабря 1951 года: «К сожалению, большинство из популярных политических партий в своей деятельности опираются на идеи национализма. Они стремятся привлечь в свои ряды последователей ультраправых или предотвратить отток собственных членов, пытаясь показать себя такими же националистами, как и экстремисты. Наркотик ультранационализма требует все больших доз. Последствием подобного курса, в случае если он будет продолжаться длительное время, станет всеобщая катастрофа»[134].

Аденауэр пытался укрепить свою непрочную правительственную коалицию, заигрывая с «Союзом изгнанных», организацией фанатиков- реваншистов, представлявшей интересы 11 миллионов немцев, вынужденных покинуть после войны сопредельные страны. Принимая во внимание, что беженцем был каждый четвёртый житель страны, эта организация вызывала большие симпатии Бонна. Аденауэр постоянно повторял, что не признает законной границу по Одеру и Нейсе (двум рекам, разделявшим Польшу и Восточную Германию). «Мы никогда не признаем эту границу!» — настаивал он[135].

Во главе с бывшими офицерами SS, мечтавшими о возвращении так называемых восточных территорий, «Союз изгнанных» получил портфель в боннском кабинете министров. Аденауэр назначил министром по делам беженцев Теодора Оберлендера, ветерана батальона SS «Нахтигаль». Это было сделано, невзирая на то, что роль, которую сыграл в годы войны Обер- лендер в преследованиях тысяч польских евреев, была хорошо известна. Другой член кабинета — министр внутренних дел Герхард Шрёдер — начал свою политическую карьеру гитлеровским штурмовиком. Теперь он возглавил полицейский аппарат Западной Германии, в котором служили многочисленные ветераны SS и гестапо. По понятным причинам они не проявляли особого рвения в преследовании немецких военных преступников. Министр юстиции Фриц Шеффер некогда называл Гитлера «спасителем рейха», однако это не помешало Аденауэру назначить именно его на пост главного западногерманского борца с антисемитизмом и неонацизмом[136].

Ещё более противоречивым был выбор кандидатуры, предложенной Аденауэром на пост государственного секретаря ведомства федерального канцлера Западной Германии. Ганс Глобке, человек с хорошо известным нацистским прошлым, отвечал за ключевые назначения в аппарате правительства, а также контролировал отдел прессы и информации — ключевой орган пропаганды Бонна. Будучи главным помощником Аденауэра и его близким другом, Глобке, вероятно, был наиболее влиятельным чиновником в Бонне после самого канцлера. Журнал «Die Welt» характеризовал его как «единственного человека, имевшего постоянный доступ к Аденауэру, которому разрешалось звонить канцлеру в любое время»[137].

Кем же был Глобке? Будучи комиссаром Третьего рейха по вопросам защиты немецкой крови и немецкой чести, Глобке сыграл ключевую роль в подготовке расистских Нюрнбергских законов 1935 года, послуживших «юридической» основой для преследования евреев. Возглавляя отдел по делам евреев в гитлеровском Министерстве внутренних дел, он тесно сотрудничал с оберштурмбаннфюрером SS Адольфом Эйхманом в деле депортации и уничтожения македонских евреев. Глобке также разрабатывал принципы «германизации» завоёванных народов в оккупированных странах. Его начальник во время войны, министр внутренних дел Вильгельм Фрик, называл Глобке «самым толковым и эффективным чиновником министерства». Однако Аденауэр предпочёл поверить заверениям Глобке в том, что тот в своё время всячески пытался смягчить юридические шаги, на которых настаивал Гитлер[138].

Возможно, именно Глобке в наибольшей степени способствовал возврату к власти в западногерманском обществе множества бывших нацистов. Он отвечал за разработку закона, принятого в 1951 году Бундестагом, в соответствии с которым гражданские служащие, уволенные во время оккупации, должны были быть восстановлены в должностях. Хотя верхушка нацистской элиты была ликвидирована в результате самоубийств и бегства за границу или окончила свою жизнь на виселице в результате Нюрнбергского трибунала, многие высокопоставленные чиновники воспользовались новым законом, чтобы пробраться на высокие посты в государстве. Далее они, как правило, наполняли свои отделы коллаборационистами из Третьего рейха, ещё раз подтвердив правоту старой немецкой пословицы «Regierung vergeht, Verwaltung gesteht» («Правительства приходят и уходят, а бюрократия остаётся»). В ходе проходивших в октябре 1951 года парламентских дискуссий Аденауэр признал, что его Министерство иностранных дел было полно бывших нацистов и протеже Иоахима фон Риббентропа, министра иностранных дел Гитлера. Почти половина нового штата дипломатического корпуса некогда состояла в партии нацистов. Многие из них принимали участие в подготовке и проведении политики фюрера на оккупированных землях, где преступлениям гитлеровцев не было числа[139].

Наподобие Ришелье, Глобке, получивший прозвище «Серое величество», захватил власть над послевоенным Бонном, используя находившуюся в его подчинении огромную западногерманскую секретную службу — «Организацию Гелена». Сам Гелен вспоминал свою работу под руководством Глобке как «приятную и пробуждающую энтузиазм». Вместе с Аденауэром, одобрительно называвшим Гелена «мой дорогой генерал», они сформировали могущественную тройку, игравшую ведущую роль в западногерманской политике до 1962 года, когда 85-летний канцлер наконец–то оставил свой пост[140].

Когда Аденауэр был практически неизвестен в Германии, Гелен воспользовался поддержкой своих влиятельных американских знакомых, чтобы поддержать его кандидатуру. На стороне Аденауэра выступили финансовые и промышленные олигархи района Рейн–Рура, которые, так же как и Гелен, одобряли его проатлантический подход к международным отношениям. Политическое долголетие Аденауэра обеспечивалось «Организацией», шпионившей за его соперниками внутри страны. Список целей включал практически всех, не согласных с движением канцлера в направлении экономической и политической интеграции с Западом.

Немецкие политические противники Аденауэра находились на прицеле ещё одной организации — Союза немецкой молодёжи (Bund Deutscher Jugend, BDJ). Это подготовленное ЦРУ элитное военизированное формирование состояло в основном из бывших членов гитлерюгенда, вермахта и SS. Среди членов этой ультранационалистической молодёжной группы были и будущие заметные западногерманские фигуры откровенно неонацистского толка, такие как Фридхельм Буссе (Friedhelm Busse), возглавлявший ряд ультраправых организаций в годы «холодной войны» и позже. В начале 1950‑х Буссе и его друзья по Союзу немецкой молодёжи рассчитывали в случае советского вторжения остаться в тылу оккупантов, чтобы проводить там акты саботажа и организовывать движение сопротивления — так, как это планировал делать «Вервольф» Скорцени. Однако, вместо того чтобы сосредоточиться на иностранных врагах, руководители организации Буссе составили другой ликвидационный список, в который входили, в частности, Вилли Брандт и ряд других видных социал–демократов из основной оппозиционной партии Западной Германии. Их следовало уничтожить в случае возникновения весьма туманно определявшейся «чрезвычайной ситуации в сфере национальной безопасности»[141].

В октябре 1952 года покров над Союзом немецкой молодёжи был сорван. В западногерманскую прессу просочились сведения о том, что США поддерживает неонацистский «эскадрон смерти». Оказавшиеся в неловком положении сотрудники Госдепартамента, пытавшиеся скрыть истинный объём участия американцев в деятельности молодёжной группы, в частных беседах признавали, что скандал привёл «к серьёзному ущербу престижа США». После непродолжительной бури в прессе немецкие части, предназначавшиеся для действий в тылу оккупантов, были реорганизованы с помощью «Организации Гелена». «Организация», действуя по поручению ЦРУ, создала на территории Западной Германии несколько «находящихся в спячке» сетей по образу и подобию «Вервольфа»[142]. Антиконституционные действия подобного толка были в порядке вещей при Аденауэре, наградившем Гелена в 1955 году постом руководителя BND — первой официально независимой Федеральной разведывательной службы (Bundesnachrichtendienst)[143].

К этому времени многие бывшие гитлеровцы нашли уютное прибежище в ХДС — Христианско–демократическом союзе (Christlich Demokratische Union Deutschlands, CDU). Консервативная партия Аденауэра служила удобным фасадом для тех, кто хотел вернуть себе руководящее положение, которое они занимали в Третьем рейхе. Верховный комиссар Макклой знал о том, что нацисты и антисемиты буквально заполонили гражданскую службу, включая образовательную и юридическую системы. Однако их присутствие в правительстве было терпимо до тех пор, пока они официально отказывались от своих нацистских взглядов и присягали на верность западным союзникам.

Роль троянского коня, которую партия ХДС сыграла для множества бывших нацистов, заставила поставить под вопрос заявления Аденауэра и его американских покровителей о том, что Боннская республика действительно началась с чистого листа. Она также гарантировала, что скрепами западногерманской политики станут большие «дозы» отрицания прошлого. «Страна была охвачена неким подобием общенациональной амнезии», — заметил историк Генри Эшби Тернер в своей истории послевоенной Германии. Не было предпринято никаких попыток «выветрить» или поставить под сомнение глубоко укоренившиеся националистические комплексы. Вместо этого полномасштабная реставрация нацизма во времена Аденауэра ввела в оборот двойные моральные стандарты, ставшие с тех пор неотъемлемой частью общественной жизни Германии. Политика американского правительства, включавшая в себя масштабную тайную вербовку фашистов в шпионских целях, вне всякого сомнения, способствовала развитию общенациональной амнезии относительно зверств нацистов и тех преступников, которые их осуществляли[144].

Возможно, излишне оптимистично было бы предполагать, что демократическая система, насаждаемая сверху, сможет успешно укорениться в обществе — в особенности, если демократия ассоциируется с поражением в войне, национальным унижением и оккупационными войсками на немецкой земле. В то время как бюрократы Глобке могли на время спрятать свою свастику и кнуты, на практике многие из них вовсе не являлись приверженцами нового политического порядка. Один из основателей Христианско- демократического союза Аденауэра — Фридрих фон дер Хайдте — откровенно заявил: «Сегодня в Германии модно быть демократом. Кстати, каждый немец — хороший демократ. Если вы хотите быть в обществе — у вас просто нет другого выбора. Но в душе своей немцы не приветствуют демократию. Они принимают её, как принимают модную одежду, однако в глубине души они возмущаются свалившимся на них бедствием»[145].

Умные чиновники быстро осознали, что их послевоенный успех во многом зависит от того, как им удастся избавиться от облика радикала и предстать трезвомыслящим сторонником следования конституционным принципам. В этой связи и на антисемитизм смотрели с показным неодобрением, особенно с учётом того, что Бонн приступил к выплатам финансовых компенсаций государству Израиль. Для некоторых жителей Западной Германии решение возместить еврейскому населению убытки было подлинным выражением раскаяния. Однако многие правительственные чиновники рассматривали её исключительно как удобное и рассчитанное на внешний эффект средство очистить свою репутацию. В то же самое время руководители Федеративной Республики систематически удерживали компенсационные выплаты, предназначавшиеся вдовам бойцов антифашистского сопротивления и многочисленным жертвам преследований нацистов (включая цыган, гомосексуалистов и левых активистов). Бывшие гитлеровцы и члены их семей тем временем получали щедрые пенсии. Сторонники нацистов, вновь оказавшиеся у власти, понимали, что внешне придерживаться демократических процедур достаточно выгодно. На практике это означало дистанцирование от тех «неисправимых» сторонников Ремера, кто продолжал испытывать ностальгию по Третьему рейху, представляя постоянную головную боль для Бонна.

Оставшийся верным нацистскому учению Ремер с неодобрением смотрел на своих бывших сослуживцев, мгновенно превратившихся после войны в демократов. Американская разведка в конце 1940‑х годов попыталась привлечь его на службу, действуя, как и со многими другими нацистами, однако столкнулась с ожесточённым отпором. «Я сказал, что не буду помогать им до тех пор, пока наша страна остаётся оккупированной», — вспоминал Ремер. Вместе с разрастающейся Социалистической имперской партией он предпочёл критику существующей системы, неутомимо упрекая США и «проводимую Аденауэром политику американского сателлита» в том, что их родной фатерланд был расколот надвое. Посетив многолюдный митинг, организованный SRP, агент Госдепартамента сообщил: «Если бы страну можно было бы привлечь к суду за клевету и подрыв репутации, у нас было бы абсолютно выигрышное дело против SRP»[146].

Партия Ремера продолжала показывать хорошие результаты на местных выборах, набрав в Бремене практически одинаковое количество голосов наравне с Христианско–демократическим союзом Аденауэра. Это произошло несмотря на то, что кандидатам от Социалистической имперской партии была запрещена предвыборная агитация. Вскоре после этого западногерманская полиция провела обыски в офисах SRP в Гамбурге и других городах, митинги партии разгонялись дубинками и слезоточивым газом. Бонн также запретил газету «Reichszeitung», выражавшую взгляды SRP, а также начал судебный процесс с целью запрета всей организации.

Это лишь лило воду на мельницу Ремера. Он пригрозил, что Социалистическая имперская партия ответит на террор террором. Усиливая свою радикальную риторику, он энергично осуждал западный союз, в то же время избегая критики Советского Союза и Восточной Германии. «Во внешнеполитическом отношении, — отмечалось в одном из документов Госдепартамента, — SRP придерживается радикально антиамериканских и антибританских позиций. По собственным признаниям, она также является антикоммунистической, однако при этом избегает критики Советского Союза или правительства Восточной зоны. Предполагается, что партия готова пойти на крупный компромисс с Россией с целью объединения Германии».

Для американских официальных лиц любая мысль о заключении соглашения с Востоком приравнивалась к политической ереси. Называя Ремера и других неонацистских демагогов «крысоловами», информатор Госдепартамента советовал «на благо страны раздавить Социалистическую имперскую партию, как ядовитую змею»[147].

Мадридское изгнание

Отто Скорцени пребывал в хорошем настроении, пируя и выпивая в «Horcher's» — одном из самых шикарных ресторанов Мадрида, любимом месте встреч проживавших в Испании высокопоставленных беглецов из Германии. Он часто бывал в этом заведении в компании графини Илзе. Во рту у него постоянно была сигарета. Сегодня они собрались здесь, чтобы поднять бокалы в честь Ялмара Шахта, периодически наведывавшегося в Мадрид, чтобы обсудить некоторые деловые вопросы со своей племянницей и её знаменитым мужем. (В качестве министра финансов Гитлера, а затем президента Рейхсбанка Шахт выступал в пользу экспроприации еврейской собственности с целью поддержать экономическое развитие Германии.) Сменивший место жительства немецкий владелец ресторана Отто Хершер всегда готовил для встречи Шахта и Скорцени роскошный стол[148].

Некогда любимый берлинский ресторатор Геринга Хершер в 1944 году перенёс своё дело в Мадрид. В это время германские агенты наводняли испанскую столицу в таких количествах, что корреспондент газеты «New York Times» как–то написал в своём репортаже: «В крупных гостиницах Мадрида собирается столько шпионов, что они становятся заметны даже для случайных посетителей». Контрразведка армии США вскоре установила, что ресторан «Horcher's» служил своеобразным почтовым ящиком для немецких агентов. «Предполагается, что Хершер направился в Мадрид, чтобы организовать здесь центр немецкой подрывной и шпионской деятельности, — говорилось в подготовленном спецслужбой CIC докладе. — После войны ресторан превратился в место сбора немцев, бежавших в Испанию»[149].

Действовавшие на территории оккупированной Германии ищейки CIC вышли на след «большой структуры, занимавшейся организацией побегов» и позволявшей высокопоставленным офицерам SS, промышленникам, техникам и «рядовым исполнителям из огромного дипломатического, консульского и пропагандистского аппарата Германии обустраиваться в Испании с фальшивыми документами и паспортами». Испания также служила для нацистов перевалочным пунктом на пути в Южную Америку. Массовая миграция нацистов и утечка капитала были частью плана, запущенного на завершающем этапе войны главой SS Генрихом Гиммлером и его ближайшими помощниками с целью восстановить немецкое влияние в различных странах мира после краха Третьего рейха[150].

На момент, когда в феврале 1950 года Скорцени прибыл в Мадрид, в городе уже процветала колония из 16 тысяч нацистских экспатриантов. Встреченный испанскими властями с распростёртыми объятиями, он поселился вместе с Илзе на большой вилле в районе Lopez de Hoyos. Вскоре сыграли свадьбу. Слуга из Баварии готовил еду для друзей и соратников, часто заглядывавших к Скорцени. «Складывалось впечатление, что у нас перебывала вся испанская армия, — вспоминала Илзе. — Приём следовал за приёмом. Мы познакомились со всеми высокопоставленными военными и членами кабинета министров, включая и генерала Франко. Отто очень любил Франко».

Симпатия, очевидно, была взаимной. Будучи знаменитостью, Скорцени получил большую помощь от режима Франко, ранее имевшего тесные связи с нацистской Германией. Франко также обеспечил надёжное укрытие немецким финансовым активам, перебрасывавшимся в конце войны в нейтральные страны. Согласно исследованиям Министерства финансов США, активы были секретно использованы для приобретения контрольных пакетов в 750 фирмах в различных странах мира (включая 112 испанских). Организация перевода больших сумм денег через сложную сеть подставных компаний и банковских счётов находилась в руках Ялмара Шахта. Опасаясь того, что оставшиеся на свободе нацисты смогут воспользоваться спасёнными средствами в своих низких целях, американцы пытались пойти по следам исчезнувших денег, однако были вынуждены отступить перед сложнейшими финансовыми манипуляциями Шахта[151].

После войны тесть Скорцени вновь стал одним из сильных мира сего в области финансов. Он открыл специализировавшийся на международной торговле банк в Дюссельдорфе, а также был консультантом различных правительств. В ходе состоявшейся в мае 1952 года поездки в Мадрид Шахт выступил перед испанскими и немецкими бизнесменами. Одетый в белый френч и с пенсне на носу, он не жалел уничижительных эпитетов, характеризуя экономическую политику, проводившуюся американцами в Германии. Едкие замечания Шахта были отмечены в предназначенном для служебного пользования докладе Госдепартамента: «Критические замечания в адрес Соединённых Штатов встречались тепло, а в ряде случаев сопровождались аплодисментами»[152].

Ехидное отношение Шахта к правительству США вызывало симпатии генерал–майора Отто–Эрнста Ремера и его Социалистической имперской партии. Экономическая платформа партии «практически полностью совпадала с принципами, реализовывавшимися Шахтом во времена Третьего рейха», как сообщал аналитик Госдепартамента. В ходе своих предвыборных митингов Ремер часто заявлял: «Чтобы преодолеть послевоенные экономические трудности, Германии нужен доктор Шахт». Ремер также одобрял предсказание Шахта о том, что в своё время национал–социализм завоюет мир, не прибегая к развязыванию очередной войны[153].

Заняв удобный наблюдательный пункт в Мадриде, Скорцени пристально следил за успехами неонацистской партии Ремера. Графиня Илзе вспоминала, что её муж высоко ценил работу Ремера: «Отто считал Ремера хорошим человеком. Он полагал, что Социалистическая имперская партия — это выдающееся достижение, однако шансов на успех у Ремера нет». Скорцени чувствовал, что Ремер слишком спешит: если SRP не будет проявлять больше осторожности, она нанесёт большой вред всему неонацистскому движению.

В то время как Ремер прокладывал себе дорогу на выборах в Германии, Скорцени вёл работу с фашистскими беженцами, укрывшимися по другую сторону Пиренеев. Он тесно сблизился с Хорией Симой, руководителем кровожадной «Железной гвардии» Румынии, открывшим свою штаб–квартиру в Испании. К Симе присоединились и другие восточноевропейские коллаборационисты, включая членов венгерских «Скрещённых стрел» и хорватских усташей[154].

Ближайшим другом Скорцени в Испании стал бригадефюрер Леон Дегрель — отмеченный наибольшим количеством наград военный деятель нацистов, не являвшийся немцем по происхождению. Он командовал добровольческой дивизией SS «Валлония» (название франкоязычной части Бельгии. — Примеч. пёр.), испытывая на себе всю «пучину ужасов», — так Черчилль называл Восточный фронт. Дегрель был близок к Гитлеру и однажды испытал миг гордости, когда фюрер сказал: «У меня нет сына. Но если бы он у меня был, я бы хотел, чтобы он был таким же, как вы». В последние дни существования Третьего рейха Дегрель бежал на Иберийский полуостров. Заочно приговорённый бельгийским правительством к смертной казни за военные преступления, он поддерживал тесные связи со многими ветеранами нацистского движения, включая и Скорцени. «Мы каждую неделю ужинали вместе, — вспоминал Дегрель. — Он был моим очень хорошим другом»[155].

Впервые встретившись с Дегрелем в Испании, Скорцени рассказал ему, что бежал из лагеря для интернированных лиц с помощью американцев. «Американцы были уверены в неизбежности войны с Советским Союзом и хотели, чтобы Скорцени оказывал им необходимую помощь, — рассказывал Дегрель. — Он был специалистом, обладавшим уникальными навыками, очень сильным человеком с железной волей. Это был солдат, а не философ, с очень простым взглядом на мир: Европа должна быть единой и антикоммунистической».

В начале 1950‑х годов звёздный коммандос фюрера вышел на связь с американским военным атташе в Мадриде. Его интересовала возможность организовать в Испании подготовку немецких солдат для войны с Советским Союзом. Офицер Военно–воздушных сил США, подружившийся с ним в это время, сообщал: «Когда Скорцени приветствует тебя, создаётся впечатление, что ты попал в лапы медведя или на тебя набросился крупный сенбернар. Скорцени любит говорить о войне и имеет достаточно высокое мнение о собственной доблести. Он предпочитает хороший шотландский виски и добавляет к нему лишь немного простой воды»[156].

Говоривший по–английски с ярко выраженным британским акцентом, Скорцени рассуждал о своих планах по созданию антикоммунистических диверсионных групп, которые будут заброшены за линию фронта в случае советского вторжения в Западную Европу. Эти мысли он донёс и до работавшего в Мадриде информатора ФБР, рекомендовавшего американским официальным лицам: «Лично я полагаю, что Скорцени не имеет в виду ничего плохого и сделает для нас все, что в его силах. По моему мнению, цена его услуг не будет слишком высокой». Однако ЦРУ уже приступило к реализации своих планов по созданию в Европе диверсионной сети на случай войны и не нуждалось в помощи Скорцени в этом проекте. Вскоре Скорцени предстояло узнать, что американская разведка имеет на него совершенно другие планы[157].

Тем временем Скорцени активно занимался реализацией различных бизнес–проектов, во многом благодаря «дядюшке Шахту», научившему родственника надлежащему протоколу и открывшему ему необходимые двери к наживе. Скорцени, выступая под именем Рольфа Штейнбауэра, открыл инженерную фирму, а также импортно–экспортную контору. Они размещались в двух комнатах, выходивших на Gran Via — главный бульвар Мадрида. Всего в нескольких шагах располагалась резидентура ЦРУ. Скорцени продолжил делать деньги с помощью своего обширного круга испанских и немецких знакомых. Прекрасная Илзе также оказалась предпринимателем, сыграв важную роль в ряде крупных коммерческих транзакций. «Мы представляли большой консорциум немецких компаний, выигравших в 1952 году контракт на постройку железных дорог в Испании», — объясняла она. Получив за подготовку сделки большие комиссионные, Скорцени и его предприимчивая жена сколотили в итоге состояние, оценивавшееся в 15 миллионов долларов[158].

Один из деловых партнёров Скорцени Вилли Мессершмитт в годы войны выпускал для военно–воздушных сил Гитлера отличные истребители. В 1945 году наступающие части Советской армии захватили на ракетном полигоне в Пенемюнде чертежи Мессершмитта. Они были переправлены в Советский Союз вместе с сотнями немецких учёных, использовавших конструкторские наработки Мессершмитта для создания опытного образца скоростного реактивного истребителя МИГ. Поскольку из–за введённых союзниками ограничений Мессершмитт в начале 1950‑х годов не мог работать в Германии, он привёз с собой в Мадрид 50 технических специалистов, чтобы с их помощью создать в Испании авиационную промышленность. Основываясь на данных других разведывательных служб США, ФБР отмечало, что Скорцени сотрудничал с Мессершмиттом «в физическом перемещении германской промышленности в Испанию». «Хотя они утверждают, что работают над этим проектом по заказу испанского правительства, вполне логично было бы предположить, что прямо у нас под носом воссоздаётся немецкое самолётостроение», — предупреждал агент ФБР[159].

Розыгрыш восточной карты

Время от времени Скорцени возвращался в Германию, чтобы встретиться с Ялмаром Шахтом и другими видными промышленниками. По данным

американской разведки, летом 1951 года он «объездил Германию вдоль и поперёк с максимально доступной для его автомобиля скоростью». Эти странствия не могли не вызвать беспокойства американских спецслужб, что выразилось в обмене письмами между главой ФБР Эдгаром Гувером и директором ЦРУ Уолтером Беделлом Смитом. Гувер считал, что, деюре являясь беженцем, Скорцени «очевидно имеет возможность свободно путешествовать по зоне Западной Германии и обладает связями среди высокопоставленных немецких военных». Не ограничиваясь коммерческой деятельностью, Скорцени часто встречался «с друзьями и полезными людьми», а также держал руку на пульсе ситуации в Германии. «Периодически возникают слухи о том, что Скорцени находится в Германии, а также о том, что в нацистских кругах ощущается его влияние», — писал Макклой в своей телеграмме Государственному секретарю Дину Ачесону[160].

Другие донесения, полученные американской разведкой, указывали на активную закулисную деятельность Скорцени, «дёргавшего за ниточки» в ряде организаций немецких ветеранов войны. Наиболее важной из них было Общество взаимопомощи (Hilfsgemeinschaft auf Gegenseitigkeit, HIAG), последовательно занимавшееся лоббированием интересов бывших кадров Waffen SS, проживавших в Боннской республике. HIAG было основано в октябре 1951 года и выступало за юридические и экономические меры, которые улучшили бы положение ветеранов Waffen SS, лишённых правительственных пенсий и иных привилегий в силу того, что на Нюрнбергском процессе SS как единое целое была признана преступной организацией[161].

Подхватив аргументы Геббельса, Общество взаимопомощи изображало Waffen SS, в том числе охранявшую концентрационные лагеря дивизию «Мёртвая голова», идеалистами, защищавшими Западную Европу от азиатских орд большевиков. Немецких солдат также прославляли сотни изобилующих сценами секса и насилия рассказов и повестей о военных приключениях, массово издававшихся в Германии в начале 1950‑х годов. Националистические издательства печатали многочисленные мемуары вояк Третьего рейха. Среди них было и несколько книг Скорцени, в которых он оправдывал режим Гитлера, приписывая зверства лагерей смерти проискам горстки сбившихся с правильного пути фанатиков. «Злостным искажением фактов являются утверждения о том, что Waffen SS имели какое–то отношение к ужасам концентрационных лагерей», — писал Скорцени в своей книге «Мы сражались — мы проиграли» («We Fought — We Lost»). Обозреватель газеты «New York Times», комментируя другую автобиографическую работу Скорцени, «Тайные задания Скорцени» («Skorzeny's Secret Missions»), сделал следующий вывод: «Если бы завтра в Германии появился новый Гитлер, то, судя по этой книге, Скорцени был бы рядом с ним»[162].

Скорцени был настоящим героем для многих ветеранов Waffen SS, посещавших ежегодные собрания Общества взаимопомощи. Там старые солдаты, одетые в форму с запрещёнными эмблемами SS, пили вволю пиво, распевали военные песни и слушали своих руководителей, призывавших работать над восстановлением «святого германского рейха». Подобная несдержанность была головной болью для канцлера Аденауэра, пытавшегося заручиться поддержкой ветеранов для своей главной политической инициативы — одобренного американцами плана по ремилитаризации Федеративной Республики Германия с целью защиты Западной Европы[163].

Изначально идея повторного вооружения встретила значительное противодействие на низовом уровне — в особенности среди бывших солдат, составлявших основную и потенциально разрушительную часть населения Западной Германии. Возмущённые отношением, которое они испытали на себе после войны, многие бывшие военные взяли на вооружение дерзкий лозунг генерала Отто–Эрнста Ремера «Без меня!» («Ohne mich!»). Лозунг стал боевым кличем Социалистической имперской партии, боровшейся с планами Бонна и Вашингтона по ремилитаризации страны. «Сначала нам говорили, что оружие и боеприпасы — это яд, а теперь яд превратился в конфеты, которыми нас угощают, — ехидствовал депутат Бундестага от Социалистической имперской партии Фриц Ресслер (выступавший под псевдонимом Франц Рихтер). — Но мы не какие–то негры или идиоты, с которыми можно делать все что угодно. Или мы, или они должны закончить свои дни в сумасшедшем доме»[164].

Выступавший категорически против любого сотрудничества с Западом Ремер заявил: «Я буду обсуждать вооружение Германии, только когда будут получены гарантии того, что защищать надо всю Германию». Он настаивал на том, что немцы не должны прикрывать отход американских войск в случае успехов русских в будущей войне. Надсмехаясь над американскими официальными лицами, он заявил, что в случае возникновения военного конфликта «лично покажет русским дорогу на Рейн», и пообещал, что его товарищи по Социалистической имперской партии «встанут регулировщиками на перекрёстках, указывая русским, как быстрее передвигаться по Германии»[165].

В попытке перехватить инициативу у Социалистической имперской партии и избежать снижения личной популярности, канцлер Аденауэр стал горячим защитником Общества взаимопомощи и других ветеранских организаций. В первый год пребывания в должности он заверил делегацию отставников вермахта в том, что его правительство «энергично противодействует всем попыткам очернения бывших военнослужащих». Что касалось Waffen SS, то Аденауэр заверял, что «они были такими же солдатами, как и все остальные». Его заигрывания с группой избирателей, испытывавших сомнения в целесообразности быстрой ремилитаризации на американских условиях, привели, в частности, к щедрой государственной поддержке ультранационалистических публикаций. Одно из финансировавшихся Бонном изданий «Deutsche Soldaten–Zeitung», связанное с Обществом взаимопомощи, было запрещено в Австрии из–за «открыто пангерманского и неонацистского» содержания[166].

Многие ветераны поддались на убеждения Аденауэра, которые только укрепляли широко распространённое мнение о том, что Гитлер был прав в своей оценке советской угрозы, а союзники пошли по ложному пути. Проводившаяся США во времена «холодной войны» политика способствовала возрождению ревизионистских мифов, укреплявших склонность немцев воздерживаться от оценки своего прошлого[167]. Таким образом было оправдано соучастие германского Генерального штаба и армии в приходе Гитлера к власти и реализации планов геноцида. Вместо того чтобы понести наказание за свои преступления, многочисленные старшие офицеры эпохи Гитлера получали назначения от Аденауэра и его помощников, готовивших военные планы[168].

Споры о ремилитаризации проходили в напряжённой атмосфере, вызванной войной в Корее. Там американским солдатам впервые пришлось столкнуться на поле боя с коммунистами. Отзвуки корейского конфликта были слышны по всей линии соприкосновения Востока и Запада, в особенности в Германии, где американские солдаты стояли лицом к лицу с русскими. По мнению творцов американской политики, время не позволяло Бонну колебаться в выполнении своих обязательств перед Западом. На волне вторжения китайской армии в Корею и первого испытания Советским Союзом атомной бомбы американские военные стратеги открыто говорили, что вооружение Германии играет принципиально важную роль в спасении Западной Европы от коммунизма.

Американская паранойя и в этот раз подогревалась генералом Рейнхардом Геленом, пытавшимся убедить своих американских партнёров, что события в Корее — это генеральная репетиция советского вторжения в Западную Европу. Парадоксально, что США опасались противоположного развития событий — внезапного решения России вывести свои войска из Восточной Германии с тем, чтобы помешать наращиванию американского военного присутствия на Западе и подорвать тем самым ещё не оперившуюся Организацию Североатлантического договора (НАТО). Несмотря на все более сомнительную репутацию Гелена, его шпионская организация продолжала играть ведущую роль и в новом союзе, предоставляя НАТО две трети всей информации о странах Варшавского договора[169].

Ещё до корейской войны Гелен разработал планы по возрождению немецкой армии. Важную роль в этой работе играл Адольф Хойзингер, в прошлом высокопоставленный офицер вермахта, переживший взрыв 20 июля (за это Гитлер наградил его серебряной медалью). Вместе с Геленом Хойзингер заложил основы будущего Генерального штаба. Он стал сначала главным военным советником Аденауэра, а затем председателем Постоянного военного комитета НАТО в Вашингтоне. В сентябре 1950 года канцлер предложил, чтобы Западная Германия создала квазивоенные «защитные полицейские силы» численностью в 150 тысяч человек. Этот шаг рассматривался в качестве первого этапа создания новой полноценной армии Западной Германии[170].

В том же месяце, когда эта идея была высказана Аденауэром, группа германских аналитиков, работавших в Мадриде, выпустила для служебного пользования доклад, анализировавший ситуацию в мире в свете корейского конфликта. Неофициально известный под именем «Германский геополитический центр», этот аналитический орган объединял в своих рядах группу ветеранов Третьего рейха, в основном из Министерства иностранных дел Риббентропа, в середине 1940‑х годов нашедших себе работу в Испании. Признавая, что война в Корее «может принести Германии большие возможности, в случае если страна будет проводить благоразумную внешнюю политику», они предоставили наброски плана, имевшего целью трансформировать выгодное географическое положение Германии — в центре Европы — в сильную переговорную позицию.

В прошлом место Германии в качестве моста между Востоком и Западом приводило к проблемам и в немалой степени способствовало постоянному кризису идентичности страны. Однако работавшие в Мадриде аналитики полагали, что эта историческая уязвимость может быть превращена в тактический актив. Для этого требовалось умело маневрировать между сверхдержавами–соперницами, получая от них уступки в ответ на угрозы перехода в другой лагерь. В последние дни Второй мировой войны подобного образа действий с определённым успехом придерживались бригадефюрер SS Вальтер Шелленберг и другие нацистские шпионы.

В немецком языке существует специальное понятие «политика качелей» (Schaukelpolitik), обозначающее постоянные перемещения вперёд–назад или игру на противоречиях сторон. Мадридский документ достаточно недвусмысленно говорил об этом: «Германия в максимальной степени воспользовалась напряжением между Востоком и Западом и должна продолжать усилия в этом же направлении. Янки хотят дорого заплатить за нашу помощь. Это с неопровержимостью доказывают все предназначенные для служебного пользования доклады, которые нам удалось добыть из кругов, близких к американскому Верховному комиссару». Побуждаемые своим антисоветским фанатизмом, американцы «стали обращаться за советами к нашим генералам, которых они раньше называли преступниками». Однако немецкий народ «не будет защищать Европу до тех пор, пока к нему относятся как к побеждённому». Ввиду подобных соображений циркуляр рекомендовал действовать так, чтобы «выжимать уступки от победителей» с целью восстановления суверенитета Германии. «Американцы хотят, чтобы мы сейчас присоединились к ним для защиты Европы и стали их союзниками. Это усилит наши переговорные позиции в отношениях с русскими», — объяснялось в документе[171].

Стратегия качелей в том виде, как она была сформулирована в этом масштабном документе, призывала немецких националистов «с осторожностью относиться к обеим сторонам, чтобы не оказаться проглоченным одним из колоссов. Долларовый империализм не менее агрессивен и безрассуден, чем коммунизм… Нам не следует обольщаться глупыми и бессмысленными лозунгами Вашингтона о “борьбе демократии против коммунизма”. Так называемая американская демократия не стоит жизни даже одного немецкого солдата». В документе также содержался эскиз независимой внешней политики, которая позднее привела к формированию сообщества стран третьего мира. В соответствии с этой политикой вновь возникающие государства могут получать преимущества, играя на противоречиях между Востоком и Западом. Предсказывая «грядущее восстание арабского мира», мозговой центр приходил к выводу, что Германии следует сосредоточиться на создании «нового политического блока» в Азии, Африке и Латинской Америке.

Работавшие в Мадриде коллеги Скорцени распространили документ среди влиятельных немцев в Бонне и в других странах мира. Тем временем бывшие сотрудники Риббентропа, оказавшиеся в Испании, продолжали поддерживать тесные связи со своими нацистскими коллегами — также учениками Риббентропа, которые теперь возглавляли Министерство иностранных дел Аденауэра. Это было своего рода братство, которое не утратило связи после Второй мировой войны в условиях, когда одни его члены продолжали официально работать на правительство Западной Германии, а другие находились в изгнании. Посредником между Бонном и неонацистской сетью в Испании выступал генерал Гелен, специальные задания которого время от времени выполнял Скорцени. Позднее он сыграл свою роль в закулисных переговорах Испании и Западной Германии относительно создания на Иберийском полуострове совместной военной промышленности и даже открытия в Испании западногерманских военных баз вне ведения НАТО[172].

Следуя советам МИД, Аденауэр занял достаточно жёсткую позицию в отношениях с Верховным комиссаром Макклоем, настаивая на крупных уступках в вопросах суверенитета в обмен на сотрудничество с США и западным союзом. Канцлер последовательно добивался прекращения оккупации как таковой. Он надеялся максимально ускорить этот процесс, используя в качестве одного из главных козырей ремилитаризацию. Некоторые даже называли его «настоящим Макклоем», поскольку складывалось впечатление, что он манипулирует Верховным комиссаром. Макклоя все больше раздражала привычка канцлера увязывать любой вопрос со вкладом Западной Германии в укрепление обороны. Требования включали «полное восстановление суверенитета Германии в отправлении правосудия», разрешение устанавливать консульские и торговые отношения со всеми странами, с которыми правительство сочтёт нужным это сделать, снятие ограничений на научные и промышленные исследования[173].

Канцлер настаивал также на освобождении нескольких сотен военных преступников, все ещё находившихся в заключении в Западной Германии, предупреждая, что поддержка перевооружения будет серьёзно ослаблена, если не проявить снисходительность в вопросе о содержащихся под стражей. На повестке дня стояло будущее некоторых из самых отъявленных преступников времён Гитлера, включая офицеров SS Зеппа Дитриха и Иоахима Пайпера, осуждённых военным судом США за руководство «бойней в Мальмеди» в ходе сражения в Арденнах. Тогда эсэсовцы расстреляли 71 безоружного американского военнопленного.

Аденауэр направил к Макклою своего главного военного советника генерал–лейтенанта Адольфа Хойзингера. Тот заявил с обезоруживающей прямотой, что освобождение солдат — это необходимая предпосылка для присоединения Западной Германии к западному оборонительному союзу. Аналогичное заявление поступило и из Мадрида, от Скорцени. «Если Пайпер умрёт, сделки не будет, — угрожал он. — Мы предоставили себя в распоряжение американцев по своей доброй воле, даже с некоторым энтузиазмом. Однако я повторяю от имени всех германских офицеров, работающих во имя будущей победы Запада: если Пайпер умрёт, мы и пальцем не пошевелим, чтобы помочь вам. Мы перейдём на противоположную сторону»[174].

В Вашингтоне сенатор Джозеф Маккарти развернул масштабную кампанию по пересмотру решений суда по делу Мальмеди. Он утверждал, что критически важные для обвинения показания были получены в результате пыток немецких заключённых. Как утверждалось, у некоторых из них американские следователи повредили половые органы. Своими стараниями Маккарти завоевал определённую популярность. Вскоре именно он начнёт знаменитую антикоммунистическую «охоту на ведьм». По иронии судьбы Маккарти основывал свои ложные утверждения на сведениях, полученных от доктора Рудольфа Ашенауэра, немецкого юриста. Последний был тесно связан с SRP Ремера и послевоенным нацистским подпольем, ранее представлявшим интересы ряда обвиняемых в ходе Нюрнбергского процесса[175].

Получая удары со стороны всех немецких националистических групп, Верховный комиссар начал размышлять над просьбами об объявлении полной амнистии всем ещё остававшимся в заключении преступникам, даже тем, кто обвинялся в массовых убийствах. Макклой был не из тех, кто уклонялся от непопулярных решений. Во время Второй мировой войны он выступал за интернирование американцев японского происхождения, однако в то же время был противником еврейской иммиграции в США. Он также успешно противодействовал ударам союзных сил по железнодорожным путям, с помощью которых обслуживались нацистские лагеря смерти, под тем предлогом, что подобные действия отвлекут средства «от решающих операций в других местах». Теперь ему предстояло решить проблему с осуждёнными нацистами ввиду решимости США возродить военную машину Западной Германии.

В январе 1951 года Макклой заявил о смягчении приговоров в 74 случаях из 104. Было оставлено в силе только пять смертных приговоров. Сроки заключения Зеппа Дитриха и Иоахима Пайпера были сокращены. Через несколько лет оба были амнистированы. Другие военные преступники SS, как, например, доктор Франц Зикс (командир «эскадрона смерти» на Восточном фронте), сразу после выхода на свободу присоединились к «Организации Гелена». По милости Макклоя на свободе оказались несколько высокопоставленных судей, работавших на нацистов и выносивших во времена Третьего рейха приговоры по указанию гестапо. Они возобновили свою деятельность в Западной Германии. Некоторые из этих судей бывшего Народного трибунала ранее выносили смертные приговоры за шутку в отношении Гитлера или сексуальные контакты с евреями. Из исправительных учреждений также вышли на свободу врачи, проводившие бесчеловечные эксперименты с узниками гитлеровских концлагерей[176].

За пределами Германии подобное милосердие Макклоя вызвало шок и возмущение. Всего через пять с небольшим лет после окончания войны нацистские преступники такого масштаба вновь оказались на свободе.

Наибольшее возмущение вызвало освобождение Альфреда Круппа, чья гигантская сталелитейная компания помогла финансировать путь Гитлера к власти. Известный среди немецких промышленников под именем «супернаци», Крупп обвинялся в грабеже оккупированных территорий и использовании в годы войны рабского труда для повышения доходов компании. В дополнение к амнистированию стального магната Макклой также отменил ордер о конфискации имущества, восстановив не только промышленную империю, но и статус Круппа как одного из богатейших людей мира. Сияющий Крупп вышел из тюрьмы Ландсберг и отметил это событие шампанским в кругу своих сторонников. Илзе и Отто Скорцени сразу включили Krupp Steel в число своих наиболее привилегированных клиентов, став представителем компании в Испании и Южной Америке. Вскоре на предприятиях Круппа началась сборка реактивных истребителей и прочих необходимых вооружений для наращивания военной мощи Америки в годы «холодной войны»[177].

Шпион, не вернувшийся назад

Иосиф Сталин, глядя на то, как по приказу США и НАТО западногерманская военная машина начинает заводиться и прогревать двигатель, в очередной раз пережил кошмар англо–германского стратегического союза. Кремль осудил «планы воссоздания фашистского вермахта под руководством Америки», однако слова не могли остановить усилий Аденауэра и Макклоя по встраиванию Федеративной Республики Германия в антикоммунистический военный союз. Западные державы уже приступили к «согласованию деталей контракта» с правительством Бонна относительно вопросов суверенитета.

Встревоженные быстрым развитием событий советские руководители решили прибегнуть к припрятанному козырю. В марте 1952 года они бросили Западу перчатку в форме «мирной бомбы», рассчитывая разрушить планы НАТО и пустить под откос процесс ремилитаризации. Сталин поддержал объединение Германии вместе с проведением свободных выборов и установлением границы по Одеру и Нейсе. Предложение было сделано в форме дипломатической ноты, указывавшей, что Германии будет разрешено иметь собственную армию и военную промышленность, будут сняты все ограничения на торговлю и промышленное развитие страны, а все иностранные войска будут выведены с территории страны в течение года с момента заключения соглашения. Нота также призывала полностью восстановить гражданские и политические права «для всех бывших военнослужащих германской армии, включая офицеров и генералов, [и] всех бывших нацистов, за исключением отбывающих наказание по приговору суда за военные преступления». Единственным условием, на котором настаивал Советский Союз, было неучастие объединённой Германии в любых военных договорах со своими бывшими противниками или «присоединение к любой коалиции или военному союзу, направленному против любой державы, принимавшей своими вооружёнными силами участие в войне против Германии». Не подлежащим обсуждению краеугольным камнем советского плана был нейтралитет[178].

Сталин совершенно верно предположил, что подобное радикальное предложение заставит колеблющихся отбросить сомнения и возбудит нейтралистские настроения в Западной Германии. Образ единой Германии был невероятно привлекателен. Опросы общественного мнения, проведённые аппаратом Верховного комиссара США, показывали, что большинство выступает за замораживание переговоров с Западом и внимательное изучение советского предложения. По данным некоторых исследований, отношение числа сторонников объединения к приверженцам идеи «вестернизации» было два к одному. Даже некоторые члены Христианско–демократического союза Аденауэра с одобрением отнеслись к советской ноте. В конце концов, все предложение целиком выглядело достаточно заманчиво: объединение и самоопределение без войны, германская армия под национальным, а не иностранным командованием, огромный потенциальный рынок для германской промышленности в СССР и странах Восточной Европы. Это было привлекательной перспективой по сравнению с американским планом, включающим увековечивание разделения страны, сохранение западногерманской армии в руках США и отказ от возвращения хотя бы части утраченных в ходе войны земель[179].

В течение года Сталин ещё дважды выдвигал это предложение, и оба раза Аденауэр и Макклой отклоняли его под предлогом, что речь идёт о пропагандистском трюке — посеять раздор в западном союзе. В то же время в частных беседах озабоченные сотрудники Государственного департамента признавали, что советская нота «является продуктом продуманной политики, а никак не пропагандистским шагом». Одним жестом разыгранный русскими гамбит привёл бы к тому, что вся ответственность за разделение Германии была бы возложена на Соединённые Штаты. Разработчики американской политики внезапно осознали, что их загнали в угол. Они попытались найти выход, утверждая, что только избранное демократическим путём правительство Германии может принять решение о том, объединяться ли ему с какой–нибудь из сверхдержав. Опасаясь, что нейтралитет Германии «в большей степени отвечает советским, нежели американским планам… и легко подвержен манипулированию с Востока», Государственный департамент отказался удовлетворить требования русских по этому вопросу. Недоверие американцев к Германии было слишком велико, чтобы пойти на подобную сделку. Шанс положить конец «холодной войне» был упущен[180].

Возрождение нейтралистских рассуждений, вызванное советской нотой, было просто кладом для генерал–майора Отто–Эрнста Ремера и его Социалистической имперской партии. Они рассматривали предложение русских как основу для настоящих переговоров и поносили Аденауэра за его упорную непримиримость. Социалистическая имперская партия оказалась в хорошей компании, так как противодействие американским планам по перевооружению Германии объединило весь спектр политических партий страны — от искренних пацифистов, уставших от войны, до социал- демократов, коммунистов и радикальных нацистов. Безумная смесь групп и фракций, составлявшая нейтралистское движение, порой приводила к очень странным политическим союзам. Так, например, Социалистическая имперская партия начала действовать совместно с Коммунистической партией Германии (Kommunistische Partei Deutschlands, KPD).

В мае 1951 года председатель SRP Фриц Дорлс (Fritz Dorls) встретился с лидерами KPD в попытке укрепить сотрудничество, направленное против Аденауэра. Обе партии выступали против интервенции США в Корее. Однако KPD, послушный инструмент советской внешней политики, не оказывала особого влияния на политику Западной Германии. SRP, напротив, была активно развивающейся структурой, популярной в широких массах и использующей нейтрализм в целях, отличных от целей коммунистов. Ремер и его коллеги поддерживали стратегические отношения с Советским Союзом. Они надеялись достичь объединения фатерланда, в будущем вооружённого до зубов и использующего своё выгодное географическое положение между Востоком и Западом для выхода на доминирующие позиции в Европе. «Единственная угроза нашим планам, — говорил Дорлс, — это взаимопонимание между США и Россией. Если подобное случится, то мы, конечно, проиграем. Но такого просто не может быть»[181].

Дорлс и другие деятели Социалистической имперской партии иногда пересекали границу между двумя сверхдержавами для тайных встреч с представителями восточногерманского «Национального фронта». Он был создан Советами в качестве своего рода половой тряпки, которая впитала бы в себя бывших нацистов, армейских офицеров и прочих лиц, замаранных сотрудничеством с гитлеровским режимом. Находившийся под пристальным наблюдением коммунистов, «Национальный фронт» был одним из нескольких националистических формирований, возникших в советской оккупационной зоне после внезапного объявления русскими в 1948 году об окончании процесса денацификации[182].

Не вызывает никаких сомнений, что Советский Союз, понёсший в годы Второй мировой войны наибольшие потери в ходе боевых действий, а также в лагерях для военнопленных и концентрационных лагерях, более тщательно, чем его западные союзники, ограждал государственные структуры от ветеранов Третьего рейха и активнее привлекал к суду нацистских военных преступников. Своих постов лишилось свыше полумиллиона бывших членов нацистской партии, а 13 тысяч военных преступников было осуждено к отбыванию длительных сроков наказания в восточногерманских тюрьмах. Однако по мере расширения «холодной войны» и первых шагов Соединённых Штатов по перевооружению Германии советская политика изменялась[183].

Вскоре Восточная Германия вступила на новый «националистический путь», а бывшие гитлеровцы, «искупившие вину честным трудом», вернулись обратно в общество. Практикуя переход в коммунистический лагерь, бывшие нацисты получили возможность немедленной реабилитации. Многие люди с тёмным прошлым вступили в ряды восточногерманской полиции и службы госбезопасности Штази (Staatssicherheitsdienst). Хотя и меньший по масштабам, чем в Западной Германии, возврат во власть многочисленных ветеранов гестапо, SS и вермахта заставил аналитика Госдепартамента заметить: «СССР решил пойти на риск, смирившись с бывшими нацистами в ожидании, что их можно будет использовать в прокоммунистической или, по крайней мере, полицейской и военизированной деятельности. Это может стать ящиком Пандоры и создать непредвиденные последствия для тщательно составленных советских планов». О том, что «ящик Пандоры» в Бонне уже готов, речи не шло[184].

Представители Социалистической имперской партии общались не только с бывшими нацистами, но и напрямую с русскими властями Восточной Германии. «Я посылал туда своих людей, — признавался Ремер многие годы спустя. — Всех их принимали в советской штаб–квартире в Панкове». В то время руководители SRP не склонны были афишировать эти связи. Обе стороны отбросили идеологические противоречия в интересах тактических соображений. Видимо, советская разведка считала неонацистскую SRP более оправданным финансовым вложением, нежели неэффективную Коммунистическую партию Германии. С другой стороны, нуждавшаяся в средствах SRP была готова «танцевать» с русскими. «Это один из забавных моментов немецкой послевоенной истории, — объяснял один из близких соратников Ремера. — В начале 1950‑х годов Социалистическая имперская партия финансировалась Россией, а Коммунистическая партия Германии — нет»[185].

В Государственном департаменте подозревали, что Социалистическая имперская партия имеет какие–то тайные сношения с Советами. «Это первая значительная партия, демонстрирующая осязаемые признаки заигрывания с коммунистами», — предупреждал один из сотрудников Госдепартамента в декабре 1950 года. Через несколько месяцев другой документ Госдепартамента утверждал: «У SRP сложилась репутация организации, связанной с Востоком». Эти подозрения нашли своё подтверждение после того, как некоторые местные деятели SRP покинули партию, узнав о её связях с советским блоком. Работавший в Берлине сотрудник Госдепартамента пришёл к выводу: «Социалистическая имперская партия, несмотря на приверженность правому радикализму, получает помощь от властей Восточной Германии. В обмен на это они придерживаются линии коммунистов по таким вопросам, как нейтралитет. Предполагается, что коммунисты также используют потенциал SRP в качестве элемента дестабилизации Западного Берлина»[186].

Как выяснилось позднее, Социалистическая имперская партия была далеко не единственной радикально националистической организацией, получавшей поддержку с Востока. Канцлер Аденауэр прекрасно знал, что даже в Германской партии, входившей в первую правящую коалицию в западногерманском Бундестаге, можно было обнаружить правых экстремистов, плясавших под советскую дудку. Бывший штурмбаннфюрер SS Фриц Брем (Fritz Brehm), видная фигура в баварском отделении партии, играл заметную роль в деятельности ряда продвигавших национально–нейтралистскую линию газет, которые финансировались Востоком[187].

Излишне говорить, что далеко не все неонацисты, придерживавшиеся антиамериканских взглядов, были платными агентами СССР. Курт Таубер объяснял: «Некоторые радикальные националисты по той или иной причине стремились к тому, что рассматривалось русскими стратегами как первоочерёдная цель. Поскольку они сами делали то, что было нужно Советам, коммунистам не было необходимости специально ублажать или подкупать их. В ряде других случаев сами радикальные националисты — опять же по самым разным причинам — искали возможность выйти на власти Восточной зоны или на русских»[188].

В то время как представления Ремера о независимой послевоенной Германии были связаны с поворотом на Восток, многие бывшие нацисты твёрдо верили в то, что союз с западными державами откроет наиболее заманчивые возможности для восстановления национального могущества. Эти взаимоисключающие взгляды привели к странной и до некоторой степени ироничной расстановке сил: с одной стороны, были такие люди, как Гелен и Глобке, действовавшие официальным путём и работавшие с западными разведслужбами, которые поддерживали авторитарных фанатиков и антидемократов; с другой стороны — Социалистическая имперская партия и подобные ей фанатики, которые иногда были связаны с коммунистами. Некоторые бывшие нацисты перемещались из одного лагеря в другой в зависимости от того, что представлялось более выгодным в конкретной ситуации.

Подобное бурление в среде радикальных националистов прекрасно демонстрирует специфическая судьба «Братства» («Bruderschaft»). Это была отчасти политическая, отчасти мистическая тайная организация, состоявшая из бывших членов гитлерюгенда, офицеров вермахта и SS. Основанная в 1949 году как военизированная в количестве 2500 членов, организация установила тесные рабочие связи с Социалистической имперской партией, а также поддерживала отношения с неонацистскими группами в Южной Америке, на Ближнем Востоке, в странах Европы. Она участвовала в работе «подпольной железной дороги», позволившей военным преступникам и другим беглецам из Третьего рейха обосноваться за границей. «Ввиду сравнительно небольшого числа членов, — сообщал Государственный департамент, — “Братство” не надеется когда–либо достичь своих целей в рамках демократических процессов»[189].

Альфред Франке–Грикш (Alfred Franke–Gricksch), бывший офицер SS и главный идеолог «Братства», являлся ярым сторонником концепции «Европа как третья сила». Действуя во многом аналогично SRP, он выступал за договор о ненападении с Советским Союзом. По приглашению генерал–лейтенанта Винсенца Мюллера, вице–председателя возглавлявшейся коммунистами Национал–демократической партии, действовавшей в Восточной Германии, Франке–Грикш совершил несколько поездок в советскую оккупационную зону, где провёл ряд встреч для координации общей борьбы за объединение страны. Он быстро установил связи с советской военной администрацией и властями восточной зоны. Американское консульство в Бремене в своём еженедельном разведывательном отчёте сообщало, что Франке–Грикш обсуждал свои поездки на Восток с Отто Скорцени, важной персоной в «Братстве»[190].

В то же время восточную зону посещал основатель и сопредседатель «Братства» Хельмут Бек–Бройшиттер (Helmut Beck–Broichsitter), но это было лишь частью той опасной двойной игры, которую вёл этот человек. Будучи весьма деятельной личностью, Бек вёл закулисные переговоры с Востоком, в то же самое время предлагая свои услуги американцам. В нескольких случаях он вёл продолжительные переговоры с сотрудниками Госдепартамента, пытаясь заинтересовать их предложениями о создании военизированных подпольных формирований, отобранных самим «Братством», с целью противодействовать «красному террору» на территории Западной Германии. Курировавший его сотрудник американского консульства в Гамбурге вскоре узнал, что Бек и Франке–Грикш, не придя к единому мнению о том, на чью сторону встать в конфликте между Востоком и Западом, оказались вовлечены в крупный спор, приведший к расколу «Братства» на конфликтующие фракции и в конечном итоге погубивший организацию. Их вражда, как личная, так и политическая, была весьма характерна для радикальных группировок в рамках ультранационалистического движения с их постоянными расколами и слияниями[191].

По сообщениям, поступавшим в Государственный департамент из разных источников, Бек часто жаловался, что из–за щедрости восточных покровителей его соперник получает больше средств, нежели он сам. Бек также обвинял Франке–Грикша в вымогательстве денег у западногерманских промышленников, желавших таким образом оплатить свою защиту в случае советского вторжения. В ходе ещё одной беседы Бек сообщил, что и он тоже «получал предложения о финансовой помощи» от советской стороны. Однако проницательный американский чиновник пришёл к выводу, что тот всего лишь пользовался подобным рычагом в попытке получить деньги от американцев. «Бек пытается достичь своей цели окольными путями», — делал вывод Госдепартамент[192].

Подобные махинации не сулили ничего хорошего Франке–Грикшу, поскольку сведения о сотрудничестве Бека с американской разведкой вскоре стали известны русским. Подозревая, что «Братство» нафаршировано американской агентурой, советские власти начали с подозрением смотреть на Франке–Грикша. В октябре 1951 года он бесследно исчез в Восточном Берлине. Его жена, пытавшаяся разыскать мужа, также пропала. Через несколько лет она вернулась в Западную Германию и сообщила о том, что Франке–Грикш был приговорён к смерти советским военным трибуналом. Несколько десятилетий спустя сын Франке–Грикша станет известной фигурой в неонацистских кругах[193].

Золотые наручники

Загадочный конец Франке–Грикша показал, насколько высоки были ставки в шпионских драмах «холодной войны», разворачивавшихся на германской земле. Ветераны Третьего рейха практиковали свои навыки рыцарей плаща и кинжала по обе стороны границы, разделявшей сверхдержавы. Тайные попытки нацистов наладить связи с СССР после падения Третьего рейха составили целую главу в исторической драме с участием Германии и России.

Пруссия, ядро германского национального государства, постоянно смотрела на Восток. Это было многолетней традицией Генерального штаба, рассматривавшего Россию в качестве естественного союзника со времён вступления на трон Фридриха Великого в середине XVIII века. Несколько свадеб среди членов царствующих домов объединили прусскую монархию и Российскую империю. Важность этого геополитического союза была вновь подчёркнута в начале 1800‑х годов, когда царская армия помогла Пруссии разгромить Наполеона. Богатая ресурсами Россия нуждалась в германских промышленных товарах, а Германия жаждала русского сырья. Две страны вели между собой оживлённую торговлю со времён Бисмарка и до начала Первой мировой войны.

Униженная и озлобленная результатами Версальского договора Германия пошла на секретную сделку с осаждённой Советской Россией, также отвергнутой победоносными западными державами. В попытке обойти предусмотренные Версальским договором ограничения на развитие вооружённых сил возглавляемый прусскими офицерами рейхсвер (название германской армии) с первых лет после русской революции начал сотрудничать с ещё не оперившейся Красной армией. Консервативная прусская военная элита постоянно подчёркивала, что, невзирая на идеологические различия, национальные интересы Германии и России во многом совпадают. К взаимной выгоде обеих государств партнёрство Германии и России было закреплено заключённым в апреле 1922 года договором в Рапалло[194].

В дни заключения договора в Рапалло укрепление связей с Россией встретило поддержку представителей всего политического спектра постверсальской Германии, включая и некоторых радикальных националистов, которые стали рассматривать себя как «правые большевики» или «национал–боль- шевики». Опасаясь, что германский дух будет развращён американизацией, эти идейные диссиденты считали парламентскую демократию чужеродным изобретением, которому следует сопротивляться любой ценой. Это было очевидным для писателя Д. Г. Лоуренса, посетившего Германию в 1924 году. «Германский дух вновь склоняется на Восток, к России», — отметил он[195].

В критическое десятилетие накануне прихода к власти Гитлера в Германию проникло несколько разновидностей фашизма ненацистского толка. Воспитанные в глубоко укоренившейся культуре отчаяния Освальд Шпенглер, Артур Мёллер ван ден Брук, Эрнст Юнгер и другие популярные критики, ассоциировавшиеся с идеями так называемой Консервативной революции, оплакивали распад традиционного общества и утрату народных корней. Настаивая на замене Веймарской республики диктатурой, эти погружённые в задумчивость пророки, по словам историка Фрица Штерна, «нападали, порой остро и справедливо, на недостатки германской культуры и германского духа». Они помогли создать тот интеллектуальный и психологический климат, который подготовил основу для движения нацистов, «собравшего воедино миллионы недовольных, о существовании которых так долго говорили консервативные революционеры и с целью облегчения участи которых были разработаны столь опасные и неопределённые идеи»[196].

Многие ведущие мыслители Консервативной революции одобряли геополитический союз с большевистской Россией. Эту страсть разделял и Йозеф Геббельс — молодой политический подстрекатель, ставший лидером ориентированного на Восток крыла нацистской партии. Геббельс хвалил Советский Союз, называя его «союзником, данным самой природой, чтобы противостоять дьявольским искушениям и коррупции, надвигающимся с Запада». Однако договор о ненападении, заключённый Гитлером и Сталиным в августе 1939 года и с энтузиазмом встреченный в кругах прусских офицеров, на деле оказался лишь временной передышкой[197].

Несмотря на предупреждения своих военных советников, Гитлер ввязался в войну на два фронта. По иронии судьбы значительная часть оружия, сравнявшего с землёй советские города в годы Второй мировой войны, была произведена на советских фабриках в рамках договора, заключённого в Рапалло. Сталинградская катастрофа лишний раз напомнила многим ветеранам Третьего рейха справедливость указания Бисмарка на то, что Германия не должна позволять своим интересам конфликтовать с интересами России. Такой же точки зрения, вне всякого сомнения, придерживались генерал–майор Отто–Эрнст Ремер и руководители Социалистической имперской партии.

Вспоминая о Рапалло, до сих пор остающемся примечательным символом и лозунгом в германо–российской дипломатии, Ремер подчёркивал, что национальные интересы Германии требуют договора с Востоком, на этот раз на основе советских предложений от марта 1952 года. Парадоксально, но жёсткая просоветская позиция Ремера могла сыграть на руку тем немецким националистам, которые склонялись в пользу сотрудничества с Западом, пока им удавалось получать от Соединённых Штатов политические уступки.

Одновременно с тем, как угроза нового Рапалло бросала тень на американские планы по ремилитаризации Германии, Аденауэр осуществлял нажим на Верховного комиссара Макклоя с целью достичь дополнительных компромиссов в ходе обсуждения всеобъемлющего договора, который должен был гарантировать независимость Федеративной Республики. «Время работает на нас, — заявил канцлер группе своих ближайших сподвижников в Бонне. — Требование американцев создать немецкую армию рано или поздно заставит западные державы уступить нашим требованиям»[198].

Макклой патологически боялся, что Западная Германия выйдет на нейтральную орбиту, если он отклонит просьбы Аденауэра. Поэтому он сдался практически по всем пунктам. Так называемый «Общий договор» был подписан в мае 1952 года. В нем предусматривались полномочия Бонна в области внутренней и внешней политики. Со своей стороны, Аденауэр согласился усилить силы обороны Европы 12 дивизиями. Суверенитет Западной Германии, до некоторой степени ограниченный старыми привилегиями союзных держав и новыми обязательствами перед НАТО, вступил в силу тремя годами позже.

Пользуясь вновь обретённой свободой, Бонн вскоре принял закон, позволяющий бывшим членам SS вступать в армию Западной Германии в звании, какое было у них в годы Второй мировой войны. Глава Общества взаимопомощи (HIAG) Курт Мейер (по прозвищу Танк, Kurt «Panzer» Meyer) с энтузиазмом встретил позднее признание. «Да, друзья, — заявил он на встрече ветеранов SS, — эта Федеративная Республика — действительно наше государство». Бундесвер, как была названа новая армия, возглавлялся во многом теми же генералами, которые сделали свою карьеру в гитлеровском вермахте. Ветераны войны и бывшие нацисты получили щедрые государственные пенсии, а промышленники (включая делового партнёра Скорцени Вилли Мессершмитта) — щедрые контракты на производство оружия для НАТО и западногерманских военных. Само существование в ФРГ оружейной промышленности было тщательно охраняемой тайной на протяжении всех 1950‑х и 1960‑х годов [199].

Однако какими гарантиями располагало правительство США относительно того, что возрождённая армия Западной Германии послужит надёжным бастионом против Советского Союза? Станет ли сильная Западная Германия надёжным союзником? Макклой ставил под вопрос политическую надёжность немцев, однако это ещё в большей степени заставляло его придерживаться курса, проводимого Аденауэром. Верховный комиссар считал предпочтительным пойти на риск, связанный с «холодной войной», нежели иметь дело с нейтральной и объединённой Германией, даже если в результате значительная часть страны оставалась под контролем коммунистов. Он не хотел неопределённостей, которые могла таить в себе ничем не сдерживаемая и находящаяся вне союзов страна, которая способна была снова пустить в ход «политику качелей», играя с Востоком против Запада и наоборот, в итоге доминируя на континенте. Поэтому американские официальные лица придерживались политики двойного сдерживания, с одной стороны, надевая на Западную Германию золотые наручники, а с другой — ограничивая устремления Советского Союза. «Внешне НАТО была западным союзом, направленным на сдерживание СССР, — объяснял американский учёный Уолтер Рассел Мид. — На деле он имел ещё одну задачу — сдерживать Германию». Историки Джойс и Габриэль Колко заявляют: «Основой этой комбинации было защитить Запад скорее от Германии, нежели от Советского Союза»[200].

Американские официальные лица полагали, что закрепление Бонна в атлантической системе послужит наилучшей преградой от возможного возврата националистических и ирредентистских настроений. Подобное развитие событий предвидел Макклой. «Всесокрушающая сила режима национал–социалистов заставляет многих бывших чиновников тосковать по власти, — сообщал Верховный комиссар в своём отчёте за последний квартал 1952 года. — Скрытые тенденции националистического экстремизма могут привести к созданию политической комбинации, которая снова толкнёт Германию на опасную авантюру». Однако он готов был рискнуть, предположив, что со временем, если будет продолжаться экономическое возрождение и рост уровня жизни, немцы смогут избавиться от своей навязчивой фёлькиш–идеи[201].

Первые признаки процветания Западной Германии показали привлекательность «золотых наручников», особенно в сравнении с поддержанными СССР репрессиями в Восточной Германии, где в июне 1953 года было быстро подавлено восстание рабочих. Выступавшие за нейтрализм неонацисты были ослаблены терзавшими их расколами. В конце концов споры о ремилитаризации вызвали острые противоречия. Они серьёзно ослабили антикоммунистическую оппозицию Аденауэра, особенно после того, как он привлёк на свою сторону правых лидеров министерскими постами и другими посулами. Раздавая пряники, канцлер не забывал и о кнуте, который предназначался неисправимым, таким как Отто–Эрнст Ремер и его Социалистическая имперская партия.

Находившиеся под пристальным наблюдением западных разведывательных агентств несколько руководящих членов Социалистической имперской партии были осуждены по различным обвинениям — от клеветы на Федеративную Республику до срывания западногерманского флага. Сам Ремер в 1951 году попал на четыре месяца в тюрьму, поскольку публично оскорбил Аденауэра и других официальных лиц из Бонна. Отмечая «довольно странную реакцию» на приговор, американский вице–консул в Бремене сообщил, что все политики, с которыми удалось пообщаться представителям консульства, «.в частных беседах критиковали это решение, хотя все они и утверждали, что являются противниками Ремера. Общее впечатление таково, что Ремер сейчас превратится в жертву, и это пойдёт на пользу его партии»[202].

Сам Ремер умело оборачивал в свою пользу трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, и сравнил преследования, которым он подвергался, с судьбой Иисуса Христа. Он назвал Верховного комиссара Макклоя «Понтием Пилатом, подвигшим Ирода на то, чтобы распять Социалистическую имперскую партию». Ремер полагал, что Макклой ополчился на него ввиду «последовательно проводимой SRP линии против ремилитаризации и приверженности Атлантическому договору». Параллель Ремер — Христос проявилась ещё раз, когда он заявил: «Если нас запретят, мы, подобно ранним христианам, уйдём в катакомбы»[203].

Отбывая тюремный срок за оскорбление канцлера, Ремер был в то же время осуждён за оскорбительные высказывания в адрес заговорщиков 20 июля. К этому времени в ультранационалистических кругах получило широкое хождение несколько книг, посвящённых антигитлеровскому заговору. Среди самых популярных была написанная Ремером «20 июля 1944». Ставшее своего рода поворотным пунктом дело о диффамации, возбуждённое против Ремера, сформулировало принцип, в соответствии с которым нацистское государство не являлось законным. Таким образом, заговорщики, планировавшие свергнуть Гитлера, не могли обвиняться в государственной измене. Приговор стал важным прецедентом для позднейших судебных преследований неонацистских пропагандистов, действовавших в Западной Германии[204].

Находясь в тюрьме, Ремер дерзко пригрозил организацией общенациональной забастовки. «Мы пойдём на любые меры, чтобы свергнуть существующий режим», — заявил он. Однако оставшиеся на свободе руководители Социалистической имперской партии все чаще враждовали между собой. Дни их партии были сочтены[205].

Под сильным давлением со стороны правительства SRP начала рассыпаться. Ключевые члены бежали из партии и создали новые группировки. Некоторые из стойких приверженцев рассуждали о переходе, в случае необходимости, к продолжению борьбы в подполье. Понимая, что вскоре партия будет запрещена, некоторые создавали сложные планы по спасению по возможности большинства партийного аппарата. Рассуждали о переходе в другие партии с последующим захватом там власти и участии под лозунгами SRP в общенациональных выборах 1953 года. Доктор Рудольф Ашенауэр (Rudolph Aschenauer) — выступавший на стороне нацистов адвокат, защитник ряда обвиняемых на Нюрнбергском процессе — согласился возглавить новую националистическую партию, которая должна была играть роль замаскированной преемницы SRP. Близкие связи Ашенауэра с просоветской SRP примечательны тем, что он сотрудничал с ярым антикоммунистом сенатором Джозефом Маккарти в попытке отменить приговор по делу о «бойне в Мальмеди»[206].

Однако затея Ашенауэра по продолжению деятельности Социалистической имперской партии под новым именем была обречена, поскольку американская разведка быстро узнала о его намерениях. После 23 октября 1952 года верные сторонники SRP вынуждены были защищаться самостоятельно. Именно в этот день партия Ремера была поставлена вне закона решением Конституционного суда Западной Германии: SRP была названа прямой наследницей нацистской партии. Согласившись с обвинениями Бонна в том, что Ремер «увлечён идеологией национал–социализма» и «очевидным образом злоупотребляет основополагающим правом на свободу высказываний», суд лишил его права голоса и запретил занимать посты в государственных учреждениях[207].

Перед лицом второго тюремного заключения — на сей раз на три месяца — по делу о 20 июля Ремер кинулся в укрытие. Некоторое время он скрывался в охотничьем домике в баварских Альпах, принадлежавшем семье сторонников Социалистической имперской партии — карандашных фабрикантов Фабер–Кастеллов. Там Ремер размышлял над своими сужавшимися перспективами. Лишившись возможности заниматься политической деятельностью у себя в стране, он стоял перед выбором: прятаться в горах, отправиться в тюрьму или бежать из страны. Ему предстояло принять нелёгкое решение, однако помощь была уже близка, и пришла она оттуда, откуда её не ждали.

Вотан в психушке

Гарольд Кейт Томпсон (Harold Keith Thompson), бизнесмен и специалист в области связей с общественностью, родился в Нью–Джерси. Большую часть 40–50‑х годов ХХ века он занимался закулисной деятельностью, являясь главным представителем послевоенной сети поддержки нацистов «Паук» (Die Spinne) в США. Ещё не достигший 30-летнего возраста, этот рослый темноволосый холостяк, по его собственным словам, стал «главным и практически единственным представителем интересов уцелевших представителей Национал–социалистической немецкой рабочей партии (NSDAP) и SS (Schutzstaffel) в Северной Америке»[208].

Дальний потомок прусских фельдмаршалов и шотландских дворян, Томпсон впервые почувствовал вкус идеологии нацизма ещё подростком, когда он присоединился к Германо–американскому союзу (German- American Bund) и изоляционистскому движению «Америка превыше всего» («America First»). Обе организации тайно финансировались рейхом. В пору своего расцвета Германо–американский союз насчитывал 15 тысяч членов, сочувствующих было порядка 100 тысяч человек. На заседания члены союза приходили в униформе. Когда организация устраивала праздники, например танцы в честь дня рождения Гитлера, украшавшие зал портреты Джорджа Вашингтона были обрамлены свастикой. Союз устраивал летние лагеря для американских детей из немецких семей, в программу которых наряду со спортивными состязаниями и культурно–просветительными мероприятиями входили и военизированные игры. «Руководство было не очень, — признавался Томпсон, — однако дух присутствовал, и мне это нравилось»[209].

Политические пристрастия Томпсона и склонность к тайной деятельности сделали его естественным союзником немецкой разведки в годы Второй мировой войны. «Я выполнял разные деликатные задания, — уклончиво вспоминал он. — Знаете ли, старшеклассник со связкой книг не вызывает особых подозрений». Томпсон намекнул, что участвовал в актах саботажа, упомянув о «затонувшем пароходе и прочих подобных делах». Но в подробности не вдавался: «Все это было давным–давно. Нет смысла ворошить прошлое».

Автор может подтвердить, что 27 июля 1941 года Томпсон стал агентом отдела зарубежной разведки нацистской Службы безопасности рейхсфюрера (Sicherheitsdienst des Reichsfuhrers, SD). Свидетельствующий об этом документ с личной подписью самого Гитлера был захвачен американцами, вошедшими в Мюнхен. «Это действительно так, — подтвердил Томпсон. — Оригинал документа хранится в архивах Интерпола».

Когда проигрыш Германии в войне стал очевиден, Томпсон с коллегами начали, говоря его словами, «потихоньку готовиться» к эпохе после Гитлера. Томпсон возобновил учёбу в Йельском университете, который окончил в 1946 году. («Хорошее место, чтобы научиться пить по–настоящему», — саркастически говорил он.) Вскоре после этого он направился в экспедицию в Антарктику. Там у него было много времени, чтобы поразмышлять о падении Третьего рейха. «Позор. Проклятая Америка дважды вмешивалась в мировые войны, хотя в этом не было никакого смысла», — позднее заметил он.

Вернувшись в США, Томпсон с новой силой принялся помогать оставшимся на плаву сторонникам Оси, пытавшимся выжить в послевоенной неразберихе. «Настоящие национал–социалисты считали, что им сильно повезло, если удавалось выбраться из Германии, — утверждал он. — Это делалось по–разному. Существовало несколько организаций, занимавшихся такой работой. Люди получали фальшивые паспорта и прочие документы. На разных этапах процесса у них были помощники». Наиболее популярными пунктами назначения у фашистских беглецов были Южная Америка, Иберийский полуостров и Ближний Восток.

В ходе своей политической деятельности Томпсон познакомился с рядом важных представителей международного неофашизма, включая и главного создателя сетей эвакуации Отто Скорцени. «Скорцени не был интеллектуалом. Это был солдат, человек дела. Очень отважный. Он мог взяться за любое дело, — отмечал Томпсон. — После войны он играл важную роль в организации путей ухода».

Универсальный специалист Томпсон предложил себя Скорцени и другим создателям «Организации бывших членов SS» (Organisation der ehemaligen SS-Angehorigen, ODESSA), когда тем необходимы были некоторые услуги на территории США. «Это были трудные годы, — признавался Томпсон. — Конечно, некоторые средства спрятать удалось. Однако, как правило, бежавшие из Германии люди зависели от щедрости тех, кто уже устроился на новом месте». Томпсон имел право подписи по одному из счётов ODESSA в банке Royal Trust в расположенном к западу от Торонто городке Китчнер провинции Онтарио. «Средств всегда не хватало, затраты на деятельность ODESSA были огромными, — объяснял он. — Надо было давать взятки официальным лицам (добрый старый американский способ), нанимать юристов, добывать или изготавливать удостоверения личности»[210]. Томпсон был готов помочь любому убеждённому нацисту, нуждавшемуся в подобной помощи, не исключая и руководителей Социалистической имперской партии (SRP) в Федеративной Республике Германия.

В начале 1950‑х годов Томпсон был одним из активнейших сторонников SRP. В попытке добыть американскую помощь для вызывавшей неоднозначную реакцию немецкой партии он зарегистрировался в Министерстве юстиции США в качестве её официального представителя. Это позволяло ему заниматься лоббированием среди американских чиновников и средств массовой информации с целью добиться более благожелательного отношения к SRP, а также собирать средства для тех, кого не оставлял в покое Бонн. Приятный и спокойный Томпсон связался с сотнями организаций немцев, проживающих в Америке, и сообщил им о судьбе своего идола Отто–Эрнста Ремера.

«Ремер был единственным человеком в послевоенной Германии, способным, по моему мнению, достичь определённой политической власти, и взгляды его в основном совпадали с моими собственными, — объяснял Томпсон спустя много лет. — Таких людей, как он, очень мало. По–моему, это был великий человек».

Когда в 1952 году его герой попал в тюрьму, Томпсон учредил Комитет за освобождение генерал–майора Ремера и начал забрасывать всех готовых внимать заявлениями и пресс–релизами. Он подавал иски от имени Ремера, надеясь таким образом освободить его из тюрьмы. «Я основал комитет для популяризации идей SRP, донесения до масс принципов борьбы партии и попыток её подавить, — рассказывал Томпсон. — Мне даже удалось собрать для них некоторую сумму денег».

Угрожая направить обращение в ООН, Томпсон заявил в письме к Государственному секретарю Дину Ачесону, что тюремное заключение Ремера было «первоочерёдным делом в области международных гражданских свобод». В письме канцлеру Аденауэру и депутатам западногерманского Бундестага он призывал «прекратить преследования генерала Ремера и правых политических партий меньшинства». В неопубликованном письме в редакцию журнала «Time» Томпсон характеризовал Ремера как «молодого, энергичного и хорошо видящего перспективы страны лидера новой Германии». В его последнем обращении в Министерство юстиции говорилось о «мужественном руководстве генерала Ремера», которого он называл «надеждой Германии и свободного мира»[211].

После запрета Социалистической имперской партии Томпсон прекратил деятельность Комитета за освобождение генерал–майора Ремера. Однако он не порвал связей с ключевыми деятелями партии. «Пожалуйста, уведомите генерала Ремера о моей верности ему. Я готов предоставить ему всю необходимую помощь», — заверил Томпсон руководство Социалистической имперской партии. Признательный Ремер направил своему американскому другу письмо с благодарностью, завершив его афоризмом из Ницше: «То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее»[212].

Преданность Томпсона Ремеру осталась непоколебленной, даже когда он узнал, что Социалистическая имперская партия получала средства из СССР. «Берите деньги там, где можете их взять, — заметил Томпсон, пожав плечами. — Я всегда говорил, что если русские готовы финансировать мою деятельность, я с радостью побегу в банк с этим чеком, надеясь, что он — подлинный». Защищая тактику Ремера, он утверждал, что несколько неонацистских организаций Западной Германии с радостью брали деньги от коммунистов «при условии, что они не должны были отказываться от своих политических принципов»[213].

Кейт Томпсон не только представлял Социалистическую имперскую партию, но и являлся официально зарегистрированным в США агентом журнала «Die Andere Seite» («Другая сторона»). Издание выходило в Мюнхене под руководством доктора Рудольфа Ашенауэра, одного из ведущих западногерманских адвокатов–ультранационалистов, тесно сотрудничавшего с партией Ремера, а также с сенатором Джозефом Маккарти. Ашенауэр с Томпсоном вели среди общественности активную пропаганду с целью освободить нацистских военных преступников из западногерманских тюрем[214].

Гросс–адмирал Карл Дениц, преемник Гитлера, после освобождения из тюрьмы в 1957 году поблагодарил Томпсона за поддержку. Деница выпустили на свободу несколько позже других осуждённых нацистов. Западногерманское правительство в полном объёме восстановило права Деница на получение пенсии благодаря в том числе и международной кампании, организованной Томпсоном, который вёл оживлённую переписку со сторонниками фашистов по всему миру. «У меня были хорошие связи, с националистическими партиями и организациями не только в США и Германии, но также в Канаде, Великобритании, Южной Африке, Аргентине, Бразилии, Испании, Португалии, Италии, Швеции и на Ближнем Востоке», — отмечал Томпсон.

Щупальца «Паука» протянулись и на территорию Восточной Европы. «Нашим кругам симпатизировал и ряд людей из властных структур Восточной Германии, — вспоминал Томпсон. — С некоторого времени я начал получать много восточногерманских пресс–релизов и публикаций их Института истории. Они хотели обмениваться информацией. В Восточной Германии у нас были связи с людьми, ранее работавшими на SD (зарубежную разведку SS)… Для восточных немцев нанимать бывших нацистов было разумным шагом. Эти люди знали, что к чему».

Томпсон также принял участие в деятельности неонацистской секты под названием Партия национального возрождения (National Renaissance Party, NRP). Размещавшаяся в Нью–Йорке организация взяла себе название из «Политического завещания» Гитлера, написанного им перед самоубийством: «Я умираю с лёгким сердцем. зная о зерне, которое тем или иным способом прорастёт и приведёт ещё раз к славному возрождению национал–социалистического движения». В попытке добиться популярности для партии Томпсон согласился выступить на нескольких собраниях NRP. Собираясь в гостиницах и частных домах, горстка не имевших постоянного пристанища членов NRP слушала рассуждения о якобы совершенной правительством США несправедливости по отношению к нацистским военным преступникам и их родным[215].

Джеймс Мадоле (James Madole), номинальный руководитель Партии национального возрождения, был лысоватым клерком, занимавшимся грузоперевозками. Ему было уже за сорок, жил он вдвоём с матерью, убеждённой антисемиткой. Защищая цель NRP по созданию «расового националистического государства», Мадоле выступал за необходимость оградить арийскую расу от «загрязнения» путём депортации всех цветных. Он также обещал положить конец коммунизму, устранив всех евреев. «Хотя Адольф Гитлер мёртв, — писал Мадоле в ежемесячном бюллетене NRP, печатавшемся на мимеографе, — его философия продолжает жить в растущей мощи фашистских сил в Америке, Европе и на Ближнем Востоке. То, что Гитлер сделал в Европе, ещё предстоит сделать Партии национального возрождения в Америке»[216].

В хорошую погоду Мадоле можно было встретить ораторствующим перед парой десятков своих последователей в Йорквилле, районе Манхэттена, где проживало много немецких иммигрантов. Одетая в форму нацистских штурмовиков, группа типов из Партии национального возрождения раздавала брошюры с зажигательным содержанием, например: «Прокоммунистическая еврейская пресса промывает вам мозги.» Эти хулиганские выходки неизменно привлекали противников, освистывавших Мадоле, который восхищался Гитлером и Муссолини и критиковал национальные меньшинства[217].

Подобные сборища, зачастую кончавшиеся кулачными боями, заставили Комиссию Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC) на время отвлечься от охоты на «красных», чтобы разобраться в деятельности приспешников Мадоле. Назвав Партию национального возрождения «общепризнанной неофашистской организацией», предварительный доклад HUAC рекомендовал Министерству юстиции удостовериться, «возможно ли преследование её лидеров в рамках «Акта Смита» (принятый в 1940 году федеральный законодательный акт, рассматривавший как преступника любого человека, призывающего к свержению правительства Соединённых Штатов. — Примеч. пёр.). Однако никаких конкретных шагов в этом направлении так никогда и не было предпринято[218].

Разбирательство, проведённое HUAC, установило, что главной фигурой, стоявшей за NPR, был немецкий ветеран Первой мировой войны Фредерик Вайсс (Frederick С. F. Weiss) (следует отметить, что никакой официальной должности в организации он не занимал). Краснолицый, с орлиным носом, Вайсс был самым примечательным сторонником Кейта Томпсона, когда последний был представителем Социалистической имперской партии. Оба входили в узкий круг нацистской интеллигенции, проживавшей в Нью–Йорке и окрестностях. Город был важным пунктом передачи информации в международной фашистской сети, возникшей после войны. С помощью Вайсса Партия национального возрождения поддерживала связи с большим количеством групп белых расистов в Соединённых Штатах и за границей. В частности, он был связан с «Молодёжью викингов», отпочковавшейся от партии организацией. Она часто присылала макеты публикаций для печати. Много заказов из–за рубежа выполнялось компанией Вайсса и Томпсона «Le Blanc Publications». В течение всей «холодной войны» и даже после неё американские неонацисты играли важную роль в пропагандистской поддержке движения[219].

Время от времени Вайсс организовывал для расистов собрания на своей неприглядной ферме в предместье Нью–Йорка Миддлтауне. «Там я всегда чувствовал себя неуютно, — признавался Томпсон. — Жена Вайсса явно была сумасшедшей. В доме была такая грязь, что я опасался съесть там хоть что–нибудь. Жена постоянно рассказывала о том, как к ней приходит Вотан (древнегерманский бог), как встаёт из могилы её отец, и всякий другой бред». Как оказалось, госпожа Вайсс со своей своеобразной психикой не сильно выделялась на фоне странной смеси фанатиков, социальных неудачников, тайных гомосексуалистов и информаторов правоохранительных органов, регулярно собиравшихся на ферме.

Среди тех, кто часто посещал жилище Вайсса, был Юстас Муллинс (Eustace Mullins), самопровозглашенный эксперт Партии национального возрождения по Федеральной резервной системе США. Кейт Томпсон характеризовал его как «сумасшедшего ветерана пропаганды ультраправых». Его перу принадлежала опубликованная в «Бюллетене национального возрождения» («National Renaissance Bulletin») статья «Адольф Гитлер: слова признания». Он также организовал Комитет за освобождение Эзры Паунда, когда этот фашистский поэт находился в одной из психиатрических клиник Вашингтона, округ Колумбия[220].

Иногда Муллинс присоединялся к членам Партии национального возрождения во время их уличных демонстраций. Там он рассказывал, как евреи убили Эйзенхауэра и заменили его двойником, который полностью находился в их власти. Он уснащал свои речи едкими замечаниями о «президенте Розенфельде» (антисемитское прозвище президента Рузвельта) и проводимом им «еврейском курсе» (Jew Deal, антисемтское название «нового курса» New Deal. — Примеч. пёр.). Близкий друг Муллинса Мэтт Коэл (Matt Koehl) возглавлял подразделение охраны NRP. Его члены носили армейские головные уборы, чёрные галстуки и рубашки цвета хаки с нарукавными повязками с эмблемой молнии. В конце 1960‑х годов Коэл возглавил Американскую нацистскую партию. Другой бывший охранник NRP, сильно неуравновешенный Дэн Баррос (Dan Burros), скрывал от коллег своё еврейское происхождение.

Человек со множеством псевдонимов

Среди всех странных персонажей, связанных с доморощенным американским неонацизмом послевоенных лет, самым примечательным является Фрэнсис Паркер Йоки (Francis Parker Yockey), тёмный интеллигент, внезапные наезды которого в Нью–Йорк никогда не оставались незамеченными. Йоки постоянно перемещался с места на место, встречаясь с видными фашистами Европы и Северной Америки. Скрывавшийся под множеством псевдонимов, Йоки стал одним из ведущих философов послевоенного фашизма. «Он не любил сидеть на месте. Это противоречило его природе», — вспоминал Кейт Томпсон, один из немногих друзей Йоки.

И где, вы думаете, они познакомились? В дорогом еврейском кафе в центре Манхэттена. Познакомил их Фредерик Вайсс, никогда не упускавший возможности бесплатно поесть за счёт Томпсона. «Как обычно, Вайсс был хорошо навеселе. Он пил очень много греческого вина — того самого, которое делается из смолы или чего–то подобного», — вспоминал Томпсон. Обед в еврейском заведении был своего рода разведкой на вражеской территории. Счёт оплачивал Томпсон, контора которого располагалась неподалеку[221].

Вспоминая их первую встречу, Томпсон признавался: «Я с радостью узнал, что Йоки был настроен столь же антиамерикански, как и я. Не могу сказать, что это чувство было у него сильнее, чем у меня, потому что, по- моему, это невозможно. Мы хорошо поладили».

История Йоки подробно отражена в насчитывающем свыше тысячи страниц некогда секретном досье ФБР. Там он представлен одиночкой, «скрытным интеллигентом, не терпящим рядом с собой никого, кто бы не соглашался с его предложениями по решению мировых проблем». Обладавший блестящим интеллектом‑IQ 170 — Йоки, по характеристике ФБР, был «нервным и возбудимым человеком, не имевшим склонности к порядку, непредсказуемым и обладавшим диктаторскими замашками». Его отличали «прямота в высказываниях», «начитанность», «большая эрудиция». Однако демонстрация собственного превосходства зачастую отталкивала от него людей. ФБР пришло к заключению, что у него была «уникальная способность портить отношения с людьми»[222].

Худой и жилистый Йоки внешне напоминал представителя богемы. У него были коричневые волосы, сильно выступавшая вперёд нижняя челюсть, землистый цвет лица и тёмные, глубоко посаженные глаза. Одевался он, по словам Томпсона, «чуть лучше бомжа». Ходил он ссутулившись и засунув руки в карманы. Иногда отпускал себе гитлеровские усики.

Родился и вырос Йоки неподалёку от Чикаго, выучился на пианиста — исполнителя классики. Он мог играть произведения Шопена и Листа в концертном стиле. Одарённый оратор, Йоки уже в 1939 году, будучи всего 22 лет от роду, выступал в Чикаго на митинге профашистской группы «Серебряные рубашки». У него были связи с Германо–американским союзом и движением «Америка превыше всего». Несмотря на высокий интеллект, он, как утверждалось, был человеком крайне незрелым и склонным к истерикам[223].

Йоки получил степень бакалавра в Джорджтаунском университете и диплом юриста с отличием в Университете Нотр–Дам. По сообщениям ФБР, он привёл в бешенство руководство университета штата Мичиган, где он также обучался, сыграв на факультетской вечеринке коммунистический гимн «Интернационал». Эта выходка опровергала его фашистские взгляды, бывшие очевидными для многих из его товарищей по учёбе. Один из информаторов ФБР утверждал, что Йоки «был ярым противником лиц, исповедовавших иудаизм, и искренне придерживался философии германских нацистов». «Негры, евреи и коммунисты» не вызывали у него ничего, кроме отвращения. Он подчёркивал, что «никогда не сядет с ними за один стол в университетской столовой»[224].

Хотя Йоки высказывался против участия США во Второй мировой войне, он вступил в армию и был приписан к разведывательному подразделению, дислоцированному в штате Джорджия. Осенью 1942 года он на два месяца исчез из расположения части (ФБР предполагало, что он ездил с разведывательной целью в Мехико), а вернувшись, испытал нервный срыв. В июле 1943 года был «с почётом» отправлен на покой из вооружённых сил с диагнозом «негодность к службе вследствие параноидальной шизофрении неясного происхождения»[225].

Йоки попробовал устроиться в Управление стратегических служб (Office of Strategic Services, организация–предшественник ЦРУ — Примеч. пёр.), однако его кандидатура была отклонена — он находился в списках американцев, подозревавшихся в симпатии к нацистам. Это, однако, не помешало ему стать помощником окружного прокурора в графстве Уэйн, штат Мичиган. Кейт Томпсон вспоминал об испытанном им потрясении, когда Йоки рассказал, как сознательно проиграл несколько дел просто для того, чтобы «проверить свои возможности»[226].

Несмотря на сомнительное прошлое, Йоки каким–то образом удалось после войны вновь поступить на службу в американскую армию в Германии — теперь он был гражданским обвинителем на проходивших в Висбадене процессах нескольких второразрядных военных преступников. «Несомненно, его побудительным мотивом было помочь некоторым из них», — утверждал Томпсон. Американские официальные лица пришли к выводу, что Йоки на деле играл роль «крота», имевшего целью развалить дела против нацистов. Отношения между Йоки и работавшими с ним юристами уже были напряжёнными, когда он, вдобавок ко всему, начал исполнять на пианино в офицерском клубе провокационные мелодии. Однажды он блестяще сыграл импровизацию на тему нацистского гимна «Германия превыше всего».

Вскоре после этого Йоки уволили. С тех пор он считал себя «меченым» человеком. В 1947 году армейская контрразведка США устроила обыск в его доме в Германии, однако Йоки удалось буквально на несколько минут опередить своих преследователей. Бросив жену и двух малолетних детей, он бежал в ирландский Бриттас Бей. Здесь, в тихой гостинице на берегу моря, Йоки решил перенести свои мысли на бумагу. Работая без предварительных набросков и доступа к библиотекам, он написал своё самое значительное творение: 600-страничный двухтомник «Империя» («Imperium»)[227].

Задуманная в качестве бесконечного пропагандистского выступления с претензией на философию, «Империя» была предназначена идейно продвинутым правым радикалам. Сам Йоки назвал эту книгу «первым ударом в грандиозной войне за освобождение Европы». Он выступил с исполненным оптимизма обращением к осаждённым нацистам, призывая их присоединиться «к всемирно–исторической борьбе» именно в то время, когда общая ситуация для движения представлялась весьма печальной. Йоки утверждал, что разрушение национал–социалистической Германии было всего лишь временным отступлением, намечавшим путь к будущему триумфу: «Испытавшая трагедию, разгром и катастрофу западная душа восстаёт из руин с несломленной волей, более чистая, чем раньше, в своём духовном единстве… Она должна смотреть вперёд, верить, когда, кажется, уже нет никакой надежды, она должна повиноваться, даже если речь идёт о смерти, она должна биться до конца и не сдаваться. Поддерживает её знание о том, что никакая материальная сила не может превзойти дух героизма»[228].

Политический итог воззвания Йоки демонстрировал псевдонимом, под которым была опубликована книга, — Улик Варандж (Ulick Varange). Этот псевдоним как бы символизировал единую Европу, поскольку Улик (по–ирландски — «награда ума») указывал на западную границу, а Варан- дж (варяг — представитель северного народа, в IX веке принёсшего цивилизацию в Россию) — на восточную. Однако концепция европейского единства входила в острое противоречие с тем, что Йоки описывал как «презренные планы отсталых душ “объединить” Европу в экономическое пространство, чтобы внеевропейские силы использовали это пространство в своих целях, в частности, укрепляя свой империализм». То есть Йоки считал, что США и СССР захватили европейский континент и превратили его в духовное болото[229].

Убеждённый в том, что Германии, Италии и другим странам возможно будет сохранить свой суверенитет только в результате согласованных действий, Йоки отвергал национализм как несостоятельное понятие. Он порицал «ограниченный стейтизм» европейских политиков, полагавших, что они смогут самостоятельно достичь независимости. Он выступал не за отдельные национальные государства, а за единую Европу в качестве третьей силы, способной бросить вызов превосходству двух сверхдержав эпохи «холодной войны». «Политике придётся свыкнуться с новой реальностью: народов Запада больше нет, грядёт единый народ Запада»[230].

Многие идеи Йоки позаимствованы у Освальда Шпенглера, автора капитального труда «Закат Европы», одного из ведущих деятелей Консервативной революции 1920‑х годов в Германии. Как и Шпенглер, Йоки ожесточённо критиковал парламентскую демократию и прочие возникшие в XIX веке политические формы, имевшие своим источником Французскую революцию. Всеобщие выборы влекли за собой «падение всего человеческого на уровень наименее ценных человеческих особей», замечал Йоки, отвергавший идею «основывать политическую власть на воле народных масс, выступающих прикрытием для беспрепятственного грабежа со стороны финансистов». Он приравнивал либерализм к слабости, называя его «уходом от жёсткости к мягкости, от мужественности к женственности, от истории к стадности, от реальности к травоядным мечтаниям, от судьбы к счастью»[231].

В отличие от Гитлера, мечтавшего о несокрушимом «тысячелетнем рейхе», Шпенглер утверждал, что все цивилизации проходят определённый жизненный цикл, расцветая, увядая и в конце концов умирая. Во многом находясь под влиянием Шпенглера, Йоки прославлял Запад и оплакивал его распад под влиянием непреодолимой силы истории. Однако, в отличие от своего наставника в философии, Йоки считал, что законы, так сказать, «культурного тяготения» можно преодолеть, омолодив общество с помощью фашизма. Это было основой философии «культурного витализма» Йоки, подробно рассмотренной им в «Империи». Он верил, что героическое чувство цели, исходящее от элитной «сферы носителей культуры», проникнет в широкие массы, означая тем самым наступление новой квазиисториче- ской «эры власти», противопоставлявшейся Йоки декадентской «власти денег». Это эпохальное преобразование разрушит еврейское «замедление культуры» и спасёт белую расу.

Йоки также отличался от Шпенглера и тем, что последний не подчёркивал антисемитских настроений. «Империя», напротив, была полна юдофобии и ненависти к евреям. Йоки признавал, что евреям пришлось пострадать от рук христиан. В результате, по его мнению, не простившие их евреи принялись мстить, и эта месть в бурном воображении Йоки приняла поистине фантастические размеры. Его обуяла мысль о евреях–паразитах, проникших в принявшую их западную культуру и заразивших её. Описывая ку–клукс–клан как «реакцию американского организма на чужеродное присутствие», Йоки отмечал: «Антисемитизм в культурной патологии является полной аналогией формирования антител в крови в случае человеческой патологии. В обеих случаях организм сопротивляется чуждой жизни»[232].

Йоки рассматривал Вторую мировую войну как результат еврейского заговора против Америки и Европы с целью разрушить результаты «европейской революции 1933 года — луча надежды». Именно так Йоки называл приход к власти нацистов, увенчавшийся «славными днями 1941 и 1942 годов», когда гитлеровские армии захватили большую часть континента. Хотя Гитлер или нацисты ни разу не упоминались в «Империи», Йоки защищал их наследие, отрицая Холокост. Йоки одним из первых назвал «окончательное решение еврейского вопроса» мифом: «Были сфотографированы несуществующие газовые камеры, а «автомобиль–душегубка» был изобретён, чтобы потрафить людям с более техническим складом ума». В частных беседах Йоки с восторгом отзывался об уничтожении немцами евреев в ходе Второй мировой войны[233].

Однако в рассуждениях Йоки было одно серьёзное отклонение от партийной линии гитлеровского рейха. Он критиковал расовые концепции, основывавшиеся исключительно на биологическом аспекте, называя их грубыми и временными. Отрицая базирующиеся на генетике материалистические теории, Йоки утверждал, что раса — это в первую очередь духовное понятие. После войны многие фашисты выступали против такой точки зрения. Раса, согласно Йоки, определялась не физическим типом, а психологическим складом или природным характером общества. Он утверждал, что вполне возможно родиться в США и вырасти полноценным европейцем, как сделал он сам[234].

Это было, пожалуй, единственное положительное замечание Йоки об Америке. По его мнению, Соединённые Штаты были сильно извращённой производной Европы, которой сильно повредили национальные меньшинства и их уродливые проявления — Голливуд, джаз, современное искусство, танцы буги–вуги и прочие подобные вещи. Йоки призывал всех истинных европейцев не поддерживать крестовый поход против Советского Союза, начатый США в годы «холодной войны» и приведший к расколу Европы. Выступая против коварного влияния американской культуры, Йоки приходил к выводу, что тяжёлая рука военных репрессий, положенная Советским Союзом на Восточную Европу, в конечном итоге представляла собой «меньшее зло», поскольку она не портила и не развращала душу Запада в такой степени, как это делал американский капитализм. Признание Соединённых Штатов в качестве основного врага Европы было ещё одной точкой конфликта Йоки со многими послевоенными фашистами[235].

Фронт освобождения Европы

Написав «Империю» менее чем за шесть месяцев, Йоки взял ещё не опубликованную рукопись с собой в Лондон. Там он разыскал Освальда Мосли, в своё время — первого ученика Гитлера в Великобритании. Проведя значительную часть Второй мировой войны в английской тюрьме, Мосли вернулся в большую политику, возглавив юнионистское движение. Как и Йоки, он утверждал, что европеизм является единственной разумной политикой послевоенного времени. «Страны Европы слишком малы, чтобы выжить, будучи зажатыми в тиски между США и Советским Союзом, — утверждал Мосли. — Поэтому им следует забыть о своей старой националистической вражде и как можно быстрее создать единую Европу»[236].

Йоки познакомился с Мосли в 1947 году, когда пытался организовать помощь нескольким немецким офицерам, приговорённым к смерти за военные преступления. Однако Мосли, не желавший вновь вступать в конфликт с властями, теперь старался создать себе более респектабельный образ, в частности, снизив градус своего довоенного антисемитизма. Он с некоторым подозрением отнёсся к Йоки — «молодому человеку с определёнными талантами», который, по словам Мосли, был «неразумно одержим еврейским вопросом». Тем не менее в итоге Йоки некоторое время работал в отделе европейских контрактов юнионистского движения, что позволило ему установить связи с подпольными неофашистскими сетями Европы. Среди прочих он связывался и с Альфредом Франке–Грикшем, ещё до таинственного исчезновения лидера неонацистского «Братства» в ходе выполнения секретного задания в Восточном Берлине[237].

Достаточно быстро Йоки стал вносить разлад в движение. Он покинул юнионистов после того, как Мосли ударил его по лицу в ходе диспута в Гайд–парке. Вскоре после этого Йоки присоединился к группе английских экстремистов, принявших его как фашистского гуру. Их первой задачей стало собрать достаточно средств, чтобы обеспечить более широкое распространение «Империи». В 1948 году благодаря щедрости баронессы Алисы фон Пфу- гель, состоятельной любовницы Йоки, лондонское издательство Westropa Press напечатало тысячу экземпляров первого тома и двести — второго.

Именно дома у баронессы Йоки и небольшая группа его сторонников в 1949 году решила организовать Фронт освобождения Европы (European Liberation Front, ELF). По словам Энтони Гэннона (Anthony Gannon), бывшего приверженца Мосли, перешедшего к Йоки, это была первая группа, использовавшая в своём названии словосочетание «фронт освобождения». Они заявили о своём выходе на послевоенную фашистскую сцену, опубликовав «Лондонское воззвание» («The Proclamation of London»), адаптированные для широкой публики идеи Йоки, изложенные в «Империи».

Гэннон объяснял: Йоки давно вынашивал идею приурочить к 100-летию «Манифеста Коммунистической партии» публикацию нового общеевропейского манифеста, показывающего положение, в котором находятся «массы», а также призвать к освобождению Европы от оккупации внешними силами — США и СССР. Составленная Йоки программа Фронта освобождения Европы включала в себя 12 пунктов и настаивала на «немедленном изгнании всех евреев и прочих чужаков–паразитов с земли Европы», «упразднении незаработанных доходов», «очищение почвы Европы от этического сифилиса Голливуда». Фронт также выпускал ежемесячный бюллетень «Frontfighter», публиковавший политическую аналитику Йоки[238].

«Йоки мог быть очаровательным собеседником, с прекрасным чувством юмора и большим талантом пародиста», — вспоминал Гэннон о том, как Йоки изображал американского комика У. К. Филдса. Однако Гэннон признавал, что у его неотразимого американского приятеля была и другая сторона характера. «Йоки мог оскорблять и презрительно относиться к тем, кто, по его мнению, был излишне упрям или недостаточно быстро признавал своё поражение в споре. Конечно, такое поведение крайне затрудняло привлечение на свою сторону новых сторонников».

Возможно, самым противоречивым моментом в политических взглядах Йоки была убеждённость в том, что разлагающее влияние американской культуры в конечном итоге несло Европе больший вред, чем военная интервенция коммунистов. Вместо того чтобы сотрудничать с американской разведкой, как это делало большинство европейских фашистов после войны, Йоки и Фронт освобождения Европы выступали за гибкий нейтрализм и панъевропейский подход к геополитике — во многом их действия напоминали те, что предпринимали в Западной Германии генерал–майор Отто–Эрнст Ремер и его Социалистическая имперская партия. По словам редактора «Frontfighter» Питера Хаксли–Блита (Peter Huxley–Blythe), Йоки «одобрял политику, проводившуюся в Германии Советами», и призывал своих товарищей «помочь ему организовать в Западной Германии подпольные диверсионные группы неонацистов, которые в сотрудничестве с советскими военными властями могли бы бороться против оккупации страны западными державами». Йоки обещал всем, кто окажет ему помощь в этой деятельности, «участие в громадной тайной организации, целью которой будет установить в Европе авторитарный режим»[239].

Йоки, переполненный адреналином, и его английские единомышленники с головой ушли в организацию международных заговоров. Однако многим оказалось слишком тяжело вынести неуживчивость и снисходительно–пренебрежительное отношение американского руководителя. Будучи не в состоянии привести в порядок свои личные и политические отношения в Англии, Йоки ускользнул в Западную Германию, имея на руках фальшивые документы. Документы американской армии, называющие его не Йоки, а Джоки, утверждают, что он занимался «пропагандой национал–большевистского движения» и связывался с бывшими нацистами и офицерами вермахта. Путешествуя по континенту, Йоки раздавал экземпляры «Империи» ключевым деятелям международного неофашизма.

По сообщениям ФБР, в ходе своих странствий американский фашист также встречался с представителями Социалистической имперской партии, политическая платформа которой во многом совпадала со взглядами Йоки. Он организовал публикацию на немецком языке сокращённого варианта второго тома «Империи», вышедшего под названием «Der Feind Europas» («Враг Европы»). Высказывания наподобие «Прусская Германия — это страж судьбы Европы» сделали книгу необычайно популярной среди националистов–нейтралистов Германии. Особо высоко ценил труды Йоки Отто–Эрнст Ремер, рекомендовавший их ряду своих сподвижников[240].

«Империя» заслужила широкое одобрение. В Нью–Йорке Партия национального возрождения назвала книгу «величайшим произведением расового национализма со времён “Mein Kampf”». В опубликованной в Южной Америке рецензии книгу назвали проектом следующей европейской революции. Ведущий французский фашист Морис Бардеш (Maurice Bardiche) был большим любителем книги Йоки. Вернувшийся к фашизму представитель итальянских художников–дадаистов Юлиус Эвола (Julius Evola) также превозносил «Империю», хотя и не соглашался с утверждением, что советский коммунизм представлял меньшее зло в сравнении с западным капитализмом[241].

В октябре 1950 года Йоки направился в Италию, чтобы принять участие в конференции, организованной «Итальянским социальным движением» (Movimento Sociale Italiano, MSI), первой неофашистской партией Европы. Эта последовательно антикоммунистическая структура была создана вскоре после войны ветеранами последнего предприятия Муссолини — Республики Сало. Итальянское социальное движение смогло закрепиться на итальянской политической сцене, невзирая на содержавшийся в конституции страны запрет на возрождение фашизма. Как и в Германии, стремление официальных лиц наказать фашистских коллаборационистов быстро угасло после того, как американская разведка сосредоточилась на нейтрализации влияния могущественной итальянской коммунистической партии[242]. Это давало руководству Итальянского социального движения определённую свободу манёвра. Оно уделяло очень много внимания международному сотрудничеству, что было своего рода практическим признанием того, что ни одна отдельно взятая страна Европы не является достаточно сильной, чтобы соперничать с политической и экономической мощью двух сверхдержав.

В надежде сформировать вместе с другими неофашистами единый международный фронт, руководители MSI пригласили на четырехдневный съезд, проходивший в Неаполе, представителей различных стран. Йоки участвовал в нескольких сессиях, посвящённых обсуждению вопросов стратегии, однако прийти к какому–либо соглашению делегаты так и не смогли. Фанатики, рассуждавшие с биологических позиций о чистоте крови и далеко идущих еврейских заговорах, спорили с теми, кто призывал хотя бы из тактических соображений мягче говорить о своих антисемитских взглядах.

Послевоенные европейские фашисты много рассуждали о единстве Европы, тем не менее они не могли преодолеть национальный эгоизм, часто вырывавшийся наружу на подобных сборищах. Важной болевой точкой был, например, статус Южного Тироля, германоязычного региона северной Италии. Домогавшиеся этой территории австрийские неонацисты не могли не конфликтовать с итальянскими фашистами, которых совершенно естественно вывели из себя организованные конкурентами на территории Южного Тироля взрывы. Террористические акты, организованные неонацистами, с различной степенью частоты повторялись в этом регионе в последующие десятилетия.

Наряду с враждой с неофашистами из других стран MSI испытало сложности внутренней борьбы, едва не погубившей движение. Его члены безрезультатно пытались достичь согласия по вопросу о том, следует ли им придерживаться подхода «третьей силы» или выступить заодно с НАТО и западными державами. Эта ключевая линия раздела очень хорошо характеризовала двуличный характер послевоенного европейского фашизма, стремившегося следовать двум геополитическим перспективам: проатлан- тической и панъевропейской. Поддерживавшие последнюю выступали под лозунгом «Кровь Европы против золота США и стали СССР». Последовательный антикоммунизм сочетался у них с яростным отрицанием культурного, политического и экономического доминирования США в Западной Европе[243].

Придерживавшиеся «третьего пути» фашисты хотели воспользоваться тем народным энтузиазмом, с которым встречалась идея Европейского экономического союза, — тенденция, развивавшаяся параллельно и с большим успехом, чем их собственные усилия по созданию независимой геополитической силы, достаточно сильной, чтобы на равных общаться с Востоком и Западом. В этом смысле поддержка идеи единой Европы была удобным прикрытием для неофашистской деятельности[244]. Однако панъевропейские фашисты не были едины в своих воззрениях. Например, им было непонятно, какое место в общей картине должна занять русская «Евразия». Люди, подобные Йоки, Ремеру и Томпсону, выступали за стратегический союз с СССР, но не могли убедить в этом других фашистских сторонников панъ- европейства, например Юлиуса Эволу.

К началу 1950‑х годов в Италии руководители Итальянского социального движения, выступавшие за оппортунистический антикоммунистический союз с НАТО и его главную опору — США, одержали верх над своими панъевропейскими противниками. Это создало основу для дальнейших встреч боссов MSI и членов Совета национальной безопасности США, а также для тайной поддержки американцами сотрудников секретных служб Италии, тесно связанных с неофашистскими силами[245]. Как и в Западной Германии, те, кто продолжал идентифицировать себя с концепцией «третьей силы», были официально отодвинуты на периферию, в то время как их противники, выбравшие атлантический путь, успешно встраивались в правящие структуры.

Раскаты пражского грома

После конференции Итальянского социального движения (MSI) Фрэнсис Паркер Йоки вновь отправился в путь. С собой он всегда брал огромный чемодан, набитый книгами и бумагами. С ним он беспорядочно перемещался по территории Европы и Северной Америки. Подозревая, что на хвосте у него сидят агенты американской разведки, Йоки запасся рядом масок, сменяя их после каждого поспешного отъезда. «Йоки всегда помнил, что за ним могут следить. Поэтому он верил лишь немногим людям и никогда не оставался долго на одном и том же месте, — вспоминал Томпсон. — Свои передвижения он всегда хранил в тайне. Он придумывал множество планов, чтобы направить по ложному пути тех, кто искал его».

Когда Йоки звонил по телефону своим политическим партнёрам, то никогда не называл своего настоящего имени. Иногда он подписывал свои письма «Торквемада» — так звали испанского Великого инквизитора Средних веков. «Мне всегда приходилось дожидаться, когда он сам свяжется со мной, — вспоминал Томпсон. — Он называл себя Освальдом Шпенглером или каким–нибудь другим именем. Но я знал, кто это».

У охотника за юбками Йоки в Нью–Йорке была масса близких знакомых, включая Хейзел Гуггенхайм (сестра Пегги Гуггенхайм, известного коллекционера живописи и филантропа). Крупная еврейка Хейзел, часто менявшая мужей, высветляла свои волосы, пользовалась густой лиловой тушью для глаз и курила сигареты в длинном мундштуке. Ей, очевидно, нравились молодые люди, и мысль делить постель с фашистом казалась ей особенно возбуждающей. «Я уверен, что за оказанные ей услуги различного характера он получал финансовое вознаграждение», — утверждал Томпсон.

Когда Йоки не был занят своими подругами, он заходил в контору по связям с общественностью с Кейтом Томпсоном во главе. Она размещалась на 52‑й улице и Мэдисон авеню, на Манхэттене. В начале 1950‑х годов Кейт был занят многочисленными проектами, включая Комитет за освобождение генерал–майора Ремера, а также ещё одним недолговечным начинанием, именовавшимся «Американский комитет за выживание западной культуры». Вызвавшись помогать Томпсону в его политической деятельности, Йоки готовил пресс–релизы, письма в Государственный департамент, вёл иную переписку. Красноречие Йоки отчётливо прослеживалось в направленном в октябре 1952 года письме Государственному секретарю Дину Ачесону, где цитировалась «Империя», а также высоко оценивалась деятельность Отто–Эрнста Ремера и недавно запрещённой Социалистической имперской партии[246].

Поскольку, будучи зарегистрированным в качестве иностранного агента, Томпсон должен был указывать всех помогавших ему в работе сотрудников, он сообщил в ежегодном отчёте для Министерства юстиции, что у него работал Фрэнк Хили (Frank Healy). Именно этим псевдонимом Йоки пользовался тогда в Нью–Йорке. Позднее Йоки сожалел, что упоминание о Хили просочилось в официальные документы. Его сотрудничество с Томпсоном вылилось в нежелательную рекламу, когда в 1954 году Дрю Пирсон (Drew Pearson), синдицированный обозреватель ряда общенациональных изданий, привлёк внимание к сенсационному разоблачению газеты «The Reporter», охарактеризовавшему Йоки как «достаточно известную фигуру в политическом “полусвете” международного фашизма» и обсуждавшему его связи с немецкой Социалистической имперской партией и Партией национального возрождения в Нью–Йорке[247].

Понимая, что его деятельный единомышленник практически лишён средств к существованию, Томпсон несколько раз давал деньги на оплату типографских услуг по публикации статей, которые Йоки писал под разными псевдонимами. Он также приглашал Йоки на шумные вечеринки, которые устраивал Джордж Сильвестр Вирик (George Sylvester Vierick) в шикарной гостинице «Belleclaire» на Манхэттене. Прозванный «проституткой Гитлера» за то, что он являлся самым высокооплачиваемым публицистом нацистской Германии в США, Вирик был обвиняемым в известном процессе о подрывной деятельности во время войны. Он заполнил миллионы почтовых ящиков и книжных магазинов по всей стране прогерманскими материалами — в результате ему пришлось провести некоторое время в тюрьме. Незадолго до того, как отправиться в заключение, Вирик доверил Томпсону — своему будущему литературному агенту — «маленькую чёрную книжку». По словам Томпсона, там содержались рукописные записи обо всех выплатах, произведённых Вириком до нападения Японии на Перл–Харбор американским конгрессменам и сенаторам, и услугах, полученных взамен. «Вирик не хотел, чтобы эти записи попали не в те руки, пока упоминавшиеся в них люди ещё живы», — сказал Томпсон. В конце концов он в целях безопасности просто сжёг эту книгу[248].

Обладавший определённой известностью как поэт, воспевавший «пансексуальность», Вирик по возвращении из тюрьмы часто устраивал вечеринки в своём салоне круглой формы в гостинице «Belleclaire». Как правило, это были оживлённые сборища — необычная смесь из интеллигентов, художников, сторонников нацистов и эксцентричных испытателей новых стилей жизни. Среди гостей можно было часто встретить доктора Альфреда Кинси, известного сексолога, и доктора Харри Бенджамина, пионера операций по смене пола (называвшего среди своих хорошо известных клиентов Джорджа Кристину Йоргенсон). У Йоки была связь с красивой секретаршей Бенджамина, Вирджинией Аллен, спавшей также и со своим начальником. Свободная атмосфера, царившая на вечеринках Вирика, где поощрялась бисексуальность, обостряла ощущение «жизни на краю», столь близкое многим послевоенным фашистам[249].

Йоки сразу понравился Вирику, когда Томпсон впервые привёл его в «Belleclaire». Кейт раздавал напитки, а все присутствующие разбились на маленькие группки. Йоки был умелым собеседником. Он остался очень доволен своим разговором с Лоуренсом Деннисом и Харри Элмером Барнсом, двумя прогерманскими «историками–ревизионистами», часто посещавшими Вирика.

Однако подобное поведение было явным исключением в сложных и порой тягостных взаимоотношениях Йоки с другими американскими правыми экстремистами. Он был крайне низкого мнения о примитивных антикоммунистах, одержимых исключительно идеями по поводу России и «красной угрозы». Выведенный из себя тошнотворными американскими правыми и явно ощущающий себя не в своей тарелке по эту сторону Атлантики, Йоки пожаловался одной из своих любовниц: «Америка всегда оставляет у меня ужасное чувство того, что я не знаю, где нахожусь, ощущение того, что я отрезан на краю света…»[250]

Йоки вновь ринулся в Европу, увозя письма Томпсона к друзьям из SRP и другим немецким неонацистам. Странные пути Йоки уже увели его достаточно далеко от типичной орбиты сторонника правых. Насколько широко он собирался раздвинуть свою сферу деятельности, стало очевидным, когда американский фашист объявился в Праге, центре советской шпионской деятельности, чтобы выступить свидетелем на знаменитых антисемитских показательных процессах, проходивших в конце 1952 года.

Четырнадцать чешских руководителей обвинялись в шпионаже, предательстве, саботаже и различных других преступлениях против государства. Из них 11 были евреями, включая и генерального секретаря Чехословацкой коммунистической партии Рудольфа Сланского. Сланскому и остальным были предъявлены обвинения в участии совместно с «сионистами» в заговоре, имевшем целью убийство ключевых лидеров страны, свержение правительства и восстановление капитализма. Обвинительный акт был полон характерных для Сталина страшилок: «троцкисты», «титоисты», «западные империалисты», «сионистские авантюристы», «безродные космополиты», «прислужники буржуазии» и тому подобные были объединены в масштабный заговор против советского блока. Весьма ироничным смотрелся тот факт, что Сланского приговорило к смерти правительство, которому он так верно служил. По утверждениям израильских дипломатов, он был самым последовательным противником сионизма среди руководителей чешских коммунистов[251].

Находившийся на галерее для зрителей Йоки с напряжённым вниманием наблюдал, как Сланский выступал «на автопилоте» и признал все обвинения. Он и другие осуждённые евреи были преданы смерти через повешение. Для Йоки срежессированный вокруг Сланского спектакль знаменовал исторический водораздел, «очевидную поворотную точку, возвещавшую о начале конца американской гегемонии в Европе». Отмечая его интерес к событиям, происходившим в Восточном блоке, ФБР цитировало написанную Йоки статью, где говорилось, что показательный процесс в Праге «демонстрировал углубляющийся с каждым днём разрыв русских с еврейством. Подобное развитие событий, имеющее своей причиной полную идентичность американской и еврейской политики, весьма благоприятно для нашей борьбы за освобождение Европы»[252].

В своих рассуждениях Йоки зашёл так далеко, что назвал антиеврей- ские чистки, произошедшие в 1950‑е годы в ряде восточноевропейских стран, «объявлением Россией войны американо–еврейскому господству». Он осуждал «сатанинский проект создания германской армии с целью воевать с Россией в интересах американо–еврейских оккупантов». При этом он вновь повторил свои утверждения о том, что неспособность Советского Союза предложить завоёванным им странам культурную альтернативу делает его меньшей, чем США, угрозой Европе. «Российское руководство убивает евреев за то, что они предали Россию, служа еврейству. Этот факт невозможно опровергнуть или вывернуть наизнанку», — заявлял Йоки[253].

Он утверждал, что в сложившихся обстоятельствах тактически выгодно заключить союз с СССР, с тем чтобы попытаться освободить Европу от американского господства. Желание разыгрывать восточную карту подтолкнуло Йоки к сотрудничеству со спецслужбами Восточного блока. В 1950‑е годы он стал платным курьером чешской секретной службы, бывшей орудием в руках советского КГБ. «Йоки пробился за «железный занавес». Он перевозил какие–то бумаги для чешской секретной службы. Он сам мне про это рассказывал, — вспоминал Томпсон. — Чехи были курьерами для советской разведки»[254].

После пражских процессов Йоки вернулся в Нью–Йорк, где рассказал Томпсону и познакомившему их Фредерику Вайссу о том, что значили события в чешской столице. Они с энтузиазмом поддержали анализ, сделанный Йоки. Позднее тот повторил его в эссе «Что стоит за повешением одиннадцати евреев в Праге?» Вайсс передал экземпляр статьи Йоки Джеймсу Мадоле, лидеру Партии национального возрождения. До этого Мадоле, как и многие другие нацисты, был убеждён в том, что большевизм является частью еврейского заговора с целью прийти к мировому господству. Однако комментарий Йоки перевернул взгляды недалёкого фюрера NRP (Партии национального возрождения). Он опубликовал размышления Йоки о событиях в Праге, правда, без подписи, в «Бюллетене национального возрождения» («National Renaissance Bulletin»). Благодаря Томпсону и Вайссу, оплатившим дополнительный тираж, работа Йоки достаточно широко распространилась как в США, так и за рубежом[255].

Поддержав лихорадочную кампанию против «сионистов» и «безродных космополитов», развернувшуюся в СССР, Мадоле рассказал членам NRP о том, что коммунистическая идеология служила маской для российских националистов с тех пор, как «толстый крестьянин Сталин» (слова Йоки) силой победил своего главного соперника — Льва Троцкого, руководителя фракции евреев–интернационалистов. Благодаря Сталину еврейский большевизм был преобразован в национал–большевизм, который, в соответствии с логикой Йоки, следовало поддержать в борьбе с США, находившимися под контролем еврейства.

Подобное объяснение, совершенно очевидно, смогло привлечь симпатии нескольких бывших коммунистов, которые начали заглядывать в штаб–квартиру Партии национального возрождения в Нью–Йорке. Новую политическую линию отражало и убранство штаб–квартиры. В раме на стене теперь были представлены быстро сменяемые портреты Гитлера и Сталина — изображение менялось в зависимости от того, кто в данное время проводил в помещении своё мероприятие. Работавший под прикрытием оперативник, проникший в NRP, описывал штаб–квартиру как настоящий дурдом: «Весь день сюда непрерывным потоком шли коммунисты, нацисты в форме, члены банд мотоциклистов, какие–то балетные танцовщики. а также студент–медик с Ямайки, обучавшийся в Колумбийском университете и хранивший в коробке со льдом части трупов»[256].

Фредерик Вайсс, очевидно служивший мозгом Партии национального возрождения, опубликовал серию статей, с похвалой отзываясь о Советском Союзе. Так же, как и Ремер и его сторонники в Социалистической имперской партии, Вайсс призывал к возобновлению германо–русского союза. «Нам, немцам, следует понять, откуда мы можем получить больше — с Запада или Востока, — говорил Вайсс. — Я лично хочу поделиться своими самыми сокровенными мыслями: сотрудничая с Востоком, мы добьёмся большего, чем сотрудничая с Западом. Обладая нашим опытом и знаниями, мы быстрее добьёмся успеха вместе с СССР. Да, на словах Запад говорит об объединённой Германии, но на деле он боится объединённой и мощной Германии»[257].

Помимо Томпсона, Вайсса и сторонников Социалистической имперской партии некоторые американские ультраправые экстремисты, познакомившиеся с анализом Йоки о «меньшей угрозе» со стороны России, также начали положительно относиться к Советскому Союзу[258]. Однако суждения Йоки были не по душе послевоенным фашистам, согласно которым любая попытка представить Советы в положительном свете была ошибочной и нетерпимой. Разочарованный тем, что его идеи не были единодушно приняты ультраправыми, «Торквемада» погрузился в глубокую депрессию. Он представлял себя героем в негероическую эпоху, непонятым пророком, идущим навстречу решающей встрече с судьбой.

Йоки кочевал из одной страны в другую, как и хрестоматийный «вечный жид», внушавший ему отвращение. Как–то раз он сказал лидеру Партии национального возрождения Джеймсу Мадоле о своём желании отправиться в Восточную Германию. ФБР подозревало, что Йоки «поддерживал связь с советскими официальными лицами» и, возможно, даже посещал СССР. Пытаясь получить дополнительные сведения о его действиях, глава ФБР Эдгар Гувер связался с директором ЦРУ Алленом Даллесом и главой разведки ВМС США. Двадцать пять региональных отделов ФБР получили задачу следить за Йоки, в то же время агенты Гувера беседовали с его родственниками на Среднем Западе США, пытаясь найти какую–то информацию о его возможном местонахождении. Федеральным агентам удалось ненадолго выйти на его след в Лос–Анджелесе, где он, как утверждалось, играл роль альфонса при некоей богатой особе. Скитаясь по Соединённым Штатам, Йоки также подрабатывал игрой на пианино в дешёвых барах и казино. Тем не менее фашисту удавалось успешно избегать отечественных и иностранных шпиков, преследовавших его[259].

Воздушный ас

Пока Йоки боролся с одолевавшими его демонами, оберштурмбаннфю- рер Отто Скорцени продолжал наращивать своё состояние, участвуя в различных деловых предприятиях. В качестве представителя Krupp он отправился в Аргентину. Там в начале 1950‑х годов ему несколько раз удалось встретиться с президентом Хуаном Пероном. Скорцени договорился с Пероном, чтобы тот заключил с германскими фирмами контракты на строительство автострад, аэропортов, военных объектов, школ и других инфраструктурных объектов. Любивший развевающиеся накидки и белую военную форму Перон очаровал Илзе Скорцени. Но ещё большее впечатление на неё произвела жена президента — Эвита, харизматичная бывшая актриса, гранд–дама Буэнос–Айреса, державшая в рабском поклонении народ Аргентины[260].

В те девять лет (1945–1955), что победивший на всенародных выборах Перон правил страной, Аргентина стала любимым прибежищем для десятков тысяч нацистских военных преступников и тех, кто бежал из страны заодно с ними. Здесь также хранились большие запасы похищенных в Германии средств. Значительная часть наличности хранилась на контролировавшихся Эвитой Перон счетах в Банке Аргентины. С радостью принимая военных преступников, Перон периодически скрещивал клинки с американскими официальными лицами, попрекавшими его тем, что он укрывает у себя фашистских беглецов. Эта критика представляется достаточно циничной, принимая во внимание то, как разведывательные службы США тайно способствовали массовой эмиграции нацистов в Северную и Южную Америку[261].

Американских официальных лиц раздражала постоянная критика Перона в адрес империалистов–янки, а также его готовность принять у себя диссидентствующих левых интеллигентов, которых привлекала выдвинутая им неоднозначная политическая доктрина «хустициализма». Во многом родственная итальянскому фашизму, идеология «третьего пути» Перона была откровенно националистической, вопиюще авторитарной и пренебрежительно отзывающейся как о капитализме, так и о коммунизме. Популярная среди большинства рабочего класса Аргентины, эта политика также привлекала множество беглецов из Третьего рейха, наводнивших Буэнос–Айрес в конце 1940‑х — начале 1950‑х годов[262].

Наиболее известной личностью в колонии немецких эмигрантов был полковник Ганс–Ульрих Рудель, ас гитлеровских ВВС. Как утверждалось, молодой силезец совершил свыше 2500 боевых вылетов против союзных войск, уничтожив свыше 800 боевых машин, 500 танков и три линейных корабля. За это время Руделя 30 раз сбивали и пять раз ранили. В конце войны из–за ранения ему пришлось ампутировать правую ногу. Тем не менее Рудель продолжил свою службу в люфтваффе и не оставил штурвал самолёта. Его военные подвиги были настолько выдающимися, что Гитлер учредил лично для него специальную награду. Рудель был единственным германским военным, получившим Рыцарский крест Железного креста с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами — наивысшее военное отличие за храбрость в ходе Второй мировой войны[263].

Глаза Руделя наполнились слезами, когда он узнал о самоубийстве Гитлера. Однако уход фюрера не подорвал нацистских убеждений аса. Проведя год в лагере для интернированных лиц, лётчик–виртуоз стал одним из главных нацистских организаторов путей ухода из страны. Он основал организацию «Kamradenwerk» для помощи тем, кто ещё находился в заключении. Он также направлял передвижение по «крысиным тропам» на север и юг. Эти тайные действия привели его к возглавлявшейся Скорцени сети «Организация бывших членов SS» (ODESSA), и два героя Третьего рейха стали друзьями на всю жизнь. Когда Скорцени приезжал в Аргентину, они проводили вместе много времени. В ходе нескольких поездок в Испанию Рудель гостил в летнем доме семьи Скорцени на острове Майорка. «Он приезжал к нам домой с целым набором деревянных ног, — с теплотой вспоминала Илзе. — Это был чудесный человек»[264].

Рудель ценил помощь, которую оказывали симпатизирующие нацистам представители Ватикана. В первые годы «холодной войны» они помогли многим перебраться в безопасные места. «Можно как угодно относиться к католицизму, — признавал Рудель. — Однако то, что Церковь и в особенности отдельные её выдающиеся представители сделали в те годы, чтобы спасти, зачастую от неминуемой смерти, цвет нашей нации, не должно быть забыто никогда! Очень многое делалось в Риме, перевалочном пункте путей ухода. Церковь, пользуясь своими огромными ресурсами, помогла многим из нас уехать на другие континенты. Таким образом, в тишине и тайне, происходило эффективное противодействие безумным требованиям победителей о мести и воздаянии»[265].

Хотя ему и не было предъявлено обвинений в воинских преступлениях, Рудель решил присоединиться к своим соотечественникам в Аргентине. Здесь его встретили с распростёртыми объятиями Хуан и Эвита Перон. Работая советником аргентинского правительства, он стал неотъемлемой частью приёмов и торжественных обедов. Гламурный персонаж послевоенного нацистского сообщества Южной Америки, Рудель также являлся представителем компании Siemens, немецкого электротехнического гиганта.

Рудель воспользовался своим личным знакомством с Пероном, чтобы устроить на работу во вновь создававшиеся военно–воздушные силы Аргентины свыше сотни ветеранов люфтваффе. Некоторое время он работал лётчиком–испытателем в размещавшемся в Буэнос–Айресе немецком конструкторском бюро доктора Вилли Танка, ранее являвшегося главным конструктором фирмы «Фокке–Вульф», выпускавшей военные самолёты для Третьего рейха. Получивший после войны заманчивые предложения от русских и англичан, Танк предпочёл обосноваться в аргентинской столице, и Перон с радостью взял на работу талантливого немца с целью нарастить военную и промышленную мощь страны.

Доктор Карл Вернёт, врач, бывший член датской нацистской партии, также нашёл в Аргентине Перона тихую гавань. В ходе войны он проводил хирургические операции над гомосексуалистами, находившимися в заключении в концентрационном лагере Бухенвальд. Вступив на путь «исправления» так называемого девиантного поведения, Вернёт кастрировал гомосексуалистов, а затем имплантировал им стальные капсулы с «мужским гормоном». Несколько участников его опытов по искусственной смене половой ориентации умерли мучительной смертью, однако Вернёт продолжал заверять главу SS Генриха Гиммлера в том, что он нашёл «лекарство» от гомосексуализма. Восхищённый Гиммлер приказал администрации концентрационных лагерей предоставить Вернету как можно больше гомосексуалистов. (Находившиеся в заключении гомосексуалисты должны были носить на своей одежде специальный знак — розовый треугольник, который указывал на их половую ориентацию. Лесбиянкам предоставлялась возможность избежать заключения в том случае, если они соглашались стать «аппаратами размножения» для расы господ). Доктор Вернёт возглавил департамент здравоохранения Буэнос–Айреса и пребывал в этой должности до самой смерти в 1968 году[266].

Ещё одним нацистским врачом–маньяком, нашедшим пристанище в Аргентине, был зловещий доктор Йозеф Менгеле. Будучи врачом SS в Освенциме, он, как утверждалось, направил в газовые камеры свыше четырехсот тысяч заключённых. Тысячи погибли в результате его безумных и шарлатанских генетических экспериментов. Любимыми объектами для изучения у него были близнецы, карлики, великаны, горбуны и инвалиды. «Ангел смерти» вводил сыворотку в глазные яблоки, чтобы изменить их цвет, ампутировал конечности, а также по–новому устраивал внутренние органы своих беззащитных жертв, реализуя свои безумные идеи. Он производил аборты беременным, нанося удары по их животам, пытал заключённых электрическим током, чтобы выяснить порог их болевой чувствительности. Менгеле был на непродолжительный период арестован в Вене американскими военными, однако, согласно докладу Министерства юстиции США, он вышел на свободу, так как власти не поняли, кто попал им в руки. Он добрался до Буэнос–Айреса, где попал под опеку Руделя. Когда Менге- ле посчитал необходимым покинуть Аргентину, Рудель убедил генерала Альфредо Стресснера, сочувствовавшего нацистам диктатора Парагвая, предоставить врачу из Освенцима необходимые документы о гражданстве. Пользуясь дружбой с Руделем как визитной карточкой, Менгеле в 1965 году побывал в мадридском доме Скорцени[267].

Рудель помог сотням нацистских эмигрантов обзавестись жильём и получить работу в разных странах Латинской Америки, где они пополнили ряды экстремистских организаций. Некоторые из них позднее стали советниками диктаторов Чили, Боливии, Перу, и, конечно, Аргентины, которая в годы правления Перона была переполнена военными преступниками из Германии и Восточной Европы. Главный администратор Холокоста Адольф Эйхман, жил в Буэнос–Айресе до 1960 года, когда его наконец захватили сотрудники израильских спецслужб. Гостеприимностью Перона также воспользовались не менее десяти бывших начальников концентрационных лагерей[268].

Некоторые из военных преступников предпочитали незаметную жизнь аргентинской глубинки. Однако не таков был Анте Павелич, во время войны бывший хорватским диктатором. В Буэнос–Айресе он создал состоявшее из высокопоставленных лиц правительство в изгнании. Под руководством Павелича хорватские усташи совершали преступления, перед которыми бледнели даже зверства гитлеровцев. (После массовых убийств сербов, цыган и евреев несколько фанатиков–усташей, как утверждается, презентовали своему руководителю большую корзину, где лежало двадцать килограммов глаз). Ключевую роль в организации бегства Павелича в Буэнос–Айрес сыграли хорватские римско–католические священники, направившие его по организованным Ватиканом путям ухода. В Аргентине он вместе с несколькими коллегами–усташами преподавал аргентинской полиции уроки по достижению единомыслия в стране[269].

Практически авторитарное правление Перона было существенно мягче, чем репрессивные действия нацистской Германиии и её стран–сателлитов. Хотя Перон сам провоцировал, а затем смотрел сквозь пальцы на целый ряд эксцессов, тюрьмы страны никогда не превращались в бойни. Иногда он даже предупреждал своих последователей о необходимости сдерживать свой гнев в отношении большой еврейской общины Буэнос–Айреса. Тем не менее Перон предоставлял важное убежище тем, кто совершал чудовищные преступления против человечности, позволяя им перегруппироваться и выступать в послевоенную эпоху с новыми политическими инициативами[270].

Убеждённый в том, что новый расцвет национал–социализма в Европе — это только вопрос времени, Рудель и его товарищи искали подходящие пути для дальнейшего распространения учения. Главным рупором нацистской колонии в Аргентине был ежемесячный журнал «Der Weg» («Путь»), прославлявший прусский милитаризм и восхвалявший нацистских специалистов по евгенике за их усилия по «улучшению здоровья немцев». «Der Weg» также высмеивал «главного раввина Аденауэра» и его американских хозяев. Несколько принадлежавших немцам аргентинских фирм покупали в журнале рекламные площади, он также получал поддержку со стороны состоятельных нацистов из Южной Африки, где у него было много подписчиков. В Германии издание было запрещено американскими властями, однако его экземпляры распространялись на мероприятиях, организовывавшихся в Социалистическую имперскую партию. Основной связью SRP в Аргентине был Ганс–Ульрих Рудель[271].

«Der Weg» опубликовал несколько статей Руделя с фотографиями, показывавшими бывшего аса в ситуациях, характерных для настоящего мачо — прыгающим с большой высоты в воду, занимающимся скалолазанием и катанием на лыжах — и все это, невзирая на инвалидность. Сила воли, проявлявшаяся одноногим Руделем, должна была пробудить к жизни утраченый дух германского героизма. Этим и занимался «Der Weg» на своих страницах. Перепечатывая материалы из наполненных ненавистью нацистских листков Европы, журнал также предоставлял свои страницы видным ветеранам Третьего рейха, таким как Отто Скорцени, представленный в редакционной статье «тем, кто продолжает сражаться с врагом даже после войны». Для журнала, ставшим наиболее значительным неонацистским изданием, выходившим в 1950‑е годы за пределами Германии, писал и Отто–Эрнст Ремер[272].

«Der Weg» выпускало издательство Durer Verlag, располагавшееся в Аргентине. Среди его публикаций были новые издания «Mein Kampf» Гитлера на немецком и испанском языках, а также мемуары видных нацистов, включая «Trotzdem» («Несмотря ни на что») и другие книги Ганса- Ульриха Руде- ля. Когда Руделю требовался литературный агент для того, чтобы подыскать американского издателя для своих книг, он обращался в нью–йоркский офис Кейта Томпсона, представлявшего интересы широкого спектра известных лиц, включая кубинского диктатора Фульхенсио Батисту, жившего в изгнании короля Румынии Кароля II, а также группы американских генералов и адмиралов. Как выясняется, Томпсон был также аккредитован в качестве корреспондента при ООН от «Durer Verlag», издававшего «Der Weg». «Я получил необходимые документы и мог бродить в салоне для делегатов ООН, отыскивая интересовавших меня людей», — вспоминал он. Томпсон поставлял новости о деятельности евреев и прочие политические сплетни окружению Руделя в Буэнос–Айресе. В числе его материалов была и уничижительная статья об Элеоноре Рузвельт, опубликованная в «Der Weg»[273].

В своих письмах Томпсону Рудель передавал братский привет Фредерику Вайссу, распространявшему большое число экземпляров «Der Weg» среди американских поклонников журнала. Вайсс, в свою очередь, предоставил немецкий перевод статьи Фрэнсиса Паркера Йоки о показательных процессах в Праге. «Der Weg» опубликовал её невзирая на то, что у редакторов журнала не было единого мнения относительно политической линии, которой придерживался Йоки. Рудель, например, был поклонником «Империи». Он полагал, что договорённость с Советским Союзом наилучшим образом будет соответствовать интересам фатерланда. Его откровенные высказывания об этом заставили сотрудников посольства США в Буэнос–Айресе выразить озабоченность относительно «крайне подозрительной прокоммунистической деятельности Руделя»[274].

Опасения Государственного департамента были беспочвенными. Рудель не был коммунистом, он испытывал отвращение к теориям Карла Маркса. Но он не испытывал никаких угрызений совести относительно сделки с Советами, если она могла бы послужить делу неонацистов. Рудель и его сторонники мечтали о «холодной войне», которая расколет сверхдержавы в Европе и ослабит их хватку. До тех пор неонацисты планировали продолжать свои геополитические манёвры, пытаясь достичь каких–либо преимуществ, играя с Западом против Востока и наоборот. Именно подобную тактику имел в виду Рудель, вернувшийся в Германию в начале 1950‑х годов под предлогом того, что ему нужен новый протез. Он провёл серию встреч с Отто–Эрнстом Ремером и другими руководителями радикальных националистов, пытаясь собрать в единое целое разобщённые политические и идеологические фракции немецких крайне правых[275].

Рудель считал Социалистическую имперскую партию (SRP) «важнейшим этапом на пути к национальному возрождению», однако понимал, что тактика, которой придерживалась партия, была частично ошибочной и контрпродуктивной. Он продолжил действовать, ведя отсчёт со времени, когда SRP была поставлена вне закона и когда скрылся опасавшийся очередного заключения Ремер. Многие сторонники SRP в новых обстоятельствах стали поддерживать Германскую имперскую партию (Deutsche Reichspartei, DRP), которую Рудель рекламировал в ходе поездок по Западной Германии. Подобная поддержка обеспечила партии в начале 1950‑х годов статус преемницы SRP[276].

Воспринимаемый в качестве главного неонацистского святого, Рудель был хорошим оратором, способным произносить зажигательные речи. Он настаивал на том, что все немецкие солдаты должны отвергнуть ориентированные на Запад планы Бонна по перевооружению страны, в противном случае они станут «предателями, людьми не имеющими совести». «Что приобрела бы Германия в том случае, если бы американцы выиграли последнюю битву? — спрашивал он. — Никто не остался бы в живых, чтобы увидеть, как по могилам немцев, погибших от ядерного взрыва, марширует дивизия негров». Встревоженная его антиамериканским красноречием, армейская разведка США представляла Руделя «опасным болтуном», «извращённым и злобным фанатиком», несомненно, обладающим «большой личной привлекательностью»[277].

После одного особенно невыдержанного пассажа Руделю запретили выступать на политических собраниях в Баварии. Хладнокровно игнорируя попытки помешать ему, «плакатный» нацист задумал фантастический заговор с целью освобождения более 100 немецких военных преступников, все ещё содержавшихся в тюрьме Шпандау, в английской оккупационной зоне. Побег предполагалось осуществить внезапно, на вертолётах, почти столь же смело, как это сделал Скорцени, освободив в годы войны Муссолини. Опасаясь, что план Руделя может нарушить планы Бонна по постепенному освобождению осуждённых нацистов, один из депутатов Бундестага раскрыл предстоящую операцию[278].

Тем временем Германская имперская партия потерпела сокрушительное поражение на общенациональных выборах в августе1953 года, и канцлер Конрад Аденауэр остался на своём посту на второй срок. Христианско- демократический союз Германии одержал победу с большим преимуществом, что не в последнюю очередь объяснялось стремительным восстановлением экономики Германии. Подобная ситуация в сочетании с жёсткой антикоммунистической позицией Аденаура позволила завоевать голоса подавляющего большинства ультраправых избирателей, которые прекрасно видели, что возглавлявшееся ХДС правительство было до краёв заполнено бывшими нацистами.

Результаты выборов 1953 года отрезвляюще подействовали на неисправимых нацистов, обманывавших себя иллюзией эффективного противостояния правительству Аденауэра демократическими методами. Если назвать вещи своими именами, то неонацисты оказались в тупике. Большое количество ветеранов Третьего рейха предпочитало работать в новой политической системе, получая все связанные с ней выгоды, что делало экстремистские партии все менее привлекательными. Старый гитлеризм не имел никаких шансов на возрождение, пока немецкие промышленники, получая огромные прибыли от экономического бума, продолжали поддерживать правящую коалицию Аденауэра.

Поддерживаемый значительной экономической помощью США, Аденауэр не собирался отказываться от своих обязательств перед НАТО и атлантической системой. В результате у радикальных националистов Западной Германии осталось два варианта: смириться с интеграцией Бонна в западный союз, подразумевавший ремилитаризацию и антикоммунизм, или остаться на политической периферии. Имея перед собой подобный выбор, обусловленный «холодной войной», убеждённые неонацисты, выступавшие против прозападной политики Аденауэра, пытались найти эффективный ответ, который позволил бы им не исчезнуть в небытии.

Тем, чья вера в фашизм осталась непоколебимой, необходимо было признать биполярную реальность нового политического порядка. Некоторые поставили свои паруса, наполнив их веяниями нового времени, отказываясь от расистских и антисемитских высказываний, но в то же время не оставляя попыток возродить фашистскую идеологию в сильно изменившихся послевоенных формах. Они пытались планировать на далёкую перспективу, разделяя общее мнение о необходимости завоевать политическую власть, однако расходясь в конкретных способах достижения этой цели. В условиях фракционного раскола, характерного для неонацистского движения, некоторые полагали, что наилучшим выходом станет создание достаточно аморфного внепарламентского подпольного движения. Оно было способно поддержать горение идейного огня до тех пор, пока не создадутся более выгодные условия для полномасштабного возрождения фашизма.

Разочарованные результатами своего участия в политической жизни власти, наиболее твёрдые последователи неонацизма энергично принялись создавать мифы, символы и социальные образы, которые смогли бы помочь новому поколению активистов пережить долгую политическую засуху. Они напряжённо работали над тем, чтобы, по словам Курта Таубера, «спасти из прошлого все ещё годные к употреблению детали Консервативной революции, идеологию «фёлькиш» и национал–социализма, приспособив их к новому идеологическому трамплину, которым они смогут воспользоваться, чтобы когда–нибудь снова достичь своей цели». Естественной частью ревизионистской методологии были различные уловки, предназначенные для облагораживания образа нациста. Стандартным элементом их репертуара, например, было утверждение о том, что между ранней, благодетельной формой фашизма и его позднейшим, запятнанным образом были существенные различия[279].

Обращаясь к подобным доводам, ультраправые организации, такие, как DRP Руделя, смогли сохранить небольшую поддержку избирателей в середине и конце 1950‑х годов. Особенно популярны они были среди тех, кто ставил под сомнение разумность тотального приятия НАТО, которое продемонстрировал Аденауэр. Эти сомнения были достаточны для того, чтобы поддержать несколько неонацистских групп, продолжавших придерживаться националистически–нейтралистской линии. Получавшие своё финансирование с Востока газеты и ассоциации вдохновлялись повторяющимися заявлениями преемников Сталина, поддерживавших мысль о возможности нейтральной и единой Германии[280].

Чтобы продемонстрировать свою искренность, Советы предложили вывести войска из оккупированной Австрии в том случае, если так же поступят и западные державы. В 1955 году творцы американской политики преодолели свои сомнения, и советское предложение было реализовано. Это привело к возникновению нейтральной (но сильно склонявшейся в сторону Запада) Австрии. Однако, когда Советский Союз предложил аналогичное решение немецкой проблемы, официальные лица США дали задний ход. Американская несговорчивость повлекла за собой изменения в тактике Советов. В 1961 году по указанию Кремля была построена Берлинская стена — символ самой сути «холодной войны». Её задачей было пресечь поток беженцев с Востока на Запад. Когда обе сверхдержавы начали выступать за «мирное сосуществование», неонацисты, выступавшие за нейтралитет, поняли, что оказались «вне игры».

Конечно, сохранялись отдельные эксцессы, например, когда в канун Рождества 1959 года молодые последователи Ганса–Ульриха Руделя разукрасили свастикой кёльнскую синагогу. Этот случай положил начало серии антисемитских происшествий в Западной Европе. Однако по большей части отъявленные неонацистские выходки происходили на периферии общественной жизни. Французский фашист Морис Бардеш оплакивал судьбу многолетних изгоев, признавая, что «эти банды потерянных солдат» переживали острый кризис идентичности. «На политической сцене мы всегда выглядим какими–то довесками, — жаловался Бардеш. — Армия ничтожеств заняла всю территорию, принадлежащую правым»[281].