Фашизм: реинкарнация. От генералов Гитлера до современных неонацистов и правых экстремистов

Переворот в Каире

Январь 1953 года. Бригада арабских солдат проходит церемониальным шагом по широкому каирскому бульвару. Около трибуны с почётными гостями они отдают торжественный салют. На трибуне среди прочих знаменитостей сидит выделяющийся своими тёмными очками Отто Скорцени. Нацистский герой приглашён принять проходящий на залитых солнцем улицах парад, посвящённый государственному перевороту. Переворот был проведён шесть месяцев назад организацией «Свободные офицеры» и поверг коррумпированную египетскую монархию.

Молодые революционные руководители Египта — и среди них полковник Гамаль Абдел Насер, которого многие считали реальным правителем страны, — относились с большим уважением к Скорцени, теперь ключевому советнику секретной службы нового режима. Илзе Скорцени, часто сопровождавшая мужа в поездках на Ближний Восток, признавала, что между Отто и Насером были очень дружеские отношения. «Когда мы бывали в Каире, они проводили вместе много времени», — вспоминала она[282].

Посещая Египет, Скорцени также общался с бурно растущей колонией немецких беглецов, появившейся здесь вскоре после Второй мировой войны. Каир, наряду с Мадридом и Буэнос–Айресом, стал убежищем для тысяч немецких эмигрантов. Многие ветераны Третьего рейха поступили на службу к египетскому правительству.

Близкие связи между Германией и арабским миром возникли ещё во времена Гитлера, поскольку геополитические эксперты фюрера придавали большое значение росту влияния нацизма на Ближнем Востоке. Хотя Гитлер и испытывал отвращение к арабам (однажды он назвал их «блестящими полуобезьянами, которым нужен кнут»), он был своего рода идолом военизированной организации «Зелёные рубашки», египетского протофашистского движения. Они называли его Абу Али (Хороший Боец). Возглавлявший Египет во времена Гитлера король Фарук также симпатизировал нацистам. Королевский дворец стал местом встреч шпионов и курьеров стран Оси. Члены королевской семьи занимались шпионажем в пользу фашистской Италии, а многие любовницы короля были также и нацистскими агентами[283].

В то время как армия Роммеля стремилась вырвать Египет из–под власти английской короны, военная разведка Германии активизировала свою деятельность в стране Сфинкса. У возглавлявшегося адмиралом Канарисом «Абвера» в Египте был ряд тайных агентов, среди которых числились и два молодых египетских лейтенанта — Абдель Насер и Анвар Садат, принадлежавшие к тайной организации офицеров «Стальное кольцо». «Мы установили связь с германской штаб–квартирой в Ливии, — вспоминал Садат о годах войны, — и действовали в полном согласии с ними». Отсидевший три года в английском заключении за свою подрывную деятельность, Садат позднее сменил Насера на посту президента Египта[284].

Самым известным лидером арабского мира, искавшим союза с Германией, был пользовавшийся дурной славой Великий муфтий Иерусалима Хаджи Амин аль-Хусейни. Отпрыск известной мусульманской семьи из Палестины — подмандатной территории Великобритании, муфтий бежал со своей родины за два года до начала Второй мировой войны. Этот любящий мирскую жизнь человек с жидкой рыжей бородой, невзирая на свой статус беженца, оставался выдающимся руководителем палестинских мусульман.

В ноябре 1941 года муфтий встретился в Берлине с Адольфом Гитлером. Этот город стал местом его жизни в изгнании в течение всей войны. Хаджи Амину аль-Хусейни удалось произвести благоприятное впечатление на фюрера. Гитлер высоко отзывался об «исключительной одарённости» муфтия, которая позволяла ему «быть почти равным японцам». Муфтия также уважал Генрих Гиммлер — он часто отпускал комплименты о его голубых глазах, которые, по словам главы SS (Schutzstaffel), были «надлежащего нордического цвета». Так называемый эксперт по расовой принадлежности, работавший в Абвере, сделал вывод в разведывательном донесении, что муфтий был не слишком–то и арабом: «Чистая арабская кровь… не могла позволить ему так последовательно и систематично бороться с англичанами и евреями — его бы перекупили. Однако присутствующая у него кавказская или арийская кровь заставляет нас в будущем ожидать от муфтия такой союзнической верности, на которую не способен обычный араб»[285].

В то время как арабы в Германии испытали все «прелести» принадлежности к низшей, в соответствии с нацистскими теориями, расе, Великий муфтий разъезжал в «Мерседесе» с личным водителем и охраной из SS. Несколько преувеличивая свою дружбу с Гитлером, он пытался заручиться поддержкой в борьбе с англичанами и сионистами в Палестине. Однако требования муфтия, включавшие в себя публичное одобрение державами Оси самоопределения и единства арабов, вступали в конфликт с колониальными интересами фашистской Италии и вишистской Франции — союзников Германии в годы войны. Вследствие этого Гитлер воздерживался от полномасштабной поддержки требований арабов о независимости, даже невзирая на то, что официальные представители Третьего рейха достаточно часто прибегали к «антиимпериалистической» фразеологии, говоря об исламском мире.

Не пасовавший перед трудностями Великий муфтий был убеждён, что непосредственные цели арабского национализма и нацистской стратегии совпадают, поскольку и у первых, и у вторых были общие враги — англичане, евреи и коммунисты. В распоряжение Великого муфтия были предоставлены мощные радиопередатчики, что позволило транслировать его зажигательные пропагандистские выступления в пользу держав Оси по всему арабскому миру. Он также способствовал созданию мусульманской дивизии SS, состоявшей из новобранцев с Балкан — в основном из Боснии, — а также из других регионов. Великий муфтий часто посещал эти войска, молился с ними и призывал биться во имя Аллаха. Он также благословлял подготовленные нацистами диверсионные группы перед их отправкой в Палестину, Ирак и Трансиорданию. По мере того как становился все более очевидным военный крах держав Оси, Хаджи Амин аль-Хусейни стал призывать Германию и марионеточные правительства её восточноевропейских союзников сгонять тысячи евреев в концентрационные лагеря, не позволяя им эмигрировать в Палестину. При этом слова муфтия вряд ли играли решающую роль для нацистов, которые в деле ликвидации евреев не нуждались в дополнительных поощрениях[286].

После войны Великий муфтий направился в Египет. Он расположился в роскошной вилле в Александрии, предоставленной ему королём Фаруком. Прибытие в 1946 году Великого муфтия стало прелюдией к целому потоку ветеранов Третьего рейха, решивших укрыться в Каире. Один из министров Фарука предложил нанять бывших нацистов в качестве советников, чтобы осовременить египетские вооружённые силы. Хотя король не выказал особого энтузиазма по поводу предложения, некоторые из его офицеров использовали эту возможность, прибегнув к услугам ряда немецких технических и промышленных специалистов[287].

В начале 1950‑х годов 40 немецких парашютистов, артиллеристов, подрывников, водолазов и ветеранов–танкистов Африканского корпуса Роммеля начали делиться своим опытом со студентами египетских военных академий. Их вклад был высоко оценён Гамалем Абделем Насером и другими руководителями общества «Свободные офицеры», пригласившими немецких экспертов продолжить свою работу в стране и после свержения монархии 23 июля 1952 года. «Самым интригующим моментом восстания против короля Фарука, — отмечал журнал «Newsweek» в своём репортаже, — была роль, сыгранная в заговоре большой группой немецких советников, служивших в египетской армии». Несмотря на отсутствие свидетельств о том, что переворот был задуман бывшими нацистами, по свидетельству «Newsweek», «молодые офицеры, занимавшиеся планированием мятежа, консультировались с немцами по “тактическим вопросам”». Далее в репортаже предполагалось, что именно этими консультациями объясняется «гладкость проведения операции»[288].

Насер стал неоспоримым лидером Египта в 1954 году, отодвинув в сторону Мохаммеда Нагиба, формально возглавившего государство после переворота, организованного «Свободными офицерами». Этот захват власти был поддержан ЦРУ, рассматривавшим Насера в качестве ценного антикоммунистического союзника. Одним из первых шагов, предпринятых Насером, был удар по Коммунистической партии Египта и заключение в тюрьму её руководства. Его приспешники также арестовали несколько левых профсоюзных деятелей, которые были повешены после проведения над ними «упрощённого» суда[289].

ЦРУ с охотой откликнулось на просьбу Насера помочь привести в порядок ветхую египетскую разведслужбу. Однако подобная деликатная миссия должна была проводиться таким образом, чтобы не повредить репутации американцев. Решено было действовать через посредников, тем более что под рукой была готовая «Организация Гелена».

Майлз Коупленд (Miles Copeland), резидент ЦРУ в Каире, работавший там все 1950‑е годы, вспоминал: «В руках у американской разведки были немцы — их было немного, — которых сложно было назвать военными преступниками». Он вместе со своими подчинёнными «прочёсывал личные дела этих немцев в поисках таланта, который можно использовать иногда даже в США, но по большей части в других странах. В 1953 году эта работа уже подходила к концу, и тут выяснилось, что Насеру нужна внешняя помощь в организации работы службы безопасности и разведки. Наше правительство сочло прямую помощь в высшей степени политически не- правильной»[290].

Посоветовавшись с Даллесом, Гелен решил, что наиболее подходящим исполнителем для этой работы будет Скорцени. Глава ЦРУ поддержал это мнение, будучи уверенным, что такой пламенный антикоммунист поможет упрочить позиции Насера среди египетских военных. «Скорцени был любимчиком американской контрразведки, он смог подружиться со многими из тех, кто его захватил, перед тем как сбежать от них. Предполагалось, что его темперамент и личные качества прекрасно подходят для того, чтобы поладить с Насером», — вспоминал Коупленд. Через некоторое время творцам американской политики пришлось пожалеть о своём решении[291].

Сначала оказалось, что со Скорцени не так просто договориться. «Сначала к нему подошли обычным путём, — рассказывал Коупленд, — затем пришлось подключить более высокий уровень, а потом с ним лично встретился некий хорошо известный генерал–майор армии США». В конце концов только настойчивые уговоры Ялмара Шахта убедили зятя в том, что последнему следует отправиться в страну пирамид по заданию Гелена и американцев — это было в их общих интересах. Скорцени согласился выполнить задание только после того, как получил гарантии непродолжительности своего пребывания в Египте, а также того, что ЦРУ будет доплачивать ему сверх тех денег, что были предложены Насером[292].

Следующие полтора года Скорцени пользовался средствами ЦРУ для того, чтобы завербовать на службу ветеранов SS и других «знаменитостей» Третьего рейха. Они с радостью воспользовались, по словам Гелена, «возможностью вдохнуть новую жизнь и опыт в египетские секретные службы». По протекции Скорцени на службу поступило ещё свыше 100 немецких советников. Некоторые из них были призваны из неонацистских организаций и остатков сетей «Организации бывших членов SS» в Мадриде. Среди людей Скорцени были и такие беглецы, как штурмбаннфюрер SS Леопольд Глейм, приговорённый к смерти за преступления, совершенные в годы войны, когда он возглавлял действовавшие в Польше подразделения гестапо, а также Франц Бюнше, работавший у Геббельса пропагандист. Он прославился своей порнографической книгой «Сексуальные обычаи евреев». Ветеран ЦРУ Майлз Коупленд высказался об этом достаточно кратко: «Возможно, кто–нибудь однажды придумает способ побудить утончённых джентльменов устраиваться на работу в службы безопасности. Однако совершенно очевидно, что такой способ не был известен ни Насеру, ни его американским советникам»[293].

Тот факт, что Египет формально находился в состоянии войны с Израилем, добавлял энтузиазма многим из людей Гелена, известным своими антисемитскими наклонностями. Они охотно помогали пришедшим к власти «Свободным офицерам». Гелен также отмечает в своих мемуарах, что арабские страны «были рады принять немцев с якобы нацистским прошлым». Что касается Насера, то он особенно уважал Скорцени. Для руководства египетских военных Скорцени был мастером засад, бесстрашным рыцарем плаща и кинжала, настоящим Джеймсом Бондом даже в сравнении с лучшими из них. Английские официальные лица, раздражённые снижением своего статуса на Ближнем Востоке, не испытывали особого энтузиазма от присутствия Скорцени в Каире. Выступая в палате общин, премьер- министр Уинстон Черчилль предупредил: «Египетская армия получает помощь и обучается нацистскими инструкторами и штабными офицерами, присутствующими там в совершенно несообразном количестве». Однако представитель египетского правительства немедленно выразил недоумение причиной подобной озабоченности: «Великобритания сама пользуется услугами более чем четырёх тысяч немецких экспертов. Несколько тысяч работают в США, не отстают и другие страны»[294].

Фашистская Мекка

Заселившись в свой номер в «Luna Park Hotel», Фрэнсис Паркер Йоки подошёл к окну и посмотрел на город, который арабы называли «Мать мира». Он отчётливо видел массивный бастион крепости Саладина, одну из главных достопримечательностей Каира, а также три стройных минарета Аль–Ахзар, возвышавшихся над бескрайней панорамой мечетей и прижавшихся друг к другу крыш. За пределами старого города было видно несколько строящихся небоскрёбов. Вдали возвышались пирамиды, будто немые стражи тайны ушедших эпох.

Революционер, ищущий революцию, Йоки приехал в Каир летом 1953 года, именно тогда, когда туда же прибыл Скорцени с толпой немецких советников. Несколько месяцев пребывания в Каире американский фашист провёл за написанием антисемитских пропагандистских материалов для Министерства информации Египта. Насера он считал «выдающимся и энергичным деятелем». Но Йоки не выносил палящей жары долины Нила. «Климат здесь настолько сух, что высасывает из человека все. Здесь работают 20 тысяч немцев, и они постепенно забывают своё прошлое. Они становятся чёрными. Если я здесь останусь, меня ждёт то же самое, — писал он одному из знакомых. — Я очень чувствителен. Я всегда ненавидел солнце». Испытывая недостаток в деньгах, перед отъездом Йоки попытался продать один из своих американских паспортов[295].

По мере того как все новые нацисты прибывали в египетскую столицу, роскошные бары и элитные клубы города превращались в сборище ветеранов SS, «специалистов по допросам» из гестапо, учёных–ракетчиков. Все они свободно общались с пылкими арабскими радикалами, нелегальными торговцами оружием и израильскими шпионами. Для генерал–майора Отто–Эрнста Ремера этот мир был особенно привлекателен. Бежав из Германии, чтобы скрыться от повторного тюремного заключения, он в 1953 году перебрался в Египет. В отличие от Йоки, солнце пустыни его не страшило. Ближний Восток — Каир, затем Дамаск — почти на 30 лет станет основным театром действий для Ремера. Он также поступит на службу к египетскому правительству в качестве, по его собственным словам, «политического советника Насера»[296].

В Египте к Ремеру присоединилось несколько его сторонников из запрещённой Социалистической имперской партии. В их числе был и Эрнст–Вильгельм Шпрингер (Ernst–Wilhelm Springer), позднее участвовавший в различных схемах поставки оружия арабским клиентам. По сообщениям немецкой прессы, процитированным в докладах армейской разведки США, Ремер и Шпрингер выступили с предложением организовать в Египте новую полицейскую службу. Но в этом не было необходимости, так как правительство Насера уже привлекло для этой работы немецких специалистов[297].

Живя в Египте, Ремер написал статью для «Der Weg» («Путь»), ежемесячного нацистского журнала, выходившего в Буэнос–Айресе. Заявляя, что и немцы, и арабы угнетаются «международным еврейством», он называл «национальным позором» принятое Бонном незадолго до этого решение о выплате репараций Израилю. (В отличие от Западной, Восточная Германия не выделила ни пфеннинга в качестве компенсации евреям, пострадавшим от нацистов.) Опасаясь, что эти выплаты способны «нарушить традиционную дружбу между арабским миром и немцами», Ремер резюмировал свои рассуждения: «Создание сильной арабской армии — срочная задача, имеющая непосредственное отношение ко всем немецким патриотическим силам, готовым направить для её решения своих лучших людей»[298].

Присутствие Ремера в Каире было в особенности неприятно для немецкого правительства, которое предпочло бы видеть его за решёткой. Находившийся также в Каире Скорцени умело избегал встреч с бывшим руководителем Социалистической имперской партии, имевшим склонность попадать в беду. Не успел прославленный телохранитель Гитлера бежать от правосудия фатерланда, как его за нарушение общественного порядка уже арестовали египетские власти. Это вполне могло бы послужить для местных властей предлогом для его заключения в тюрьму, если бы Ремер не был дружен с муфтием Амином аль-Хусейни[299].

После свержения Фарука Великий муфтий жил в тщательно охраняемой вилле на улице Sharia Assuit в Гелиополисе, пригороде Каира. Здесь он принимал делегации со всех концов арабского мира, в то же время поддерживая тесные связи с радикальными националистами из Германии и других стран. Среди тех, кто в середине 1950‑х годов собирался в доме муфтия, был и его дальний родственник Ясир Арафат, учившийся тогда в Каирском университете на инженера. Ремер, который впоследствии будет тесно сотрудничать с Арафатом, также несколько раз посетил высокочтимого Великого муфтия. За крепким арабским кофе они тепло вспоминали о Гитлере и, как обычно, рассуждали о том, как сбросить в море евреев[300].

У муфтия была обширная сеть сторонников. «Пару раз я работал на него, доставал документы из досье, до которых другим нельзя было добраться», — вспоминал Кейт Томпсон. С мусульманским религиозным лидером сотрудничал и Скорцени. Видный английский фашист Энтони Фрэнсис Ксавьер Бэрон говорил, что Скорцени сыграл ключевую роль в направлении различным неонацистским группировкам по всему миру более чем одного миллиона долларов, собранных муфтием на антисионистскую и антиеврей- скую пропаганду[301].

Несколько немецких специалистов по пропаганде, перебравшись в Египет, взяли себе арабские имена. Один из самых ярых антисемитов Третьего рейха, работавший у Геббельса профессор Йоханн фон Леерс (Johann von Leers), принял ислам и стал называться Омар Амин. По протекции Великого муфтия он получил пост в Министерстве информации Египта. Под руководством фон Леерса пропагандистская машина Каира стала непрерывно выдавать антиеврейскую литературу и зажигательные радиопередачи. Помогали фон Леерсу десятки европейских нацистов, с радостью воспользовавшиеся новой возможностью продолжить свою вендетту против евреев. У них был регулярный доступ на «Радио Каира», использовавшее мощные передатчики, предоставленные ЦРУ для того, чтобы транслировать свои передачи на большинство стран арабского мира[302].

Примеру фон Леера последовал и ещё один протеже Геббельса, Ханс Ап- плер (Hans Appler). Он превратился в Салаха Сафара и начал готовить антисемитские материалы для режима Насера. К ним присоединился и Луис Хейден (Louis Heiden), или Луи аль-Хадж, работавший во время войны на Германское информационное бюро, а теперь переводчик «Mein Kampf» Гитлера на арабский язык. Египетское правительство также опубликовало арабский перевод «Протоколов сионских мудрецов» (печально известную фальшивку, сфабрикованную полицией царской России). Именно эту книгу в 1958 году Насер порекомендовал посетившему его индийскому журналисту. «Вам очень важно познакомиться с этой книгой, — объяснил египетский президент. — Я подарю Вам экземпляр. Она не оставляет никаких сомнений в том, что три сотни сионистов, лично знакомых друг с другом, решают судьбы всей Европы»[303].

До Второй мировой войны злобный европейский антисемитизм, нашедший своё выражение в «Протоколах», был практически неизвестен в арабском мире; хотя евреи здесь часто подвергались дискриминации, их редко преследовали. Однако, когда нацистские пропагандисты заняли ключевые посты в десятиэтажном здании Министерства информации в Каире, ситуация начала меняться. Расистские взгляды выходцев из Германии неизбежно оказывали влияние на египетских руководителей, начавших кампанию репрессий против местной еврейской колонии. Движимое и недвижимое имущество многих из них было конфисковано, а сами они выдворены из страны. Подобные меры были с одобрением встречены фон Леерсом и другими европейскими фашистами, нашедшими в середине 1950‑х годов тёплый приём у Насера[304].

Находившиеся на содержании у египетского правительства нацисты не ограничивались только словесными перепалками. По данным лондонской газеты «Таймс», немецкие ветераны войны не только служили советниками в египетской армии, но и готовили арабских добровольцев к возможной партизанской войне против английских войск, расположенных в зоне Суэцкого канала. Газета «Frankfurter Allgemeine Zeitung» также сообщала, что Отто Скорцени встречался с полковником Насером для обсуждения вопросов подготовки египетских коммандос[305].

Ряд молодых палестинских беженцев, включая и Ясира Арафата, присоединился к египетским солдатам, изучавшим нетрадиционные методы ведения боевых действий. Хотя изначально целью были англичане, будущий руководитель Организации освобождения Палестины понимал, что навыки коммандос помогут палестинским добровольцам вступить в битву за свою утраченную родину. Благодарный Арафат признавал огромный опыт и умение Скорцени в подобной деятельности. Между ними завязались отношения, продолжавшиеся многие годы. Палестинский руководитель явно испытывал симпатию к украшенному шрамом паладину. «Арафат готов был сделать для Отто все что угодно!» — заметила Илзе Скорцени[306].

В то время как Скорцени перемещался между Каиром и Мадридом, повседневную подготовку подразделений коммандос вела группа немецких специалистов, в числе которых состояли бывший оберфюрер SS Отто фон Дирлевангер (Otto von Dirlewanger), объявленный Польшей в розыск за военные преступления. Дирлевангер также готовил египетских охранников, отвечавших за личную безопасность Насера и его важных гостей. Эта же задача стояла и перед Ойгеном Эйхбергером, одним из подчинённых Дир- левангера в годы войны, участвовавшим в уничтожении евреев на Украине[307].

В начале и середине 1950‑х годов «иррегулярные» арабские подразделения провели десятки рейдов против Израиля. В результате большие пространства, граничившие с сектором Газа и западным берегом реки Иордан, фактически превратились в зону боевых действий. Проникавшие на израильскую территорию боевики убили свыше 300 израильтян, что вызвало ответные операции израильских солдат против Египта. Эти «контртеррористические» удары обычно имели цели, никак не связанные с нарушителями границы, что приводило к жертвам среди мирного населения, значительно превосходившим израильские[308].

Чтобы отомстить за непрекращающиеся операции арабских коммандос, в феврале 1955 года израильские военные провели крупную операцию, в результате которой был уничтожен штаб египетской армии в Газе. Насер ответил полномасштабной поддержкой дела палестинцев. Он распорядился, чтобы египетские офицеры контролировали действия подготовленной немецкими офицерами группировки палестинских партизан. Она насчитывала 700 человек и получила наименование «Федаины». Это древнее и почётное арабское слово обозначало человека, жертвующего собой во имя идеи. После ряда успешных вылазок в Израиль «Федаины» быстро стали легендой арабского мира.

Насер понимал ограниченную ценность рейдов в том случае, если они, в конечном итоге, не опираются на основательную военную мощь. Скорцени уже имел поверхностный опыт в международной торговле оружием и хотел помочь своим каирским друзьям. Увидев в египетских потребностях новые деловые возможности, Скорцени убедил генерала Франко продать Египту оружие (миномёты, снаряды, пулемёты) на общую сумму в 3,5 миллиона долларов. Секретная сделка осуществлялась через швейцарскую фирму–посредника и стала одной из целого ряда операций, в ходе которых Скорцени, действуя от имени египетского правительства, занимался поставками военной, промышленной и потребительской продукции[309].

Однако Насер был убеждён в том, что его армии нужна большая мощь, нежели та, которую мог обеспечить Скорцени. Поэтому египетский президент обратился за помощью к Соединённым Штатам. Американцы хотели, чтобы страна присоединилась к направленному против СССР военному союзу, что позволило бы разместить в Египте военные базы США. Однако Насер отказался, заявив, что это нарушит национальную целостность страны. Более того, у него не было никаких поводов конфликтовать с Советским Союзом. «СССР никогда не оккупировал нашу страну, — сказал он государственному секретарю Джону Фостеру Даллесу. — Эта страна никогда не была ближневосточной империей. Я не понимаю, зачем мне превращать Египет в базу, угрожающую Советскому Союзу ядерными боеголовками, в то время как он никогда нам не угрожал»[310].

Даллес не верил, что Насер ведёт себя таким образом только из националистических побуждений. Увязывая поставки оружия с условиями, рассматривавшимися Насером как нарушение суверенитета страны, американцы не оставили ему другого выбора, кроме как обратиться за помощью к советскому блоку. Если США возражали, они могли бы попробовать переманить его на свою сторону. По указке своих немецких советников Насер заявил, что будущее его страны заключается в том, чтобы не вставать на чью–либо сторону в «холодной войне». Он будет придерживаться своего собственного варианта «стратегии качелей», вступая в союз то с одной, то с другой сверхдержавой, чтобы получать выгоды с обеих сторон. По крайней мере, Насер надеялся на это.

Происки двойного агента

В апреле 1955 года Гамаль Абдель Насер отправился в Индонезию, где в городе Бандунг должна была состояться первая конференция неприсое- динившихся стран. На встрече присутствовали представители 29 стран Азии и Африки, большинство из которых только что сбросило оковы колониализма или ещё боролось за свою независимость. Они обсудили представлявшие общий интерес вопросы и подтвердили важность не присоединяться ни к одной из сторон в конфликте между Востоком и Западом. Иерусалимский муфтий появился на встрече в несколько странном образе — в качестве представителя Йемена, страны, где он ни разу не был. Однако его отодвинул на второй план Насер, предложивший резолюцию в поддержку борьбы палестинцев, которая была принята подавляющим большинством голосов[311].

На конференции неприсоединившихся стран, организованной новым революционным лидером Индонезии Сукарно, Насер предстал в качестве одной из наиболее крупных фигур. Во время этой исторической встречи Насер впервые встретился с министром иностранных дел Китая Чжоу Эньлаем. Египетский президент осторожно спросил его о возможности получать оружие из Советского Союза. Через несколько месяцев Кремль дал зелёный свет Чехословакии на продажу крупной партии военной техники в Египет. Незадолго до того как о сделке стало известно широкой публике, Насер встретился со Скорцени и попросил его передать сведения «по месту требования». Предупредив своих американских коллег о предстоящей поставке и других предложениях о помощи, поступивших от Советского Союза, Скорцени предложил попытаться перекупить Насера лучшим предложением. Для обсуждения вопроса непосредственно с президентом Египта прибыл представитель ЦРУ Кермит Рузвельт, однако эти секретные переговоры не увенчались успехом[312].

Занимавший стратегическое положение моста между Азией и Африкой Египет рассматривался Советами в качестве ворот в арабский мир. Кремль уже давно пытался закрепиться на находившемся под властью Запада Ближнем Востоке, однако отсутствие подходящих специалистов подрывало все усилия советской разведки по проникновению в этот регион. Завербованные в южных республиках СССР мусульмане были ненадёжными агентами, а сами русские шпионы особых успехов также не добивались. Первый прорыв состоялся в 1945 году, когда Советскому Союзу сдался вместе со всей своей шпионской сетью Фриц Гробба (Fritz Grobba), главный гитлеровский мастер плаща и кинжала на Ближнем Востоке. Бывший посол нацистской Германии в Саудовской Аравии и Ираке, он сыграл важную роль в организации сенсационной оружейной сделки между Насером и чехами[313].

Одним из наиболее любопытных аспектов египетско–чехословацкой сделки на 80 миллионов долларов была важная роль, сыгранная за сценой доктором Вильгельмом Фоссом (Wilhelm Voss), ключевым немецким советником египетского Министерства обороны. Во время Второй мировой войны Фосс курировал заводы фирмы «Шкода» — большого оборонного предприятия на территории оккупированной Чехословакии. Трое ведущих инженеров «Шкоды» были позднее наняты Фоссом для работы в Египте. По данным журнала «Шпигель», на деле эти инженеры были «агентами коммунистов, работавшими под видом судетских беженцев». Судеты были населённой преимущественно немцами областью Чехословакии, захваченной Гитлером в самом начале войны. Чехи помогли Фоссу заключить договор со «Шкодой», предоставившей большую часть оружия, поставленного в 1955 году в Египет[314].

Закулисная деятельность доктора Фосса вызвала недоумение в Государственном департаменте. Посол США в Каире Джефферсон Каффери был убеждён, что именно Фосс содействовал бегству в Египет Отто–Эрнста Ремера. Отношения руководителя Социалистической имперской партии с русскими не смущали Фосса, видевшего преимущества в развитии связей как с Западом, так и с Востоком[315].

Двойная игра Фосса не укрылась от внимания Эрнста Волльвебера (Ernst Wollweber), главы восточногерманского Министерства государственной

безопасности, убедившего своих советских хозяев в том, что ряд бывших офицеров SS, обладавших связями в арабском мире, могут быть полезны Москве. В первую очередь Волльвебер имел в виду Бернхарда Бендера (Bernhardt Beпder), специалиста по Ближнему Востоку, некогда подполковника личного штаба Гиммлера. После войны Бендер появился в Каире, где возглавил политический отдел тайной полиции Насера. В этой должности Бендер (теперь под именем полковника Бен Салема) предоставил средства целой банде эсэсовских эмигрантов, работавших также и на Советы. В то же самое время секретная служба Великобритании и ЦРУ, пойдя по ложному следу, пыталась выявить среди египтян лиц, испытывавших симпатии к коммунистам[316].

Очевидно, что специалисты американской разведки так и не смогли понять, что в качестве инструмента коммунистического проникновения на Ближний Восток выступят бывшие нацисты. Тем не менее существует ряд свидетельств того, что и Скорцени, среди прочих, в годы «холодной войны» мог работать как на одну, так и на другую сторону. В феврале 1953 года, когда Скорцени тесно общался с Насером, ветеран SS, упоминаемый в докладе Государственного департамента под псевдонимом Клуф, обратился в американское консульство во французском Марселе и сообщил о существовании «тайной международной организации бывших офицеров SS, частично финансируемой Советами и действующей вместе с русскими против стран Запада». Клуф назвал Скорцени одной из ключевых фигур этой структуры. Осведомитель Госдепартамента заявил, что поддерживает контакт со Скорцени со времени совместной службы в годы войны. Он даже сообщил консулу США в Марселе Роланду Якобсу личный телефон Скорцени и сказал, что они недавно встречались в Испании. Именно там Клуф узнал о «курьерах из советской оккупационной зоны [в Германии], еженедельно или раз в две недели привозивших в Мадрид деньги или почту».

Кроме того, как показал Клуф, эта международная сеть неонацистов «получала деньги от немецких промышленников». В качестве одного из важных источников средств он особо отметил графиню Фабер–Кастелл (Faber–Castell), представлявшую крупного немецкого производителя карандашей. (Поддерживавшая Социалистическую имперскую партию в годы её непродолжительного расцвета, графиня Фабер–Кастелл укрывала в своём баварском шале Отто–Эрнста Ремера перед тем, как тот бежал в Египет.) Клуф также рассказал представителю Государственного департамента, что «Ремер сотрудничал и с русскими». Далее он принялся говорить о представлявшихся совершенно фантастическими планах группы эсэсовских фанатиков, желавших организовать в Иране восстание против западных нефтедобывающих компаний. И хотя Клуф попал в цель своими сообщениями о Ремере, Якобс пришёл к заключению, что данные его информатора «не представляются правдоподобными», поэтому дальнейшая официальная проверка этой информации не проводилась[317].

Новые данные о связях Скорцени с Востоком были получены после того, как военная полиция Великобритании в январе 1953 года арестовала нескольких бывших высокопоставленных нацистов по обвинению в заговоре с целью организации переворота в Западной Германии. Одним из ключевых элементов этого таинственного дела была компания H. S. Lucht, экспортноимпортная фирма, под прикрытием которой и работали заговорщики. Её владелицей была госпожа Леа Лухт (Lea Lucht, родственница находившегося в эмиграции бригадефюрера SS Леона Дегреля), а представителем загадочной фирмы в Мадриде был Отто Скорцени. Более того, H. S. Lucht активно участвовала в нелегальной торговле с советским блоком. У неё было представительство в восточногерманском Лейпциге, использовавшееся Скорцени для найма специалистов и военных экспертов для проведения специальных проектов на Ближнем Востоке[318].

Прислушивавшиеся к заверениям генерала Гелена стратеги американской разведки наивно полагали, что их нацистские наёмники предотвратят уход Египта в советский лагерь. Однако именно в ту сторону со всей очевидностью и направился Насер в середине 1950‑х годов. Его внезапный переход на сторону Москвы был поддержан Скорцени, сторонником «политики качелей», к применению которой в то время приступил египетский президент. Конечно, Насер не был ничьей марионеткой. Его не требовалось специально учить тому, как вести себя, лавируя между двумя соперничающими сверхдержавами. В то же время не следует преуменьшать влияния, оказанного на него Скорцени, Фоссом и подобными им личностями. Это ещё один пример того, как нацисты играли с Востоком против Запада в своих собственных целях, чтобы поддержать арабских националистов и другие неприсоединившиеся силы третьего мира[319].

Майлз Коупленд, резидент ЦРУ в Каире, совершенно неправильно истолковал положение вещей, заявив, что крупной ошибкой Скорцени стал отказ от найма для службы в Египте «нераскаявшихся нацистов». «Это было ошибкой, — заявлял Коупленд, — поскольку они, не будучи людьми принципов, пусть даже ложных, а заинтересованные лишь в собственном выживании, с лёгкостью адаптировались к левацким тенденциям правительства Насера». Дело выглядит так, будто Фосс и Скорцени всего лишь приспосабливались к неожиданностям, а не были одними из их создателей! Предпосылка, из которой исходили в ЦРУ, заключалась в том, что последовательный нацист по определению будет несгибаемым антикоммунистом.

До некоторой степени это соответствовало истине, однако в подобной ситуации идейные соображения играли не такую большую роль, которую им отводили профессионалы из ЦРУ[320].

Окончившиеся неудачей заигрывания ЦРУ с нацистами в Египте стали яркой иллюстрацией череды огромных просчётов, допущенных американцами в ходе вторжения на Ближний Восток. После оружейной сделки с чехами и решения Насера признать коммунистический Китай США отказались от своих обязательств по финансированию сооружения Асуанской плотины. Не желая соглашаться с заявлениями Насера о независимости, американцы не оставили ему другого выбора, кроме как обратиться за дополнительной помощью к Москве, которая немедленно согласилась не только участвовать в осуществлении асуанского проекта, но и предложила другие услуги. Щедрость Кремля, как представлялось, свидетельствовала об успехе политических игр на противоречиях сверхдержав. По крайней мере, к таким выводам пришёл Насер, который после национализации в июле 1956 года Суэцкого канала смело заявил: «Если империалистическим державам это не нравится, пусть подавятся от ярости».

Через три месяца английская и французская авиация нанесла удары по аэродромам и военным объектам Египта, а израильская армия вступила на Синайский полуостров. Два западноевропейских государства, не согласные с тем, что эпоха колониализма закончилась, собирались свергнуть режим Насера с тем, чтобы вернуть себе контроль над важнейшим водным путём. Со своей стороны Израиль намеревался уничтожить базы движения «Фе- даин» в секторе Газа. В дни, предшествовавшие Суэцкому кризису октября 1956 года, израильские политики и журналисты неоднократно поднимали вопрос о нацистских советниках, действовавших в Египте. Ведущая израильская газета «Ma'ariv» выпустила статью на целую полосу, озаглавленную «Свастика на землях Нила». В ней бывший эсэсовец Скорцени описывался как «человек, стоящий за спиной Арафата»[321].

Озабоченный возможным ростом престижа Советского Союза в арабском мире вследствие удара трёх стран по Египту, президент США Эйзенхауэр осудил вторжение. В марте 1957 года Израиль под давлением США согласился вывести свои войска с Синайского полуострова в обмен на обещание Насера остановить вторжение к соседям палестинских боевиков. Хотя войска Насера понесли серьёзное поражение, вызывающее поведение по отношению к Западу значительно повысило его популярность в арабском мире. В египетском президенте видели освободителя, своего рода Симона Боливара Ближнего Востока.

Успех «политики качелей» Насера показал, что неприсоединение в международных делах может принести ощутимые результаты. Русские, со своей стороны, уделяли большое внимание упрочению связей с Египтом. Эти связи стали своего рода прецедентом для взаимодействия Советов с членами движения неприсоединения из третьего мира. Братья Даллесы были вне себя от ярости. Джон Фостер осудил нейтрализм как «аморальную и близорукую концепцию», в то время как Аллен устроил выволочку Майлзу Коупленду. «Если этот ваш полковник зайдёт слишком далеко, мы переломим его пополам»[322].

ЦРУ спешно разработало планы по свержению с пьедестала докучавшего им Насера. Один из них предусматривал тайно дать египетскому президенту дозу ЛСД, что заставило бы его странно вести себя на публике, разрушив героический образ и дискредитировав его в глазах сторонников. Когда этот план был признан неприемлемым, ЦРУ направило в Египет три группы наёмных убийц, однако Насеру удалось избежать встречи с преследователями[323].

Принимая во внимание отношение Насера к Западу, ЦРУ вступило в более тесный контакт со своими коллегами из Израиля — спецслужбой «Моссад». Это было сделано в попытке обуздать то, что воспринималось как рост советского влияния на Ближнем Востоке. Хотя США были первой страной мира, признавшей государство Израиль, изначально отношения между ними были достаточно прохладными. США не хотели ухудшать свои отношения с арабами. Сильная проарабская фракция в Государственном департаменте и ЦРУ, включавшая в себя Кермита Рузвельта и Майлза Коупленда, в начале 1950‑х годов одержала верх. Однако их акции сильно упали после того, как политика заигрывания с нацистами бумерангом нанесла удар по Египту. «Позже, — признавал Рузвельт, — мы пришли к выводу, что идея о подготовке египетской секретной службы была неудачной»[324].

Шпионский провал в Каире открыл отличные перспективы перед руководителем «Моссада» Иссером Харелем и премьер–министром Израиля Давидом Бен–Гурионом. Они были убеждены в необходимости укрепить связи с союзом западных стран. В течение ряда лет израильская разведка снабжала американцев непрерывным потоком информации, полученной от еврейских иммигрантов из стран Восточной Европы. Им было что рассказать о жизни под сапогом Советов. После Суэцкого кризиса связи между ЦРУ и «Моссада» значительно укрепились. Одним из неоднозначных последствий этого сближения для израильтян стало развитие новых связей с «Организацией Гелена», официально ставшей в 1955 году Федеральной разведывательной службой Германии (Bundesnachrichtendienst, BND) — западногерманским аналогом ЦРУ. Связи между разведчиками стали прологом к военным контактам на высоком уровне, а затем и дипломатическому признанию, несмотря на сильные сомнения относительно целесообразности этого шага в обеих странах.

«Я всегда считал своего рода трагедией, — вспоминал в своих мемуарах Гелен, — что Западная Германия была последовательно втянута в союз с Израилем против арабских государств». Однако он признавал, что у Германии «есть политический долг перед евреями»: «Израиль начал представлять для нас больший профессиональный интерес. Мы давали им экспертные советы по развитию их маленькой, но мощной секретной службы, мы предоставляли им необходимые возможности, а также помогали размещать своих ключевых агентов в арабских странах, особенно после того, как Насер начал интенсивно развивать свои отношения с Москвой». Харель вспоминал о том же самом несколько по–другому: «Наши контакты с западногерманской разведкой носили весьма ограниченный характер, — утверждал он. — Гелен хотел много большего»[325].

Будучи хладнокровным прагматиком, Харель понимал, что «Организация Гелена» занимает совершенно особое положение в НАТО и всей атлантической системе. Это делало необходимым определённое сближение Бонна и Тель–Авива, даже при неизбежности общения с полным нацистов шпионским аппаратом BND. «Мы вынуждены были пойти на это, — пожимал плечами Харель, — поскольку Гелен был важен для Соединённых Штатов». Глава израильских шпионов не мог без определённой болезненности воспринимать тот факт, что «Организация Гелена» — BND — имела в своём штате гнусных военных преступников и защищала их, в то время как их место было за решёткой. Но он знал, что то же самое справедливо и в отношении многих других западногерманских организаций, полных бывшими нацистами. Даже когда Бонн начал выплачивать репарации евреям и государству Израиль, «Моссад» продолжал сбор улик о бывшей нацистской деятельности высокопоставленных западногерманских политиков[326].

После Суэцкого кризиса официальные отношения Западной Германии с Египтом ухудшились, однако некоторые важные советники из числа бывших нацистов, обладавшие хорошими связями в Бонне, продолжали помогать Насеру. Так, например, доктор Вильгельм Фосс продолжил оказывать помощь оружейному заводу в Хелуане близ Каира, а Альфред Крупп, стальной магнат из Рура, был призван разрабатывать месторождения железных руд близ строящейся Асуанской плотины. Крупнейшая немецкая фирма Siemens, использовавшая в годы Второй мировой войны рабский труд заключённых, вызвалась электрифицировать всю дельту Нила. В то же время Гелен, официально умывший руки в деле создания египетской секретной службы, продолжал поддерживать в Каире агентурную сеть[327].

В это время BND создала резидентуры в нескольких арабских странах, где развивались пронасерские настроения. Так, Гелен консультировал разведку Саудовской Аравии и расширял операции своей службы в направлении Дамаска. Резидентом BND в сирийской столице в середине 1950‑х годов стал Алоис Бруннер — бывший гауптштурмфюрер SS, бывший заместитель и личный секретарь Адольфа Эйхмана, главного организатора «окончательного решения еврейского вопроса». Охарактеризованный в ходе Нюрнбергского трибунала как «самый хладнокровный убийца в окружении Эйхмана», Бруннер любил вспоминать, как в 1943 году возглавлял бойню в концентрационном лагере Дранси к северу от Парижа. Он также занимался отбором заключённых в Освенцим. Эйхман во многом полагался на этого массового убийцу — кочевника, перемещавшегося из одной страны в другую и лично наблюдавшего за депортацией свыше 120 тысяч человек, большинство из которых было уничтожено[328].

Дважды заочно приговорённый к смерти французскими судами в 1954 году, Бруннер бежал в Каир, где принял участие в финансировавшейся ЦРУ программе подготовки служб безопасности Египта (его особой компетенцией была «техника допроса»). Когда Гелен сократил штат BND в Египте, Бруннер перебрался в Сирию, где продолжил свою разведывательную деятельность. Он сравнительно поздно влился в ряды дамасских неонацистов. Сирийские вооружённые силы уже с 1951 года получали наставления от группы немецких военных советников во главе с генералом Райнером Крибелем[329].

В то время как многие немцы то приезжали в Сирию, то покидали её, Бруннер оставался в стране в последующие 30 лет. Он жил под псевдонимом (доктор Георг Фишер) в тщательно охраняемой квартире на улице George Haddad в фешенебельном районе Дамаска Абу Румане. Бруннер умел находить общий язык со сменявшими друг друга сирийскими силовиками. В 1960 году он помог осуществить закупку в Восточной Германии двух тысяч электронных подслушивающих устройств. Это сделка была более чем странной, принимая во внимание явную связь Бруннера с западногерманской разведкой с Геленом во главе[330].

Через два года в Дамаске на длительный срок обустроился генерал–майор Отто–Эрнст Ремер. Они с Бруннером стали деловыми партнёрами, заключая сделки в интересах правительств различных арабских стран. Ремер уже доказал свою пользу в качестве разностороннего посредника, помогая алжирским повстанцам вести войну с французами.

Гнев «Красной руки»

Один из наиболее жестоких эпизодов в истории африканского колониализма случился в 1830 году, когда оккупировавшие Алжир французские солдаты снимали серебряные браслеты, которые арабские женщины носили на руках и ногах, просто отрубая им конечности. Это были не единичные случаи безумия людей, испытывавших «бремя белого человека». Скорее, здесь демонстрировалось типичное поведение колониальных властей, безжалостно подавлявших местное население. У племён были отняты земли, и на них посажены французские «колоны», также известные под именем «черноногих». К 1954 году, когда война за независимость Алжира вошла в решающую фазу, примерно 25% плодородных земель принадлежало 2% населения, занятого в сельском хозяйстве. Свыше миллиона арабов были частично или полностью безработными, а ещё два миллиона — занятыми не полностью[331].

Такие тяжёлые условия подпитывали ненависть и решительность Фронта национального освобождения Алжира (FLN), поклявшегося освободить страну. В соответствии со старой арабской пословицей «Враг моего врага — мой друг» некоторые из руководителей FLN ранее сотрудничали с фашистами, надеясь, что союз с Гитлером позволит изгнать французов и открыть новую, более яркую эпоху. Одним из таких людей был Мохаммед Саид, всегда носивший стальной шлем немецкого образца, командуя диверсиями FLN у тунисской границы. Во время Второй мировой войны Саид вступил в мусульманскую дивизию SS, в формировании которой принял участие Великий муфтий Иерусалима. В 1943 году его, агента «Абвера», забросили с парашютом в Северную Африку. Здесь Саид был захвачен французами и приговорён к пожизненному заключению. Через несколько лет он вышел на свободу по амнистии и присоединился к только что образовавшемуся подпольному Фронту национального освобождения Алжира. Позднее он занял министерский пост в первом постколониальном правительстве Алжира во главе с президентом Ахмедом Бен Беллой.

Если Саид сотрудничал с нацистами, то Бен Белла за свою помощь союзникам получил одну из высших военных наград Франции — «Военную медаль» — из рук самого генерала Шарля де Голля, руководителя сражавшихся с нацистами войск «Свободной Франции». Конечно, будущий французский президент де Голль и не подозревал, что наградил человека, который позднее стал одним из руководителей антифранцузского мятежа[332].

Проводившаяся Бен Беллой агитация против колониалистов привела его после войны в тюрьму Блинда, откуда ему удалось бежать (в стиле голливудских боевиков), перепилив решётку на окне ножовкой, спрятанной в буханке хлеба. К 1953 году Бен Белла перебрался в Каир, где к нему присоединились и остальные руководители Фронта национального освобождения Алжира. В египетской столице ими был открыт офис по вербовке арабских добровольцев для войны в Алжире. Каир стал мозговым центром восстания и местом пребывания временного правительства страны, созданного FLN. Это было одной из главных причин участия Франции в Суэцком кризисе 1956 года — они надеялись нокаутировать руководство алжирских повстанцев.

Однако выставлять Насера в качестве закулисного руководителя арабского восстания в Алжире, как это делали французы, было сильным преувеличением. К большому сожалению Бен Беллы и других руководителей Фронта национального освобождения Алжира, несмотря на словоохотливость египетского президента, он нехотя предоставлял повстанцам материальную помощь. FLN постоянно просил Насера о помощи, но он направлял на поддержку дела алжирского народа крайне незначительные суммы денег и партии оружия. В основном поддержка носила словесный характер, так, например, в ходе проведения конференции неприсоединившихся стран в Бандунге Нассер предложил принять резолюцию о праве Алжира на независимость. Делегация FLN высоко оценила этот жест, хотя на деле они гораздо больше нуждались в оружии для борьбы с французами.

Все указывало на то, что конфликт будет острым и продолжительным. Французские военные, только что потерпевшие унизительное поражение при Дьенбьенфу во Вьетнаме, были настроены твёрдо придерживаться своего курса в Северной Африке. Однако для французских сил было невозможно организовать тщательное патрулирование пустынной территории Алжира (на тот момент — десятой по величине стране мира), в особенности в ситуации, когда Фронт национального освобождения Алжира пользовался широкой поддержкой среди местного населения. Тем не менее повстанцам катастрофически не хватало оружия и подготовленных сил. В условиях ограниченного выбора руководители FLN с удовольствием приняли предложения ряда проживавших в Каире ветеранов Третьего рейха, которым удалось значительно поднять боевой потенциал египетской армии. Отто–Эрнст Ремер и другие немецкие советники были готовы предоставить алжирским повстанцам необходимые услуги.

Во время своего пребывания в Каире, где он укрывался от немецкого правосудия, Ремер обзавёлся массой связей, которые сослужили ему добрую службу по возвращении на родину в 1954 году. Именно тогда в результате амнистии с него было снято обвинение в клевете. По мере перерастания алжирского конфликта в полномасштабную гражданскую войну Ремер стал представителем группы располагавшихся в Германии торговцев оружием, снабжавших своим товаром FLN и других арабских националистов. «Я никогда не забуду один из заказов, — вспоминал Ремер. — Алжирцам понадобилось пять тонн чёрного перца. Пряность нужна была им для того, чтобы скрыть запах взрывчатки. Было достаточно сложно выполнить просьбу, но я сделал это»[333].

Ремер часто путешествовал, месяцами охотясь за заказами в разных арабских странах. Он обосновался в марокканском Рабате, где иногда встречался с Бен Беллой и другими руководителями Фронта национального освобождения Алжира. Близкие связи Ремера с алжирскими повстанцами создали для него серьёзную угрозу со стороны французских спецслужб, направлявших группы ликвидаторов и диверсантов для подрыва европейской сети поддержки FLN. Несколько торговавших оружием неонацистов были убиты «Красной рукой», неофициальным подразделением французских секретных служб, на счёту которого за годы войны в Алжире были десятки жертв. Обеспокоенный Ремер обратился к правительству земли Нижняя Саксония с просьбой о предоставлении ему специальной полицейской охраны, поскольку он чувствовал угрозу своей жизни. Однако немецкие власти отклонили этот запрос. «Я не мог передвигаться по Франции в силу моих связей с FLN», — заверял он[334].

Одним из первых в списке целей для «Красной руки» был доктор Вильгельм Байснер (Wilhelm Beisner), бывший офицер гестапо, в середине 1950‑х годов живший в Каире и державший офис в Мюнхене. Байснер, после войны работавший у Гелена, участвовал в деятельности нескольких сетей по торговле оружием. Он был основным контактным лицом для группы северогерманских продавцов оружия, связанных с Ремером в Египте. В то же самое время Байснер работал для каирского дочернего предприятия располагавшейся в Мадриде Alfa Company Скорцени. В документах американской армейской разведки Байснер обозначался как «представитель Скорцени в Египте»[335].

Связанный как со Скорцени, так и с Ремером делами на чёрном рынке оружия, Байснер чудом выжил после подрыва начинённой поражающими элементами бомбы, которая сработала на крыше его автомобиля. Доставленный в госпиталь в критическом состоянии, Байснер уцелел, но до конца жизни остался инвалидом. Это была ещё одна метка, оставленная «Красной рукой»[336].

Французы недвусмысленно дали понять, что всякий, кто поставляет оружие для FNL, должен быть готов попрощаться с жизнью. Это понял и Скорцени, который, наряду с другим бизнесом, занимался и поставкой оружия алжирским повстанцам. В нескольких случаях он даже лично приезжал в районы, располагавшиеся к югу от Сахары, где предполагалось наличие залежей урана. У него были обширные связи в Южной Африке, ставшей прибежищем для большого числа немецких нацистов, которым была по душе расистская политика государства апартеида. Во время своих африканских путешествий Скорцени также удалось завязать дружбу с выступавшими против колониализма вождями племён в Кении и в других странах континента, некоторые из которых позже приезжали к нему в Мадрид. Иногда этот поток раздражал даже гостеприимную графиню Илзе, и она жаловалась на наводнивших их дом посетителей. «Однажды в выходные к нам приехал даже король племени мяу–мяу!» — ворчала она[337].

Отто–Эрнст Ремер был одним из посетителей, постоянно наведывавшимся в Мадрид все восемь лет войны в Алжире. Они встречались со Скорцени в офисе «Рольфа Штейнбауэра», чтобы согласовать поставки локомотивов в Египет, — оба принимали участие в этом деле. «Скорцени был хорошим другом. Я прекрасно его знал, — вспоминал Ремер. — Мы встречались с ним многие годы». С самого момента первой встречи, 20 июля 1944 года, они чувствовали себя товарищами по совместной борьбе. Соперничество сверхдержав представляло для них интерес только в той степени, насколько оно могло способствовать реализации их послевоенной политической стратегии.

В то время как национализм арабов и стран третьего мира стал приобретать всемирный размах, некоторые неонацистские пропагандисты принялись мечтать о германо–исламском нейтралистском поясе, который протянулся бы из сердца Европы до Южно–Китайского моря. Они призывали к созданию союза «третьей силы», международного альянса «не связанных договорами», а также неприсоединившихся стран, которых не устраивала ялтинская система раздела мира. Это привело к созданию множества немецко–арабских и евро–африканских обществ, возникших в середине 1950‑х годов по обе стороны «железного занавеса», оказавшегося достаточно проницаемым для неонацистских предприятий. Для таких людей, как Отто Скорцени и дядя Шахт, стратегия «третьей силы» прекрасно согласовывалась с их собственным стремлением вернуть немецкой промышленности традиционные рынки сбыта[338].

Под прикрытием антиимпериализма некоторые немецкие неонацисты воздавали хвалу движениям неприсоединения в третьем мире. Типичным является высказывание Эрвина Шенборна (Erwin Schonborn), основателя германо–арабского общества в Гейдельберге и издателя ведущего западногерманского неонацистского печатного органа «Nation Europa»:

В борьбе арабских народов против колониализма как Запада, так и Востока мы видим судьбоносную параллель нашей собственной борьбе за свободу от вражеской оккупации и за единство Германии… Если бы мы жили на Востоке, то боролись бы с большевизмом. Поскольку мы живём на Западе, то целью нашей борьбы является другой, столь же опасный враг всех людей — либерально–капиталистический колониализм. Поэтому мы призываем всех немцев влиться в наши ряды, чтобы работать и сражаться вместе до достижения общей цели всех угнетённых людей: освобождения от иностранного ига[339].

Подобные напыщенные заявления говорили не о законности борьбы стран третьего мира за независимость, а об уязвимости различных движений неприсоединения, пытавшихся вырваться из биполярного тупика «холодной войны». Неонацисты готовы были поддержать что угодно, лишь бы «разрушить тиранию демократического и коммунистического мира, под игом которой находимся с 1945 года» (как говорил протеже Геббельса фон Леерс). Фон Леерс поддерживал «героических алжирцев» в их борьбе против французского колониализма. В этом конкретном случае он и другие неонацистские пропагандисты выступали за правое дело, исходя из ложных предпосылок. Их рассуждения о третьей позиции были рассчитаны на то, чтобы смягчить политические разногласия. «Мы не стоим ни “справа”, ни “слева”… Мы считаем эти концепции неуместными», — заявлял Шенборн[340].

Помимо поставок оружия алжирским повстанцам, немецкие инструкторы проводили обучение в лагерях, расположенных в отдалённых районах Северной Африки. Новобранцы Фронта национального освобождения Алжира прибывали в тренировочный центр, расположенный в старом замке в трёх километрах от Тетуана в Испанском Марокко. Его возглавлял бывший эсэсовец Риттер Франц фон Шолль (Ritter Franz von Scholl), потерявший в результате ранения в годы войны левую руку. Другой ветеран SS, граф Циммерман (Zimmerman), организовал в середине 1950‑х годов так называемые летучие колонны алжирских повстанцев. В этот период, как говорят, Циммерман был своего рода исполнительным директором при Отто Скорцени. В это же время возникло и несколько не относящихся к Германии сетей, которые поддерживали FLN. Деятельность некоторых из них координировалась левыми французскими католиками. Вне зависимости от своей политической принадлежности, все эти сети накликали на себя гнев «Красной руки», стремившейся любыми, законными или незаконными средствами прекратить поставки оружия в Алжир[341].

Возникшая в разгар североафриканского насилия, «Красная рука» стала незаконнорождённым результатом тайного союза французских колонизаторов–экстремистов и французской разведки. В то время как официальные представители Парижа упорно отрицали её существование, «Красная рука» убивала и калечила людей в десятке стран, особенно активно действуя в Западной Германии и Бельгии. В числе её дел были, например, взрывы судов, гружённых оружием для Фронта национального освобождения Алжира, в ряде европейских портов. Киллеры «Красной руки» уничтожали североафриканских дипломатов, профсоюзных деятелей, студентов, юристов и торговцев оружием. Иногда этим операциям позавидовал бы и агент 007. Одним из наиболее экзотических видов оружия, применявшихся «Красной рукой», была длинная южноамериканская духовая трубка, стрелявшая отравленными иглами. Именно с её помощью в Женеве был убит Марсель Леопольд, немецкий торговец оружием[342].

Среди целей «Красной руки» был и Ахмед Бен Белла, один из руководителей FLN. После нескольких угроз об убийстве в начале 1956 года у его штаб–квартиры в Каире взорвалась бомба. 22 октября того же года оперативники французской секретной службы осуществили самую дерзкую из когда–либо проводившихся ими операций — они заставили самолёт, на котором летел Бен Белла, изменить курс и сесть в Алжире. Белла вместе с четырьмя другими руководителями FLN направлялся в Тунис из Рабата, где они встречались с Отто–Эрнстом Ремером. Их рейс стал первым в мировой истории случаем угона самолёта. Захваченные алжирцы сошли на землю под дулами автоматов французских жандармов[343].

На следующий год французы одержали, казалось бы, решающую победу в знаменитой «битве за Алжир». Однако это стало возможным исключительно благодаря подавляющему преимуществу колонистов в военной силе и частому применению пыток, что признавалось и французскими офицерами. Это была очень грязная война, унёсшая жизни приблизительно 10% алжирского населения (свыше миллиона людей) и вынудившая ещё 30% сменить место жительства. Восстание не удалось погасить, и это привело к кризису доверия в континентальной Франции, увенчавшемуся возвращением в 1958 году к власти генерала Шарля де Голля[344].

Надежды части французских «колонов» на то, что де Голль быстро и решительно закончит войну в Алжире, рухнули, когда он одобрил концепцию самоопределения алжирцев. Примерно в это же время де Голль заговорил о постепенном выводе французских войск из подчинения структурам единого военного командования НАТО. Антинатовские высказывания Парижа заставили Кремль игнорировать просьбы Фронта национального освобождения Алжира о военной помощи, пока де Голль заигрывал с «разрядкой».

Изменение политики де Голля по отношению к НАТО и самоопределению Алжира ошеломило французских колонистов и вызвало ярость придерживавшихся правых взглядов офицеров, служивших в Северной Африке. Когда президент начал переговоры с представителями FLN, в районах, населённых колонистами, стали возводить баррикады. Сопротивляясь ветру перемен, непримиримые из числа французских военных, полиции и ультраправых, находившихся в Алжире, в 1961 году объединились с остатками «Красной руки» и другими представителями спецслужб. Результатом стало появление своего рода Франкенштейна — Секретной вооружённой организации (Organisation de l'arm^e secrete, OAS).

После того как четыре французских генерала отказались подчиняться де Голлю и захватили Алжир, OAS поклялась свергнуть французское правительство и заменить его авторитарным режимом, готовым защитить все колониальные владения. Серия эффектных ограблений банков пополнила денежные запасы OAS, а члены тайной подпольной армии начали проводить акции устрашения мусульманского населения. «Фестивалем пластида» была названа серия взрывов бомб в Алжире и на территории самой Франции. В то же самое время составлялись списки видных французов, подлежавших ликвидации, целью номер один среди них был генерал де Голль. Президент пережил несколько покушений, организованных OAS, причём спасся только чудом[345].

Среди руководителей Секретной вооружённой организации было несколько нераскаявшихся французских фашистов, рассматривавших войну в Алжире как последний оплот христианства в борьбе против североафриканских варваров. В OAS был в моде воинствующий антисемитизм. Это привлекало в организацию большое число бывших коллаборационистов, поддерживавших режим Виши, а также французских ветеранов SS. Ударные части Секретной вооружённой организации носили рубашки цвета хаки со знаком кельтского креста, вызывавшего однозначно расистские ассоциации[346].

Излишне говорить, что протестовавшим против де Голля ультрас также не нравилось большое число немецких неонацистов, поддерживавших Фронт национального освобождения Алжира. Война в Алжире расколола европейских правых на два лагеря. Один из них поддерживал OAS, призывая к созданию единого фронта белых европейцев против поднимающих голову масс мира цветных. Другой, верный созданному в годы Второй мировой войны союзу между нацистской Германией и арабскими националистами и радостно приветствовавший возникновение движения неприсоединения, поддерживал алжирских повстанцев.

Отто Скорцени был связан с обеими борющимися в Алжире силами. То, что он снабжал оружием алжирских повстанцев, не помешало ему встретиться в Мадриде с рядом руководителей Секретной вооружённой организации, нуждавшихся в его советах. Скорцени представлялось разумным защитить свои ставки, поскольку Франция, как представлялось, стояла на грани гражданской войны. В течение некоторого времени даже казалось, что OAS преуспеет в свержении де Голля. Однако многочисленные террористические акты на территории Франции настроили общественное мнение против радикалов и ослабили их поддержку.

Наконец, 1 июля 1962 года Алжир получил независимость. Вскоре после этого французские офицеры, поднявшие мятеж против де Голля, были преданы суду. Некоторые из них были приговорены к тюремному заключению, а ряд руководителей OAS обвинили в государственной измене и казнили. Однако полноценного возмездия не получилось, так как французские официальные лица опасались, что разоблачение деятельности «Красной руки» и французских секретных служб в период перед восстанием противников де Голля может создать неприятности для правительства страны[347].

Избежавшие преследования члены Секретной вооружённой организации рассредоточились по вооружённым бандам, составившим пёструю смесь групп и фракций, входивших в европейское неофашистское подполье. Некоторые вернулись к своим гангстерским корням, продолжив грабить банки. Самым известным случаем стало ограбление банка в Ницце в 1976 году. Тогда бывшим коммандос OAS удалось захватить свыше 10 миллионов долларов в деньгах и драгоценностях. Другие оасовцы занялись торговлей наркотиками и рэкетом. Поскольку антиколониальное брожение в Африке продолжалось, новости о ветеранах этого движения всплывали ещё не один год[348].

Процессы и другие бедствия

За месяц до того как Алжир получил независимость, Адольф Эйхман в последний раз смотрел на окружавший его мир. Он находился в израильской тюрьме, а на шею ему была надета петля. Главный творец «окончательного решения» знал, что был обречён с того самого момента, когда группа израильтян похитила его из дома на окраине Буэнос–Айреса. Эффектная операция, проведённая «Моссадом», посеяла серьёзный страх среди нацистских военных преступников, укрывавшихся в различных уголках мира[349].

Руководитель «Моссада» Иссер Харель впервые узнал о местонахождении Эйхмана от доктора Фрица Бауэра, западногерманского прокурора, решившего поделиться информацией с Израилем. Бауэр опасался, что правительство его страны саботирует усилия по привлечению Эйхмана к ответственности. Из всех оставшихся в живых к тому времени нацистов, пожалуй, именно Эйхман в наибольшей степени олицетворял холодный бюрократический ужас гитлеровской политики геноцида. Именно он утвердил конструкцию первых газовых камер и осуществлял ежедневное наблюдение за реализацией дьявольского плана по уничтожению европейского еврейства.

Израильские официальные лица были убеждены, что не стоит ограничиваться только судебным процессом над Эйхманом. Его пример должен был стать своего рода моральным уроком и напоминанием как для евреев, так и для всех остальных людей. Казнь, состоявшаяся 1 июня 1962 года, стала кульминацией юридического процесса, привлёкшего международное внимание. Официальные представители СССР и Восточной Германии, пытавшиеся заработать на процессе определённый политический капитал, утверждали, что Западная Германия небрежно относится к аресту нацистских военных преступников. При этом они ссылались на успешную карьеру правой руки канцлера Аденауэра Ганса Глобке, выступавшего в годы Третьего рейха за депортацию немецких евреев и экспроприацию их собственности. О Глобке вспоминала в ходе процесса и защита Эйхмана, утверждавшая, что именно он способствовал росту влияния и полномочий возглавлявшегося Эйхманом гестаповского подразделения. Приводились доводы о том, что ЦРУ после войны финансировало и предоставляло защиту нескольким старшим офицерам отдела Эйхмана. Однако премьер–министр Израиля Бен–Гурион не был склонён беспокоить Бонн или Вашингтон. Вместо этого он предпочёл ещё раз напомнить о сохранявшихся связях между нацистами и отдельными руководителями арабского мира. В своей попытке дискредитировать палестинцев обвинители Эйхмана постарались установить его связи с иерусалимским Великим муфтием, однако эта связь была крайне неочевидна[350].

Убеждённые нацисты также решили разыграть свою пропагандистскую интермедию. Йоханн фон Леерс, возглавлявший тогда отдел по вопросам Израиля в Министерстве информации Египта, специально отправился в Испанию, чтобы обсудить ситуацию вокруг Эйхмана с Леоном Дегрелем. Основным вопросом переговоров было противодействие влиянию процесса на мировое общественное мнение, а совершенно естественным результатом — вал едких публикаций в неонацистской прессе всего мира. Так, например, американский бюллетень «Thunderbolt» («Удар молнии»), рупор Национальной партии за права штатов (политическое крыло Ку–клукс–клана), развернул кампанию «Помогите освободить Эйхмана!». Заявлялось, что суд над ним — это «громадная политическая мистификация», единственной целью которой является как–то поддержать утверждение о том, что нацисты убили 6 миллионов евреев. В Западной Германии доктор Рудольф Ашена- уэр, адвокат, связанный с SRP и сотрудничавший с сенатором Джозефом Маккарти, организовал публикацию апологетической книги «Я, Адольф Эйхман». В книге утверждалось, что нацисты не собирались уничтожать евреев, а всего лишь хотели побудить их к эмиграции. Эту задачу не удалось выполнить, так как страны западной демократии отказались принимать эмигрантов, объяснялся Эйхман[351].

Процесс над Эйхманом, несомненно, стал своего рода встряской для всех честных людей во многих странах. Было совершенно очевидно, что те, кто его защищал, защищали и других нацистских военных преступников, в том числе врачей лагерей смерти, искалечивших тысячи мужчин, женщин и детей. «Моссад» планировал пойти по следу некоторых из наиболее одиозных преступников, таких как доктор Йозеф Менгеле или глава гестапо Генрих Мюллер. Однако израильтяне полагали, что ответственность за то, чтобы загладить вину за позор, лежит прежде всего на немцах. В Западной Германии самые жестокие из нацистских преступников получали незначительные сроки, причём многие из них скоро выходили на свободу по амнистии[352].

В результате рассмотрения дела Эйхмана один из западногерманских окружных судов выдал ордер на арест Алоиса Бруннера. В своё время Бруннер, которого Эйхман называл «своим лучшим сотрудником», разыскивался и австрийским правительством, требовавшим его экстрадиции из Сирии. В полученном из Сирии ответе утверждалось, что известный нацист не проживает в стране. Это была явная ложь. Бруннер не только жил там. Он работал советником сирийской полиции, готовя специальных сотрудников к проведению допросов. Он разработал оригинальное устройство для получения информации от упорствующих в своём неподчинении. В репортаже для английской газеты «Independent» Роберт Фриск рассказал, что пыточный агрегат Бруннера представлял собой «колесо, к которому привязывали допрашиваемого и били его электрическим проводом. Каждые несколько минут с помощью электрического насоса через колесо на тело пытаемого разбрызгивалась вода, открывавшая его раны. После этого его снова били проводом»[353].

Хотя Сирия парировала неоднократные запросы об экстрадиции, Бруннеру не дали жить спокойно. Он лишился левого глаза и четырёх пальцев на левой руке после подрыва посылок со взрывчаткой, направленных ему израильской секретной службой. У него всегда была с собой пилюля с ядом, которую он собирался проглотить, если бы его захватили израильские агенты. «Я не стану вторым Эйхманом», — заявил Бруннер[354].

Письма со взрывчаткой были направлены также нескольким немецким и австрийским учёным–ракетчикам, работавшим в Египте в начале 1960‑х годов. Таким образом «Моссад» предупреждал их о необходимости воздержаться от участия в любимом проекте Насера — разработке баллистических ракет, способных нанести удар по Израилю.

Усилия по созданию с помощью немецких учёных египетской военной промышленности изначально входили в сферу компетенции доктора Вильгельма Фосса, организовавшего в 1955 году первую поставку оружия из Чехословакии. Фосс также нанял несколько специалистов–ракетчиков, ранее работавших на секретном полигоне нацистской Германии в Пенемюнде. Именно там производились знаменитые ракеты «Фау‑2», терроризировавшие Лондон в годы войны. Некоторые из этих людей работали на авиазаводе в Хелуане, современном предприятии, основанном Фоссом[355].

В конце 1950‑х годов, на пике сотрудничества между Египтом и СССР, многие немецкие технические специалисты были заменены советскими советниками. Однако, как оказалось, отношения Насера с русскими были достаточно нестабильными. (Однажды советский премьер Никита Хрущёв назвал египетского президента «достаточно горячим молодым человеком, берущим на себя больше, чем ему положено». Насер ответил, назвав Хрущёва «надоедливым».) Когда СССР не поставил Египту необходимую партию запасных частей к реактивным истребителям МИГ, египетский президент вновь решил создать собственную авиационную промышленность. «Авиационному предприятию в Северной Африке требуются специалисты…» — такие объявления стали появляться в немецких газетах. В Каир прибыла новая волна немецких учёных, что вызвало одобрение ультраправых газет, таких как «Deutsche National–Zeitung» Герхарда Фрея (Gerhard Frey). В материале, посвящённом Насеру, говорилось: «Он умеет играть несколькими мячиками сразу»[356].

К началу 1960‑х годов над авиационными и ракетными проектами в Египте работало 500 европейцев. Среди них было несколько немецких учёных, которые потом будут разрабатывать химическое оружие для Ливии и Ирака. Так, например, Вальтер Буссе (Walter Busse) в конце 1950‑х — начале 1960‑х годов конструировал для Насера баллистические ракеты и реактивные двигатели. Позже он оказался советником у Саддама Хусейна, участвуя в его научно–исследовательских программах по разработке оружия в период до Войны в заливе 1991 года[357].

Германским учёным зачастую не удавалось заниматься своей профессиональной деятельностью в силу ограничений, наложенных союзными державами на научные и производственные программы Боннской республики. Это было одной из основных причин столь массового отъезда за границу. Процесс неявно поддерживался правительством Западной Германии, уже многие годы испытывавшим интерес к обеспечению доступа к авиационным и ракетным базам в Африке. Труд квалифицированных экспертов щедро оплачивался. Выбравшие Египет немцы обычно проживали в люксовых квартирах с кондиционерами и бассейнами, ездили на спортивных автомобилях в эксклюзивные рестораны и клубы. Эту среду хорошо изучил Вольфганг Лотц (Wolfgang Lotz), израильский шпион, выдававший себя за германского аристократа–авантюриста.

Лотц появился в Египте в начале 1961 года и представился бывшим капитаном Африканского корпуса Роммеля. С помощью тонких намёков этот блондин с арийской внешностью распустил слухи о том, что он на самом деле в годы войны служил в SS. Это позволило ему выйти на секретные нацистские круги, включавшие в том числе и уже стареющего доктора Йоханна фон Леерса, часто устраивавшего вечеринки у себя дома. Там гости курили гашиш и потребляли изрядное количество спиртного. Лотца не слишком интересовали «непрекращающиеся потоки воспоминаний о временах Третьего рейха» или «распевание нацистских песен». Главным для него были высокопоставленные лица, посещавшие сборища. Каждый раз, приходя к Леерсу, израильский шпион, как губка, впитывал новости от фанатиков Гитлера, египетских официальных лиц и ключевых специалистов, занятых в ракетной программе. Полученные сведения Лотц отправлял в «Моссад» с помощью умело спрятанного радиопередатчика[358].

Каждый раз, когда Отто–Эрнст Ремер оказывался по делам в Каире, он навещал фон Леерса, а в начале 1960‑х годов это происходило достаточно часто. «Я очень хорошо знал его, — признавал Ремер. — У меня были также хорошие связи с людьми, проектировавшими ракеты». В это время сам Ремер жил в Дамаске, где с недавних пор вёл дела с любимцем Эйхмана Алоисом Бруннером. Некоторые выходцы из Пенемюнде также работали над авиационным проектом в Сирии[359].

Однако основным местом приложения усилий для германских учёных была в это время дельта Нила. Невдалеке располагался конный завод Лот- ца. Там он выращивал скаковых лошадей, а заодно выискивал сведения об авиа– и ракетостроении, а также другие данные, имевшие военное значение. В конце концов Лотц был схвачен секретной службой Египта, однако информация, переданная им в «Моссад», уже распространилась мировой прессой. После того как американская разведка подтвердила успешное развитие египетской ракетной программы, Израиль потребовал от Насера немедленно выдворить из страны её разработчиков. В то же самое время израильтяне заявили официальный протест Бонну относительно его попустительства в отношении присутствия в Египте германских специалистов. Глава «Моссада» Иссер Харель был убеждён в лицемерности заявлений западногерманских официальных лиц о том, что учёные получили контракты от частных фирм, а не от иностранного правительства. Формально ни один из законов Западной Германии нарушен не был. Поэтому Бонн не предпринимал никаких усилий для того, чтобы заставить немецких учёных вернуться домой. Также правительство Западной Германии не предприняло никаких шагов для ограничения экспорта в Египет стратегически важных материалов. «Это была преступная операция правительства Западной Германии», — настаивал Харель[360].

Получив отказ от официальных лиц Бонна, Харель принял решение приступить к осуществлению операции «Дамокл», целью которой было физическое уничтожение немецких специалистов–ракетчиков, а также других высокопоставленных нацистов, проживавших на Ближнем Востоке. По крайней мере двое учёных были похищены, другие получили ранения, вскрывая поступившие по почте посылки–ловушки со взрывчаткой. Целями для ударов с помощью взрывающихся писем были и специалисты Вилли Мессершмитта. Это повлекло за собой целый ряд смертей[361].

Любопытным эпизодом операции «Дамокл» была поездка группы оперативников в Мадрид. Харель послал их для встречи с Отто Скорцени, который продолжал поддерживать дружеские отношения со многими немецкими техническими специалистами, работавшими в Каире. Неизвестно, понял ли он, что имеет дело с израильскими агентами, посланными под видом представителей НАТО. Принимая во внимание, что большинство учёных, работавших в Египте, оказалось бывшими нацистами, «Моссад» предполагал, что некоторые из них могут находиться под влиянием своих бывших командиров. Проведя целый вечер за столом на роскошной вилле Скорцени в Мадриде, израильские шпионы убедили его в необходимости заставить немецких специалистов покинуть Египет.

Доктор Вилли Танк немедленно принял это указание как руководство к действию. В начале 1950‑х годов он занимался самолётостроением в Аргентине, а затем прибыл в Египет, чтобы наблюдать за разработкой сверхзвукового истребителя Хе‑300. В очередной раз ему нужно было сматывать удочки. Он принял предложение правительства Индии, которой требовалась помощь в создании своей собственной авиастроительной программы. Ещё один немецкий учёный–ракетчик, доктор Вольфганг Пильц, покинув Каир, отправился работать в Китайскую Народную Республику, где сыграл важную роль в создании управляемых ядерных ракет. В связи с угрозами «Моссада» некоторые немецкие учёные быстро вернулись в Европу[362].

Какую же роль на самом деле играл Скорцени во всех этих шпионских комбинациях? Был ли он действительно последовательным антикоммунистом, как об этом говорило ЦРУ? С одной стороны, да. И в то же время нет. Да, поскольку его воспитание и история всей жизни сделали его противником марксизма. Нет, поскольку идеология отступила перед реалиями послевоенной политики. Поэтому Скорцени не испытывал никаких угрызений совести относительно своего двурушничества, если оно шло на пользу его целям. Наём восточногерманских специалистов для работы в Египте с помощью фирмы H. S. Lucht продемонстрировал его желание играть с обеими сверхдержавами, лавируя между ними.

В этом отношении Скорцени не был одинок. Целый ряд ветеранов Третьего рейха, включая и доктора Вильгельма Фосса, в годы «холодной войны» выступали то на стороне Востока, то на стороне Запада. Так же вёл себя и деловой партнёр Ремера — Алоис Бруннер. Он оказал содействие Сирии в приобретении в Восточной Германии подслушивающих устройств, даже несмотря на то, что он являлся главным представителем BND в Дамаске. Вскоре после этого Рейнхард Гелен отказался от услуг Бруннера, поскольку профессиональная репутация главы германской разведки сильно пострадала в результате шпионского скандала, потрясшего Западную Германию в начале 1960‑х годов.

Поскольку BND играла ключевую роль в североатлантическом альянсе, руководство ЦРУ было потрясено, узнав, что один из ближайших и наиболее влиятельных помощников Гелена Хайнц Фельфе (Heinz Felfe) оказался советским «кротом». Бывший эсэсовец Фельфе принимал активное участие в безумных погромах «Хрустальной ночи», однако это не помешало Гелену после войны нанять его на работу. В дополнение к обязанностям офицера связи Гелена по взаимодействию с ЦРУ и другими западными разведслужбами, Фельфе отвечал за поиск восточноевропейских шпионов, сначала в «Организации Гелена», а затем и в BND. Почти десять лет он снабжал советскую разведку копиями еженедельных донесений, направлявшихся Геленом в ЦРУ. Фельфе сравнивал свою увлекательную работу двойного агента с «пляской на двух свадьбах: с русскими и с Геленом»[363].

Сенсационный процесс над Фельфе начался 8 июля 1963 года. В тот же день в Восточном Берлине открылся заочный суд над ближайшим советником Аденауэра — Гансом Глобке. Оба этих заседания негативно сказались бы на имидже Бонна и Вашингтона. Самым прискорбным для ЦРУ было то, что они так и не узнали, сколько ещё «кротов» оставались в подчинении у Гелена после того, как Фельфе получил свои 14 лет тюрьмы. Позднее он был освобождён в ходе обмена шпионами. Объясняя мотивы своих поступков, Фельфе заявил, что считал себя обязанным защищать истинно немецкие ценности от «культурного варварства кока–колы, жвачки, наркотиков и секса», насаждавшегося Соединёнными Штатами[364].

Традиция Гелена брать на работу бывших нацистов, а также готовность ЦРУ не препятствовать этой практике позволили Советскому Союзу с самого начала проникнуть в недра западногерманской секретной службы. Фактически США наняли Гелена, чтобы он не допускал Советы в свои дела, однако все закончилось тем, что именно он открыл перед ними дверь! Такое масштабное проникновение русских агентов в «Организацию Гелена» стало возможным и потому, что многие бывшие нацисты поддерживали советскую политику по важнейшему вопросу об объединении Германии. Нечистое нацистское прошлое работавших у Гелена западных немцев делало их уязвимыми перед шантажом со стороны восточных немцев и Советов.

Тем не менее утверждение о том, что разведывательный аппарат Гелена был пронизан советскими шпионами, верно лишь отчасти. В деятельности двойных агентов скрывался разный смысл. В то время как Фельфе преданно и принципиально служил только своим московским хозяевам, для Скорцени и многих его послевоенных коллег не стоял вопрос окончательного выбора между «дядей Сэмом» и огромным русским медведем. Связь Скорцени с лейпцигским филиалом фирмы H. S. Lucht в начале 1950‑х годов, которая не была тайной для Гелена, не сделала Скорцени сторонником СССР. Нельзя его считать и сторонником ЦРУ или «Моссада». Скорее его следует назвать радикальным немецким националистом, проводником «третьей позиции», оппортунистом на качелях, использовавшим деловые связи в кругах высокопоставленных лиц и навыки специалиста по специальным операциям в целях личной выгоды и получения политического капитала в годы «холодной войны».

Руководители ЦРУ, не сразу осознав, что некоторые неонацисты откажутся от союза с Западом, как только сочтут это тактически выгодным, слишком положились на сеть Гелена. «Одной из самых больших ошибок, когда–либо допущенных американской разведкой, был приём на работу Гелена», — признавался позже один из американских военных разведчиков. Когда смысл случившегося наконец дошёл до Майлза Коупленда, он понял, что Гелен предал его, и назвал его «маленьким скользким интриганом». Гелен ушёл в отставку в 1968 году. К этому времени все, что можно было испортить, уже было испорчено[365].

Культ инквизитора

Более 10 лет Фрэнсису Паркеру Йоки удавалось скрываться от американских властей, перемещаясь по Северной Америке и Европе и заглядывая иногда за «железный занавес» или на Ближний Восток. Непрерывно путешествуя, «Торквемада» (прозвище Йоки) провёл несколько недель в Гаване. Это случилось вскоре после свержения повстанцами Фиделя Кастро диктатора Батисты, опиравшегося на поддержку мафии[366].

Удача отвернулась от Йоки вскоре после того, как он вернулся в США в начале 1960‑х годов. После долгих лет игры в кошки–мышки с агентами Эдгара Гувера блуждающий антисемит был замечен информатором ФБР на частной вечеринке в Сан–Франциско. В ходе застолья, как сообщал агент, со стены была снята фотография обнажённой женщины, и под ней обнаружилась свастика. Йоки и ещё несколько присутствовавших рьяно исполнили нацистское приветствие, сопровождавшееся выкриками «Хайль Гитлер!»[367] Затем, направляясь на самолёте в район Мексиканского залива, Йоки неудачно сдал свой чемодан. Служащий компании American Airlines в аэропорту Даллас — Форт–Уорт вскрыл багаж и обнаружил там семь свидетельств о рождении и три паспорта на разные фамилии, но с одной и той же фотографией.

ФБР проследило багаж до частного дома в Окленде, штат Калифорния, который иногда навещал Йоки. Когда он пришёл за чемоданом, два агента арестовали его и доставили в тюрьму графства Сан–Франциско. Сорокасе–милетний американский фашист был подвергнут сотрудниками полиции тщательному обыску с полным раздеванием. Но и этого унижения было недостаточно: Йоки пришлось ещё отбиваться от репортёров после того, как в ходе слушаний дела его согласились выпустить под залог в 50 тысяч долларов — в десять раз больше, чем обычно назначалось в случае подделки паспорта. Когда местный тележурналист спросил, был ли он в России, Йоки закричал: «Убирайся отсюда, грязная свинья!» Источник в правительстве заявил корреспонденту газеты San Francisco Examiner: «Речь идёт не о мелкой рыбёшке. Этот человек нас крайне интересует»[368].

Находясь в тюрьме, Йоки высказал своему сокамернику сожаление по поводу недавнего захвата Эйхмана израильтянами. Опасаясь, что его камера прослушивается, он ночи напролёт говорил шёпотом о фашизме и о Гитлере как одном из величайших героев мировой истории. Затем, ранним утром 17 июня 1960 года, после 11 дней тюремного заключения, Йоки раскусил ампулу с цианистым калием. Его нашли лежащим на кровати, одетым только в нижнее бельё и чёрные ботинки, фасоном напоминавшие эсэсовские[369].

Смерть Йоки была столь же загадочна, как и его жизнь. Многие ломали голову над тем, как он смог получить капсулу с ядом в камере, неоднократно обыскиваемой полицией в ходе его заключения. (Тем же способом избежал повешения в Нюрнберге Герман Геринг.) По словам Кейта Томпсона, «Йоки лишил себя жизни в тюремной камере, чтобы под пытками не выдать свои действия в интересах Фронта освобождения Европы, группы, выполнявшей распоряжения Москвы по работе с европейскими правыми»[370].

Через несколько лет Йоки станет культовым персонажем среди американских фашистов. В большой степени это станет результатом усилий Уиллиса Карто (Willis Carto), бывшего инкассатора и ярого пропагандиста ультраправых идей. Более, чем кто–либо другой, Карто способствовал сохранению и в то же время искажению наследия Йоки. Карто был последним человеком с воли (если не считать адвоката), встречавшимся с Йоки перед его самоубийством. В то время Карто был директором располагавшейся в Сан–Франциско и зарегистрированной в зоне со льготным налогообложением организации «Свобода и собственность» (Liberty and Property), издававшей бюллетень «Right». В своей публикации он восхвалял Йоки, называя его «величайшим творческим гением», «жертвой», «гонимым и затравленным, как дикий зверь»[371].

Опираясь на литературу белых расистов и антисемитские конспирологические теории, «Right» выступал в поддержку ряда политических проектов — от консервативных до откровенно неофашистских. Высоко оценив в конце 1950‑х годов Американскую нацистскую партию и Национальную партию за права штатов, бюллетень Карто также приветствовал появление журнала «Национальное обозрение» («National Review») и назвал его молодого редактора Уильяма Бакли (William Buckley) блестящим писателем. Тем не менее несколько лет спустя «Национальное обозрение» примет в отношении Кар- то уничтожающий обвинительный акт, раскритиковав его за пронацистские взгляды, приносящие вред облику консерваторов. (Карто подал на Бакли в суд за клевету, однако решение было принято в пользу «Национального обозрения».) Проработав недолгое время в Обществе Джона Бёрча (John Birch Society), Карто также не сошёлся с его руководителем Робертом Уэлчем (Robert Welch), не разделявшим антисемитской одержимости Уиллиса. «Еврей — это чужак среди нас, и он останется чужаком, пока не будет изгнан или покорён», — заявил Карто в одной из публикаций «Right»[372].

В то время как правые нативисты все более активизировались в ответ на расширение движения за права человека, Карто начал развивать обширную сеть групп прикрытия, а также распространять по почтовой подписке журналы. В 1957 году он организовал «Свободное лобби» (Liberty Lobby), ставшее институциональным центром его разраставшейся политической империи. После смерти Йоки «Свободное лобби» и несколько его дочерних организаций начали говорить об «Империи» как о «Mein Kampf» послевоенного американского нацизма. Приобретённое Карто в начале 1960‑х годов издательство «Noontide Press» выпустило дешёвый, рассчитанный на массового читателя вариант «Империи», а также «Протоколы сионских мудрецов» и другие популярные неонацистские книги. Одним из щупальцев созданного Карто спрута стал Институт пересмотра истории (Institute for Historical Review). В последующие годы эта организация развивала утверждение Йоки о том, что Холокост — это блеф.

Подготовленный издательством «Noontide Press» вариант «Империи», выдержавший множество переизданий, включал в себя и написанное Карто предисловие, где труд Йоки описывался как «пророческая работа визионера». Основатель «Свободного лобби» не мог удержаться от поэтических сравнений, описывая свою судьбоносную встречу с Йоки в тюрьме за несколько дней до самоубийства последнего. «Я сразу ощутил присутствие огромной силы… Я понимал, что рядом со мной стоит сама история. Насколько важна “Империя”? Ответить очень просто, — рассказывал Карто. — Теперь впервые в истории солдаты, вставшие на службу Западу, имеют основательно разработанную теорию, которая будет вдохновлять и вести их». Вспоминая о Третьем рейхе, он предсказывал, что книга Йоки «будет жить тысячу лет»[373].

Хотя у Йоки после его смерти появилось много поклонников из числа ультраправых экстремистов, создаётся впечатление, что некоторые из его сторонников не понимали или не соглашались с его расовыми теориями. Как признавался в частной беседе Карто, Йоки не был «научным расистом».

Автор «Империи» не рассматривал генетику как начало и конец политики; будучи сторонником «духовного» фашизма, он рассматривал расу как состояние духа, а не цвет кожи или форму черепа. Карто, напротив, утверждал, что «необходимо генетическое истолкование расы, полезное и действенное в том случае, если мы хотим ясно и чётко видеть проблему»[374].

Карто, со своей стороны, придерживался образа ультраамериканского патриота, драпируясь при любой возможности в государственный флаг. Это, несомненно, не понравилось бы Йоки, чьи философские размышления не совпадали с мыслями Карто и в ряде других ключевых пунктов. Карто не поддерживал идею Йоки о том, что Россия представляла меньшее зло, чем Соединённые Штаты. Хорошо знавший обоих Кейт Томпсон утверждал: «Йоки имел связи с Советами, однако та группа, что использует сейчас его имя, не хочет и слышать об этом». Действительно, для Карто было бы неудобно, а возможно, даже катастрофично с политической точки зрения признать, что человек, которым он восхищался, занимался шпионажем в интересах чешских коммунистов[375].

В начале 1960‑х годов «Свободное лобби» открыло офис в Вашингтоне и начало развивать связи с Капитолием. Представляя себя в первую очередь как красно–бело–синего консерватора, а не расиста, Карто произвёл благоприятное впечатление на нескольких конгрессменов, получавших от «Свободного лобби» определённые финансовые пожертвования. Организация также занималась определённой исследовательской деятельностью в интересах конгрессменов и оказывала им содействие в написании речей. Большинство из тех, кто поддерживал в Конгрессе «Свободное лобби», как, например, сенатор Стром Термонд (Strom Thurmond), были идеологическими последователями хлопковых рабовладельцев из южной глубинки и категорически возражали против законодательства о гражданских правах.

Предупреждая об опасности «смешения пород» в американских школах, Карто выступал за планы по репатриации, в соответствии с которыми негров следовало отправить обратно в Африку. «Равноправие негров будет обеспечено значительно лучше, если здесь их просто не будет. Таким образом они не смогут нарушить концепцию равноправия», — шутил он. Рассуждения подобного рода заслужили похвалу со стороны Джеймса Истлэнда (James Eastland), влиятельного председателя Комитета Сената по внутренней безопасности: «Карто — настоящий патриот, оказывающий большую услугу всем американцам». Радикально антикоммунистическое «Свободное лобби» нашло поддержку и у ряда отставных генералов и адмиралов, а также небольшой группы состоятельных бизнесменов[376].

Деятельность Карто получила большой импульс во время предвыборной кампании Барри Голдуотера, выдвинувшего свою кандидатуру на президентских выборах 1964 года. Хотя он и потерпел сокрушительное поражение, «Свободное лобби» привлекло к себе большую группу сторонников Голдуотера, распространив среди них свыше 20 миллионов экземпляров печатных изданий, поддерживавших республиканцев. Стратегия Карто заключалась в использовании тех, с кем он установил связи в ходе предвыборной кампании с целью получить влияние среди республиканцев. Прикрываясь консервативными декорациями, он стремился построить «партию внутри партии», с тем чтобы правые расисты могли тайно прийти к власти. Если бы этот подход провалился, сохранялся бы вариант с третьей партией. Карто хотел испробовать различные тактики.

С помощью жены–немки Элизабет Вальтруд (некоторые сотрудники «Свободного лобби» называли её Евой Браун) Карто, преследуя свои политические цели, составил огромный список почтовой рассылки. Некоторые из американских конгрессменов поставили свои подписи под письмами о финансовой помощи. Их в огромных количествах «Свободное лобби» рассылало доверчивым правым. К концу 1960‑х годов сложная сеть политических организаций Карто получала деньги примерно от четверти миллиона человек. Большинство доноров полагало, что перечисляет средства совершенно законным группам консерваторов. Тем временем сам Карто продолжал укреплять связи с неонацистскими и расистскими группировками. Обладающее связями в Конгрессе и среди военизированных группировок, таких как «Минитмены» (Minutemen), «Свободное лобби» служило своего рода мостом между различными секторами американских ультраправых[377].

В конце 1960‑х годов один из недовольных сотрудников «Свободного лобби» наткнулся на досье, в котором хранилась частная переписка Карто с некоторыми политиками. Содержимое показалось невольному осведомителю крайне интересным, и он передал копии документов обозревателю Дрю Пирсону (Drew Pearson). В одном из писем Карто говорил: «Поражение Гитлера было поражением Европы. И Америки. Как мы могли быть столь слепы? Во всем, похоже, виновато международное еврейство. Их пропаганда, ложь и требования ослепили Запад, не позволив ему увидеть то, что делала Германия»[378].

По словам бывшего сотрудника «Свободного лобби» Роберта Бартела (Robert Bartel), Карто неоднократно заявлял в разговорах с коллегами, что Соединённым Штатам нужна правая диктатура. Однако руководитель «Свободного лобби» не признавался в этом публично. Поддержав кандидатуру губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса в качестве кандидата от третьей партии на президентских выборах 1968 года, Карто постарался взять под контроль движение «Молодёжь за Уоллеса», переименованное в Национальный союз молодёжи. Бывшие руководители молодёжной группы поддержки Уоллеса были крайне огорчены, узнав, что истинными закулисными воротилами политических структур Карто были члены подпольной неонацистской организации, известной под именем «Общества Фрэнсиса Паркера Йоки». «Они входят в тайные ячейки, — писал Дрю Пирсон, — где люди знают друг друга исключительно по прозвищам. Они поют старые нацистские песни, собирают нацистские реликвии времён войны и украшают свои сборища свастикой. Они хотят свергнуть демократию в Соединённых Штатах»[379].

Молодёжная группа Уоллеса вскоре развалилась в результате острых внутренних противоречий, а поклонники культа Фрэнсиса Паркера Йоки отправились на поиски новых жертв. В последующие годы Уиллис Карто превратился в одну из самых долговечных фигур в мире американских ультраправых. Под его руководством «Свободное лобби» стало самой большой и лучше всех организованной антисемитской группировкой во всех Соединённых Штатах. Действуя в качестве ведущей «зонтичной организации» белых расистов, она установила тесные отношения с американскими военизированными организациями, а также обладала широкими связями среди правых экстремистов по всему миру.

Политика «Белой силы»

Негативные отзывы, опубликованные в ряде критических статей в ведущих газетах и журналах, убедили руководителей «Свободного лобби» в важности сохранять свои экстремистские предпочтения в тайне. В противном случае их ожидала перспектива окончить свой путь, как Джордж Линкольн Рокуэлл (George Lincoln Rockwell) — маргинализированный самопровозглашенный фюрер Американской нацистской партии. Отвратительный эксгибиционист, Рокуэлл полагал, что единственный способ быть настоящим нацистом — это исповедовать идеологию совершенно открыто. Он нетерпимо относился к скрытым нацистам, опасавшимся носить на рукаве свастику.

Изначально бывший поклонником сенатора Джозефа Маккарти, Рокуэлл счёл, что антикоммунистическая «охота на ведьм» отличалась чрезмерным жеманством. В 1958 году он основал Американскую нацистскую партию, куда привлёк достаточно пафосную группу сторонников, использовавшую шоковые методы для привлечения внимания к своему очевидно непопулярному делу. Штаб–квартира Рокуэлла располагалась в Арлингтоне, штат Вирджиния. Там он вместе с парой десятков штурмовиков, одетых в нацистскую форму, жил в пригородном доме, где был сооружён алтарь с бюстом Гитлера в центре. На стене висело изображение Джорджа Вашингтона и портрет самого Рокуэлла. Печатный станок одну за другой выплёвывал партии антисемитской пропаганды.

Рассказывают о знаковой встрече Рокуэлла с ветераном ультраправого движения в США Роем Франкхаузером (Roy Frankhauser). Последний впервые посетил «Холм ненавистников» (Hatemonger Hill) — так называлась штаб–квартира Американской нацистской партии. Тучный, не вынимающий изо рта сигареты Франкхаузер позвонил, чтобы договориться о встрече для себя и нескольких друзей, однако Рокуэлл, перевязанный после недавней операции на полости рта, с трудом мог говорить. В результате Франкхаузер и его компания, одетая в нацистскую форму и вооружённая до зубов, приехала по ошибочному адресу, откуда их шваброй прогнала пожилая женщина. Когда они наконец добрались до жилища Рокуэлла, их проводили в комнату для ожидания с очень низким потолком. Винтовки они взяли с собой. Один из охранников Рокуэлла, удивлённый видом пришельцев, потянулся за пистолетом, случайно нажал на спусковой крючок и прострелил свои штаны, заодно оцарапав бедро. Через несколько секунд на место прибыл Рокуэлл, чтобы узнать, что здесь происходит. Франкхаузер с компанией немедленно вскочили по стойке «смирно», уткнувшись штыками в потолок, в то время как раненый охранник с ругательствами скакал вокруг на одной ноге.

«Кто вы такие?» — закричал Рокуэлл.

«Мы — нацистские солдаты», — честно ответил Франкхаузер.

«Черта с два, — выкрикнул Рокуэлл. — Вы банда голливудских ряже- ных!»[380]

Это был достойный комментарий для словно сошедшего со страниц комиксов персонажа. Разыгрывая свой политический водевиль, он регулярно выезжал в столицу, где пикетировал Белый дом и оскорблял зевак. Франкхаузер присоединился к Рокуэллу во время одной из акций у памятника Вашингтону, где их забросала объедками группа туристов–евреев из Нью–Йорка. После ещё одного инцидента Рокуэлл с полным основанием пожаловался, что одному из его людей «еврей чуть не откусил ухо»[381].

В 1963 году американский фюрер и несколько его щёлкающих каблуками приспешников отправились в паломничество на могилу сенатора Джозефа Маккарти в штате Висконсин. Там они провели мемориальную службу в день рождения Гитлера. Затем Рокуэлл направился в Чикаго, чтобы выступить там перед членами организации чёрных мусульман Элайджи Мухаммада. Хотя Американская нацистская партия издавала литературу, оскорблявшую «негров», Рокуэлл был тепло встречен чёрными мусульманами, выступавшими в поддержку тех же идей о раздельном существовании рас. Связи между белыми расистами и чёрными мусульманами, в особенности из организации Луиса Фаррахана, поддерживались на нерегулярной основе в течение многих лет.

Рокуэлл также посетил Англию, где укрепил связи с Британским национал–социалистическим движением, возглавлявшимся Колином Джорданом (Colin Jordan). Как и его американский коллега, Джордан был неизлечимым ностальгирующим нацистом, не согласным с мыслью о том, что советский коммунизм представлял для Европы меньшую угрозу, чем западный капитализм. Вместе они создали Всемирный союз национал–социалистов, рассматривавшийся основателями как критически важная дамба, сдерживавшая воды великого жидобольшевистского заговора. Они тоннами посылали расистскую литературу в Западную Германию, развивали связи со своими сторонниками в Южной Америке и на Ближнем Востоке. В начале 1960‑х годов Джордан установил связь с военным атташе Египта в Лондоне, который позже стал одним из экстремистов–заговорщиков, организовавших в 1981 году убийство египетского президента Садата после заключения мирного договора с Израилем[382].

Рокуэлл регулярно общался с неофашистами со всего мира, однако его основной задачей было взбаламутить ситуацию в Соединённых Штатах. «Он пользовался свастикой так же, как “Playboy” — голыми женщинами на обложке», — говорил Рой Франкхаузер. Неудивительно, что организация Рокуэлла привлекала в свои ряды уголовников, малолетних преступников, психопатов и прочих психически неуравновешенных людей, рассматривавших Американскую нацистскую партию в качестве средства продемонстрировать собственную значимость, а также ощутить чувство причастности к какой–то общности, которого у них не было. Зачастую эти неудачники дрейфовали от одной группировки к другой, причём смена сподвижников не имела никакого отношения к политическим воззрениям, а лишь отражала те личностные конфликты, которые были естественной частью неонацистской среды.

Так случилось и с одним из друзей Франкхаузера Дэном Барросом (Dan Burros), издателем бюллетеня Американской нацистской партии «Штурмовик» (Stormtrooper). Баррос покинул группу, так как, по его мнению, Рокуэлл придерживался слишком умеренной позиции. Бывший член Нацистской партии утверждал, что Баррос любил издеваться над собаками, включая и свою собственную, которую звали Gas Chambers (газовые камеры. — Примеч. пёр.). Любопытно, что имя и адрес Барроса, а также Рокуэлла были обнаружены в записной книжке Ли Харви Освальда, человека, обвинённого в убийстве Джона Кеннеди. После этого убийства Баррос носил значок с надписью «Клуб любителей Ли Харви Освальда»[383].

Баррос не только восхищался Освальдом, но и был искренним поклонником книги «Империя» Йоки, которую он называл «библией американских правых». Он снова и снова перечитывал эту книгу, обсуждал её с друзьями. Затем он вступил в Партию национального возрождения (National Renaissance Party, NRP), чей руководитель Джеймс Мадоле опубликовал несколько очерков Йоки. Мадоле оценил убеждённость Барроса и поставил его во главе «элитной» службы безопасности NRP. Однако спустя непродолжительное время они рассорились. Баррос, очевидно, хотел сбросить на коммунистический Китай водородную бомбу, в то время как эта страна начала все больше привлекать Мадоле. Мадоле был горячим сторонником Насера и с похвалой отзывался обо всех антиимпериалистических лидерах, таких как Кастро, Бен Белла, Сукарно и председатель Мао[384].

В то время как Мадоле восхищался левыми революционерами, Баррос привязался к Ку–клукс–клану. Он также стал приверженцем вотанизма (от имени германо–скандинавского бога войны Одина, он же Вотан. — При- меч. пёр.) — якобы восходившей к дохристианским скандинавам религии солнцепоклонников. Баррос, толстый коротышка в очках, обладал неприятной привычкой держать голову склонённой набок и ходить таким образом. Нервничая или находясь в возбуждении, он непроизвольно посмеивался, что также производило странное впечатление на окружающих.

Несмотря на всю эксцентричность Барроса, Рой Франкхаузер любил его. 31 октября 1965 года молодой нацист гостил дома у Франкхаузера, в городе Ридинг, штат Пенсильвания. Именно в этот день в газете «New York Times» появился материал о Барросе, где сообщалось, что он еврей и отмечал бар–мицву. По словам Франкхаузера, занимавшего тогда в Ку–клукс–клане пост «Великого Дракона объединённых кланов Пенсильвании», уничтоженный этой статьёй истеричный Баррос, «как буйнопомешанный», взбежал на второй этаж, разломал несколькими каратистскими ударами кровать Франкхаузера, схватил пистолет и вышиб себе мозги[385].

Баррос скончался от трёх пулевых ран, что достаточно нетипично для самоубийства. Это заставило ФБР предположить, что Франкхаузер, возможно, довершил дело. Пятна крови и следы от пуль сохранялись на стенах и потолке дома ещё 30 лет после случившегося. То, что он так и не озаботился счистить их, свидетельствует о странном образе мыслей Франк- хаузера. Заходившие в его дом люди не могли не обращать внимания на фото линчеваний и зверств в концентрационных лагерях, развешанных на стенах, а также на многочисленные памятные вещи с нацистских времён и расистские украшения. «Все это выглядело, как сцена из фильма «Молчание ягнят», — вспоминал один из посетителей[386].

Успевавший везде куклуксклановец Франкхаузер был, мягко говоря, непростым типом. Кроме Американской нацистской партии и Ку–клукс- клана он состоял членом около 30 различных ультраправых группировок, а также служил тайным информатором ФБР и ATF (Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ — федеральное агентство США, входившее в тот период в структуру Федерального казначейства. — Примеч. пёр.). Однажды ему даже пришлось выполнить некое секретное задание Совета национальной безопасности при президенте Никсоне[387].

Куратор Франкхаузера в ATF описывал своего толстого подопечного как «выдающегося мастера проникновения в закрытые организации и отличного информатора». После того как его несколько раз пытались убить неизвестные стрелки, Франкхаузер начал носить пуленепробиваемый жилет. Участвуя в каких–то арийских учениях, он лишился одного глаза, после чего прозвище «Благородный циклоп», которым члены Ку–клукс–клана традиционно приветствовали своего руководителя, зазвучало обоснованно. Как позднее рассказывал про себя Франкхаузер — эмоционально неуравновешенный человек, увлекавшийся шпионажем, — он был двойным агентом, использовавшим своё положение в государственных структурах для получения доступа к информации о своих ультраправых коллегах, которой располагали ФБР и ATF. Возможно, это звучало убедительно для его неонацистских приятелей, поскольку они продолжали воспринимать Франкхаузера своим, несмотря на широко распространившуюся информацию о том, что он работал на федеральные агентства[388].

Карьера Франкхаузера олицетворяет мрачную среду, в которой разведывательные операции переплетаются с неонацистской деятельностью, а кому на самом деле верны агенты–стукачи, определить крайне затруднительно. Несмотря на то что расистские организации белых, в которые входил Франкхаузер, обитали на политической периферии, осуждая расовых предателей, под контролем которых находилось правительство Соединённых Штатов, они порой охотно принимали участие в тайных операциях американских спецслужб, если считали, что их цели в данном случае совпадают. В этом заключался основной парадокс ультраправых в США: они выступали против правительства страны, в то же время поддерживая тайные операции, проводимые американской разведкой.

Так, например, в 1960‑е годы армейская разведка США начала рассматривать священника Мартина Лютера Кинга как угрозу национальной безопасности, поскольку он осуждал участие США в войне во Вьетнаме. Слежка за Кингом и его сторонниками не знала границ. Армия использовала лазутчиков, перехват каналов связи, аэрофотосъёмку с самолётов–разведчиков У-2. Расквартированная в Бирмингеме, штат Алабама, 20‑я группа сил специального назначения вышла на членов Ку–клукс–клана и поставила им задачу собирать информацию о лицах, принимавших участие в демонстрациях за гражданские права. «В обмен на военную подготовку, проводившуюся на ферме в Куллмане, штат Алабама, члены клана вскоре стали разведывательной сетью 20‑й группы. Информация от них поступала в Пентагон», — сообщила через много лет газета «Commercial Appeal» из Мемфиса[389].

Если бы Джордж Линкольн Рокуэлл был жив в апреле 1968 года, он, несомненно, приветствовал бы убийство Мартина Лютера Кинга. Однако всего за восемь месяцев до этого он погиб от руки рассерженного новобранца, выброшенного из Американской нацистской партии. Тело фюрера было кремировано в ходе языческой церемонии, а пепел хранился у Мэтта Коэла (Matt Koehl), который назвал себя законным наследником трона американских нацистов. Как душеприказчик, которому отошло поместье Рокуэлла, Коэл возглавил организацию, переименованную в Национал–социалистическую партию белых.

Коэл, ранее один из авторов издания «Right» Уиллиса Карто, прежде чем примкнуть к Рокуэллу, был членом ряда ультраправых организаций, включая и NRP. Однако у Коэла отсутствовало порочное очарование нацистского наставника, поэтому ему было сложно удерживать группу как единое целое. Чтобы упрочить свой авторитет, он съездил в Западную Германию и привёз оттуда свои фотографии с несколькими ветеранами Третьего рейха, лично знавшими Гитлера. На одном из них он пожимал руку другу Скорцени — Гансу–Ульриху Руделю. Рядом было помещено изображение Руделя, пожимающего руку самому Адольфу. Тот же сюжет повторялся и на изображениях с другими старыми нацистами рядом с Гитлером — как бы показывая прямую связь между ним и Мэттом Коэлом.

Однако попытки Коэла продемонстрировать, что он принят «старой гвардией» Германии, не произвели большого впечатления на молодых американских нацистов. Отвергая обвинения в гомосексуализме, Коэл безуспешно пытался удержать свою партию от раскола на несколько группировок, каждая из которых претендовала на роль истинной наследницы группы Рокуэлла[390].

В попытке поддержать свою пошатнувшуюся среди американских нацистов репутацию Коэл решил расширить сеть своих международных связей. Самым заметным предприятием в этой области стал его союз с Поулем Риис–Кнудсеном (Povl Riis–Knudsen), молодым и энергичным датским неонацистским лидером. Не испытывая иллюзий относительно перспектив реального возврата нацистов к власти в Европе, Риис–Кнудсен предполагал, что в не отягощённых подобным историческим багажом Соединённых Штатах возрождение национал–социализма более вероятно. Он был очень рад, когда Коэл назначил его генеральным секретарём Всемирного союза

национал–социалистов, трансграничной зонтичной организации, одним из основателей которой в начале 1960‑х годов был Рокуэлл.

Однако Риис–Кнудсен достаточно быстро разочаровался в Коэле и его дутой организации. Особую тревогу у датских неонацистов вызвало решение Коэла основать новую религию — гитлеризм. С целью осуществить этот замысел Коэл с небольшой группой истинных приверженцев уединился в неонацистской коммуне в Нью–Берлине, штат Висконсин. Там они воздавали почести Адольфу как непогрешимому образу, всякое высказывание которого расценивалось как евангельское. Они взяли для себя название «Новый порядок», хотя в их реакционных воззрениях не было ничего нового. Они могли быть привлекательными только для тех, у кого было не все ладно с головой. «В этих кругах меня больше всего потрясло то, насколько редко там попадались нормальные люди», — вспоминал через много лет утративший свои иллюзии Риис–Кнудсен[391].

Надеясь встряхнуть тех, кто испытывал ностальгию по Гитлеру, заставив их по–новому взглянуть на близкие им идеи, Кнудсен написал до некоторой степени провокационный очерк «Национал–социализм: левое движение» — критику правых консерваторов, которых устраивало сложившееся положение вещей. Риис–Кнудсен утверждал, что национал–социализм в основе своей был левым движением, поскольку он противостоял НАТО и доминирующей роли США в Западной Европе и, подобно левым революционерам, «не желал сохранения существующей системы ни целиком, ни в каких–либо её частях». Подобная игра с политическим словарём была для Риис–Кнудсена своего рода маркетинговой стратегией, отражавшей как силу прогрессивных левых движений, которые испытали период расцвета в 1960‑е годы, так и необходимость для неонацистов отойти от их извечной роли игроков, прозябающих на периферии общества. «Мы должны оставить позади все непроработанные правые воззрения и понять, что относимся к левым», — призывал он своих неонацистских последователей[392].

В этом очерке Риис–Кнудсен также хвалил Россию, которую посетил в 1978 году, называя её кавказским бастионом. Он без всяких проблем получил визу, несмотря на то что советские официальные лица прекрасно знали о его связях с нацистами и должны были учитывать весь шум в прессе, поднявшийся, когда датские журналисты узнали о его планах отправиться в Москву. После поездки Риис–Кнудсен заявил: «Расовое чувство русских — главной нации Советского Союза — совершенно очевидно обещает лучшие перспективы для выживания арийской расы, и его не сравнить с теми фантазиями, которыми любят забавляться либеральные и консервативные американские политики. Да, на своей теории коммунизм не поддерживает расовый подход, однако коммунистическая теория и практика — это совершенно разные вещи»[393].

Свидетельства о росте расового чувства в брежневской России произвели большое впечатление и на других западных неонацистов. Новая волна поддержанного на государственном уровне антисемитизма (на этот раз принявшего форму антисионизма) свидетельствовала о том, что руководители страны чувствовали необходимость вспомнить о еврее — традиционном русском «пугале», с тем чтобы оживить падающую поддержку режима. Поворотным пунктом стала «шестидневная война» 1967 года, в ходе которой арабские союзники СССР потерпели унизительное поражение от Израиля. Советская пропаганда ответила продолжительной антисионистской кампанией, вытащившей на свет старые черносотенные мифы о всемирном еврейском заговоре, основной целью которого являлось уничтожение матушки-России. Одной из основных опор антисионистского крестового похода стало политуправление Советской армии[394].

В книгах, выходивших большими тиражами в официальных советских издательствах, антисионистские пропагандисты приводили обширные цитаты из «Протоколов сионских мудрецов», известной антиеврейской фальшивки, созданной в недрах царской охранки. Советские писатели взялись за практически талмудическую дискуссию о том, что для чего является инструментом — сионизм для американского империализма или империализм для сионизма. Обращаясь к этому вопросу, газета «Комсомольская правда», орган советского комсомола, цитировала фрагменты опубликованной в Каире неонацистской брошюры «Америка — колония сионистов» («America — A Zionist Colony»), одним из авторов которой был протеже Геббельса Йоханн фон Леерс. Возмущённый столь вопиющими проявлениями фанатизма, видный итальянский коммунист, сенатор Умберто Террачини, назвал антисемитские высказывания советской прессы «горой глупостей, основанных на тухлых цитатах»[395].

На всем протяжении правления Брежнева советские пропагандисты увеличивали порции расизма, шовинизма, милитаризма и антисемитизма. Невольно подражая своим нацистским предшественникам, некоторые советские авторы добавили к списку заговорщиков, выступающих заодно с мировым еврейством, ещё и масонов. Другие проповедовали своего рода гностический нацизм, выставляя русский народ как подлинных арийцев, расу господ, некогда правивших славной языческой цивилизацией[396].

Наполненная нацистскими обертонами советская антисионистская кампания встречала одобрение ультраправых фанатиков Европы и США, ощущавших расовую близость взглядов со своими русскими собратьями и пренебрегавших былой озабоченностью идеологией коммунизма. Поль Риис–Кнудсен и другие неонацистские ревизионисты прекрасно отдавали себе отчёт в том, что чистый, универсальный и всеобъемлющий коммунизм существовал только в умах марксистских мыслителей. В реальности коммунизм менял обличие в зависимости от страны. Советский Союз пользовался своим вариантом коммунизма, Китай и Куба — другими вариантами, отвечавшими их национальным интересам. Поскольку национальные интересы в конечном итоге одерживали верх над идеологией, некоторые неофашистские стратеги стремились найти союзников в коммунистическом мире.

Китайский вариант

Уроженец Брюсселя Жан–Франсуа Тириар (Jean–Frangois Thiriart) никогда не встречался с Фрэнсисом Паркером Йоки и не читал «Империю», хотя и разделял многие мысли, высказанные в книге. Как и Йоки, он полагал, что американская оккупация Европы представляет большую опасность, нежели советская угроза, хотя бы потому, что воздействие США не было столь гнетущим и его сложнее было заметить. Как Йоки, так и Тириар были одержимы идеей единой Европы как третьей силы, способной бросить вызов гегемонии двух сверхдержав эпохи «холодной войны».

В политическом плане Тириар и Йоки мыслили во многом одинаково, но были очень разными людьми. Йоки вёл богемный образ жизни, а Тири- ар был рафинированный буржуа, примерный семьянин и преуспевающий бизнесмен. У него, правда, тоже были свои причуды. Помимо жены и детей, в доме Тириара одновременно жило до 20 кошек, и помещение имело специфический запах. Эксцентричный кошатник был одним из наиболее необычных теоретиков, вышедших из западноевропейского неофашистского подполья 1960‑х годов. Его путь воинствующего активиста–политика показывает, насколько далеко зашли некоторые правые экстремисты в попытках преодолеть изоляцию и достичь своих целей.

Вначале Тириар не был фашистом. Темноволосый человек среднего роста, хорошо развитый физически и способный сойтись со своими противниками врукопашную, он начал свою политическую карьеру в старшей школе, вступив в ряды левой молодёжной организации «Молодые социалистические гвардейцы». Его последующий идеологический разворот во многом вызван тем, что мать решила развестись с отцом и вышла замуж за немецкого еврея, который принялся обучать своего приёмного сына идишу. Разъярённый и озлобленный таким изменением в семейной жизни, Тириар восстал и в 1939 году, в возрасте 17 лет, присоединился к ультраправому Национальному легиону. Он стал также членом пронацистской валлонской организации «Ассоциация друзей германского рейха». Его любимым занятием были затяжные прыжки с парашютом. Он впервые попробовал себя в этом спорте в годы войны, тренируясь в одном из подчинённых Скорцени подразделений коммандос[397].

После краха Третьего рейха Тириар провёл три года в тюрьме за сотрудничество с нацистами. Выйдя на свободу, он организовал сеть оптометрических магазинов в нескольких странах Европы. Его авторитет в этой области был столь высок, что он возглавил Европейскую федерацию оптометристов. В ходе деловых поездок он встречался с ведущими представителями неофашистов, включая и Скорцени — к нему он часто ездил в Испанию.

Тириар старался не высказывать своих политических взглядов до начала 1960‑х годов. Тогда Бельгия предоставила независимость Конго. Это решение вызвало значительное неудовольствие среди бельгийских поселенцев, почувствовавших, что правительство страны предало их, — во многом повторилась ситуация с французскими «черноногими» колонистами в Алжире. Обращаясь к тем, кто скорбел об утрате Конго, Тириар попытался оживить движение, которое бы заставило Брюссель вернуть себе африканскую колонию. В то же самое время он сформировал бельгийскую группу в поддержку французской Секретной вооружённой организации (OAS), которая вела ожесточённую борьбу с алжирскими повстанцами и правительством де Голля в Париже.

Когда от французских ультрас отвернулся успех, Тириар попытался увлечь руководство OAS идеей единой Европы. «Это было очень нелегко, — вспоминал он. — Большинство этих людей не могло выйти за рамки старых французских националистических концепций». По мнению Тириара, потеря Конго не была внутренним делом Бельгии, точно так же как утрата Алжира должна была беспокоить не только Францию. Это были общеевропейские проблемы, которые должны были решаться в масштабах континента. Однако правые экстремисты, выступавшие против деколонизации, зачастую не рассуждали в общеевропейских категориях. По мнению Тириара, именно в этом заключалась роковая ошибка, не дававшая им возможности выступать с успешными предложениями в политической и военной областях[398].

После войны в Алжире Тириар решил создать организацию «Молодая Европа» («Jeune Europe»), которая должна была действовать по всему континенту. Точно такое же название было у эсэсовского журнала для студенческой молодёжи, выходившего в Берлине во время Второй мировой войны. Создание новой группы было ознаменовано написанием Тириаром «Манифеста европейской нации», начинавшегося лозунгом «Ни Москва, ни Вашингтон». Призывая к созданию единого европейского отечества со своим собственным ядерным арсеналом, он выступал за замену «болтливого и коррумпированного парламентаризма» динамичной правящей элитой, разрешающей частное предпринимательство только в тех случаях, когда оно «носит гражданский характер, упорядочено и контролируемо народом». Обещая обратить вспять «предательство Ялты», он осуждал Общий рынок и легалистскую Европу Страсбурга[399].

Благодаря неустанным организаторским усилиям Тириара отделения «Молодой Европы» быстро возникли в 13 странах (в основном сосредотачиваясь в Бельгии, Испании, Италии и Франции). Его импровизированное выступление начала 1960‑х годов полно напыщенности:

США и Советская Россия терпят незрелую, слабую Европу. Мы же хотим настоящей, сильной Европы… Мы обращаемся к людям, готовым умереть за такую Европу. Из Европы пушек и воли возникнет Европа прекрасных замыслов и салонов. Европе надо в сто раз больше солдат, чем юристов, в сто раз больше лидеров, чем реформаторов. Европа станет Четвёртым рейхом, протянувшимся от Бреста (французский порт. — Примеч. пёр.) до Бухареста. Наша партия — это последний шанс для Европы![400]

В 1964 году Тириар опубликовал своё важнейшее политическое заявление — книгу «Европа — империя 400 миллионов людей» («Europe — An Empire of 400 Million Men»). За свой счёт он перевёл его на несколько языков. Самые острые шипы публикации были нацелены на ряд близких для неофашистов целей. Президент Франклин Делано Рузвельт осуждался как дряхлый и извращённый мегаломан, «демократия болтунов» рассматривалась как ширма для плутократии, американцы были названы «молодыми самоуверенными варварами» и «самозванцами от культуры», превратившими Западную Европу в свою колонию. Представляя себя антагонистами, Соединённые Штаты и Советский Союз занимались «игрой во взаимные алиби», для того чтобы сохранить Европу в разделённом и угнетённом состоянии. Вашингтон ссылался на советскую угрозу, чтобы сохранить блок НАТО, а Москва утверждала, что ей необходимо оградить Восточный блок от американского империализма[401].

В исполненных снисходительного превосходства фрагментах Тириар писал о Европе как обладательнице «монополии на креативность», её культурном превосходстве и уникальной задаче принести остальному миру «мораль». «В поезде истории, — утверждал он, — Европа представляет собой ту силу, которая движет локомотив, а чёрные расы — это не более чем вагоны в составе». Вступавшие в смешанные браки назывались «отбросами обеих рас» — белой и черной[402].

В то же самое время Тириар с негодованием отвергал обвинения в фашизме. Проницательный стратег понимал, что ему следует отойти от ностальгических воспоминаний об эпохе до Второй мировой войны и приспособиться к политическим и общественным реалиям 1960‑х годов — десятилетию, когда на подъёме находились представители новых левых и революционеры из стран третьего мира. Считая национал–социализм «устаревшим», он насмехался над теми, кто щеголял свастикой на рукаве, называя их «жителями прошлого» и «нелепыми карикатурами». Вместо этого Тириар предлагал занять позицию за пределами обычного политического спектра: «Мы считаем себя в авангарде центра… Линейное представление о политическом мире, протянувшемся от ультралевых до ультраправых, является совершенно устаревшим»[403].

Однако попытки Тириара дистанцироваться от фашистского прошлого имели лишь частичный успех. «Молодая Европа» (Jeune Europe) возникла как крайне правая структура, и память об этом сохранялась, несмотря на все усилия Тириара насадить звучащую по–новому политическую философию — «коммунитарианизм», позволявший преодолеть различия между левыми и правыми. Дружеские связи с хорошо известными нацистами, такими как бывший ас Ганс–Ульрих Рудель, освещались в еженедельном журнале «Jeune Europe». В его заголовке присутствовал кельтский крест, символ с совершенно очевидной фашистской коннотацией. Это привлекало к движению Тири- ара воинствующих молодых представителей ультраправых. Многие из них были людьми с эмоциональными отклонениями, нуждавшимися в «образе отца». В какой–то момент Тириар даже вынужден был заявить: «“Молодая Европа” — это политическая организация, а не психиатрическая больни- ца»[404]. Лидер «Молодой Европы» мыслил масштабно: «Народы общаются между собой исключительно на языке силы. Сила заключается в размере». Утверждая, что страны в своей жизни «руководствуются интересами и конкретными фактами, а не идеологией», он характеризовал коммунизм как проявление панроссийской политики, скрывавшей традиционные империалистические притязания Кремля. «С 1935 года, — уверял он, — Москва стала намного более русской, нежели коммунистической». Тириар был убеждён в том, что «инстинкт самосохранения в своё время перевесит все идеологические соображения, и Россия вынуждена будет обратиться к европейцам, чтобы спастись от жёлтой крови». Анализируя причины раскола между Китаем и СССР, Тириар предрекал неизбежность нового сближения между Европой и Россией. «Европа вернётся к политике Бисмарка, установившей связи между Берлином и Петроградом, — предсказывал он. — Когда это случится, расовые границы Европы совпадут с её политическими границами»[405].

Тириар мечтал о могучем союзе белой нации, который протянется от французского Бреста до Владивостока. «Советский Союз — неотъемлемая часть нашей территориальной концепции, — утверждал он. — Это — евразийская Европа, Великая Европа, новая Римская империя.» Чтобы подобная идея смогла реализоваться, Советскому Союзу следовало отказаться от своих империалистических устремлений и перестать доминировать над Восточной Европой. Исходя из этой предпосылки, Тириар призывал европейских революционеров «использовать внутренние противоречия коммунистического мира, дифференцированно подойдя к каждой из разновидностей этого коммунизма». В особенности он призывал к тактическому союзу с красным Китаем, чтобы Советский Союз вынужден был уделять больше внимания своему южному флангу, ослабив нажим на Восточную Европу. «В краткосрочной перспективе, — рассуждал Тириар, — мы должны рассчитывать на антирусское давление со стороны Китая. В долгосрочной перспективе мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы помочь русским сдержать азиатский потоп. Мы должны ослабить Россию, не захватывая её». В будущем, добавлял он, Россия вольётся в состав «огромной Европы»[406].

У Тириара был также план по изгнанию американцев из Западной Европы. Он заключался в поддержке латиноамериканских революционеров и сторонников «власти чёрных», что заставило бы Вашингтон заниматься ситуацией у себя дома. «Латинская Америка, как и Европа, должна сражаться против американского империализма. У нас общий враг, и это заставляет нас искать союзников», — утверждал он[407].

Подобные рекомендации никак нельзя было отнести к обычным фашистским рассуждениям. Его очевидный сдвиг влево оттолкнул некоторых членов «Молодой Европы». Чтобы побороть смятение в её рядах, Тириар организовал в ряде стран Западной Европы тренировочные лагеря для «политических солдат». После внутренней перетряски его организация была преобразована в соответствии с принципами ленинизма, став партией революционного авангарда Европы. Примерно в это же время с обложки журнала «Молодая Европа» («Jeune Europe») исчез кельтский крест. Признавая, что протестовать против независимости Алжира и Конго было ошибкой, Тириар начал издание нового ежемесячника «Европейская нация» («La Nation Еигорёеппе»), отражавшего как его радикальный антиамериканизм, так и последовательный переход к идеям «национального коммунизма»[408].

Тириара очень интересовала ситуация в Румынии. Эта страна с момента прихода к власти в 1965 году Николае Чаушеску представлялась одним из немногих ярких пятен мрачного пейзажа Восточной Европы. В отличие от тяжёлого бюрократического стиля его предшественника, Чаушеску демонстрировал признаки свежего подхода к руководству страной. Он ослабил меры внутреннего контроля и повёл свою страну к независимой внешней политике. В разгар китайско–советской напряжённости он делал дружественные жесты в сторону Китая. Однако некоторые неприятные черты фашистского прошлого Румынии продолжали бросать тень на политическую культуру страны. Это стало ясным после того, как Чаушеску начал популяризировать радикальную форму румынского шовинизма, восходившую к 1920–1930‑м годам. Похоже, что массовый послевоенный приём в ряды румынской тайной полиции ветеранов фашистской «Железной гвардии» оказал своё влияние на развитие национал–коммунизма в годы Чаушеску[409].

Летом 1966 года Жан Тириар побывал в Румынии, где познакомился с Чаушеску. Они восприняли друг друга как родственные души, и Чаушеску согласился написать статью для «Европейской нации». Он также организовал встречу Тириара с министром иностранных дел Китая Чжоу Эньлаем, которая состоялась в Бухаресте.

«Сначала, — вспоминал Тириар, — мой разговор с Чжоу Эньлаем свёлся к обмену занимательными историями и воспоминаниями. На этом этапе все шло хорошо. Чжоу Эньлай интересовался моими исследованиями каллиграфии, я — его пребыванием во Франции, прекрасным временем его молодости. Затем мы заговорили о народных армиях — эта тема интересовала нас обоих. Когда разговор коснулся конкретики, стало хуже. Мне пришлось выслушать настоящую лекцию по учению марксизма–ленинизма. Затем Чжоу перечислил ряд серьёзных психологических ошибок, допущенных руководством Советского Союза».

Тириар пытался убедить Чжоу Эньлая в том, что Европа может оказаться важным союзником во всемирной борьбе антиамериканских сил, однако ему не удалось добиться существенного успеха. Затем он попросил у китайского министра иностранных дел финансовой помощи, с тем чтобы он мог организовать в Европе революционную армию, которая могла бы начать прямые действия против американцев. Подобный элитный военный аппарат также нуждался в базе за пределами Европы, и Тириар полагал, что Китай сможет предоставить убежище его мятежникам. Не слишком впечатленный Чжоу посоветовал Тириару связаться с китайской секретной службой, однако ни к каким результатам это не привело[410].

Для Тириара маоистский Китай был в лучшем случае тактическим союзником, а не политической или идеологической моделью, которую следовало воспроизвести. В этом смысле его попытки установить связь с Пекином встретили положительный отклик у ряда западногерманских неонацистов, включая и издателей «Nation Europa», выступивших в 1967 году за про- китайскую внешнюю политику: «Мы, немцы, не видим никаких причин, по которым нам следует выступать против Китая. Действительно, с чисто биологической точки зрения старый лозунг о “жёлтой угрозе” имеет определённый смысл для Европы. Однако сегодня у нас есть более насущные задачи. Сегодня мы отделены от Китая колоссальными просторами Советской империи, и нам нет никакого смысла подчиняться Советам, утверждающим, что мы лишены свободы волеизъявления, и конфликтовать с Мао»[411].

Примечательно, что даже генерал Рейнхард Гелен согласился с сутью предложения Тириара. «На мой взгляд, — писал Гелен в мемуарах, — нам крайне важно было забросить в Пекин пробный шар с тем, чтобы обеспечить разрядку в российском тылу. Если мы хотели усилить наши переговорные позиции в отношениях с русскими, нам следовало договариваться с нашими потенциальными противниками»[412].

Одним из ближайших западногерманских союзников Тириара был Адольф фон Тадден (Adolf von Thadden), ветеран правых экстремистов, также мечтавший о неприсоединившемся европейском союзе. Моложавый вид принёс ему прозвище «Буби». В 1950‑х и начале 1960‑х годов он возглавлял Германскую имперскую партию (DRP) — фактическую преемницу Социалистической имперской партии Ремера. Это были тяжёлые годы для махровых нацистов фатерланда. За немногими исключениями они сохраняли молчание и инкогнито, предпочитая группироваться в тайных обществах и на встречах ветеранов, где демонстрировались преступные регалии, звучали нездоровые воспоминания, происходили бесконечные ссоры. Западногерманское законодательство недвусмысленно запрещало какое–либо возрождение нацистских программ, практически не оставляя им свободы манёвра. Это послужило одной из главных причин того, чтобы нереформируемые наци вроде Ремера предпочли в послевоенный период длительное пребывание за границей.

Ультраправые Западной Германии продолжали находиться на мелководье до тех пор, пока на волне экономической рецессии середины 1960‑х годов фон Тадден не организовал Национал–демократическую партию Германии (Nationaldemokratische Partei Deutschlands, NPD). Национал–демократы привлекли к себе тех избирателей, которые продолжали оставаться неисправимыми неонацистами, и недовольных консерваторов, разделявших протест Буби против НАТО, гастарбайтеров, ползучей американизации немецкой культуры и расцвета студенческого движения новых левых[413].

Восстав против общества, позволившего стольким бывшим нацистам получить влиятельные позиции в правительстве и деловых кругах, многие западногерманские студенты требовали старшее поколение к ответу за его добровольное молчание и нежелание признать правду об эпохе Гитлера[414]. Левую молодёжь в особенности возмущало то, что руководители NPD возлагали венки на могилы нацистских военных преступников. Возглавлявшаяся Буби фактически фашистская партия требовала немедленного вывода всех иностранных войск со «священной германской земли», возврата утраченных восточных территорий и признания ложью утверждений о том, что Вторая мировая война была развязана Гитлером. Повторяя призывы Тириара к китайско–европейскому союзу, фон Тадден призывал направить в Пекин лучшего немецкого посла[415].

В середине 1960‑х годов Национал–демократической партии Германии удалось провести своих представителей в большинство земельных парламентов страны. Однако по мере улучшения экономической ситуации её популярность пошла на спад, и партии Буби не удалось преодолеть пятипроцентный барьер на общенациональных выборах 1969 года и получить места в Бундестаге. После этой неудачи национал–демократы выдохлись и откатились на периферию политической сцены.

Флирт с левыми

Пока Буби фон Тадден поднимал шум в Западной Германии, Жан Ти- риар продолжал развивать свои радикальные геополитические идеи. К ним с интересом отнеслись несколько видных фашистских деятелей. В их числе был и генерал Хуан Перон, вынужденный спешно покинуть Аргентину после произошедшего в сентябре 1955 года военного переворота. Скорцени помог президенту–изгнаннику с комфортом обосноваться в Мадриде. Он познакомил Перона с Тириаром, и между ними завязалось тесное сотрудничество. Перон дал несколько интервью «La Nation Еигорёеппе», в которых высоко оценил политическую тактику и цели Тириара[416].

Перон выступал за единство третьего мира и поддерживал движение неприсоединения. Он рассматривал борьбу за освобождение Латинской Америки от гнёта американского империализма как неразрывно связанную со стремлением Тириара изгнать Соединённые Штаты из Европы. Тириар предсказывал, что единая Европа однажды станет сестрой единой Латинской Америки — об этом же говорил и Перон. Оба они высказывали поддержку Фиделю Кастро и кубинской революции, относились как к знаменитости к Че Геваре, рождённому в Аргентине легендарному партизану[417].

В своей автобиографии «Перон как он есть» аргентинский генерал утверждал, что самой важной для Латинской Америки проблемой был не Советский Союз, а экономическое, политическое и культурное доминирование со стороны американского гиганта. Перон предупреждал, что, если североамериканцы не изменят своего империалистического поведения, жители Латинской Америки могут вскоре в многократно увеличенном масштабе повторить драматическое противостояние Кубы и США. Обращаясь к леворадикальной аргентинской молодёжи, очарованной революцией, Перон в снятом на киноплёнку интервью назвал неспокойные 1960‑е годы «часом народов» и процитировал Мао Цзэдуна[418].

Под влиянием Тириара Перон призвал своих сторонников взяться за оружие, чтобы свергнуть военную хунту, находившуюся у власти в Аргентине. Многие из тех, кто готовился сражаться во имя Перона, и не подозревали, что изгнанный аргентинский генерал активно обхаживал европейских неонацистов. Среди ближнего круга Перона в Мадриде можно было встретить несколько убеждённых фашистов, таких, например, как Мила Богетич (Mila Bogetich), ветеран хорватских усташей, возглавлявший охрану резиденции Перона[419].

Странное объединение ультралевых и ультраправых в окружении Перона можно хорошо проследить на примере неофашистской военизированной организации сектантского типа Tacuara («Копьё»), у которой были давние связи с аргентинскими спецслужбами. Когда в 1960 году израильскими агентами был захвачен Адольф Эйхман, члены Tacuara начали мстить, бросая бомбы в синагоги, обстреливая из автоматов дома и офисы, принадлежавшие евреям, расписывая здания Буэнос–Айреса лозунгами «Евреев — в газовые камеры!» и прочими дикими граффити. Через два года после казни Эйхмана они снова напомнили о себе, похищая студентов–евреев и вырезая им на теле свастики. Однако аргентинская полиция не торопилась призывать этих гангстеров–расистов к ответу[420].

В середине 1960‑х годов новым командиром Tacuara стал Джо Бакстер (Joe Baxter) по прозвищу Хосе, загадочный аргентинец югославского происхождения. Вдохновлённый революционным зарядом Фиделя Кастро, Бакстер резко сменил влево курс своей неофашистской организации. Такая смена политических взглядов шла во многом параллельно с изменением взглядов Жана Тириара, который, как представлялось, в это же время тоже начал дрейфовать влево. Их объединяло и другое — примечательно, что оба они были связаны с находившимся в Испании Хуаном Пероном[421].

С личного одобрения находившегося в изгнании генерала Бакстер начал реорганизовывать Tacuara в первую в Аргентине военную организацию для ведения боевых действий в городе. Несколько такуаристов, включая и самого Бакстера, посетили Гавану, где прошли курс военной подготовки. По данным ФБР и Государственного департамента, в 1965 году Бакстер также посетил коммунистический Китай. По возвращении в Латинскую Америку он слил ядро Tacuara с различными группировками революционеров, сформировав «Монтонерос» — объединение молодых националистов, начавших вооружённую борьбу и подготовивших фантастическое возвращение Перона домой 20 июня 1973 года[422].

Непримиримые противоречия в рамках популистской коалиции Перона, объединявшей левых и правых боевиков, ярчайшим образом проявились в тот момент, когда будущий спаситель Аргентины сошёл с борта своего самолёта в аэропорту Буэнос–Айреса Эзейза. Банды неофашистских преступников, организованные одним из главных советников Перона, открыли огонь из автоматического оружия по толпе «монтонерос», собравшихся, чтобы приветствовать своего героя. Полагая, что страна находится на пороге социальной революции, и считая себя её основной движущей силой, «монтонерос» попытались занять принадлежавшее им «по праву» место прямо рядом с трибуной. Оттуда Перон должен был обратиться к народу, собравшемуся на крупнейший митинг в истории Аргентины. В конце концов, сам Перон в своё время прославлял «славную молодёжь», продолжавшую его дело тогда, когда сам он находился в изгнании. Эти иллюзии были развеяны в ходе последовавшей кровавой бани, всего за несколько минут унёсшей жизни свыше 200 человек[423].

Перон, воспользовавшись «монтонерос» как боевой силой для политического возвращения, внезапно прекратил все разговоры о «социалистическом отечестве». Вскоре последовал ещё один военный переворот, погрузивший Аргентину в семилетний период ужаса. Под предлогом угрозы со стороны уже разгромленного движения левых партизан военные руководители Аргентины вели грязную войну против безоружных мужчин, женщин и детей. За это время бесследно исчезло от 10 до 30 тысяч человек. Помощь аргентинской хунте оказывал ряд европейских неофашистов, специализировавшихся на пытках и убийствах[424].

Жан Тириар подчёркивал, что «роман» с левыми является лишь частью общего геополитического плана, нацеленного на ослабление Соединённых Штатов. Когда американские войска завязли в Юго–Восточной Азии, бельгийский экстремист приветствовал усилия Хо Ши Мина, мечтая о развязывании в Западной Европе вооружённого конфликта по образцу вьетнамского. Он должен был быть нацелен против поддерживавших США правительств. По мнению Тириара, Европа должна была стать ключевым полем боя. Если бы Соединённые Штаты потерпели поражение во Вьетнаме или другой стране третьего мира, это не оказало бы большого воздействия на общее положение вещей. Однако, если бы североамериканцы были разгромлены в Европе, утверждал он, последствия были бы колоссальными[425].

В 1968 году Тириар посетил ряд арабских стран в попытке заручиться поддержкой своей идеи «Европейской бригады». Он рассматривал её как зародыш будущей диверсионной армии, которая будет противостоять на континенте американским «оккупационным силам». Он пытался убедить своих арабских хозяев в том, что им будет выгодно вовлечение Соединённых Штатов в войну «вслепую», когда в Европе им придётся столкнуться с «террористами невидимыми и вездесущими»[426].

Именно с такими мыслями Тириар и прибыл в Ирак, где его тепло встретили официальные представители правящей партии «Баас». Осудив на устроенной в Багдаде пресс–конференции «сионистско–американский сговор на Ближнем Востоке», он провёл встречи с быстро набирающим влияние в стране полковником Саддамом Хусейном. Иракские руководители все обратились в слух, когда Тириар знакомил их со своим планом создания европейской вооружённой силы, способной оказать им помощь в борьбе с Израилем. Молодые новобранцы Тириара должны были не только помочь делу арабов, но и набраться боевого опыта — он пригодился бы им по возвращении в Европу для нанесения ударов по американцам. По словам Тириара, подобные предложения были с энтузиазмом встречены иракцами, однако отклонены Советским Союзом. Ирак вынужден был подчиниться, поскольку сильно зависел от советской военной помощи[427].

После победы Израиля в Шестидневной войне лагеря палестинских беженцев погрузились в атмосферу отчаяния. Лишённые родины и находящиеся перед лицом неумолимого врага, палестинские лидеры понимали, что им не следует отказываться от помощи, сколь бы непривлекательны ни были те, кто её предлагал. К арабским революционерам постоянно обращались их нацистские «поклонники». Опуская различия между евреями и сионистами как «тонкости для интеллигентов», Тириар установил тесные связи с Жоржем Ха- башем (George Habbash), главой Народного фронта освобождения Палестины, угнавшего несколько пассажирских самолётов и принимавшего участие в ряде других актов международного терроризма и диверсиях[428]. По словам секретаря Тириара Люка Мишеля (Luc Michel), «Хабаш давал деньги на издание “Европейской нации”, а Тириар поддерживал его в журнальных публикациях»[429]^, [430].

Проживая в Дамаске, Отто–Эрнст Ремер контактировал с руководителем Организации освобождения Палестины Ясиром Арафатом. «Естественно, я хорошо знаю господина Арафата, — уверял он. — Я встречался с ним много раз. Мы ели у него в штаб–квартире. Я знал всех его людей. Им очень много было от нас нужно». Для Ремера другом был любой враг Израиля, особенно если из этого можно было извлечь выгоду. Он утверждал, что ему удалось устроить несколько сделок между западногерманскими компаниями и ООП. Однако Ремер отрицал то, что поставлял ООП оружие. «Для меня это было невозможно, — говорил он. — Арафат получает все, что ему нужно, из СССР. Немецкому торговцу оружием тут делать нечего»[431].

Тириар продолжал рассматривать борьбу палестинцев в качестве трамплина для осуществления своей мечты об общеевропейской революции. Однако, обратившись за финансовой и материальной поддержкой к китайцам и нескольким арабским странам, он не получил практически никаких результатов. Отто Скорцени объяснил удручённому Тириару, что план создания партизанской армии, прекрасный сам по себе, никогда не сработает. Не желая прослыть великим теоретиком, на которого не обращал внимания никто из сильных мира сего, Тириар решил временно отойти от политической деятельности. В 1970‑е годы он пропал из вида, дав лишь несколько интервью, в которых продолжал продвигать свои антиамериканские идеи. «Вся Европа, от Стокгольма до Неаполя, должна в течение 48 часов узнавать об убийстве очередного американца, — заявил Тириар в интервью французскому журналисту. — Единство Европы наступит только тогда, когда во всех её концах погибнет от 200 до 300 американских оккупантов. Их гибель докажет, что обратного пути нет»[432].

Некоторые из учеников Тириара приняли его слова близко к сердцу. Ренато Курчио (Renato Curcio), член Giovane Europa («Молодая Европа»), итальянского подразделения Jeune Europe, стал одним из руководителей «Красных бригад», группы левых террористов, похищавших и убивавших людей в Италии в 1970‑е и начале 1980‑х годов. Ещё один протеже Тириара, Клаудио Мутти (Claudio Mutti), после захвата власти в Триполи полковником Муамаром Каддафи основал Общество итальянско–ливийской дружбы. Помимо публикации на итальянском языке «Протоколов сионских мудрецов» и «Зелёной книги» Каддафи, Мутти также основал организацию, названную «Народная борьба» (Lotta di Popolo). По–итальянски её аббревиатура PLO имела одинаковый вид с аббревиатурой Организации освобождения Палестины, указывая на симпатии её основателя. Имя было выбрано исходя из того, что оно не несёт никаких явных указаний на правый или фашистский характер организации. Это облегчало привлечение в её ряды левых студентов. Позднее Мутти сотрудничал с прокитайской студенческой группой, что послужило основой для странной итальянской политической мутации, известной под именем национал–маоизма. Под воздействием политической аналитики Тириара небольшая группа итальянских политических активистов взяла на вооружение совершенно невероятную подборку героев — Гитлера, Мао, Каддафи и Перона — и выступала под лозунгами: «Да здравствует фашистская диктатура пролетариата!» и «Гитлер и Мао едины в борьбе!»[433]

Какая–либо возможность создания стратегического союза с Китаем была ликвидирована после того, как председатель Мао принял президента США Ричарда Никсона. Сближение Китая и США, начавшееся вскоре после временного ухода Тириара в тень, укрепило его веру в то, что сама судьба предписала Европе и Советскому Союзу стать равными геополитическими партнёрами. Тириара особенно обрадовал интерес, проявленный советскими официальными лицами к его работам. Они были переведены на русский язык офицером Советской армии. После распада СССР его идеи вызовут большой интерес у нового поколения «национал–большевиков», возникших в неспокойной внутриполитической атмосфере России.

Сумерки идолов

В 1960‑е годы Отто Скорцени был очень занятым человеком. Он занимался целым рядом бизнес–проектов, включая получение электричества с помощью ветряков. Однако основным источником доходов для него являлась торговля оружием. Являясь одним из крупнейших брокеров режима Салазара в Португалии, Скорцени работал с целым рядом занимавшихся этим доходным делом фирм, включая и располагавшуюся в штате Вирджиния компанию «Интерармс» (Interarms). Ею руководил бывший сотрудник ЦРУ Сэм Камминс (Sam Cummings). Скорцени также помог учредить в Бонне фирму «Мерекс» (Merex), тесно связанную с немецкой разведкой BND, которую до 1968 года возглавлял Гелен. С помощью «Мерекс» BND направляла излишки оружия на Ближний Восток и в другие горячие точки третьего мира, даже невзирая на то что подобные действия были запрещены в соответствии с международными договорами, подписанными правительством Западной Германии[434].

Партнёром Скорцени по запуску «Мерекс» был бывший офицер вермахта Герхард Мертенс (Gerhard Mertens). В начале 1950‑х годов, до того как возглавить «Мерекс», он служил военным советником у Насера в Египте. Из своего офиса в Бонне он управлял всемирной сетью агентов и торговцев оружием. Основной контактом Мертенса в Боливии был Клаус Барбье, прославившийся своей жестокостью гауптштурмфюрер SS. Его деяния в годы войны принесли ему прозвище «Лионский мясник». Он был заочно приговорён французским судом к смертной казни за военные преступления — это было отлично известно «Организации Гелена» и армейской контрразведке США, взявшим Барбье на службу как антикоммунистического шпиона. После неоднократных требований об экстрадиции, поступивших от французской стороны, американские официальные лица закрыли глаза на побег Барбье в Латинскую Америку, предпринятый в 1951 году по «крысиной тропе» Ватикана. Вскоре он стал привычной фигурой в столице Боливии Ла–Пасе, где служил советником по безопасности у ряда сменявших друг друга военных режимов. Все это время он продолжал снабжать ЦРУ конфиденциальной информацией[435].

Послевоенная карьера Барбье демонстрировала, каким образом методы работы и идеология нацизма с помощью американской разведки экспортировались в Латинскую Америку. Он распространял фашистское учение среди ведущих представителей боливийских военных, являвшихся также членами тайной неофашистской ложи «Туле» (Thule). Лионский мясник проводил заседания ложи при свечах, рассуждая о принципах национал–социализма под огромной свастикой. Но он не был просто «стариком, с тоской вспоминающим о Третьем рейхе». Эрнесто Мила Родригес (Ernesto Mila Rodriguez), испанский неофашист, пересекавшийся с Барбье в Боливии, вспоминал: «Он был очень трезвомыслящий человек, понимавший, что рейх проиграл войну, что привело к гибели лежавшие в его основе идеи. Барбье пытался по–новому сформулировать и оживить эти идеи»[436].

Участие Барбье в торговле оружием неминуемо вело его к встрече с Отто Скорцени, с которым он виделся несколько раз во время своих деловых поездок в Испанию. Под вымышленным именем Мясник по крайней мере пять раз посещал с коммерческими целями США в конце 1960‑х — начале 1970‑х годов. Иногда он даже давал интервью журналистам, находясь в безопасности в Ла–Пасе. Военный преступник Барбье рассказал одному из французских журналистов, что работал на Гелена. Он также назвал Отто Скорцени руководителем «Паука» (Die Spinne) — международной сети взаимопомощи неонацистов[437].

Скорцени не ограничивался торговлей оружием. Он учил людей умело применять его в своих целях. Для этого он основал компанию «Паладин груп» (Paladin Group). По мнению Скорцени, она должна была стать «международным директоратом действующих в стратегических масштабах ударных частей, стирающих границу между военными операциями, проводимыми военнослужащими, и политической войной, которую ведут гражданские агенты». Штаб–квартира нового предприятия располагалась на побережье Средиземного моря близ испанского Аликанте. Основным видом деятельности стала боевая подготовка людей, зарабатывающих себе на жизнь убийством других людей[438].

Советское информационное агентство ТАСС обвиняло «Паладин групп» в том, что та в 1960‑е годы готовила подразделения американских «зелёных беретов» к проведению специальных операций на территории Вьетнама. Это представляется маловероятным, так как к тому времени методы Скорцени представлялись довольно устаревшими. По крайней мере, именно это установил американский наёмник по имени Энтони Герберт (Anthony Herbert), посетивший базу «Паладин груп» в горах Страны басков. По словам Герберта, «Скорцени и небольшая группа бывших немецких военных создала компанию с целью вооружения и подготовки групп боевиков». После нескольких поездок в школу коммандос Скорцени Герберт пришёл к выводу: «демонстрируемые техники были качественными, хотя и устаревшими». Новинкой для Герберта стало лишь «тонкое искусство поджога. Не так легко, например, сжечь крупную фабрику»[439].

Непосредственным руководителем «Паладин груп» был доктор Герхард Хармут фон Шуберт (Gerhard Harmut von Schubert), ранее работавший в Министерстве пропаганды Геббельса, а в послевоенные годы обучавший службы безопасности Аргентины и Египта. Под его руководством «Паладин груп» снабжала группу палестинских террористов под руководством Вадди Хаддада, спланировавшую и осуществившую ряд ударов по Израилю. Среди прочих клиентов «Паладин груп» были полковник Муамар Каддафи из Ливии, а также южноафриканская секретная служба. «Паладин груп» выполняла отдельные задания в интересах греческих «чёрных полковников», пришедших к власти в 1967 году и на семь лет установивших военную диктатуру в колыбели мировой демократии. Оперативников «Паладин групп» также нанимало Министерство внутренних дел Испании для ведения тайной войны с баскскими сепаратистами, пытавшимися вести вооружённую борьбу с режимом Франко[440].

Во многих отношениях это время было лучшим для Скорцени. Он купил в Ирландии ферму площадью в 170 акров. Там он разводил лошадей и вместе с Илзе отдыхал в летние месяцы. Периодически балуясь журналистикой, он писал статьи в «Deutsche Wochen–Zeitung», ультранационалистическую газету, служившую рупором для западногерманской Национал–демократи- чёской партии Буби фон Таддена[441].

Скорцени также консультировал руководство испанской неонацистской группы CEDADE (Circulo Espanol de Amigos de Europa). Созданный в 1966 году как клуб любителей Рихарда Вагнера, «Испанский кружок друзей Европы» считал Скорцени одним из своих отцов–основателей. Через несколько лет эта «культурная» организация развилась в крупный центр неонацизма, связанный с подобными группами в Португалии, Франции, Австрии, Великобритании, Бельгии и ряде латиноамериканских стран. CEDADE также была связана с американским «Свободным лобби». После гибели в результате покушения Джорджа Линкольна Рокуэлла, руководителя Американской нацистской партии, CEDADE направила в американское посольство в Мадриде телеграмму с соболезнованиями: «Мы глубоко потрясены. просим вас передать наши искренние соболезнования по случаю тяжёлой утраты семье [Рокуэлла], его друзьям и всему народу Америки»[442].

Призывая к очистке Европы от «неполноценных рас», молодые члены CEDADE до такой степени идеализировали Гитлера, что вегетарианство (которого, как утверждается, придерживался фюрер) стало обычным в этой неонацистской секте. Принадлежавшее ей издательство «Ediciones Wotan» выпустило испанский перевод «Империи» Фрэнсиса Паркера Йоки, а также несколько книг близкого друга Скорцени бригадефюрера Леона Дегрелля. Через несколько лет гостеприимством CEDADE воспользуется генерал- майор Отто–Эрнст Ремер, в очередной раз скрывавшийся от тюремного заключения в Германии[443].

После того как в 1971 году Скорцени перенёс операцию в связи с опухолью спинного мозга, темп его жизни заметно замедлился. Он страдал и от других последствий ежедневного выкуривания трёх пачек сигарет. Несмотря на своё ухудшавшееся физическое состояние, Скорцени продолжал вести активную светскую жизнь. Вместе с женой они продолжали принимать нескончаемый поток гостей. Часто у них бывал Ганс–Ульрих Рудель, заходил и Буби фон Тадден, когда отдыхал в Испании.

Гостеприимством Скорцени пользовались и другие известные неофашисты, включая и его старого итальянского друга, князя Юнио Валерио Боргезе, бежавшего в Испанию после неудачной попытки военного переворота в Риме в декабре 1970 года. С радостью встреченный Отто и Илзе, он легко влился в высший эшелон экспатриантов, часто встречаясь с Хуаном Пероном и Леоном Дегрелем, высоко чтившим итальянского адмирала. «Он производил очень глубокое впечатление, — уверял Дегрель. — Самый важный человек в постфашистской Италии»[444].

Известный как Чёрный принц, адмирал Боргезе был потомком знатного рода, в течение многих веков поставлявшего Италии князей и римских пап. В годы Второй мировой войны он заслужил грозную славу, командуя «Десятой флотилией» — легендарным подразделением итальянских аквалангистов, которые провели серию отчаянных операций в духе Скорцени, уничтожив ряд союзных кораблей и судов и устроив диверсии в портах. Боргезе вместе со Скорцени работал над проектами, один из которых представлял собой начинённый взрывчаткой катер. Его пилот выбрасывался за борт непосредственно перед тем, как управляемый им аппарат поражал свою цель. Начав сотрудничество во время войны, два мастера нетрадиционного ведения боевых действий стали близкими друзьями и сохранили свои отношения даже через много лет после разгрома держав Оси[445].

Попав в конце войны в руки жаждавших возмездия партизан, Чёрный принц уцелел лишь благодаря тому, что в его судьбу в последний момент сумел вмешаться римский резидент Управления стратегических служб США (OSS) Джизус Энглтон. Узнав, что в Милане в руки коммунистов попал сам Боргезе, он кинулся в этот город, и по его настоянию князю сохранили жизнь. Это было сделано невзирая на то, что непреклонный фашист вёл кровавую борьбу с движением итальянского Сопротивления на севере страны. Именно там ещё сохранял формальную власть в Республике Сало Муссолини, спасённый в результате знаменитого рейда Скорцени. Впоследствии Боргезе был осуждён как военный преступник, однако отсидел сокращённый срок в результате масштабной амнистии, объявленной правительством Италии. Аристократ–адмирал продолжал играть видную роль в послевоенном итальянском фашизме. К началу 1950‑х годов Боргезе стал почётным президентом самой крупной неофашистской партии Европы — Итальянского социального движения (MSI)[446].

При побеге в Мадрид в декабре 1970 года князя Боргезе сопровождал 36-летний итальянец Стефано Делле Кьяйе (Stefano Delle Chiaie), также участвовавший в провалившемся путче. Небольшой жилистый человек, Кьяйе получил прозвище Коротышка (Caccola) из–за своего невзрачного внешнего вида. Однако его организаторские способности, а также политическая убеждённость подарили ему уважение со стороны ряда ветеранов–нацистов, включая Отто Скорцени и Леона Дегреля. Боргезе также часто с уважением говорил о полутораметровом фашисте, называя его «одним из немногих людей, способных навести в Италии порядок»[447].

Главарь римской уличной банды Кьяйе прославлял насилие как средство очищения, способное пробиться сквозь послевоенное буржуазное болото. В 1960‑е годы его организация «Национальный авангард» (Avanguardia Nazionale) рассматривалась как «дубина» послевоенного итальянского правого экстремизма. За руководством и вдохновением Делле Кьяйе обратился к Юлиусу Эвола, представителю реакционной интеллигенции, ставшему серым кардиналом послевоенного итальянского фашизма. Нигилистические бредни Эволы отчётливо прослеживались в его книгах, включая «Человек среди руин» («Gli uomini e le rovine»), предисловие к которой написал Валерио Боргезе. «Вопрос заключается не в состязаниях и спорах, а в том, чтобы все взорвать», — заявлял Эвола. Эти слова произвели глубокое впечатление на Делле Кьяйе и его сторонников. После нескольких взрывов бомб в итальянской столице эта группа стала известна как выносящая наказания левым студентам и прочим «врагам». «Мы готовы сражаться лицом к лицу, — говорилось в одной из листовок «Национального авангарда». — Выходя на задание, наши люди морально готовы ко всему, так что кости будут переломаны даже у тех, кто упал на колени и рыдает»[448].

Вскоре после того как Коротышка сбежал в Испанию вместе с Боргезе, обладающий хорошими связями князь взял его с собой к Скорцени. Они встречались и раньше, но только теперь, в начале 1970‑х годов, когда беглец из Италии стал работать в Испании, Скорцени оценил его лидерский потенциал, и они установили тесные отношения. Рекомендации Скорцени открыли перед Делле Кьяйе все двери. Коротышка вошёл в высший фашистский свет, встретив уже постаревших, однако известных людей: Дегреля, Перона и самого генерала Франсиско Франко, чей режим уже вошёл в эпоху своего заката[449].

В апреле 1974 года Делле Кьяйе и Боргезе направились в чилийский Сантьяго, чтобы встретиться с генералом Аугусто Пиночетом, главой поддерживаемой ЦРУ военной хунты, свергнувшей демократически избранное правительство президента Сальвадора Альенде. В течение нескольких следующих лет Делле Кьяйе отметился серией террористических операций в Латинской Америке, продавая свои умения местным правым диктатурам. Он не только выполнял задания DINA — вызывавшей ужас чилийской тайной полиции, но и работал с аргентинской военной разведкой, превратившей свою страну в известное на всю Южную Америку место массовых расстрелов[450].

Опыт Коротышки был высоко оценён Роберто д'Обюссоном (Roberto d'Aubuisson), серым кардиналом сальвадорских эскадронов смерти, который обратился за советом, как организовать противоповстанческую кампанию против левых партизан. Действовавший в начале 1980‑х годов в Латинской Америке Делле Кьяйе предложил свои услуги и никарагуанским «контрас», начавшим войну против сандинистов. Порой он согласовывал свои действия со Всемирной антикоммунистической лигой (World Anticommunist League, WACL), неофашистской зонтичной организацией. Последняя содействовала операциям, проводившимся американской разведкой в Латинской Америке в годы Рейгана. Составленный в то время доклад ЦРУ описывает беглого итальянца как «самого известного правого террориста. все ещё находящегося в розыске»[451].

Наивысшего триумфа Стефано Делле Кьяйе добился в июле 1980 года, когда он помогал планировать и проводить «кокаиновый переворот», в результате которого к власти в Боливии на два года пришла профашистская военная хунта. Последствия этого жестокого путча, вызвавшего кокаиновый бум 1980‑х годов и ускорившего появление латиноамериканских наркокартелей, ощущались ещё многие годы. Работая в тесном контакте с ветераном–нацистом Клаусом Барбье, Делле Кьяйе контролировал работу группы европейских наёмников, обучавших боливийских солдат технике проведения пыток и защищавших процветавшую торговлю кокаином, ставшую основным источником доходов для правящей хунты[452].

Однако Отто Скорцени уже не мог порадоваться достижениям своего итальянского протеже. В пасхальное воскресенье 1975 года он слёг с высокой температурой. Диагноз был неутешительным — запущенный рак лёгких и бронхов. 7 июля его не стало. Илзе была благодарна за то, что смерть наступила быстро. Тело её мужа было кремировано в Мадриде. После этого останки Скорцени были доставлены в Вену и захоронены на пригородном кладбище Деблинг, невдалеке от того места, где он родился. Церемония захоронения собрала свыше 500 нацистов со всех уголков земного шара. Они пришли отдать последние почести одному из своих героев. Многие были в форме и с военными регалиями. Среди них был и близкий друг и соратник Скорцени Ганс–Ульрих Рудель, произнёсший прощальную речь.

В опубликованном «New York Times» некрологе говорилось, что Скорцени не раскаялся до самого конца. «Я горд тем, что верно служил моей стране и фюреру, избранному на свой пост подавляющим большинством немцев, — заявил он незадолго до смерти. — Я сожалею только об одном: что вся Европа, а не только Германия, разделена и разорвана на части теми державами, с которыми я имел честь сражаться». Некролог нью–йоркской газеты умолчал о том, что после войны Скорцени бежал из лагеря для интернированных лиц с помощью американских офицеров. Не упоминались и его последующие отношения с «Организацией Гелена» и ЦРУ[453].

Через несколько месяцев верные идеям фашизма получили ещё одну возможность собраться вместе. Теперь в мир иной наконец отошёл давний защитник Скорцени генералиссимус Франко. Годом раньше скончались Валерио Боргезе и Хуан Перон. Уход этих гигантов зла знаменовал собой конец целой эпохи. Факел был передан новому поколению фанатиков, жаждавшему продолжения борьбы.

Отброшенное табу

Каждое лето десятки тысяч человек со всего мира собираются в бельгийском городе Диксмюде, чтобы провести там выходные и полюбоваться на костюмированные представления и марширующие оркестры. Сотни жёлтых флагов с изображением чёрного льва Фландрии колышутся на ветру, а процессия одетых в форму людей проходит церемониальным маршем на лежащее неподалёку кладбище, где похоронены солдаты SS. Выступающие на разных языках ораторы произносят хвалебные речи в адрес Адольфа Гитлера и прославляют белую расу. Аудитория радостно встречает это нацистскими приветствиями.

В самом городе жители поют народные фламандские песни и танцуют на улицах. Кажется, они и не замечают толпы молодых правых экстремистов, которые бродят из одного кафе в другое, разыскивают нацистские побрякушки и раздают брошюры, где утверждается, что Холокоста никогда не было. Скинхеды в кожаных куртках с надписями на спинах «Солдаты ада» или «Национальная революция» торгуют нацистской атрибутикой. Выпиваются огромные объёмы пива, что неизбежно ведёт к пьяным ссорам. Понимая, что экстремистам лучше выпустить пар, представители бельгийской полиции предпочитают не вмешиваться до тех пор, пока насилие не угрожает выйти из–под контроля[454].

«Происходящее в Диксмюде абсолютно невероятно», — заметил один впервые оказавшийся на месте наблюдатель, проникнув в неонацистское

подполье в начале 1980‑х годов. «Кажется, что ты попал в фашистский Диснейленд. Это не настоящий мир»[455].

Стартовавшее в своё время как праздник фламандского национализма и порицания франкоговорящих бельгийцев, это ежегодное мероприятие уже в конце 1960‑х годов стало своего рода центром притяжения для правых экстремистов. Именно тогда военизированная организация Фламандский боевой союз (Vlaamse Militanten Orde, VMO) предложила неофашистам со всего мира прислать сюда свои делегации. Диксмюде скоро прославился как место, где убеждённые нацисты могут открыто говорить о своих расистских взглядах и «перезаряжать батареи» в атмосфере карнавала.

Среди тех, кто в 1983 году посетил встречу в Диксмюде, был и генерал- майор Отто–Эрнст Ремер. Это произошло на следующий год после того, как бельгийское правительство официально объявило VMO террористической организацией и наложило запрет на её деятельность. Многие члены VMO были арестованы, а некоторые даже попали на непродолжительное время в тюрьму. Тем не менее фламандские фашисты в рамках праздника в Диксмюде продолжали параллельно проводить своё мероприятие. Семидесятиоднолетний Ремер, прибыв на сборище, был встречен как член королевской семьи. Незадолго до этого знаменитый телохранитель Гитлера убрался из Сирии и обосновался в Восточной Германии. После двух десятилетий на Ближнем Востоке он был рад возобновить и расширить свои связи среди европейских неонацистов. Встреча в Диксмюде подходила для этого как нельзя кстати[456].

Пока подгулявшая молодёжь бесцельно бродила вокруг, выкрикивая: «Зиг хайль!» или: «Дуче!», представители различных неофашистских организаций, включая и запрещённый Фламандский боевой союз, уединились для проведения ряда «мозговых штурмов» в неприметном баре на окраине Диксмюде. Каждый из присутствующих начал с того, что кратко обрисовал ситуацию с неофашистами в своём регионе. Итоговая картина оказалась не слишком радужной для собравшихся преступников, обречённых будто бы ещё долгое время оставаться на периферии политической жизни.

Не особенно надеясь на улучшение своих перспектив в ближайшем будущем, несколько представленных в Диксмюде неонацистских ячеек в начале 1980‑х годов обратились к терроризму. Их руководители обязались сохранять трансграничное сотрудничество в области военизированной подготовки и предоставления укрытия беженцам. Однако когда речь заходила о более конкретных вопросах, она зачастую сводилась к обмену жёлчными замечаниями между представителями различных группировок. Английских неонацистов, например, раздражали их бельгийские хозяева, поскольку нацеленный на отделение от Бельгии Фламандский боевой союз лил воду на мельницу Ирландской республиканской армии. Конфликты подобного рода — неотъемлемая часть ультраправой среды — подрывали все усилия по созданию успешной общеевропейской стратегии.

У Ремера были свои мысли относительно того, как наилучшим образом развивать неонацистское движение. Он хотел провести презентацию в ходе встречи по стратегическому планированию в Диксмюде, однако в его пребывание во Фландрии внезапно вмешалась бельгийская полиция, арестовав и депортировав его. Это не остановило Ремера. Он продолжил свои поездки по Европе, встречаясь с неонацистскими активистами из разных стран. В правых кругах начали ходить слухи о том, что Ремер приехал с Ближнего Востока, гружённый деньгами для поддержания нового антисионистского политического проекта по созданию союза между Германией и СССР. Средства, как утверждалось, прибыли из Сирии, от самого верного союзника СССР в арабском мире[457].

Где бы ни был Ремер, он постоянно выступал в пользу геополитического союза между Германией и Россией, во многом повторяя идеи, высказанные им в ходе предвыборной агитации за SRP в начале 1950‑х годов. Только подобная комбинация, утверждал Ремер, сможет победить американцев и освободить Западную Европу. «Вопрос заключается в том, кто обладает действительной властью в Соединённых Штатах, — заявлял Ремер. — Вне всякого сомнения, Уолл–стрит управляется сионистами. Именно оттуда и происходит зло, поскольку Израиль ведёт агрессивную внешнюю политику. Израиль — это орудие в руках Уолл–стрит, и в результате на Ближнем Востоке существует постоянный очаг войны.»[458]

В попытке осуществить свои геополитические идеи Ремер выступал за общеевропейское сотрудничество на пространстве от Иберийского полуострова до Урала. При необходимости оно предусматривало и участие России, озабоченной угрозой со стороны Китая (по крайней мере, так утверждал Ремер), и, соответственно, благодарной Германии за то, что та сможет держать в узде страны Запада. В соответствии с этим расистским сценарием Россия станет внешним щитом, оплотом белой расы Европы в борьбе против азиатских орд[459].

Поселившись в баварском городке Кауфбойрен, Ремер основал в 1983 году «Немецкое освободительное движение» (Deutsche Freiheitsbewegung). Искренне верящая в концепцию нового соглашения в Рапалло, эта организация опубликовала бессвязную 30-страничную декларацию, озаглавленную «Манифест Германии Бисмарка» («The Bismarck–German Manifesto»), содержавшую изложение национально–нейтралистской политики Ремера. «Американский образ жизни является для нас синонимом разрушения европейской культуры», — утверждал манифест. Категорически провозглашая, что Германия не станет «наконечником копья НАТО», декларация заявляла: «Мы — не легионеры НАТО и США… Мы не будем участвовать в войне НАТО против России».

Наиболее актуальным вопросом повестки дня для Ремера и других немецких ультранационалистов было объединение фатерланда. Чтобы добиться этого, Ремер советовал соотечественникам обратиться к примеру Бисмарка, «величайшего немецкого политика последних столетий. сохранявшего интересы немецкого народа от посягательств Запада и Востока». Ремер утверждал: «Мы должны понять и действовать соответственно, как это делал Бисмарк, видевший, что Россия — это сверхдержава на гигантском евразийском континенте, частью которого мы являемся географически, геополитически и экономически, даже культурно. Мы, как и Бисмарк, выступаем за тесное сотрудничество с Россией в политике, экономике, культуре, науке, технологии и исследованиях». То, что официальной идеологией Советского Союза являлся коммунизм, не должно было стать помехой для Германии в будущем союзе. «Кто бы ни имел дело с Москвой, он не должен обязательно быть или стать коммунистом», — настаивал Ремер[460].

Это было повторением доводов периода расцвета Социалистической имперской партии, завершившегося три десятилетия тому назад. Бывший телохранитель Гитлера провёл за полтора года три с лишним сотни митингов. Несмотря на то что его ориентация на Восток вызывала смешанные чувства у немецких правых, продолжавшая следить за ним армейская разведка США опасалась, что он набирает популярность среди неонацистской молодёжи. Отмечая «тенденцию к нейтрализму», а также «рост антиамериканских настроений» среди немецких ультраправых, подготовленный в 1985 году Разведывательным управлением Министерства обороны доклад особо подчёркивал частоту выступлений Ремера и его нескрываемую симпатию по отношению к СССР. «Среди многих неонацистов становится особенно модным придерживаться антизападных и антикапиталистических настроений, — утверждал сотрудник западногерманской спецслужбы. — В то же самое время Советский Союз рассматривается как потенциальный друг, а в некоторых случаях — даже союзник»[461].

При каждой возможности Ремер защищал наследие Третьего рейха, с гордостью заявляя о том, что он продолжает верить в национал–социализм. Для нового поколения ультраправых он был живым символом эпохи Гитлера. В этом качестве Ремер являлся своего рода связующим звеном между прошлым и настоящим. Он рассказывал своим молодым последователям о нацистской идеологии и геополитике, постоянно подчёркивая важность германо–российских отношений в общей схеме вещей.

Своим неистощимым прозелитизмом Ремер заразил новую поросль неонацистов, вышедших на сцену в конце 1970‑х — начале 1980‑х годов. Наиболее значительным из них был Михаэль Кюнен (Michael Kuhnen). Этот человек с наивным, как у ребёнка, выражением лица возглавлял «Фронт действия национал–социалистов» («Action Front of National Socialists», ANS). Как и Ремер, Кюнен часто испытывал проблемы с законом и из–за своих политических предприятий провёл несколько лет в тюрьме. Армейская разведка характеризовала Кюнена как «одну из ключевых фигур среди западногерманских правых экстремистов и террористов». Талантливый оратор с коротко постриженными тёмными волосами и глазами стального цвета, он несколько раз выступал вместе с Ремером[462].

Кюнен родился в 1955 году в католической семье, принадлежавшей к среднему классу. Впервые принял участие в политической жизни в 15 лет, когда новые левые стали пробовать свои силы в Западной Германии. В течение некоторого времени считал себя приверженцем маоизма, воспринимавшегося им как «своего рода китайский национал–социализм». Работая на верфях в Гамбурге, Кюнен присоединился к ультраправой молодёжной группировке, связанной с Национал–демократической партией, возглавлявшейся в то время Буби фон Тадденом. В конце 1960‑х годов Национал–демо- кратическая партия Германии (NPD) победила на выборах в большинстве земель в Западной Германии, однако её успех оказался непродолжительным. Выборы были не единственным мерилом той поддержки, которую имели в Западной Германии неонацистские идеи. Незначительные результаты, показанные кандидатами от крайне правых после запрета Социалистической имперской партии Ремера (исключая недолгий успех NPD), маскировали тот факт, что экстремистские воззрения продолжали иметь достаточно крепкие корни среди значительной, хотя и находившейся в меньшинстве по отношению к другим части западногерманского населения[463]^, [464].

Присоединившись к молодёжной организации национал–демократов, Кюнен быстро разочаровался в её осторожном и осмотрительном подходе к политической деятельности исключительно в рамках демократической системы. Он чувствовал, что тактику давно пора менять. На прощание обозвав национал–демократов «стадом буржуазных свиней», Кюнен вышел из партии и начал более открыто демонстрировать свои неонацистские симпатии[465].

Решение Кюнена вступить на воинствующий путь совпало по времени с настоящим «помешательством на Гитлере», прокатившимся по Западной Германии в середине 1970‑х годов. Вся страна была затоплена потоком книг, фильмов, записей и журнальных статей, бросавшим ретроспективный — причём не всегда критический — взгляд на Третий рейх. Ранее этот период освещался слабо или рассматривался западногерманскими школьными учителями как некая историческая случайность. Тот факт, что многие педагоги получили своё образование и стали гражданскими служащими во времена правления нацистской партии, также сыграл свою роль в том, что западногерманская молодёжь очень плохо представляла себе эпоху Гитлера. Это было выявлено в ходе нескольких исследований, показавших как серьёзные пробелы в образовании учащихся, так и широко распространённое мнение о том, что Вторая мировая война прервала положительную в целом деятельность нацистского правительства. Самокопание в германской истории по большей части не поощрялось[466].

Прогитлеровская волна достигла своего пика в 1977 году. Именно в этом году Кюнена с позором уволили из немецкой армии за пронацист- скую агитацию, которую он вёл в казармах. Вскоре после этого он и основал «Фронт действия национал–социалистов», выставивший напоказ восхищение Кюнена Третьим рейхом. В это время создание неонацистских организаций было строжайше запрещено, и большинству радикальных националистов приходилось прилагать усилия, чтобы дистанцироваться от гитлеровского наследия. Но не таков был Кюнен. Точно рассчитанным вызовом он нарушил давнее табу, использовав старые нацистские символы и лозунги для того, чтобы шокировать и порождать вражду. «Мы — партия революционеров, и наша цель — восстановить ценности Третьего рейха, создать великую Германию для всех немцев и объединиться перед лицом той угрозы, что представляют сейчас коммунисты и цветные», — нагло заявил он. Что же касалось шести миллионов евреев, его ответ был также прост: «Это ложь, сознательно подготовленная победителями закончившейся войны»[467].

Кюнен знал, что, открыто выставляя себя неонацистом, он привлечёт внимание средств массовой информации, а также новых сторонников. Он организовал группу из молодого сброда, которая гордо расхаживала в высоких ботинках, коричневых рубашках и напоминающих бронежилеты безрукавках с запрещённой свастикой. Министерство внутренних дел Гамбурга описывало их как «конгломерат правоэкстремистских рокеров и скандалистов». Последователи Кюнена не просто тосковали по «новому порядку» Гитлера — они готовы были умереть за него.

Хотя изначально «Фронт действия национал–социалистов» состоял всего из нескольких десятков гамбургских подростков, группа Кюнена быстро пробилась в заголовки новостей. В результате их публичных выходок жители Западной Германии внезапно осознали, что в их стране выросло новое поколение наглых неонацистских вояк. Для Кюнена не имело значения, что в прессе их выставляли как гангстеров и преступников, — главным для него было привлекать внимание и вербовать новых сторонников. Спустя короткое время ANS превратился в общенациональную сеть, разделённую на 32 секции, или «боевые группы». Кюнен выстроил структуру «Фронта.» в форме «военизированной организации, основными правилами которой стали дисциплина и субординация». Именно так описывала её американская военная разведка, тщательно отслеживавшая положение дел среди немецких ультраправых. Все члены «Фронта действия национал–социалистов» в обязательном порядке учились обращаться с оружием[468].

Объединив под своим началом несколько сотен человек, Кюнен начал развивать международные связи, в первую очередь — с ветеранами SS. Для этого он направил делегацию «Фронта действия национал–социалистов» на ежегодную встречу неофашистов в Диксмюде. Кюнен также укреплял связи с другими немецкими неонацистскими группами, включая «Молодых викингов» (Viking Youth), организовывавшую летние лагеря, где дети с горящими глазами изучали языческие таинства и рукопашный бой, а по вечерам собирались у костров, распевали националистические гимны и скандировали лозунги вроде «Кровь, теки везде рекой! Федеральную Республику долой!»[469]

Организация Кюнена и «Молодые викинги» провели ряд совместных акций, включая ограбления банков и кражи оружия. В феврале 1978 года одно из их подразделений (ячейка «Вервольф–Север») напала на караул НАТО в Западной Германии, убив двух голландских солдат и захватив несколько пулемётов. Этот успешный боевой рейд подчёркивал антинатовскую и антиамериканскую ориентацию организации, а также их стремление повысить ставки, предпринимая вооружённые нападения. Позже в том же году полиция Западной Германии обнаружила тайник, где хранились несколько сотен единиц оружия, взрывчатка и взрывные устройства. Все найденное было связано с неонацистским подпольем[470].

По подозрению в организации нападения на голландский патруль НАТО Кюнен был арестован. Ему предъявили обвинения в разжигании насилия и расовой ненависти. В сентябре 1979 года он предстал перед судом вместе с пятью другими неонацистскими боевиками. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что наряду с планированием освобождения Рудольфа Гесса, бывшего заместителя Гитлера, отбывавшего пожизненное заключение в берлинской тюрьме Шпандау, Кюнен также предполагал нанести удар по Берлинской стене. В результате глава «Фронта действия национал–социалистов» был приговорён к трём с половиной годам заключения и вышел из тюрьмы только в декабре 1982 года.

Пока Кюнен находился за решёткой, ряд его последователей участвовали в ежегодных военизированных лагерях ультраправых, проводившихся в Испании, Австрии, Бельгии и Великобритании. Неонацисты приняли участие в нескольких террористических актах, направленных против американских военных объектов и баз НАТО в Западной Германии. В 1980 году случайно подорвался молодой неонацист, который собирался заложить бомбу на мюнхенском «Октоберфесте». В результате этого наиболее серьёзного террористического акта за всю историю послевоенной Германии было убито 13, а ранено — свыше 300 человек[471].

Многие надеялись, что нацизм уйдёт в прошлое естественным путём, по мере того как будут стареть и умирать фавориты Гитлера. Однако Кюнен и его молодые последователи стали свидетелями ложности этих надежд. Несмотря на то что их было мало и они подвергались политическому остракизму, им всё–таки удалось укорениться в сознании немцев. Были ли они просто напоминанием о прошлом, отказывающемся умереть, или предвещали что–то, сгущавшееся на горизонте?

Армии правых

Ганс–Ульрих Рудель, активно участвовавший в послевоенной нацистской деятельности вместе со своим близким другом Отто Скорцени, никогда не думал почивать на лаврах. Нераскаявшийся ас выступал на неонацистских сборищах и посещал связанные с SS памятные места до самой своей смерти в декабре 1982 года. На его похороны пришли две тысячи человек, многие из которых почтили покойника нацистским приветствием и хоровым исполнением запрещённого нацистского гимна «Германия превыше всего». Самым неоднозначным моментом церемонии стало внезапное появление в небе двух реактивных самолётов люфтваффе, покачавших крыльями, салютуя самому заслуженному офицеру Третьего рейха. Министр обороны Западной Германии Манфред Вернер отказался расследовать этот несанкционированный полет. «Я не знаю политических взглядов Руделя, — лицемерно заявил Вернер, будущий генеральный секретарь НАТО, — но даже если бы мне пришлось их отвергнуть, я все равно уважаю его как солдата»[472].

Через несколько дней после похорон Руделя Михаэль Кюнен вышел на свободу. Отбыв «от звонка до звонка» три с половиной года заключения, он немедленно продолжил свою деятельность с того места, где она была прервана. По его призыву сразу же собралась пара сотен приверженцев, что заставило военную разведку США охарактеризовать «Фронт действия национал–социалистов» «наиболее опасной из ныне действующих немецких ультраправых организаций в силу её хорошо организованной общенациональной системы управления». В 1983 году власти Западной Германии запретили «Фронт действия национал–социалистов», однако его филиалы в соседних странах продолжили свою деятельность. Голландское отделение возглавлял ветеран SS Эт Волсинк (Et Wolsink). В годы войны он был членом одной из диверсионных групп Отто Скорцени, а также руководил голландской ячейкой «Молодых викингов» (Viking Youth)[473].

На домашнем фронте Кюнен создал новый организационный плацдарм, призвав своих сторонников влиться и захватить власть в Свободной немецкой рабочей партии (Freiheitliche Arbeiterpartei, FAP), маленькой и до сих пор не игравшей большой роли организации. В попытке ускорить рост неонацистского движения он создал план по возбуждению недовольства гастарбайтерами и лицами, прибывшими в Германию в поисках убежища. Выставляя иммигрантов в качестве козлов отпущения, Кюнен надеялся завоевать симпатии разочарованной рабочей молодёжи, выкинутой на социальную и экономическую помойку. И он затронул болевую точку большинства населения. Проведённый в начале 1980‑х годов опрос общественного мнения показал, что 79% населения Западной Германии разделяло убеждения неонацистов относительно того, что в стране слишком много иностранцев. Этот вопрос на долгие годы стал одним из основных факторов немецкой политики[474].

Однако попытки Кюнена увеличить число членов FAP столкнулись с серьёзным препятствием — негативным образом нацизма. Пытаясь избавиться от определённой части обременительного багажа, связывавшего их с Третьим рейхом, многие неонацисты начали критиковать Гитлера, выдвигая на первый план лиц, бывших диссидентами в изначальном нацистском движении, таких как Грегор и Отто Штрассеры. До своей гибели от рук приспешников Гитлера в 1934 году, в «Ночь длинных ножей», Грегор Штрассер вместе с братом возглавлял так называемую левую фракцию в партии. Она, по крайней мере на словах, выступала за социалистическую и антикапиталистическую составляющие первоначального нацистского проекта. В отличие от братьев Штрассеров, Гитлер продался большому бизнесу и буржуазии. Именно в этом заключался смысл брошюры «Прощание с гитлеризмом», написанной двумя молодыми воинствующими неонацистами в 1982 году[475].

Как и возродившиеся к жизни последователи Штрассера, Кюнен пытался выработать новый ультранационалистический стиль, который, возможно, был бы более приемлемым для широкой аудитории. Для этого он «призвал дух» руководителя SA («Штурмовые отряды») Эрнста Рёма, чьи «коричневые рубашки» терроризировали Германию, когда партия нацистов шла к власти. Рём также был предан и убит в «Ночь длинных ножей». Кюнен чувствовал, что Гитлер совершил фатальную ошибку, уничтожив SA. Известно, что Рём был неколебим в поддержке фюрера, в отличие от Грегора Штрассера, сбежавшего из нацистской партии, чтобы создать свою собственную организацию. Поэтому для Кюнена Рём был ближе, чем Штрассер. Был у Кюнена и другой, личный, мотив пропагандировать хулигана в коричневой рубашке. Как и Рём, он был гомосексуалистом.

Когда в начале 1980‑х годов Кюнен публично сообщил об этом, среди его последователей разразился скандал. Молодой неонацистский лидер защищался, заявляя, что гомосексуалистами были несколько важных деятелей германской истории, включая и императора Фридриха Великого. Для Кю- нена быть одновременно нацистом и гомосексуалистом было проявлением некоего особого мужества, усиливавшего его впечатления от «хождения по лезвию», принадлежности к элите, которая должна воздействовать на общество. В беседе с западногерманским журналистом он отметил: «Гомосексуалисты особенно ценны в нашей борьбе, поскольку у них нет привязанности к жене, детям или семье». То, что тысячи гомосексуалистов и лесбиянок подвергались пыткам и были замучены в нацистских лагерях смерти, не беспокоило Кюнена, не признававшего проводившийся Гитлером геноцид[476].

После того как Кюнен раскрыл свою сексуальную ориентацию, Свободная немецкая рабочая партия (FAP) раскололась на две враждебные группировки. Генерал–майор Отто–Эрнст Ремер выступил на нескольких мероприятиях, организованных FAP, однако с сексуальными предпочтениями Кюнена он согласиться не мог. Позже они помирились, а затем поссорились снова — подобные разлады и восстановления отношений были очень характерны для не склонной к нормальному функционированию «семьи» западногерманских неонацистов[477].

Несмотря на сложности, окружавшие его частную жизнь, Кюнен оставался наиболее влиятельным из всех ультраправых лидеров Западной Германии. Его дурная слава привлекала нежелательное внимание западногерманских и американских разведывательных агентств. Опасаясь, что он будет арестован и осуждён за подрывную деятельность, в марте 1984 года Кюнен бежал в Париж. В изгнании он скрывался у Марка Фридриксе- на (Marc Frederiksen), руководителя подпольной неонацистской группы «Федерация национального и европейского действия» (Federation d'action nationale еигорееппе, FANE). По французским официальным данным, в один из моментов времени 20% от 200 членов организации Фридриксена составляли офицеры полиции[478].

FANE была одним из ключевых пунктов тёмного неонацистского подполья Европы и обладала широкими международными контактами. Помимо связей с испанской CEDADE, фламандской VMO и итальянской сетью Стефано Делле Кьяйе, она также действовала как отделение Всемирного союза национал–социалистов, координировавшегося датским неонацистом Поулем Риис–Кнудсеном. FANE сотрудничала и с турецкими «Серыми волками» — неонацистской группировкой, наиболее известный член которой Мехмет Али Агджа в мае 1981 года совершил покушение на папу Иоанна Павла II[479].

В «изгнании» Кюнен сблизился с видными европейскими фашистами. Он посетил Испанию, где встретился со старым другом Отто Скорцени — бригадефюрером Леоном Дегрелем. Его квартира в Малаге на берегу моря была местом паломничества молодых неонацистов со всего мира. Украшенная подлинными римскими статуями, фламандскими картинами и другими бесценными произведениями искусства, резиденция Дегреля напоминала скорее музей, нежели убежище скрывающегося военного преступника. Хозяин провёл для Кюнена подробную экскурсию, показав многие из своих фашистских памятных подарков, включая и Железный крест, повешенный ему на шею лично фюрером.

Дегрель был необычайно энергичен для своих 78 лет. Он был элегантно одет, редеющие волосы зачёсаны назад, на лице выделялся большой нос. Заметный живот мешал ветерану надеть на себя старую эсэсовскую форму, которая висела в шкафу подобно святыне. Потрясённый силой личности и проповедями Дегреля, Кюнен внимательно слушал истории старого вал- лонца о его военных подвигах. Дегрель сравнивал Waffen SS с религиозным орденом, имевшим свой устав и порядок подчинения, своего рода аристократическим меньшинством, которому была доверена священная миссия. Он говорил о фашистских идеалах словами, обращёнными к новому поколению фанатиков. «Настоящая элита создаётся на фронте, — рассуждал Дегрель. — Именно там возникает рыцарство, рождаются молодые лидеры… Когда мы видим молодого революционера из Германии или другой страны, мы понимаем, что он — один из нас, потому что мы — это революция и юность. Мы — солдаты политики. мы готовим политические кадры послевоенного мира. Завтра у Европы будет такая элита, которую она никогда не знала. Армия молодых апостолов, молодых мистиков, ведомых верой, которая не знает преград.»[480]

Кюнен оказался под впечатлением этого извращённого красноречия. Он ощущал себя одним из тех «солдат политики», о которых столь восторженно

говорил Дегрель. Для Кюнена было большой честью обсуждать совместные планы с человеком, которого Гитлер хотел бы видеть своим сыном. Молодой немец и старый эсэсовец быстро стали друзьями. Они начали раздумывать над тем, как отметить столетие рождения Гитлера в апреле 1989 года. Хотя до этого дня оставалось ещё пять лет, они надеялись, что такая дата сможет оживить международное неонацистское движение. Дегрель согласился быть почётным президентом оргкомитета празднования, а Кюнен, с его одобрения, должен был выполнять всю практическую работу[481].

Молодые фашисты пользовались любой возможностью, чтобы получить совет или напутствие у тех, кто входил в неумолимо сокращающуюся «старую гвардию» нацистов. Парижский хозяин Кюнена, глава Федерации национального и европейского действия, Марк Фридриксен, гордился своими тесными отношениями с генерал–майором Отто–Эрнстом Ремером. Он часто рассуждал о телохранителе фюрера в превосходной степени. Именно так руководитель английских неонацистов Рэй Хилл (Ray Hill) в начале 1980‑х годов узнал о так называемых Бисмаркских предложениях Ремера. В то время никто из неонацистов и не подозревал, что Хилл на самом деле был разведчиком, выдававшим себя за убеждённого нациста. Коренастый и лысоватый защитник расизма незадолго до этого сменил лагерь, став «кротом» лондонского антифашистского журнала «Searchlight»[482].

После нескольких опасных лет двойной жизни Хилл выступил в качестве свидетеля перед комитетом Европарламента по расследованию случаев расизма и ксенофобии. Он рассказал о своём мрачном путешествии в «сердце европейской тьмы», поведав отталкивающие подробности о полном насилия неонацистском подполье, состоящем из сети групп и психически нездоровых личностей. Среди прочего Хилл также раскрыл существование широкой сети «коричневой помощи» для неофашистских беглецов и «политзаключённых», действовавшей по обе стороны «железного занавеса»[483].

Некоторые из бывших английских сподвижников Хилла принимали активное участие в этой тайной деятельности, укрывая находившихся в бегах неонацистов из Западной Германии и других стран. Среди тех, кто в начале 1980‑х годов воспользовался английским гостеприимством, был и Одфрид Хепп (Odfried Нерр), молодой неонацистский ренегат, организовавший ряд взрывов: бомбы ранили военнослужащих четырёх американских военных баз в Западной Германии и повредили имущество. После непродолжительного пребывания в Англии Хепп начал зарабатывать 500 долларов в месяц, работая на Палестинский фронт освобождения (PLF), возглавлявшийся Мохаммедом Абу Аббасом. Одиссея террориста Хеппа внезапно оборвалась в апреле 1985 года, когда его арестовали при входе в парижскую квартиру одного из членов PLF. Позже в том же году боевики PLF захватили итальянский круизный лайнер «Акилле Лауро». В переданном списке находящихся в заключении членов PLF, которых планировалось обменять на заложников, было и имя Одфрида Хеппа[484].

Английские нацисты также помогли скрыться нескольким итальянским неофашистам, включая и Лучано Петроне (Luciano Petrone), разыскиваемого за убийство двух итальянских полицейских и участие в крупном ограблении банка в испанской Марбелье, в результате которого было похищено ценностей на 10 миллионов долларов. Петроне принадлежал к ультраправой террористической ячейке, организовавшей в августе 1980 года крупнейший взрыв на вокзале в Болонье, в результате которого погибло 85 человек, а свыше 200 было ранено[485]. Скрывавшийся Петроне весело проводил время с другим итальянским террористом — Роберто Фиоре, бежавшим в Лондон вскоре после взрыва в Болонье.

Рэй Хилл отметил, что в это время в Англию прибыло большое количество молодых итальянских фашистов. Многих беглецов отправили обратно, но это не коснулось Фиоре. Хотя он и числился среди подозреваемых в связи со взрывом в Болонье и был заочно осуждён за участие в деятельности террористической группировки, неоднократные попытки итальянских властей добиться его выдачи окончились неудачей из–за каких–то формальностей. Такая пассивная реакция на итальянские запросы могла объясняться и тем, что Фиоре был информатором английской разведки MI6[486].

Под влиянием таких учителей, как Фиоре, наиболее бескомпромиссная фракция английского «Национального фронта» начала преобразовываться в элитное военизированное формирование. Фанатиков приветствовал ветеран–неонацист Колин Джордан (Colin Jordan). Выступая за «тотальную войну. с целью вывести людей из комы рабского повиновения», Джордан призвал к созданию «оперативной группы», которая могла бы действовать по образу «специальных подразделений Отто Скорцени». Наряду с боевой подготовкой новобранцы также знакомились с неофашистским журналом для «солдат политики» «Rising» (в переводе с английского — «возрождение», «мятеж»). В нем были представлены картины легендарного доисторического прошлого, когда могучие белокурые воители побеждали неверных. Эти образы резко контрастировали с пёстрой толпой скинхедов, составлявших основную массу новых членов «Национального фронта»[487].

Рост числа скинхедов в рядах английского «Национального фронта» показывал глубину деградации этой организации, в 1977 году получившей на общенациональных выборах голоса четверти миллиона избирателей (в Лондоне за него проголосовало 10% из числа пришедших к урнам).

Столь резкое падение объяснялось тем, что консерваторы Тэтчер взяли на вооружение основной лозунг «Национального фронта» — протест против иммиграции. С сокращением числа своих избирателей неофашисты стали вовлекать в свои ряды молодых скинхедов, с тем чтобы использовать их в качестве «пушечного мяса» для расистских выступлений и прочих уличных акций. Великобритания стала основным поставщиком этих боевиков, сторонников альтернативной рок–музыки, международному фашистскому движению. К началу 1980‑х субкультура скинхедов проникла из своей столицы — Лондона — в США и континентальную Европу.

Один из наблюдателей назвал бритоголовых «пролетарской карикатурой на глупую шутку». Их типичный представитель выглядел так, как будто только что прошёл курс химиотерапии или содержался в концентрационном лагере. Пародия была мрачноватой, принимая во внимание грубый антисемитизм скинхедов. «Это культура парней, не содержащая в себе никаких загадок. Она практически мертва, и, чтобы оживить себя, прибегает к насилию», — писал Билл Буфорд (Bill Buford), сравнивавший их буйства с изменёнными состояниями сознания: «Насилие против общества доставляет им удовольствие… вызванную адреналином эйфорию, тем более сильную, что она порождается самим телом». Как заметил один из скинхедов, «насилие лучше, чем секс»[488].

Хотя Михаэль Кюнен и не отказался от своей шевелюры, он осознал, какой потенциал скрывали в себе не вписывавшиеся в стандартные рамки бритоголовые. Руководитель немецких неонацистов смотрел на музыку скинхедов как на отличный способ общения с молодёжью. Живя в парижском изгнании, он продолжал оказывать влияние на события, происходившие на родине посредством таких групп, как «Фронт Боруссия» (Borussia Front) — банда скинхедов, сеявших беспорядки на футбольных матчах и подражавших при этом своим английским соратникам. Кюнен также имел связи с ещё одной группировкой скинхедов — гамбургской «Дикой армией» (Savage Army, SA), члены которой нападали на турецких гастарбайтеров и других иностранцев. «Скинхеды и футбольные болельщики — это те, кто нас поддерживает, — объяснял Кюнен. — Даже в том случае, если с политической точки зрения они не стопроцентно на нашей стороне»[489].

В октябре 1984 года уже несколько месяцев находившийся в бегах Кю- нен был схвачен французскими правоохранительными органами и выслан в Западную Германию, где на него было выдано уже три ордера на арест. В ходе состоявшегося во Франкфурте суда 29-летний активист защищал свои действия в поддержку «национал–социалистической революции», направленной против «американизации» Германии. Не сильно впечатленный его доводами, судья приговорил Кюнена ещё к четырём годам тюрьмы за демонстрацию запрещённой символики, призывы к отмене запрета на деятельность нацистской партии, а также вовлечение большого числа молодых людей в запрещённую политическую деятельность. «Он прекрасно знает, что законных путей бороться за достижение нацистских целей не существует», — заявил судья. Он назвал Кюнена «символом западногерманского неонацизма».

После оглашения приговора Кюнен вскочил на ноги и прокричал: «Сопротивление!» Он обращался к заполнившим зал судебного заседания молодым неонацистам в чёрных кожаных куртках. Полиция быстро утихомирила его и отвезла в тюрьму. Однако карьера Кюнена–агитатора была ещё далека от завершения.

«Новые правые» и старые приёмы

Заявив о своём решении проголосовать за французскую коммунистическую партию на проходивших в 1984 году выборах в Европарламент, Ален де Бенуа посрамил как своих противников, так и сторонников. Видный интеллектуал в среде французских неофашистов, он, мягко говоря, с цинизмом относился к избирательном процессу в том виде, как он практиковался во Франции. Несмотря на презрение к марксизму, он отдал голос за коммунистов с тем, чтобы продемонстрировать своё отрицательное отношение ко всем формам либеральной бюрократии. Всякая крупная партия, включая бурно развивавшийся ультраправый «Национальный фронт», была верна Североатлантическому союзу и идеям свободного рынка, вызывавшим отвращение у де Бенуа.

Решение де Бенуа проголосовать за коммунистов было во многом символичным. Это означало развитие его политической мысли с той поры, как ещё подростком он присоединился к неофашистскому движению «Молодая нация» (Jeune Nation), поднявшему в конце 1950‑х годов вопрос французского Алжира. После того как французское правительство запретило «Молодую нацию», де Бенуа работал секретарём редакционной коллегии организации–преемника «Европа–действие» (Europe–Action). С восторгом отзывавшееся о «насилии, помогающем понять наше истинное я», «Европа–действие» держало в Париже издательство, специализировавшееся на профашистской и пронацистской литературе. Среди изданий был и французский перевод мемуаров Отто Скорцени. Как и многие другие неофашисты, де Бенуа был одержим идеей «защиты Запада» от коммунистов и лиц небелой расы. В 1960‑е годы он поддержал американскую интервенцию во Вьетнаме. Он также был одним из авторов защищавшей апартеид брошюры «Правда для Южной Африки» («Verite pour I'Africa du Sud»), отражавшей его расистские взгляды[490].

Де Бенуа, однако, достаточно быстро разочаровался в затхлых, неэффективных и совершенно предсказуемых методах, которыми действовали французские ультраправые. Им не удалось потрясти основы голлистского режима. Правая идеология стала, по выражению Энтони Уэйкфорда (Anthony Wakeford), «прибежищем для трупов и паутины». Понимая необходимость нового подхода, де Бенуа и его сторонники отказались от биологического детерминизма как способа борьбы с эгалитаристскими принципами коммунизма и либеральной демократии. Такой идейный сдвиг знаменовал, как сказал об этом сам де Бенуа, «начало “долгого пути”, интеллектуальной революции». Этот процесс прошёл несколько этапов. Идеи де Бенуа нашли особенно горячий отклик у неонацистов Западной Германии и других стран. Они дали возможность правым экстремистам наконец вырваться из того политического гетто, где они вынуждены были находиться с окончания Второй мировой войны[491].

Избегая теорий заговора ультраправых, де Бенуа попытался провести системный анализ современных социальных проблем. Именно с этой целью 25-летний француз организовал в 1968 году исследовательский центр «Группа изучения европейской цивилизации» (Groupement pour Recherche et d'Etudes par la Civilisation Europ^enne, GRECE). «Grece» по–французски означало Грецию, подчёркивая тем самым близость де Бенуа к древнему языческому наследию Европы. К проекту присоединилось и несколько других активистов «Европы–действия», в итоге он стал ключевым элементом «Новых правых» (Nouvelle Droite) — именно так назвали парижский кружок де Бенуа французские средства массовой информации.

«Новые правые», как объяснял французский учёный Анри Руссо (Henry Rousso), «не только отрастили длинные волосы и спрятали свои монтировки на чердак, они также попытались реабилитировать само понятие “правые”, придав ему интеллектуальный блеск и отрицая позорные коннотации, связанные с этим словом». Основываясь на работах итальянского левого теоретика Антонио Грамши, де Бенуа и его сподвижники подчёркивали важность ведения войны идей на поле культуры. Именно это, по их мнению, и служило предпосылкой подлинных политических изменений. В соответствии с этим они уделяли значительное внимание воскрешению консервативного интеллектуального наследия Европы, дискредитированного опытом фашизма.

В целом ряде книг и статей де Бенуа и его коллеги по «Группе изучения европейской цивилизации» высоко оценивали правых (можно сказать «фашистских, но ненацистских») авторов, таких как Освальд Шпенглер, Эрнст Юнгер, Эрнст Никиш, Вильфредо Парето, Карл Шмитт («коронный юрист» Третьего рейха), и других мыслителей, забытых после 1945 года. GRECE утверждала, что Консервативная революция, охватившая Германию в промежуток между двумя мировыми войнами, была в большей степени сейсмографом, регистрировавшим глубину социального недовольства, нежели ключевым фактором, способствовавшим краху Веймарской республики. Даже если Консервативная революция, по словам Армина Молера (Armin Mohler), «была сокровищницей, из которой национал–социализм черпал своё идейное оружие», GRECE настаивала, что её заповеди никогда не были воплощены на практике гитлеровским режимом[492].

Эти логические утверждения не произвели большого впечатления на оппонентов, продолжавших утверждать, что французские «Новые правые» были теми же старыми правыми, только более стильно наряжёнными. Это соответствовало действительности, поскольку многие темы, поддерживавшиеся GRECE, включая интерес к язычеству, уже в течение долгого времени интересовали европейских правых.

Однако де Бенуа важнейшей задачей считал возрождение святого политеистического духа Европы, процветавшего ещё до «колонизации» континента христианством. Его враждебные пассажи против христианства заставляли вспомнить итальянского нацистского философа Юлиуса Эво- ла. Несмотря на статус гуру неофашистского терроризма в послевоенной Италии, работы Эволы высоко оценивали члены «Группы изучения европейской цивилизации», искавшие подлинную европейскую идентичность, свободную от христианского наследия[493].

Отрицая христианство как чуждую идеологию, навязанную индоевропейцам два тысячелетия назад, французские «Новые правые» отделяли себя от так называемых «Новых правых», появившихся в США в 1970‑е годы. В идеологии GRECE было мало общего с американскими «Новыми правыми». Де Бенуа отвергал их, считая пуританскими моралистами, цеплявшимися за христианство как начало и конец всей западной цивилизации. Глава французских «Новых правых» принялся пускать свои острые стрелы в «американский образ жизни» с его бессодержательными телесериалами, хронической подвижностью населения, вездесущим фастфудом, преклонением перед всемогущим долларом, а также пассивным и аполитичным народом, которого держат в узде обманными уговорами, библейской ложью и другими медийными уловками.

Страстный противник свободного рынка, де Бенуа осуждал либерализм как идеологию всеохватывающего общества потребителей, которое имело врождённо тоталитарный характер, в силу того, что стремилось свести весь смысл существования в область экономической целесообразности. В своих рассуждениях он дошёл до того, что стал считать экономический и культурный империализм США более опасным, чем советский коммунизм. «Лучше носить каску советского солдата, — писал де Бенуа в 1982 году, — чем питаться гамбургерами в Бруклине»[494].

Продолжая антиамериканскую линию, руководитель «Группы изучения европейской цивилизации» осуждал общество массового потребления как своего рода «мягкий тоталитаризм», который «кондиционирует ад и убивает душу». Он осуждал НАТО и выступал на стороне третьего мира, призывая к союзу Европу и исламский мир, поскольку им обоим угрожает стремящаяся привести все к единому образцу колоссальная сила американского капитализма. «Европа, третий мир — одна борьба» — такой лозунг выдвинул де Бенуа[495].

Его противодействие глобальной интервенции США и пропаганда свободной от союзов Европы, как могло показаться, перекликались с некоторыми идеями «Новых левых». Движение достигло своего апогея во время студенческого восстания в Сорбонне в мае 1968 года — именно в те дни, когда де Бенуа создавал свой исследовательский центр. Эта запоздалая идеологическая конвергенция послужила для некоторых из его изначальных сторонников из числа ультраправых доказательством его предательства. В то же самое время его неофашистское прошлое исключало возможность обосноваться среди левых радикалов. Они полагали, что руководитель GRECE, внешне не очень привлекательный человек в больших очках и с редкими волосами, изображает из себя философа лишь для того, чтобы и дальше заниматься политическим обманом и сеять беспорядок среди своих противников[496].

Наслаждаясь своей ролью овода, де Бенуа отверг попытки найти место среди левых. «Даже на международном уровне, — утверждал он в 1986 году, — основное противоречие заключается не между левыми и правыми, либерализмом и социализмом, “тоталитаризмом” и “демократией”. Линия раздела проходит между теми, кто хочет видеть мир одномерным, и теми, кто поддерживает многоликий мир, основанный на различии культур»[497].

Чествование «этноплюрализма» и разнообразия культур знаменовало собой важный поворот в интеллектуальном развитии де Бенуа. Бывший белый расист стал теперь истовым защитником исчезающих полностью или практикуемых меньшинствами культур, «различных образов жизни, вытесняемых из мира, где единственным знаком различия являются деньги». Представляя в будущем «Европу ста флагов», де Бенуа выступал за культуру без стран, нации без государств — басков, каталонцев, бретонцев, ломбардцев, уэльсцев, шотландцев, фламандцев, саамов, трансильванцев, чеченцев и так далее. Его высказывания в пользу регионализма вызвали жёсткие возражения со стороны Жана Тириара (Jеаn Thiriart), эксцентричного бельгийского оптика, который вскоре должен был вернуться к политической деятельности из своей добровольной отставки. Хотя оба они разделяли антипатию к Соединённым Штатам и американской культуре, де Бенуа отвергал призывы Тириара к созданию единого европейского государства, протянувшегося от Ирландии до дальних границ Сибири. Де Бенуа считал это наивысшим выражением национализма. Его мысли развивались в прямо противоположном направлении[498].

Де Бенуа рассматривал сохранение любой ценой культурной и этнической идентичности как способ противодействия разъедающей общество «единой модели», за которую выступали экономические силы, стремящиеся превратить весь мир в единый рынок. «Деградирует ли наша Земля в некую однородную массу в результате той декультурализации и деперсонализации, за которую сейчас самонадеянно выступает американский империализм? — спрашивал он. — Или люди смогут сопротивляться, используя свои верования, традиции и мировоззрение? Вот главный вопрос, на который надо дать ответ в начале нового тысячелетия»[499].

Неизвестно, собирался ли де Бенуа пропагандировать расовое превосходство, однако его анализ этноплюрализма и опасностей единой общемировой культуры был с успехом использован неофашистскими демагогами для оправдания своих расистских и ксенофобских кампаний. Идеи «Новых правых» совершенно очевидно в вульгаризованном виде повторялись лидером французского «Национального фронта» Жан–Мари Ле Пеном. Он взял на вооружение концепции де Бенуа об этнической специфичности и праве на различие культур. «Защищать наш национальный характер и самобытность — это не только наше право, но и обязанность», — заявил Ле Пен, призывавший французов защищать целостность своей культуры от «вторжения» иммигрантов из третьего мира, являвшихся якобы источником всех проблем Франции[500].

Прибегая к некоторым аргументам «Новых правых», Ле Пен и подобно ему мыслящие национал–популисты Западной Европы нашли новый и очень эффективный путь легитимизировать свои человеконенавистнические предрассудки. Эти предрассудки были бы сочтены совершенно неприемлемыми в случае, если бы для их оправдания использовались классические доводы про «расу господ». Усыпляющие термины этнопопулизма позволяли им изображать озабоченность интересами тех самых людей, против которых и были направлены их расистские тирады. «Я люблю североафриканцев, но их место — в Северной Африке», — заявлял Ле Пен.

Толкуемое подобным образом «право на своеобразие», похоже, оправдывало опасение в смешении рас и требование к изгнанию чужаков и в то же время свидетельствовало о сложности современного расизма, который парадоксальным образом мог выражаться как в отрицании, так и в подтверждении идентичности другого человека или группы людей. Специалист по «Новым правым», исследователь Пьер–Андре Тагиефф (Pierre–Andr£ Taguieff), отметил появление в неофашистских кругах более мягкой, эвфемистической формы расизма, которая превозносила разнообразие и при этом выделяла в первую очередь культурные, а не расовые различия. Назвав это явление «неорасизмом», Тагиефф отметил, что оно проще в использовании и, соответственно, вреднее старых биологических теорий, защищавших превосходство одной расы над другой[501].

Когда в середине 1980‑х годов «Национальный фронт» завоевал популярность в стране, несколько бывших коллег де Бенуа из «Новых правых» перешли в его ряды. Однако среди них не было самого лидера «Группы изучения европейской цивилизации». Он осудил поиск Ле Пеном «козлов отпущения» среди иммигрантов. В этом была некоторая ирония, поскольку именно де Бенуа позволил создать ту среду, в которой определённые ультраправые идеи могли высказываться, не вызывая критики. Именно после того, как де Бенуа начал продвигать свои идеи этноплюрализма и права на разнообразие, массовые неофашистские партии, такие как «Национальный фронт», обнаружили реальную теоретическую основу для пропаганды своих отвратительных взглядов. Развитию ультраправого популизма в Западной Европе середины и конца 1980‑х годов способствовал целый ряд факторов. При этом де Бенуа и его сподвижники разработали идеологические атрибуты, позволившие расизму и ксенофобии выглядеть респектабельно. Это оказало большое влияние на Западную Германию, где правые экстремисты начали возвращать себе утраченные позиции.

«Коричневые» и «зелёные»

Ален де Бенуа время от времени ездил в Федеративную Республику Германию, чтобы выступать там на митингах и обсуждать свои идеи. На одной из встреч, проходивших в апреле 1985 года в Люнеберге, он призвал своих немецких слушателей вернуть себе подлинную идентичность, выступая за «отмену неоколониальных структур». Под этим подразумевался разрыв как с Соединёнными Штатами, так и с Советским Союзом, хотя де Бенуа и верил, что германо–российское сближение в конечном итоге послужит основой системы коллективной безопасности Европы. Откровенное одобрение им региональной самостоятельности также нашло позитивный отклик у аудитории благодаря глубоко укоренившейся в Германии традиции федерализма[502].

Однако именно сила регионализма всегда затрудняла осознание Германией своей идентичности. Германия как единая нация оформилась лишь в 1872 году, когда Бисмарку удалось объединить под началом Пруссии массу германских княжеств (пруссы, кстати сказать, были прибалтийским народом). В течение долгого времени разделённая между католиками и протестантами «Германия» являлась производной от средневековой Священной Римской империи. Последняя была по своей природе экспансионистским образованием, не имевшим чётких границ, что было характерно и для созданного Бисмарком государства. В силу своего географического положения в центре Европы, где происходили постоянные перемещения больших групп населения, германцы представляли собой достаточно пёструю смесь. Появившаяся в XIX веке мистическая концепция германского народа (Volk) — общности людей, связанных единой кровью, языком, территорией и обычаями, — была во многом формой компенсации, способом поддержать достаточно хрупкую этнонациональную идентичность[503].

«Германцам никогда не удавалось ощутить себя комфортно обустроившимися в своих границах, с непоколебимой уверенностью в себе, — заметил известный обозреватель Уильям Пфафф (William Pfaff). — Статус нации для них всегда был предметом для беспокойства». Эта тоска только усугубилась в 1945 году разделением Германии на два государства с различными общественными и политическими системами. Каждое из них было членом враждебного военного блока. После изменения национальных границ и крупных миграций населения немцы оказались среди австрийцев, голландцев, швейцарцев, французов, чехов, поляков, русских и итальянцев. Все эти факторы, увенчавшиеся несчётными преступлениями Третьего рейха, способствовали возникновению полномасштабного кризиса национальной идентичности, который в 1980‑е годы стал одной из острейших проблем Германии[504].

В этот период политика идентичности была основным вопросом, поднимавшимся немецкими ультраправыми, взявшими на вооружение многие риторические высказывания Алена де Бенуа. «Каждый народ имеет право на собственную идентичность. Те, кто отказывают ему в этом праве, играют с огнём», — заявлял европейский неофашистский журнал «Нация Европа» («Nation Europa»). Учреждённый в 1950 году бывшим офицером SS, он стал одним из многих немецких изданий, воспользовавшихся жаргоном, характерным для «фёлькиш» и этноплюралистов. Влияние «Новых правых» и консервативного революционного фашизма было также заметно в различных журналах («Wir Selbst», «Criticon», «Mut», затем «Junge Freiheit»), утверждавших, что у немцев есть право или даже обязанность защищать свою уникальную культурную идентичность, которой угрожали иммигранты, «отчуждение по причине многонациональности» и иное давление со стороны иностранцев[505].

Как и во Франции, подобные понятия прекрасно совмещались с ненавистью к беженцам — людям, прибывшим в поисках убежища, и этническим меньшинствам. Однако эта враждебность до некоторой степени маскировалась поддержкой, которую немецкие «Новые правые» оказывали национально–освободительным движениям по всему миру — от басков в Испании и IRA в Северной Ирландии до народов Восточной Европы, украинцев, афганских моджахедов и никарагуанских сандинистов. Короче говоря, различные группировки «Новых правых», возникшие в Западной Германии в начале 1980‑х годов, расценивали как фактического союзника любого смертельного врага сверхдержавы[506].

Идеология, родственная той, что исповедовалась GRECE, была разработана немецкой ультраправой националистической организацией «Общество Туле» (Thule Seminar). Её имя восходит к квазимасонской ложе, основанной в Мюнхене в 1917 году. Среди членов ложи было несколько людей, которые позднее вошли в ближний круг Гитлера. Эмблемой организации была свастика. Современная реинкарнация появилась в 1980 году, когда её создатель Пьер Кребс (Pierre Krebs) собрал вокруг себя группу «убеждённых европейцев», озабоченных будущим континента. Некоторое время организация действовала в качестве западногерманского филиала «Новых правых». Создатели «Общества Туле» мечтали о культурном возрождении Европы, которая должна была бросить вызов обеим сверхдержавам, более проблематичными из которых, несомненно, представлялись США. Кребс однозначно давал понять это в своих пламенных выступлениях, выдержанных в стилистике французских «Новых правых»: «Америка — это страна, целиком и полностью находящаяся под властью денег и крупных корпораций. Америка — родина homo dollaricus uniformis (человек долларовый единообразный)», — жаловался он. Хотя у США отсутствуют «высокие духовные принципы», они стремятся, «невзирая ни на что, быть образцом для всего остального мира». Подвергая насмешкам «телевизионную демократию» США, активисты «Туле» стремились популяризировать «личную и социальную идентичность», основанную на идеях «плюрализма фёлькише» и «доктрине дифференциации». Они стремились к тому, чтобы Европа, по словам Кребса, «не была стёрта в пыль бездушным унифицированным миром».

В это же самое время возникло и движение «зелёных» — левоцентристской партии, выступавшей за мир и экологическое мышление. В Западной Германии оно приняло форму массового оппозиционного движения. Его деятельность была гальванизирована решением НАТО разместить в Европе новое поколение ядерных ракет среднего радиуса действия. В этой ситуации «зелёные» заняли нейтральную позицию по отношению к конфликту Запада и Востока. Их попытки найти третий путь между капитализмом и коммунизмом в определённой степени напоминали вопросы, задававшиеся интеллектуалами из среды «Новых правых», а также неонацистскими активистами, пытавшимися переиграть своих левых оппонентов. Они формулировали радикальную позицию по вопросам экологии, ядерного оружия, американского империализма и «национального освобождения». Некоторые правые экстремисты шли настолько далеко, что призывали к «революции снизу», которая должна была произойти в Германии по образцу стран третьего мира, боровшихся за свою независимость. Они часто прибегали к риторике левых, привлекавшей сторонников «зелёных», также одержимых мыслями о личной и коллективной идентичности. Многие «зелёные» с симпатией прислушивались к доводам о том, что объединение Германии — необходимая предпосылка прочного мира в Европе. Подобные вопросы обсуждались в изданиях «Новых правых», перемежавших статьи левых авторов с опусами неофашистских «национал–революционеров»[507].

Подобное взаимное «обогащение», происходившее в это время в Западной Германии, предоставило новые возможности ультраправым стратегам, постоянно искавшим способ преодолеть свой статус маргиналов. Они решили попробовать «оседлать» успех «зелёных», набравших достаточное количество голосов, чтобы провести своих депутатов в Бундестаг — подвиг, в последний раз удавшийся представителям ультраправых партий в 1949 году. Хотя большинство «зелёных», вне всякого сомнения, были антифашистами, некоторым из них недоставало политического чутья, чтобы понять, что неонацисты и прочие ультраправые злодеи уже проникли в их ряды[508]^, [509].

В 1980 году западноберлинское отделение «зелёных», известное под названием «Альтернативный список», исключило из своих рядов группу «национал–революционеров», попытавшихся скрытно установить контроль. Это была всего лишь одна стычка в битве за контроль над «зелёными», где левые сражались с коричневыми элементами внутри партии. В итоге левые одержали победу, заставив экофашистов и их попутчиков создать в 1982 году конкурирующую организацию «Экологическая демократическая партия» (Okologisch–Demokratische Partei, ODP), которую возглавил Герберт Грюль (Herbert Gruhl)[510].

Хотя немецкие неонацисты и интеллектуалы «Новых правых» высказывали озабоченность теми же темами, что поднимали и «зелёные», их интерес к экологии был зачастую не более чем предлогом для продвижения беспощадной идеологии социал–дарвинизма и скрытых форм расизма. Грюль, например, ссылался на некие законы природы для оправдания социальной иерархии. «Все стремления людей. к организованной социальной справедливости просто безнадёжны», — утверждал он. Выступавший на сборищах отрицателей Холокоста и прочих неонацистских мероприятиях, Грюль, тем не менее, получил высшую официальную награду Западной Германии, орден «За заслуги» (Bundesverdienstkreuz)[511].

Грюль вошёл в историю как сторонник ряда сомнительных экологических доводов в пользу недопущения в Германию иностранцев. Он утверждал, что для процветания каждому народу нужна определённая среда. Как и в случае с любой хрупкой экосистемой, всякое внешнее воздействие может нарушить «естественную экологию народа». В соответствии с извращённой логикой экофашизма «только когда каждый народ сохраняет свои характеристики, мы можем сберечь то этническое разнообразие, благодаря которому человечество обладает своей приспособляемостью». Таким образом, защита окружающей среды имела первостепенное значение для сохранения биологической структуры и коллективной идентичности германского народа. Подобный образ мыслей в будущем позволит популярным политикам избегать расистской терминологии, выступая в защиту ксенофобских взглядов. «Мы должны думать об экологических последствиях ничем не ограниченной иммиграции», — заявил Отто Цайтлер (Otto Zeitler), министр по делам развития Баварии, после объединения Германии[512].

Рудольф Баро (Rudolf Bahro), бывший восточногерманский диссидент, ставший лидером западногерманских зелёных, рассматривал экологический кризис в совершенно апокалиптических терминах. Он потряс многих из своих бывших союзников, призвав их найти «положительное» в нацизме, с тем чтобы «освободить» подавленную «коричневую составляющую» немецкого характера. Оставив «зелёных» в середине 1980‑х годов, он повторял за многими «Новыми правыми», что для спасения биосферы необходимо прибегнуть к авторитарным мерам. Сегодняшние проблемы с окружающей средой настолько серьёзны, заявлял он, что их решение возможно только на пути создания «экологической диктатуры». И далее утверждал: «В народных глубинах зреет призыв к зелёному Адольфу». Людям не следует бояться прихода подобного харизматичного «князя», настаивал Баро, поскольку «он сможет освободить германцев от их духовного забытья и повести в обетованную землю экологического спасения»[513].

Заявления подобного рода энергично опровергались истинными настоящими «зелёными», чьи отличия от ультраправых намного перевешивали сходство с ними же. «Зелёные» были убеждёнными сторонниками принципов эгалитаризма — в отличие от «аристократии коричневых». Для последних было характерно такое яростное ожесточение в отношении американской культуры, какое западногерманские левые не могли себе позволить. Несмотря на то что «зелёные» выступали за объединение Германии на основе разоружения и нейтралитета, они считали предосудительной концепцию Великой Германии, включавшей в себя Австрию, Силезию, Судеты и другие так называемые восточные территории. «Зелёные» не разделяли и утверждение правых о том, что раздел Германии был всего лишь следствием империалистической политики оккупационных властей. Подобное утверждение, заявляли «зелёные», «преуменьшало значение как гитлеризма, так и германского национализма». Кроме того, они не поддерживали мнение о том, что декриминализация немецкой истории была первым шагом к возрождению подлинно германской идентичности — эта мысль в середине 1980‑х годов стала модной в среде консерваторов фатерланда. И наконец, «зелёные» не признавали того, что объединение может произойти в результате каких–то договорённостей с Советским Союзом, — на сторону этой политики вставало все больше правых экстремистов[514].

Подобных взглядов уже в течение долгого времени придерживался генерал–майор Отто–Эрнст Ремер, самый просоветски настроенный неонацист Западной Германии. Ремер понимал, насколько важно запустить пробный шар с целью выяснить, какую цену запросили бы русские за объединение Германии. Он понимал, что Москва будет противником Германии до тех пор, пока её сапог останется на шее Восточной Европы, в том числе Восточной Германии. Однако ситуация могла радикальным образом измениться, если бы советский блок под грузом экономических проблем начал «обтрёпываться по краям». Возможно, СССР пошёл бы на объединение Германии при условии определённых гарантий безопасности и долгосрочной экономической помощи. С подобными мыслями Ремер пошёл на встречу с Валентином Фалиным, бывшим послом Советского Союза в Западной Германии, одним из главных внешнеполитических советников президента Горбачёва. «Я несколько раз беседовал с Фалиным», — вспоминал бывший телохранитель Гитлера. Беседа неизменно возвращалась к вопросу о возможности нового «договора в Рапалло» и возрождённого германо–российского союза[515].

Ремер зашёл настолько далеко, что высказывался в пользу диалога со всеми сторонниками нейтралитета Германии, включая «зелёных» и других левых сторонников мира. Таким образом предполагалось оказать давление на канцлера Гельмута Коля и его Христианско–демократический союз, вернувшийся к власти в 1982 году после 13 лет правления социал–демократов. Хотя конституция Западной Германии недвусмысленно призывала правительство действовать в интересах объединения, создавалось впечатление, что Коль не собирается делать конкретных шагов в этом направлении. Так, выступив в поддержку планов НАТО разместить в Европе ракеты «Першинг» и крылатые ракеты, он заявил о поддержке Бонном западного союза, что фактически подразумевало продолжение существования двух германских государств. Значительная часть западногерманского электората не одобряла предпринятого НАТО шага.

По данным проведённого в 1983 году службой Гэллапа опроса общественного мнения, 43% западных немцев в равной степени не доверяли ни США, ни Советскому Союзу. Ещё один опрос, проведённый через год, показал, что 53% высказались в пользу единой и нейтральной Германии[516].

Озабоченный ростом нейтралистских настроений, западногерманский канцлер решил, что необходим по крайней мере символический жест, чтобы утихомирить правых критиков. Коль нанёс ответный удар, когда в Западную Германию прибыл президент США Рейган. 5 мая 1985 года Рейган должен был принять участие в скорбной церемонии возложения венков на военном кладбище в Битбурге. Там наряду с двумя тысячами солдат вермахта было похоронено и 47 эсэсовцев. Официальным поводом для церемонии была сорокалетняя годовщина окончания Второй мировой войны, однако Рейган воспользовался случаем, чтобы ещё раз высказаться относительно «империи зла», — конечно, имелся в виду не Третий рейх, а Советский Союз. Немецкие ветераны войны, считавшие, что Гитлера не следует судить слишком строго, поскольку он боролся с «красной угрозой», почувствовали себя оправданными, когда Рейган ограничил свои комментарии о нарушениях прав человека исключительно случаями, имевшими место в коммунистических странах. Однобокий взгляд президента на историю превратил нацистских преступников в жертв. Он представил Третий рейх не как систему массового террора, но как результат действий единственного маньяка и деспота. «Павшие солдаты SS были такими же жертвами Гитлера, как и погибшие в концентрационных лагерях», — заявил Рейган. Освобождение Германии от грехов военного времени было благодарностью Колю от американского президента за поддержку непопулярного решения об увеличении числа ядерных ракет в Европе.

Неудивителен тот гнев, с которым встретили подобные заявления различные еврейские организации. К ним присоединились и американские ветераны войны. «Американский легион», обычно твёрдо поддерживавший президента, напомнил Рейгану, что Waffen SS убили свыше 70 безоружных американских военнопленных в Мальмеди, всего в 50 километрах от Бит- бурга. «Не те ли самые солдаты SS лежат на кладбище в Битбурге?» — задавался вопросом представитель «Легиона». Другие ветераны вспоминали, что именно Битбург был местом сосредоточения немецких войск (включая и подразделения SS под командованием Отто Скорцени), принявших участие в Арденнском наступлении на союзные силы. На кладбище в Битбурге были также похоронены солдаты второй танковой дивизии SS, уничтожившие в июне 1942 года 642 мирных жителя французского посёлка Орадур- сюр-Глан[517].

Для немецких нацистов и неонацистов реабилитация SS в Битбурге стала событием, достойным празднования. На ежегодной встрече клуба ветеранов SS HIAG (Общество взаимопомощи бывших членов войск SS) весной 1985 года за Рейгана был поднят отдельный тост. «Сионистов ничего не остановит, но президент — честный человек», — с удовольствием отметил один из членов HIAG, только недавно вычеркнутый из официального списка лиц, подлежащих наблюдению за экстремизм. Этот список готовился Verfassungsschutz, западногерманским аналогом ФБР. Президент Рейган заслужил слова признательности даже от генерал–майора Отто–Эрнста Ремера. «Давно пора было это сделать», — сказал Ремер репортёрам и добавил, что собирается послать приветственные телеграммы Рейгану и Колю, чтобы поблагодарить их за жест доброй воли в отношении SS[518].

Подавляющее большинство жителей Западной Германии (по данным некоторых опросов, до 70%) одобрило визит Рейгана, подчеркнув важность церемонии в Битбурге для Коля. Вскоре после прощания с американским президентом Коль публично поддержал государственные границы Германии 1937 года в ходе встречи с немцами, изгнанными из Силезии (после войны ставшей частью Польши). В ходе выступления канцлера над публикой поднялись реваншистские лозунги «Силезия остаётся нашей!», а присутствовавшие на выступлении неонацисты, ободрённые спектаклем в Битбурге, подняли руки в приветствии, напоминавшем нацистское[519].

Битбург послужил ярким напоминанием того, что эра нацизма была скрыта лишь тонким покрывалом современной германской политики. Содрав коросту самого тёмного периода в истории Германии, инцидент выставил на передний план многие так и не решённые вопросы вины и её отрицания, правосудия и прощения, морали и политики силы. Вновь обострённое стремление немцев поддерживать спасительную амнезию ко всему относившемуся к Третьему рейху уже давно поощрялась американской политикой времён «холодной войны». Эта политика была направлена на преуменьшение масштаба проблемы нацизма и защиту тех, кто отвечал за зверства нацизма. Кульминацией процесса стали заявления Рейгана о том, что всего лишь один человек со странными усами отвечал за весь свершившийся ужас. Игнорирование правды о нацистской диктатуре неизбежно сказалось на немецкой психике. Западногерманский историк Хаген Шульце (Hagen Schulze) предупреждал: «То, что не переработано памятью, вернётся как невроз или истерика». Его слова окажутся пророческими через несколько лет, когда рухнет Берлинская стена и Германия объединится[520].

Политика отрицания

Как бы истово Коль и другие германские правые ни стремились создать положительную немецкую идентичность и свободный от вины патриотизм, перед ними вставало препятствие, которое невозможно было обойти, — Освенцим. Размах нацистских преступлений, олицетворявшихся лагерями смерти, ставил вопрос, возможно ли немцам с психологической точки зрения «выйти из тени Третьего рейха и снова стать нормальным народом» (именно так говорил премьер–министр Баварии Франц–Йозеф Штраус), особенно если этот процесс подразумевал возврат к имперским традициям, достигшим своего апофеоза при Гитлере. Преодоление преграды для «нормализации» стало задачей группы профессиональных историков, самым заметным из которой был Эрнст Нольте (Ernst Nolte). Он считал, что надлежащим образом поведение Германии в годы войны может быть рассмотрено лишь в сравнении с другими диктаторскими режимами и массовыми убийствами ХХ века. Изощрённые попытки Нольте придать нацистским зверствам «относительный» характер вылились в 1986 году в напряжённую общественную дискуссию, известную под именем «Спор историков» (Historikerstreit)[521].

Отойдя от обычной стратегии немецких консерваторов, пытавшихся принизить эпоху Гитлера как своего рода отклонение от нормального хода исторического развития, Нольте утверждал, что национал–социализм был хотя и чрезмерным, но оправданным ответом на ещё большую опасность, которую представлял собой советский коммунизм. Он ставил под сомнение исключительность Холокоста, приравнивая его к сталинскому террору, армянской резне в Турции, убийствам Пол Пота в Камбодже, ковровым бомбардировкам Дрездена союзной авиацией в конце Второй мировой войны, а также изгнанию этнических немцев из Польши и Чехословакии вскоре после её окончания. Несмотря на весь ужас всех этих преступлений, Нольте отказывался признавать то, что делало нацизм уникальным в данном ряду. В отличие от других примеров, Холокост был результатом систематически проводимой государством кампании с использованием всех имевшихся в его распоряжении средств для уничтожения целого народа в этническом и религиозном смыслах этого слова. Более того, нацисты не просто уничтожали миллионы людей, но и использовали их останки в промышленной машине страны[522].

Большинство учёных–историков отвергло умозаключения Нольте. Тем не менее ему удалось показать, что процесс расплаты с прошлым часто можно повернуть вспять, манипулируя историческими данными, извращая их в угоду политической конъюнктуре. Ведь если Освенцим — всего лишь один из ужасов современного мира, то почему мы должны попрекать им Германию? Ультраправые взяли на вооружение аргументы Нольте, позволившие одним махом уничтожить основные возражения относительно объединения Германии.

Вступив на скользкий путь интерпретации истории, Нольте вплотную приблизился к признанию извращённого мировосприятия, согласно которому Холокоста никогда не было, а Освенцим — это фальшивка, созданная евреями в их собственных интересах. Существование газовых камер, утверждал Нольте, «ставилось под сомнение целым рядом авторов, многие из которых не были немцами или неофашистами». Это зачастую демонстрировало, по мнению Нольте, «благородные намерения» авторов, к работам которых следовало относиться серьёзно. Он даже повторил некоторые из ложных обвинений, выдвигавшихся теми, кто отрицает Холокост, например тезис о том, что евреи, в особенности Всемирная сионистская организация, вскоре после вторжения вермахта в Польшу в сентябре 1939 года объявили войну нацистской Германии. Вследствие этого у Гитлера были основания для того, чтобы начать реализацию антиеврейской кампании[523].

Несмотря на то что отрицание Холокоста было органически присуще послевоенным фашистам, эти «убийцы памяти», как называл их французский историк литературы Пьер Видаль–Наке (Pierre Vidal–Naquet), смогли получить организационную базу для своей деятельности лишь в 1978 году. Тогда в Калифорнии был создан Институт пересмотра истории (Institute for Historical Review, IHR). Институт, выросший из «Свободного лобби» Уиллиса Карто, издавал «Журнал пересмотра истории» («Journal of Historical Review»), пытавшийся произвести впечатление на своих читателей наукообразным видом своих статей с массой примечаний и прочими атрибутами серьёзных исследований. Наряду с распространением большого количества книг, брошюр, аудио– и видеозаписей IHR также организовывал выезды на ежегодный неофашистский фестиваль в бельгийском Диксмюде[524].

Отрицатели Холокоста называли себя ревизионистами, хотя более правильный термин — «негационисты», поскольку их образ действий не подразумевает критического мышления, а посвящён скорее продвижению политической идеологии. Они понимали, что самым большим препятствием к возрождению национал–социализма является правда о прошлом — отсюда и необходимость убедить людей в том, что Освенцим — это ложь. С такой целью они не останавливались перед использованием противоречащих друг другу доводов: некоторые утверждали, что газовые камеры предназначались для уничтожения вшей, другие — что они были специально построены союзниками после войны с целью дискредитации немцев. Они отвергали такие доказательства, как, например, показания, данные в ходе Нюрнбергского трибунала комендантом Освенцима Рудольфом Гессом, описавшим, как эти камеры использовались для уничтожения узников. Сосредоточивая внимание на отдельных деталях, «негационисты» надеялись посеять среди молодёжи семена сомнения, которые должны были сохраниться и после того, как уйдут из жизни последние узники концлагерей, способные рассказать правду о творившихся там преступлениях[525].

Деятельность Института пересмотра истории активно освещалась в еженедельной газете «Свободного лобби» «Прожектор» («Spotlight»). В 1981 году тираж этого издания превышал 300 тысяч экземпляров, однако с тех пор сократился практически наполовину. Удачно названная «национальным опросником (enquirer) американских ультраправых» («National Enquirer» — популярный еженедельный журнал, издаваемый в формате таблоида. — Примеч. пёр.), газета обычно воздерживалась от грубых расистских высказываний, характерных для изданий Ку–клукс–клана и неонацистов. Скрывая свою ненависть под маской критики «большого правительства», этот одержимый конспирологическими теориями таблоид ставил своей целью вскрыть могучие тайные силы, которые находятся в ответе за все тяжёлые болезни нашего мира. Наряду с «преступными международными банками» излюбленными мишенями также являются Совет по международным отношениям, Бильдербергский клуб, Трехсторонняя комиссия, ООН и Федеральная резервная система США. В течение многих лет читатели «Spotlight» видели заголовки в стиле: «Дневник Анны Франк — подделка», «Бритоголовые: молодые, буйные и готовые постоять за Америку»[526].

В призрачном мире «Spotlight» история перевёрнута с ног на голову. Здесь прославляются подвиги Waffen SS, а осуждённые военные преступники, такие как бригадефюрер Леон Дегрель, предстают героями. В 1979 году «Spotlight» сообщил своим читателям, что Дегрель написал «Открытое письмо Папе Римскому об Освенциме», где призывал вновь избранного Иоанна Павла II не верить «мифу» о газовых камерах. Через год «Spotlight» опубликовал пространное интервью с избранным на пост сенатора Дэном Куэйлом, поблагодарившим «Свободное лобби» за поддержку его успешной предвыборной кампании. Другие консерваторы старались дистанцироваться от «Свободного лобби». Издатель ежемесячного консервативного журнала «American Spectator» Эммет Тиррел (Emmett Tyrell) высмеивал группу Карто, назвав её «цветастым сборищем ханжей и простаков». К кампании присоединился и «Уолл–стрит джорнэл», назвавший Карто и «Свободное лобби» антисемитами, что послужило поводом для судебного иска. Суд вынес решение против Карто, заявив, что трудно представить себе дело, в котором доказательства антисемитизма были бы «более убедительными»[527].

Среди тех, кто время от времени писал для «Spotlight» и «Журнала пересмотра истории», был старый знакомый Йоки Кейт Томпсон. Его приглашали войти в политический совет «Свободного лобби», однако он отказался после того, как получил от организации Карто письмо с предложением принести клятву верности. «Я уже принёс одну клятву и не собираюсь клясться ещё раз», — оскорбился он. Томпсон имел в виду клятву, принесённую им в годы войны нацистской Германии при вступлении в ряды агентов разведки SS[528].

Томпсон совершенно открыто выразил свои чувства, выступая в сентябре 1983 года на съезде Института пересмотра истории. Эти ежегодные мероприятия проводились за закрытыми дверями, и попасть туда можно было только по приглашению. Заплатившие за него круглую сумму получали возможность выслушать нацистов, неофашистов и прочих «негационистов», рассуждавших о новейших открытиях в области отрицания Холокоста, а также о масштабном сионистском заговоре, убедившем массы в гибели шести миллионов евреев. В ходе своего выступления Томпсон обрушился на итоги Нюрнбергского процесса, а также напомнил о предпринимавшихся им после войны усилиях по реабилитации преемника Гитлера, адмирала Карла Деница. Закончил он речь призывом «быть верными Третьему рейху». Собравшиеся стоя аплодировали оратору, после чего Томпсон добавил: «Если, в конце концов, Холокост и состоялся, то тем лучше!» Во всяком случае, Томпсон высказался откровеннее любого другого болтуна из Института пересмотра истории[529]^, [530].

Первым исполнительным директором Института пересмотра истории стал английский неонацист Дэвид Маккалден (David McCalden). Однако вскоре он поссорился с Карто — достаточно обычная судьба многих, пытавшихся работать с крёстным отцом «Свободного лобби». Порвав в 1984 году с Институтом, Маккалден стал выставлять на всеобщее обозрение грязное бельё организации. Начали распространяться слухи о практиковавшемся в её рядах «культе нацистов–гомосексуалистов». Утверждалось, что в него был, в частности, вовлечён молодой редактор «Журнала пересмотра истории» Кейт Стимли (Keith Stimely). Последовательный сторонник Йоки и протеже Кейта Томпсона, Стимли умер от СПИДа, уйдя от Карто после традиционной размолвки. Сам Маккалден через несколько лет скончается по той же причине[531].

В течение всего срока пребывания у власти администрации Рейгана между Институтом пересмотра истории и Республиканской партией сохранялись негласные, но прочные связи. Верный сторонник Института Остин Апп (Austin Арр), написавший книгу «Мошенничество с шестью миллионами» («The Six Million Swindle»), был подручным «Немецко–американского национального конгресса», одной из ультраправых групп, связанных с Национальной конфедерацией американских этнических групп (National Confederation of American Ethnic Groups). Соучрежденная Аппом и находящаяся под влиянием апологетов нацизма, эта конфедерация сыграла важную роль в работе отдела по пропаганде среди этнических групп в ходе проводившихся Республиканской партией предвыборных кампаний[532].

Данные о связях старых фашистов с Республиканской партией оставались тщательно хранимым секретом практически до самого конца президентства Рейгана. Именно тогда в средствах массовой информации появились сообщения о том, что многие ключевые деятели отдела по пропаганде среди этнических групп были набраны из среды фашистских эмигрантов из стран Восточной Европы. Многие из этих подозрительных личностей обустроились в США благодаря ЦРУ, военным и Государственному департаменту, поддерживавшему в годы «холодной войны» «разведывательные ресурсы» нацистов. Пользуясь пробелами в иммиграционном законодательстве, этим структурам, как утверждается, удалось перевезти в Соединённые Штаты около 10 тысяч фашистских коллаборационистов[533].

По данным историка Кристофера Симпсона, эти ультраправые эмигранты прибыли в США не как отдельные личности, а как члены «опытных, хорошо организованных групп с совершенно ясными политическими целями, незначительно отличавшимися от тех, которые они реализовывали у себя дома». Поддержанные щедрыми субсидиями ЦРУ, некоторые воинствующие эмигрантские организации закрепились в этнических сообществах Соединённых Штатов и приступили к созданию своей базы на крайне правом фланге американской политики. Объединившись с местными ненавистниками «красных», они сблизились с консервативным крылом Республиканской партии и заняли видные посты в комитетах по пропаганде среди этнических групп[534].

«Свободное лобби» и отдел по пропаганде среди этнических групп Республиканской партии выражали неприкрытую антипатию в отношении отдела специальных расследований Министерства юстиции США (Office of Special lnvestigations, OSI). Он был создан при президенте Картере с целью выявлять и наказывать пособников нацистов, нелегальным образом проникших на территорию Соединённых Штатов. После того как OSI успешно выдворил из страны несколько лиц, подозревавшихся в причастности к военным преступлениям, его действия подверг резкой критике Патрик Бьюкенен, бывший руководитель отдела по связям с общественностью в администрации президента Рейгана. Поклонник Франко, Пиночета, аргентинской хунты и южноафриканского режима апартеида, Бьюкенен проводил параллель между отношением союзников к немецкому населению после Второй мировой войны и тем, как сами нацисты относились к евреям. Как утверждается, именно Бьюкенен был автором ошеломляющей фразы Рейгана о том, что похороненные на кладбище в Битбурге солдаты SS «были такими же жертвами, как и жертвы концентрационных лагерей»[535].

Бьюкенен описывал Гитлера как «человека большой личной храбрости, солдата из солдат», а воспоминания лиц, переживших Холокост, называл «групповыми иллюзиями мученичества». Подобные послания сделали его любимцем читателей «Spotlight» и журнала Института пересмотра истории. «Негационисты» получили повод для злорадства, когда общенациональной школьной программе по изучению истории Холокоста было отказано в федеральном финансировании. Администрация Рейгана, как объяснило Министерство образования, пошла на этот шаг под предлогом того, что в школьном курсе «не была представлена точка зрения по этому вопросу нацистов (невзирая на её непопулярность), а также Ку–клукс–клана»[536].

На следующий год Институт пересмотра истории, представленный адвокатом Марком Лейном, потерпел поражение в суде. Судья главного суда первой инстанции в Лос–Анджелесе вынес решение о том, что Холокост является установленным фактом, и, следовательно, Институт обязан выплатить 50 тысяч долларов бывшему узнику концентрационного лагеря Мелу Мермельштейну. Мермельштейн отозвался на призыв IHR выплатить эту сумму любому, кто сможет доказать, что евреев в Освенциме направляли в газовые камеры[537].

Продолжая зализывать раны, сотрудники Института пересмотра истории постарались поскорее забыть о деле Мермельштейна. Перед ними стояла более важная задача — принять Восьмую международную конференцию ревизионистов, которая должна была начаться 9 октября 1987 года в гостинице Holiday Inn в городе Ирвин, штат Калифорния. Было заявлено о нескольких выступающих, в том числе о «тайном специальном госте», который был обозначен, но не назван в рекламных публикациях Института.

В конференции приняли участие примерно 100 человек из нескольких стран. Она была посвящена памяти Остина Аппа, отрицателя Холокоста и заправилы этнических программ Республиканской партии, скончавшегося незадолго перед встречей. Когда слово для выступления получил Август Клаппрот (August Klapprott), руководивший в 1930‑е годы Германо–американским союзом, он решил несколько взбодрить аудиторию, состоявшую почти исключительно из мужчин. Заявив, что тюрьмы при Франклине Рузвельте были намного хуже гитлеровских, Клаппрот вспомнил про своё заключение в годы войны в одной из них, в штате Мичиган. По его словам, она была заражена тараканами. Он в подробностях рассказал, как они с сокамерниками «согнали их в одно место, а затем уничтожили — все шесть миллионов!» Собравшиеся ответили грубым гоготом, а затем увлечённо зааплодировали.

Наконец настало время представить с нетерпением ожидавшегося «таинственного гостя». Когда его имя было названо, зал затих в молчании. Перед ними должен был выступить не кто–нибудь, а сам генерал–майор Отто–Эрнст Ремер! Кейт Томпсон организовал 75-летнему нацисту поездку в США, чтобы он смог произнести главную речь на съезде Института пересмотра истории. Для Томпсона это был венец его карьеры. Будучи в 1950‑е годы официально зарегистрированным американским представителем Социалистической имперской партии, он направлял послания руководству партии через Фрэнсиса Паркера Йоки, часто ездившего в Западную Германию. Тридцать пять лет спустя Томпсон замкнул круг, привезя Ремера на съезд отрицателей Холокоста. Съезд организовал Институт пересмотра истории, основанный одним из виднейших почитателей и посмертных пропагандистов идей Йоки.

Каким–то образом Томпсону удалось потянуть за нужные рычаги, чтобы позволить Ремеру приехать в страну, которую он так часто и упорно критиковал. Несмотря на то что он не раскаялся в своих нацистских взглядах и в годы «холодной войны» прямо выступал за германо–русский союз, Ремер без всяких помех приехал в Калифорнию, а затем покинул её. Это тем более странно, что западногерманский суд только что приговорил его к шестимесячному тюремному заключению за грубое антисемитское высказывание, вызвавшее бурю восторга на встрече ветеранов SS в Баварии. Вот как описывал случившееся корреспондент немецкого журнала «Stern»: «Ремер театральным жестом достал из правого кармана своего пиджака наполненную газом зажигалку. Он поднёс её к носу и слегка нажал на кнопку, чтобы медленно выпустить газ. “Что это?” — спросил он, принюхиваясь, а затем ответил: “Это еврей, тоскующий по Освенциму”»[538].

Вне всякого сомнения, подобная шутка была бы с радостью воспринята на съезде Института пересмотра истории, но на этот раз Ремер был расчётливее. В ходе своего выступления бывший командир элитного охранного батальона Grossdeutschland дал поминутный отчёт о событиях 20 июля 1944 года, когда он вместе со Скорцени спас Третий рейх от заговорщиков. Переведённое редактором Института пересмотра истории Марком Вебером выступление было тепло встречено собравшимися. Всякий раз при упоминании национал–социализма или Гитлера в зале раздавались аплодисменты, а когда речь заходила о Рузвельте или Черчилле — недовольные вздохи.

После речи, изложение которой позднее было опубликовано в восторженной статье «Spotlight», потом целиком перепечатанной в «Журнале пересмотра истории», к Ремеру подошла группа молодых почитателей. Потрясённые, они ловили каждое слово одной из последних живых легенд Третьего рейха, непринуждённо курившего сигарету и рассуждавшего о необходимости культурного возрождения Европы. Когда его попросили прокомментировать внешнюю политику своей страны, Ремер стряхнул пепел и ответил: «Политики нет, поскольку мы имеем дело с ложным государством. Германии нет… есть только оккупированное население двух стран»[539].

Однако в будущем, как пообещал Ремер, вновь пробудившаяся Европа проложит путь к объединению всего континента под динамичным руководством Германии и России. Признав, что обе страны отличает бурная история, Ремер похвалил русских за их силу духа, руководимую «славянским авторитаризмом». В противоположность этому Америка со своей грубой рок–музыкой и «негроидной деградацией культуры», которые навязывались массам «еврейскими отравителями», была названа более коварным и мощным врагом. Недисциплинированный гигант, отягощённый расовым смешением, Америка производила безудержную посредственность, угнетавшую восприимчивость современных немцев и других народов, попавших под её власть. Исправить положение может только неонацистское восстание, утверждал Ремер. Пока оно ещё не началось, на всех национал–социалистах лежит обязанность нести факел скрытой сегодня славной культуры «традиционной Европы». Собравшиеся вокруг слушали с напряжённым вниманием, разделяя его мечту.

Перед потопом

Через несколько месяцев после поездки Отто–Эрнста Ремера в Соединённые Штаты подошёл к концу второй тюремный срок Михаэля Кю- нена. Выйдя на свободу в 1988 году, он немедленно отправился в турне по Западной Германии, навещая старых друзей и вербуя новых сторонников. Наблюдавшая за его передвижениями американская военная разведка сделала позднее подтвердившееся предположение: «Деятельность Кюнена и его личное обаяние будут иметь решающее воздействие на будущее неонацизма. Скорее всего, он постарается объединить вокруг себя бывших сподвижников, чтобы вновь нападать на основополагающие ценности либерально–демократического общественного устройства»[540].

Кюнен, который не лез в карман за словом, заявил в ходе своего радиоинтервью, что в Западной Германии необходимо установить нацистскую диктатуру. «Наша мечта — это нация европейских коричневорубашечников, активных политических солдат национал–социализма, способных сражаться на улицах», — сказал он корреспонденту журнала «Шпигель». Высказывания подобного рода заставили власти запретить в феврале 1989 года ещё одну возглавлявшуюся Кюненом группировку — Nationale Sammlung[541].

В это время Кюнен был занят подготовкой празднования столетнего юбилея со дня рождения Гитлера, которое было запланировано им в ходе состоявшейся пять лет назад поездки к бригадефюреру Леону Дегрелю в Испанию. Ожидавшееся с таким нетерпением событие прошло достаточно незаметно. На него прибыли неонацисты из Испании, Франции, Дании, Бельгии, Норвегии и Западной Германии. Поднимая бокалы с шампанским в честь фюрера, Кюнен и его коллеги имели все основания быть довольными. Недавно созданная партия «Республиканцы» (Die Republikaner) добилась существенного прорыва, завоевав 7,5% голосов избирателей Западного Берлина. Со времён успехов национальных демократов Буби фон Таддена в середине 1960‑х годов ни одна ультраправая партия не показывала таких результатов на избирательных участках. «Националистическое мышление переживает возрождение, — заявил Кюнен. — Успех “Республиканцев” на выборах в Берлине укрепил уверенность как среди нас, так и среди всех националистических сил»[542].

Основанных в 1983 году и быстро набиравших популярность «Республиканцев» возглавлял бывший баварский ведущий ток–шоу Франц Шёнхубер (Franz Schonhuber), который часто хвастал службой в SS в годы войны. Его партия выступала за запрет профсоюзов, отмену государственной системы социального обеспечения, выдворение из страны всех иностранцев и восстановление единой Германии в границах 1937 года. Шёнхубер также преуменьшал преступления нацистов, сравнивая разгром Германии в конце войны с тем террором, который она сама насаждала в захваченных странах. Однако в этом Шёнхубер не слишком отличался от многих видных политиков Западной Германии — разве что высказывался чуть наглее и откро- веннее[543].

Шёнхубер избегал пользоваться терминологией, которая могла бы расцениваться как неонацистская. Он старался представить «Республиканцев» радикальной партией правого крыла, целью которой была защита интересов «маленького человека». Рост безработицы и социального расслоения привёл к созданию «общества двух третей» (термин обозначает общество, в котором только две трети его членов имеют достойные человека условия существования. — Примеч. пёр.). Оказавшаяся «на мели» после «западногерманского экономического чуда» часть населения страны все сильнее ощущала на себе удары рыночных сил, перед которыми она была бессильна. Вместо того чтобы высветить структурные проблемы, служившие питательной средой для социального неравенства, Шёнхубер обвинял практически во всех бедах Западной Германии иммигрантов, гастарбайтеров и беженцев. Продвигая политику, ориентированную на экономически разочарованных, он выступал с броскими лозунгами и простыми решениями в стиле «Наши люди прежде всего!» и «Германия для немцев!». Эта стратегия вновь доказала свою эффективность, когда «Республиканцы» завоевали 7,1% голосов на состоявшихся в июне 1989 года выборах в Европарламент. После такого результата уже мало кто сомневался, что они стали серьёзной силой в западногерманской политике.

С учётом расистского подтекста идей, продвигавшихся «Республиканцами», неудивительно, что к партии примкнули и такие люди, которые были настроены экстремистски или слишком воинствующе для того имиджа, который стремился создать Шёнхубер. С самого момента создания партии в ней оказались верные Кюнену убеждённые неонацисты. Исходя из тактических соображений, Шёнхубер предпочёл дистанцироваться от Кюнена и его сподвижников. Отмечая, что в партии Шёнхубера у него есть друзья, Кюнен как–то заметил: «Республиканцы говорят то, о чем думают многие. Я говорю то, о чем думают многие республиканцы»[544].

В попытке представить «Республиканцев» патриотами, не имеющими никакого отношения к неонацистам, Шёнхубер последовал путём, который, как представлялось, успешно применялся другими ультраправыми популистскими партиями Западной Европы. Он прикрыл расизм понятиями «этноплюрализма», подчёркивая необходимость защищать отдельную национальную идентичность в качестве условия сохранения уникальных особенностей различных культур. Глава «Республиканцев» также взял на вооружение «национально–нейтралистскую» позицию, попахивавшую политикой Отто–Эрнста Ремера. «Россия к нам ближе, чем Америка, и не только географически, — заявлял Шёнхубер. — В этом я следую заветам Бисмарка, считавшего, что ключ к успешному развитию нашего фатерланда лежит в хороших отношениях с Россией»[545].

И Шёнхубер, и Ремер признавали себя идейными последователями Бисмарка, однако отличались друг от друга по меньшей мере в одном критически важном аспекте — глава «Республиканцев» публично называл Гитлера преступником. Возможно, со стороны Шёнхубера это была своего рода прагматическая уступка, поскольку он понимал, что ностальгия по Третьему рейху не могла привести к успеху в современной Западной Германии. «Вероятность того, что Федеративная Республика будет побеждена тоталитарным врагом с легко узнаваемыми усиками и с любовью к коричневым рубашкам, крайне невелика, — говорил Шёнхубер. — Проверять на прочность боннскую республику второй Гитлер не придёт, образ фюрера уже не пленит людей. На его место придёт иной политик, соответствующий своему времени и его запросам. Эксперты смогут найти в этих двух персонажах в лучшем случае лишь отдалённое сходство»[546].

Согласно докладу Комитета Европарламента по расследованию случаев расизма и ксенофобии, «Республиканцы» на политической сцене представляли собой «лишь верхушку огромного ультраправого айсберга, существовавшего в Западной Германии». Популистское наступление Шёнхубера, недовольное ворчание фёлькиш–интеллигенции «Новых правых», рост подпольной армии Кюнена — все это было проявлением возрастающей политической силы ультраправых, которые оказывали совершенно очевидное давление на канцлера Коля и бывший у власти Христианско–демократический союз. Серьёзную озабоченность Коля вызывал тот факт, что многие из его прежних сторонников могут перейти в лагерь «Республиканцев»[547].

Важнейшим результатом деятельности «Республиканцев», по словам отчёта Европарламента, было «смещение вправо оси политических дискуссий в Западной Германии». Комитет по расследованию привёл несколько вызывающих беспокойство примеров, в том числе прошедший в августе 1989 года в Ганновере массовый митинг, в котором приняли участие три министра федерального правительства. Они поддержали реваншистские требования националистов, перемещённых из Силезии. Также упоминалось высказывание официального представителя правительства Ганса Кляйна (Hans Klein) о том, что Waffen SS были всего лишь «группой солдат, защищавших своё отечество». Комитет делал вывод, что подобные заявления со стороны популярных западногерманских политиков не подрывали популярности «Республиканцев», однако служили делу «легитимизации многих её идей в общественном сознании». Европарламент также с обеспокоенностью отметил, что, согласно ежегодному отчёту Федеральной службы по защите конституции Германии (Verfassungsschutz), число верных последователей фашистов в Боннской республике возросло с 22 тысяч в 1988 году до более чем 30 тысяч в 1989‑м[548].

Михаэль Кюнен осознавал, что политический ветер начинает разворачиваться в нужную для него сторону. Но ни он, ни кто–либо из его неонацистских последователей не мог себе даже представить, что со дня на день произойдёт событие, которое потрясёт весь континент. В ноябре 1989 года рухнула Берлинская стена. Два германских государства быстро объединились, а Советский Союз начал стремительно разваливаться. «В течение долгих лет мы практически ничего не могли сделать, — радостно заметил Отто Эрнст Ремер. — Затем все изменилось практически за ночь. Перед нами внезапно открылись перспективы, масштаб которых мы не можем даже представить»[549].