Фирма (Книга-Игра-Детектив)

- Да вот, видимо, мог.

- И что?

- Он сказал, в Москве большая работа пошла по Лекову.

- Чего-чего? Они-то что там затеяли? И когда успели?

- Не знаю. Только там уже все в курсе, все работает.

- Да что работает, е-мое?! Два дня прошло всего, как он отлетел. Что у них там уже работает?

- Шамай сказал, что будут делать фестиваль памяти Лекова.

- Так... Что-нибудь еще?

- Еще начнут писать альбом. Все звезды. И попса, и рок. Все. Валерий. Пугачев. Минадзе. "Гротеск". Пушкина. Аненкова. "Звездопад". Все москвичи. Он назвал имен двадцать. Какой-то виртуальный альбом, в нескольких вариантах, с голосом и гитарой Лекова. Суперпроект. Проект века, типа. Чтобы и рок, и попса, и чтобы всем нравилось.

- А откуда у них голос с гитарой?

- У них есть пленки, ранние концерты Васьки в Москве и Питере. И широкие ленты есть, студийные. С ними будут работать, монтировать, ремиксы мастерить. Потом монтировать с живыми звездами. Идея интересная...

- Кто занимается?

- Вавилов. "ВВВ".

- Ого! Быстро они сообразили... Ладно, Шурик сейчас приедет, я с ним на эту тему поговорю. Разберемся. Все права, ребятки, все равно у нас. Ольга вчера подписала протокол о намерениях.

- Ну, протокол - это еще не контракт.

- Контракт сейчас готовят. Очень большой получается контракт, все нужно забить. Это тебе не концерт в "Ленсовета" откатать. Это работа на много лет вперед.

- А подпишет она контракт-то? - спросил Митя, снова испытав странную неловкость.

- Подпишет. Это я беру на себя, - ответил Гольцман.

Митя промолчал.

- Подпишет, - повторил Гольцман после короткой паузы. - Никуда не денется.

* "ОПЕРАЦИЯ АВАНГАРД" (Аванс. Вторая выплата) *

1

Боян вышел из офиса Вавилова, испытывая смешанные чувства. С одной стороны, следовало бы радоваться - он получил то, что хотел, получил деньги, которых более чем хватало для завершения начатой работы, - по обыкновению, Боян завысил сумму необходимых расходов вдвое, так что теперь он на некоторое время был вполне обеспечен и карманными деньгами. Но с другой стороны, Толя ожидал совсем иного приема.

"Надо же, козел надутый, - думал Боян, выходя из такси на Манежной площади. - Он, оказывается, вообще не в теме. Сидит себе, барыга, шоу-бизнесом, мать его ети, занимается, а не знает даже людей, которые этот сраный шоу-бизнес делают. Козел вонючий! Лох, чисто лох, поляну не сечет, в искусстве наверняка тоже не рубит. Чем же он занимается? Своими старперами, так они все на ладан дышат, сколько можно гонять одно и то же... Народ давно обалдевает, а они все продолжают в одну дуду - Леонтьев, Киркоров... Сколько можно! Полным-полно классных ребят, многие уже в Европе работают, а здесь хрен пробьешься... Ну ничего, мы ему покажем. Покажем..."

Боян чувствовал, что немного лицемерит, обманывает сам себя. Вовсе не одни старперы царствовали на российской эстраде, напротив, молодые теснили, заставляли суетиться опытных, заслуженных и всем известных артистов. И Вавилов, что говорить, не меньше других приложил руку к появлению на большой сцене целой обоймы новых имен.

Толя испытывал раздражение лишь оттого, что этот самый Вавилов, царь и бог во всем, что касалось серьезной раскрутки и больших гонораров, воротила, имеющий в собственности лучшие концертные площадки столицы, приватизировавший их благодаря связям в правительстве, не узнал Бояна. И даже не то чтобы не узнал - Вавилов, кажется, вовсе не слышал о его существовании.

"А чего я злюсь-то? - подумал Боян, начиная остывать, чему способствовала увесистая пачка купюр, покоящаяся во внутреннем кармане куртки. - Ему, конечно, все это по фигу. Он же не зритель. Не потребитель. Он бабки дает. И совсем ему не обязательно знать, кто есть кто... Вот этот, как его, Ваганян, он в курсе. И Толстиков. А чего мне еще надо? Да ничего. Денег побольше. Как этот говорил, рокер долбаный, Джон Леннон? "Хочу стать богатым и знаменитым". И стал, собака. А нам хули топтаться? И мы прорвемся".

Боян действительно был в Москве человеком известным. И не только в Москве.

Когда он думал про себя как про представителя "молодых", ему казалось, что на самом деле не тридцать три стукнуло Толику Бояну, а по-прежнему двадцать, ну двадцать два. Многие, очень многие, подавляющее большинство тех, кто были знакомы с Анатолием Бояном лишь по его музыке, по видеоклипам и журнальным интервью, именно так и думали - представитель, мол, нового поколения, талантливый юноша, своей энергией и напором молодости пробивший себе дорогу не только на отечественную сцену, но и на европейский рынок.

Он и выглядел на двадцать, а не на тридцать три, при этом перепробовав великое множество наркотиков, злоупотреблявший алкоголем, ночевавший в подъездах Москвы, Ленинграда, Парижа и Амстердама. Судя по его "анамнезу", Боян должен был казаться сорокалетним, однако жизненные трудности и беспорядочный образ жизни совершенно не оставили следов на его миловидном лице.

Толя приехал в Ленинград, когда ему едва исполнилось восемнадцать, и его единственной целью было - "выйти в люди". Что понимал под этим вологодский паренек, не имевший не то что профессии, но даже желания чему бы то ни было учиться, он и сам себе не мог объяснить. Боян знал только одно ему нужны деньги и слава, и он твердо полагал, что эти вещи совершенно тождественны.

Толя не имел склонности к криминалу, и это спасло его от роковых, непоправимых шагов. На третий день своего пребывания в городе на Неве, ночуя у каких-то дальних родственников, которые согласились потерпеть провинциального гостя несколько дней (они так и сказали - "несколько дней", дав понять, что речь идет не о месяцах и даже не о неделе пребывания вологодского нахлебника в их квартире), Толя зашел на улицу Рубинштейна и увидел огромную толпу - люди запрудили проезжую часть и растеклись по тротуарам на несколько кварталов. Судьба привела его к Ленинградскому рок-клубу, и это определило всю дальнейшую историю честолюбивого провинциала.

Будучи чрезвычайно коммуникабельным и обаятельным парнем, Толик очень быстро стал своим в компании молодых, странно одетых ребят, с которыми он познакомился в зале и ради которых отсидел, вернее, отбегал трехчасовой концерт (Боян понимал, что ему нужно как-то устраивать свою жизнь, и большую часть мероприятия носился в буфет и обратно). Ночь после концерта Толя провел в огромной квартире некоего музыканта с очень длинными волосами и тихим проникновенным голосом. Как зовут хозяина, приютившего его, накормившего и напоившего, Толик не помнил, но всем своим видом выражал признательность и готовность услужить. Только вечером следующего дня, когда к хлебосольному длинноволосому музыканту нагрянули гости, Толик выяснил, что его благодетеля зовут Викентием.

Разглядывая гостей, Боян начинал понимать, что здесь, в квартире тихого Викентия, он может провести не только следующую ночь, но и еще несколько дней. Может быть, неделю. А может быть, и месяц... Главное - правильно себя подать.

И Толик рьяно взялся за дело. Главным образом, он бегал за водкой. Для Бояна это было занятием необычным и даже по-своему увлекательным - среди ночи на пустынных, гулких ленинградских улицах нужно было поймать такси, доказать водителю, что ты не стукач, не дружинник, а просто честный бухарь, что тебе нужна водка и никакой подставы здесь нет, дать червонец, спрятать бутылку за пазуху, дабы случайно не заметили какие-нибудь гопники, бродящие по темным улицам в поисках жертв, и бежать в квартиру Викентия, где гости во главе с хозяином печально сидели вокруг стола, ожидая гонца.

Боян за неделю стал большим специалистом по части покупки ночной водки, и товарищи Викентия - он оказался скрипачом одной из самых популярных ленинградских рок-групп - стали относится к Толику, как к человеку своего круга.

Это было именно то, что нужно.

Не было вечера, чтобы в квартире Викентия не собирались ленинградские музыканты, художники и прочая публика. Какие-то грязные типы снимали в прихожей ватники и потом, в ходе застольной беседы, когда они начинали рассуждать об известном Толику по школьной программе Достоевском, совершенно неизвестном Набокове и еще каком-то деятеле с труднопроизносимой и казавшейся Бояну неприличной фамилией Керуак, оказывалось, что мужики в мазутных ватниках - гениальные писатели, которые пишут "запрещенные" книги, и, кроме писательской деятельности, осуществляемой почему-то в котельных и сторожках, основным их занятием является запутывание следов и бегство от постоянной слежки агентов КГБ.

Помимо этих странных личностей к Викентию захаживали и иностранцы, при которых Толик напрягался изо всех сил, стараясь не таращить восхищенные глаза на их новенькие джинсы и белоснежные кроссовки.

- Какой стильный юноша, - говорили писатели, поглядывая на Бояна. - Это что, Гребенщиковский воспитанник?

- Нет, - отвечал Викентий. - Это мой новый друг... Из Вологды.

- Ну прямо в чистом виде "новый романтик".

- Кто-кто? - спрашивал Боян.

- "Новые романтики", Толик, - пояснял Викентий, - это такое течение на Западе. В музыке и вообще... Ты просто похож... Там люди специальный грим делают, волосы красят, а у тебя все натуральное. Тебе бы рок-звездой быть... Ты на гитаре не играешь?

- Нет.

- Вот с Алжиром тебя познакомим, будете вместе ходить. Он тоже модник...

- С кем? - изумленно спрашивал Толик, представляя себе здоровенного чернокожего, с которым ему сулят куда-то "вместе ходить".

- С Алжиром. Он как раз завтра зайдет.

Таинственный Алжир, который явился следующим вечером, оказался тощим парнишкой, ровесником Толика. Знакомство с Костей, носящим такую странную кличку, парадоксальную и прекрасную в своей пустоте, ибо она ни малейшим образом не отражала личность ее обладателя - бледного, светловолосого одесского мальчишки, - оказалось для Бояна, как стали говорить несколько лет спустя, судьбоносным.

Если Толик просто хотел стать богатым и знаменитым, то Костю Алжира буквально разрывало на части от этого желания, и он кипел, бурлил бешеной энергией, направляя ее в любые русла, пригодные для достижения цели.

Несмотря на свою молодость, Алжир был вхож в дома местных и, как выяснилось чуть позже, столичных знаменитостей, находился в приятельских отношениях с художниками, кинорежиссерами и писателями - не теми, что приходили в гости к Викентию, а "официальными", портреты которых мелькали на обложках цветных журналов и появлялись на телеэкране. При этом он мог запросто позвонить Гребенщикову, здоровался за руку с Курехиным, увидев на улице Цоя, орал во все горло: "Витька!!! Привет!!!" И никто из титанов ленинградского андеграунда не считал это назойливой фамильярностью. Алжира все знали и, кажется, любили.

Чем он конкретно занимался, Толик сразу не понял, как, впрочем, не понял и впоследствии. Алжир пытался объять необъятное и выжать хоть немного денег из всего, что находилось вокруг. Точно так же любого человека, встречавшегося ему на пути, он старался использовать для роста собственной популярности.

При этом Костя показался Толику добрым и обаятельным малым, а сам Алжир после первой же встречи схватил Бояна и уволок к себе, как он сказал, "в мастерскую".

Чуть позже, когда Алжир укатил в Москву, оставив Толика в этой самой "мастерской", где он и прожил следующие два с половиной года, Боян понял, что Алжир, несмотря на собственную, стремительно нарастающую известность, несмотря на обширный круг именитых друзей и знакомых, был все еще "пацаном", провинциальным мальчишкой, таким же, как и Толик.

В лице Бояна Алжир получил того самого "ученика", каким должен обладать любой известный художник. Художник с большой буквы, не обязательно живописец, график или скульптор. Алжир именовал себя Художником, не обладая никаким талантом, не имея ни малейшего отношения к искусству. Он был Художником, как сам говорил, "по жизни". Хотя именно в те дни, когда он познакомился с Бояном, Алжир хвастался, что "разрабатывает тему" авангардной живописи.

Мастерская - комнатка в расселенной коммуналке на последнем этаже предназначенного к сносу дома, без горячей воды, но с не отключенным еще электричеством - была завалена холстами с образцами этой самой "живописи".

Толик удивленно разглядывал полотна, где были изображены человеческие фигуры, здания и животные, словно нарисованные пятилетним ребенком. Разница между детсадовской живописью и тем, что Алжир называл "авангардом", была лишь в размере полотен. Те "картины", что лежали в мастерской Алжира, имели поистине гигантские габариты.

- Впечатляет? - спрашивал Алжир нового ученика.

- Да, в общем...

- Нравится?

- Ну, вроде ничего... Нормально.

- "Нормально"! Сказал тоже... Это круто! Ты пока не въезжаешь еще. Потом врубишься. Самая крутая вещь сейчас - живопись.

- А что здесь такого крутого?

- Знаешь, как иностранцы покупают? Только подноси!

- Да ты чо?

- Сам ты - "чо". Я тебе говорю - врубиться нужно. Поживи, посмотри работы... А я уезжаю. Следи тут за порядком. Посторонних не пускай.

- А кто у тебя посторонний, кто нет?

- Разберешься.

Алжир запихивал вещи в спортивную сумку - мыло, зубную щетку, носки, рубашки.

- А ты куда едешь-то?

- На съемки.

- Куда?!

- Ну, елы-палы, на съемки, говорю тебе... Ты остаешься за хозяина. Я с тобой свяжусь. Буду прилетать сюда...

- Прилетать?

- Ну да. Все оплачивает фирма. Мы будем в Москве, потом в Ялте. Так что живи пока. Набирайся ума. Да, тут может Петрович придти.

- Кто?

- Петрович. Он сам тебе все объяснит. Пока!

Алжир хлопнул Толика по плечу, выскочил на лестницу и, громко стуча по ступенькам каблуками "скороходовских" ботинок, побежал вниз.

- Эй! - услышал Боян его голос снизу. - Вот что еще. Придет Леков, не пускай его. Он беспредельщик.

Дверь парадного хлопнула. Толик вернулся в комнату Алжира в полном недоумении. У него не было ни копейки денег, едой в мастерской даже не пахло. Боян уже успел заглянуть в холодильник - тот был абсолютно пуст.

Поразмышляв о том, что теперь вся надежда только на собственную расторопность и что в любом случае это пристанище лучше, чем квартира дальних родственников, которые со дня на день собирались попросить Бояна поискать другие варианты, Толик снова вернулся к картинам Алжира.

"Херня какая-то, - думал он, переходя от одного полотна к другому. Это и я так смогу. Неужели находятся мудаки, которые за подобную мазню деньги платят? Что-то парит меня Алжир, не может быть, чтобы эту муть кто-то покупал".

Мысли его прервал громкий стук в дверь.

- Кто там? - спросил Боян, выйдя в прихожую.

- Свои, - ответил из-за двери мужской голос.

- Кто это - свои?

- Ну, открой, типа... Ты чего, чувак, елы-палы... Алжир-то дома?

- Нет его.

- А ты кто?

- Боян.

- О, ништяк... Кликуха подходящая. Давай, Баян, открывай, не боись. Я с Алжиром договаривался.

Боян снял толстую цепочку, повернул ключ, торчавший в замке, и открыл дверь. Чего ему, в самом деле, бояться? Денег нет, а пропитание, так сказать, хлеб насущный, в его положении можно получить только через общение с себе подобными. Сидя на диване в одиночестве, ничего не дождешься.

- Здорово, Баян!

На пороге квартиры стоял Василий Леков собственной персоной. Тот самый Леков, про которого Алжир несколько минут назад сказал, что он "беспредельщик" и что пускать его в мастерскую ни в коем случае нельзя.

"Что он мне, командир, что ли? - подумал Толик про Алжира, пропуская Лекова в комнату. - Мне нужно связи заводить. А этот Леков тут, в Ленинграде, не последний человек. Гений, все говорят. Только очень уж веселый... Ну, да и я, между прочим, не лох какой-нибудь..."

Василий, о котором Боян наслушался уже изрядно и которого видел несколько раз на концертах, тащил с собой гитару в тряпичном чехле.

- Слушай, выпить есть? - спросил Леков, падая на диван. Он был в мешковатых черных брюках, стареньких кедах и грязной белой футболке.

- Не-а...

- "Не-а"! - передразнил Бояна Леков. - Ладно, сейчас чего-нибудь сообразим.

Он полез в карман брюк, вытащил пачку "Беломора" и крохотный целлофановый пакетик. Боян опасливо посмотрел на запертую входную дверь.

- Не боись, хвоста нет, - сказал Леков. Он высыпал табак из "беломорины" в ладонь и смешал его с коноплей из пакетика. - Ты вообще-то кто?

- Я друг Алжира. Он, кстати...

- Я его, кстати, встретил на улице, - в тон Бояну сказал Леков. - Так что он в курсе, можешь не волноваться. Я тут поживу малость. Поссорился с предками, понимаешь ли. Нужно где-нибудь перекантоваться.

- Да пожалуйста, - Толик развел руками. - Я-то что? Я тут не хозяин...

- Во-во. Это верно. На, курни.

Музыкант протянул Толику папиросу, аккуратно и профессионально забитую смесью табака с "травой".

- Давай, давай, трава классная. Должно пропереть. А то сидишь, напрягаешься... Ты расслабься. Будь как дома.

Боян не первый раз курил марихуану и, в общем, знал в ней толк. Через час ему уже казалось, что они с Лековым знакомы много лет и секретов между ними быть не может. Толик рассказывал ленинградскому музыканту свою историю, просил советов, как бы ему выйти в люди, как бы попрочнее утвердиться в столичной тусовке (иначе как "столичным" он питерское общество не называл), а Василий, блаженно жмурясь и забивая новый косяк, отвечал, что все это ерунда и жизнь должна идти так, как идет.

- Ты возьми вот, как Алжир, намазюкай чего-нибудь. Авось станешь знаменитым, - смеясь, сказал он после глубокой затяжки.

- Да ты что, Леков, серьезно, что ли? Алжир ведь парит, не может быть, чтобы...

- Все может быть. Ты просто еще не въехал в наши дела. Алжир сейчас крутой мэн. У него фирма пасется - ты не видел еще?

- Нет.

- Увидишь. Я тебе серьезно говорю - мазюкай. Они, Алжир с дружками, сейчас нарасхват. То ли еще будет. Увидишь - ребята так поднимутся, что нам всем мало не покажется...

Леков говорил что-то еще, но Толик отключился - сначала он видел только шевелящиеся губы своего нового друга, а потом и они исчезли, смытые нежной, теплой волной целиком захватившего Бояна кайфа.

Когда Толя пришел в себя, обнаружилось, что в мастерской, кроме него и Лекова, находятся еще человек пятнадцать. Откуда они взялись, Боян понять не мог - телефона в Алжировой комнате не имелось. Видимо, направляясь сюда, Леков оставил им информацию о своем новом местопребывании.

Люди сидели на полу, на табуретках, принесенных из кухни, на диване, притиснув к спинке лежащего Толика, а Леков играл на гитаре и пел. Этих песен Боян еще не слышал - видимо, происходила премьера новой программы гениального музыканта, который писал свои произведения в огромном количестве и с фантастической скоростью.

- Круто, да? - спросил восхищенный Боян, обращаясь к сидевшей рядом девушке.

- Круто, - согласилась она. - Тише... На, дерни.

Девушка протянула Толику "пяточку" - докуренную почти до конца папиросу, остаток табака и конопли в которой был закручен умелой рукой в аккуратный серый шарик.

- Ништяк, - протянул Боян затянувшись.

- Тише ты, новые же песни, - сказала девушка. - Не мешай.

- Слушай, - произнес Толик, не обращая внимания на предостережение. - У нас ведь магнитофон есть. Надо записать!..

- Конечно, - шепнула девушка. - Тащи...

После этого странного концерта Леков прожил в мастерской Алжира недели две. Хозяин так и не появился. Через некоторое время Викентий, зашедший попить чайку и выкурить папиросу с травкой, сказал Толику, что Алжир круто пошел в рост и снимается не где-нибудь, а в новой картине известнейшего режиссера Воробьева под странным названием "Вах!"

- Модная будет фильма, - сказал Викентий. - Этот Воробьев старается бежать в ногу со временем. Пошел в андеграунд. Ему показалось, что Алжир главный представитель всей нашей тусовки. Ну, конечно, Костик - мастер людям мозги пудрить. Вот и замутил Воробьеву голову. Теперь он у него, у Воробьева, первый герой андеграунда, чуть ли не знамя - надо лишь поднять и нести вперед. Вот увидите, чуваки, эти двое, Воробьев и Алжир, еще станут культовыми фигурами. А мы все так в говнище и останемся.

- Да знаю я... - поморщился Леков. - Я им свою музыку предлагал. Воробьев даже послушал.

- И что? - спросил Толик.

- Не понравилось. Да он вообще в тему не въезжает. Не рубит. Сказал, слишком сложно. Цоя взял - он там петь будет. Воробьеву кич нужен, кич. Таким только с Алжиром и общаться... Тот ведь тоже шарлатан... Модник. А Воробьеву сейчас главное - в моду попасть, в струю. Ему искусство по фигу. Конъюнктурщик...

С приходом Лекова в "мастерскую" Алжира вопросы питания, "травки" и алкоголя вообще перестали существовать. Теперь по вечерам Толик не успевал отпирать дверь - гости шли нескончаемой чередой, и каждый что-то приносил либо бутылку, либо батон, либо пакетик с травой. Боян стал совершенно своим в питерской богемной тусовке, и к его словам даже начали прислушиваться теперь он был равным среди равных.

Леков постоянно играл на своей раздолбанной, плохо строящей гитаре, а Толик пристрастился записывать его ежевечерние концерты на маленький кассетный магнитофон Алжира.

- Фиксируй, фиксируй, - говорил Леков. - Когда-нибудь разбогатеешь. Архив издашь...

- Пошел ты, - отвечал Толик, в силу их совместного проживания уже получивший молчаливое согласие Лекова на такого рода панибратство. Судя по всему, это даже нравилось разудалому музыканту. Боян иногда думал, что Леков получал удовольствие от такой жизни - словно бы рядом с ним младший брат, который утром кашку варит, пол подметает, в магазин бегает...

"Наверное, у него в семье нелады, - размышлял Толик в минуты просветления, когда его организм ненадолго очищался от алкоголя и "дури". Отличный парень... Если бы не был беспредельщиком, королем мог бы стать. Такие классные песни пишет..."

Мысль о "короле" понравилась Бояну, и в один из тех редких вечеров, когда они остались с Лековым вдвоем - гостей почему-то в тот день не было, Толик, традиционно покурив и посмотрев на уснувшего на диване Лекова, взял большой кусок картона, прислонил его к стене, нашел в тумбочке тюбики с масляной краской и, обуреваемый наркотическим вдохновением, замер перед чистым листом.

Неожиданно он понял, чт? ему хочется изобразить.

Быстро, без помощи кисти, выдавливая краски из тюбиков прямо на рубчатую поверхность картона, он блестящими колбасками наметил очертания мастерской, обозначил диван, тумбочку, табуретки - все разными цветами, не обращая внимания на гамму. Потом, отбросив тюбики, слегка укрупнил линии, размазав их пальцем.

Лист картона, еще полчаса назад девственно чистый, представлял собой нечто невообразимое.

Отойдя подальше и внимательно посмотрев на свое произведение, Толик понял, что осталась одна, самая важная деталь.

На подоконнике валялась старая, истрепанная колода карт, служившая Алжиру неизвестно для каких целей - к игре он пристрастия не имел, даже наоборот, тех, кто любил играть в карты, считал жлобами и почему-то "совками".

Найдя в колоде пикового короля, Толик вдавил его в толстый слой масла в правом нижнем углу "картины". Король оказался наполовину скрыт под натекшей на карту краской. По верху, там, где преобладал красный цвет, Толик небрежно разбросал тузов, дам и валетов, а в центре, где на картине обозначались табуретки и диван, "рассадил" шестерок, семерок и остальную мелочь.

Боян отошел в сторонку, посмотрел на свое детище и, сравнив с произведениями Алжира, понял, что его работа ничуть не хуже. Толик забил еще папироску, выкурил ее и уснул...

Леков ушел через трое суток. Не сказал ни слова, хлопнул Толика по спине, взял свою гитару и, шаркая ногами, удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

"Депресняк напал, - подумал Боян, уже искушенный в причудах творческих личностей. - Ничего. Оклемается".

Он посидел на диване, убрал со стола остатки конопли и, как выяснилось минутой позже, сделал это очень вовремя.

Дверь открылась - кто-то отпер замок своим ключом, - и в прихожей послышались мужские голоса.

- Алжир! Это ты? - крикнул Толик. Он поднялся с дивана, но тут же сел снова. По его спине пробежал неприятный холодок.

В комнату деловым шагом вошел молодой мужчина. Едва завидев его, Толик сразу определил: "Мент. Или гэбэшник".

Что-то неуловимое было в облике молодого широкоплечего парня. Неуловимое, но весьма узнаваемое и весьма прозрачно намекающее на его принадлежность к органам правопорядка. То ли спортивная осанка, то ли быстрый острый взгляд внимательных глаз, то ли слишком уж аккуратная короткая стрижка, а скорее всего, совокупность этих деталей.

Вслед за таинственным и излучающим почти видимую опасность гостем вошли еще двое - эти были постарше и имели не столь угрожающий облик. Обыкновенные мужики. Судя по их костюмам - не из бедных.

На первом, "менте", были джинсовая куртка, фирменные "левайсы", хорошие кроссовки и рубашка с джинсовым узеньким галстуком.

- Ты Боян? - резко спросил "мент".

- Э-э-э, - ответил Толик.

- Не бойся. Я с Алжиром знаком. Я за картинами.

Дальше события развивались совершенно невероятным для Толика образом. Вошедшие мужчины перестали замечать его присутствие. "Мент" деловито расставил вдоль стен полотна Алжира, среди которых затесалась и работа Толика, подписанная корявыми буквами - "Король в говнище", а затем широким жестом указал на импровизированную выставку своим спутникам. Те походили по комнате, покачали головами, почмокали языками, потом остановились возле окна, поманили "мента" пальцами и принялись о чем-то шептаться.

Толик смотрел на них, не понимая, как себя вести, и благословляя Бога за то, что тот надоумил его убрать со стола марихуану.

- Слушай, - вдруг сказал "мент", резко повернувшись на каблуках. - Я тебе говорю, как тебя там...

- Толя.

- Да. Толя. Алжир сказал, чтобы я вел все дела с тобой. Он приедет завтра, но мне некогда, я сейчас уезжаю. Короче, я оставляю Алжиру пакет и забираю картины.

- Да пожалуйста, - Толик развел руками. - Мне-то что? Если вы договорились...

- Вот и славно.

"Мент" потерял к Бояну всякий интерес. Упомянутый пакет оказался обычным полиэтиленовым мешком, который один из гостей вытащил из сумки, висевшей у него на плече, и передал "менту". Тот небрежно бросил его на диван.

- Забираем все, - сказал "мент". - Должно быть шесть штук.

Они сложили шесть картин в довольно толстую стопку. Все работы Алжира были одного размера - видимо, он использовал стандартные холсты. Произведение Бояна оказалось несколько больше прочих, и его отставили в сторонку. Один из мужчин посмотрел на Толиков шедевр и сказал:

- Слушай, Петрович, эту я себе возьму.

- Бери, - равнодушно бросил "мент".

- Эй, ты... - Мужчина посмотрел на Бояна.

- Да?

- Сколько эта стоит?

- Эта?

Боян почувствовал, что вокруг него образовался густой туман, не только мешающий видеть, но, кажется, даже поглощавший слова, с которыми к нему обращались.

- Сколько стоит, спрашиваю. Ты оглох?

- А? Ну... Кажется, столько же, сколько и эти. - Толик кивнул на стопку Алжировых работ, уже перевязанную бечевкой.

- Столько же? Ладно. Это тоже Алжир?

- Нет, - ответил Толик. - Это я нарисовал.

- Ты? - "Мент" повернулся и посмотрел на Толика уже внимательнее.

- Да, я.

- Боян Анатолий Игоревич, - вдруг сказал "мент". - Родился в Вологде в одна тысяча... Ну, впрочем, дальше не буду.

Толик почувствовал, что его начинает колотить крупная дрожь.

- А меня зовут Андрей Петрович, - наконец представился "мент". - Вот и познакомились. Значит, твоя работа?

- Да.

- Хорошо... Ты долго собираешься здесь торчать? - Андрей Петрович широким жестом обвел мастерскую.

- Не знаю...

- Ладно, не ссы. Что-нибудь придумаем. Мы таланты в обиду не даем. Сиди пока. Жди Алжира.

- Так сколько? - снова спросил мужчина в костюме.

- Пять сотен, - ответил Андрей Петрович. - Выдай молодому человеку.

Мужчина, еще раз посмотрев на картину, полез во внутренний карман пиджака и вытащил пачку купюр в банковской упаковке.

- Держи, художник, - сказал он, протягивая Толику.

Боян взял деньги, посмотрел на надпись, шедшую по бумажной ленте, и замер.

Пачка пятирублевок. Сто штук. Пятьсот рублей.

Боян никогда в жизни не держал в руках такие деньги. И мало того, эта сумма была его собственная. Честно заработанная.

Толик был настолько потрясен случившимся, что даже не заметил, как ушли странные посетители, как посмеивался Андрей Петрович, поглядывая на ошеломленного Бояна.

В таком состоянии его и застал Алжир, появившийся в мастерской через двадцать минут после того, как покупатели унесли свежеприобретенные произведения авангардной живописи.

- Ты чего? - спросил Алжир, увидев замершего на диване Толика с пачкой денег в руке. - А это у тебя откуда?

- Это? - переспросил Толик. - Да вот, приходил тут один...

- Знаю, знаю. Буров. Мент.

- Мент?!

Толик и так был на сто процентов уверен, что таинственный и почему-то страшный Андрей Петрович - мент, но когда об этом сказал Алжир, ему стало еще больше не по себе.

- Конечно, мент, кто же еще... Он меня прикрывает. Клиентов дает. Только ты об этом особо не болтай. А то, знаешь... Я тебя пугать не собираюсь, но если лишнее ляпнешь, мигом уедешь в места, как говорится, не столь отдаленные. Это у них просто. А будешь молчать - общий бизнес делать будем. Понял?

- Ну...

- Ладно. Давай сюда деньги!

Алжир потянулся к пачке, которую Толик сжимал обеими руками.

- Э-э... Погоди! - Толик быстро сунул пачку в карман. - Это мои. Твои вот. - Он показал на полиэтиленовый мешок.

- Ах, вот оно что! А твои - это за что же?

- Он и у меня картину купил. Я, пока тебя не было, тоже тут порисовал...

- Серьезно?

Алжир широко улыбнулся, взял мешок, высыпал на стол кучку банковских упаковок, быстро сосчитал общую сумму.

- Три штуки. Не густо. Ладно, это в последний раз. Цены растут, мой юный друг! Растут! Теперь по пять сотен мы ему хер что отдадим. Понял?

- Ну...

- Не "ну", а точно так! Ты, значит, тоже художник?

- Ну...

- Харэ нукать! Отлично! У меня сейчас с фирмой прямые связи пошли. Безо всякого Бурова будем работать. А если захочет в долю войти - пожалуйста, только цены пойдут уже другие. Создадим группу. Сейчас фирму только группы интересуют. Творческое объединение... "Звери", например. Как, нравится название? Группа городских художников "Звери"! Звучит?

Толик промолчал.

- "Звери"! Кроме картин, будем делать перформансы...

- Чего?

- Перформансы... С музыкой, балетом... Скульптуры...

Алжир ходил по комнате и сыпал идеями, не слушая замечаний и вопросов Толика. Он полностью ушел в себя, словно находился под действием сильного наркотика.

- За границу поедем, в Штаты... Все схвачено, все круто! Воробьев поможет! На премьере фильма устроим шоу!.. Курехина привлечем, московских людей... Круто будет, я отвечаю!..

Так Толик вошел в группу Алжира "Звери". Целый год они работали не покладая рук - писали картины, изготовляли (другого слова Боян подобрать не мог) скульптуры из подручных материалов, в основном найденных на городских помойках, - и в конце концов на них стали обращать внимание на родине.

Между прочим, за рубежом они получили признание довольно быстро. Пока Боян малевал очередные "шедевры", Алжир вовсю мотался по Европе, "окучивая", по его собственному выражению, лучших галерейщиков, заводя нужные связи и даже порой получая заказы, а под них, разумеется, - авансы.

По ходу дела оба - и Алжир, и Боян - полежали по месяцу в психиатрической лечебнице на набережной реки Пряжки, и в их военных билетах проставили специальный код, обозначающий, что для обладателей этих документов служба в вооруженных силах исключена. О "Пряжке" у Бояна остались неприятные воспоминания. В отличие от Алжира, он старался не вспоминать о деталях обследования своего психического состояния. Алжир же, напротив, веселился и даже создал целую серию картин, бытописующих жизнь и нравы сумасшедших. Впрочем, эти картины мало чем отличались от остальных его произведений.

Иностранцы, с которыми Алжир водил знакомства, были людьми богатыми, добродушными и, по мнению Толика, совершенно невежественными. Разве здравомыслящий человек станет платить тысячи долларов за ту мазню, которую поставляла на европейский рынок группа "Звери"? Нет, конечно. А они, эти респектабельные знакомые ушлого Алжира, платили и просили еще.

Алжир и Толик организовали что-то вроде фирмы по скупке произведений своих ленинградских друзей. Среди этих друзей было много действительно настоящих художников, и работы их отличались от картин Алжира так же, как, к примеру, Храм Спаса на Крови отличается от песочных куличей, наштампованных ведерком пятилетнего бутуза.

Прелесть работы Алжира и Толика заключалась в том, что они возымели монополию на переправку работ ленинградских художников за кордон. Эту возможность предоставил им тот самый мент, который и купил первую картину Толика. Андрей Петрович Буров трудился следователем в Василеостровском РУВД. Что он делал на своей работе, Толик не знал, но догадывался, что Буров фрукт еще тот, человек даже не с двойным, а хорошо если с тройным дном.

Судя по тому, насколько безнаказанно действовал Буров, насколько он был уверен в себе, у него имелись крепкие связи в КГБ. Для Алжира и Толика он был единственным, а главное, стопроцентно надежным и гарантирующим полную безопасность посредником по отправке за границу различных произведений искусства. Однажды, проанализировав все короткие деловые беседы с Буровым, Толик заметил странную закономерность в работе могущественного следователя: Андрей Петрович занимался только авангардом. Когда в мастерской уже разбогатевшего Алжира друзья-художники заводили разговоры об антиквариате, Буров делал такое лицо, что разговоры эти прекращались сами собой.

"У каждого свои причуды, - решил тогда Толик и смирился. - Авангард, так авангард". Этого добра у них с Алжиром только прибывало.

В конце концов Алжир взял за границу и Бояна. Расслабленный неограниченной кредитоспособностью западных любителей авангарда, Алжир повез в этот вояж какую-то страшную ржавую железяку, найденную, как и многое из того, что находилось в его мастерской, на одной из городских помоек. Мало того, что повез жуткую железяку, но еще поспорил с Толиком, что "впарит" это безобразие капиталистам как "объект индустриального авангарда". И, к удивлению Толика, "впарил". За помоечную железку Алжир получил тысячу долларов и еще сотню с Толика, проигравшего пари.

Боян шел через Красную площадь в сторону гостиницы "Россия".

"Надо же, - думал он, - кто мог знать тогда, в этой нищей мастерской, что записи долбаного Лекова с его плохо настроенной гитарой так меня выручат! Вот уж поистине не знаешь, где найдешь, где потеряешь".

Он обогнул здание гостиницы, прошел мимо входа в ночной клуб "Манхэттен", поднялся на пригорок, миновал несколько кварталов и остановился возле крохотного крылечка. Узенькая лесенка о трех ступеньках вела в подвал, где находился один из клубов господина Кудрявцева - Романа Альфредовича, Ромки Кудри, как называл его в свое время Алжир, который и познакомил Бояна с Кудрявцевым лет десять назад.

Именно благодаря Роману Толик превратился из ленинградского провинциального приживалы в столичного жителя - с собственной квартирой, с машиной, которую ему, правда, пришлось совсем недавно продать, с женой, к сожалению, уже бывшей - развод тоже состоялся совсем недавно... Да и хорошие деньги появились у Бояна не с помощью Алжира, который ушел с головой в решение собственных материальных проблем, совершенно забыв о доле любимого ученика, а благодаря связям и, главное, хорошему отношению к Толику Романа Кудрявцева.

Деньги эти тоже, к несчастью, кончились, а вместо них образовалась чудовищная сумма долгов. Немного помогла удачная беседа с Вавиловым полученный в результате этой встречи скромный, по понятиям Толика, аванс способен был покрыть часть долгов. Однако на записи альбома со старым лековским материалом, да еще с привлечением всех действующих эстрадных звезд, Боян рассчитывал получить много больше, а для этого Кудрявцев был просто необходим. Без Романа Альфредовича многие звезды могли послать Толика куда подальше и сделать это в довольно грубой форме. Между тем, грубости Боян не переносил. За годы своих галерейных похождений отвык от грубости Анатолий Боян, известный художник-авангардист, ныне с головой ушедший в поиски новых музыкальных стилей. Музыкальный авангард - тоже вполне прибыльное дело, если к нему правильно подойти и поставить на твердую ногу.

2

Боян потерял еще сутки. Кудрявцева не оказалось ни в одном из его клубов. Толик целый день бегал по Москве в поисках своего приятеля, но все его хождения, все деньги, потраченные на такси, не дали никакого результата. Кудрявцев как в воду канул.

"Черт бы его подрал, - думал Толик, в сотый раз набирая телефонный номер дачи на Николиной Горе. - Куда он провалился? Бухает, что ли, где-нибудь? Или, может, к какой телке завалился? Так ведь это тоже не в его характере. Он последнее время всех телок к себе в дом волочет, по гостям не ходит. Где же он, собака, прячется, куда зарылся?"

Время шло. Толик нервничал - на завершение работы у него было всего две недели. Вавилову, вернее, его исполнительному директору Ваганяну, он наобещал с три короба, на самом же деле половина тех звезд, которых он рассчитывал иметь в своем проекте, еще и понятия не имела ни о Толике, ни об его идее, ни о собственном участии в альбоме, посвященном знаменитому, трагически погибшему музыканту.

Боян толкнул дубовую дверь и вошел в холл бывшего дворца культуры. Ныне в этом здании, приватизированном фирмой "Гамма", размещалась студия "Ребус-саунд", принадлежащая на паях "Гамме", Кудрявцеву и ему, Анатолию Бояну. Пай Бояна был самым маленьким - в свое время, когда у Толика водились деньги, он вложился в звуковое оборудование: сам вывез из Америки хороший магнитофон, а из Австрии - пульт "Моцарт". Это стоило немалых денег, но выручили "голубые". Они Толику помогли, они же его и подвели. Хотя, конечно, трудно сказать, кто кого подвел...

Вообще все Толиковы неприятности последних лет были вызваны гомосексуалистами и Владимиром Ильичом Лениным. И финансовый крах, который он потерпел полтора года назад, и недавний уход жены - все это Ленин. Ленин и "голубые".

Как ни парадоксально, но история "голубого" падения Толика была прямо связана с историей его женитьбы.

Почувствовав, что у западных партнеров Алжира интерес к современному российскому авангарду начал потихоньку иссякать, Толик и Костик решили искать новые средства для поддержания собственного благосостояния.

Алжир уехал во Францию и пропал. Это была его манера - исчезнуть и не сообщать о себе старым друзьям. Впрочем, были ли у него друзья - тоже большой вопрос. Многим казалось, что они таковыми являются, но как только Алжир переставал испытывать в людях надобность, они превращались для него сначала просто в хороших знакомых, затем в знакомых не очень близких, а потом Костя просто переставал узнавать на улице человека, считавшего себя его близким другом.

Особенно быстро и бесповоротно Алжир рвал отношения с теми, кто застал его в период становления, когда он, нищий провинциальный парнишка, бегал точно так же, как несколько лет спустя Толик - за водкой для представителей ленинградской богемы, искал у них пристанища и пользовался их гостеприимством.

Перед тем как уехать в длительный зарубежный вояж, Алжир смотался по каким-то своим делам в Москву и прихватил с собой Толика. Дела Алжира были связаны с куплей-продажей икон, и в один из вечеров ребята оказались в московской квартире Романа Кудрявцева - большого специалиста в этой области.

Посовещавшись, пошушукавшись с хозяином, Алжир отбыл в Ленинград, а Толик с разрешения Романа остался, причем, по своему обыкновению, надолго он гостил у столичного плейбоя месяца два. Роману это было не в тягость: отличная квартира на Садовом кольце, дом в Пантыкино, дача на Николиной Горе - места для приема гостей хватало с избытком.

Кудрявцев любил энергичных людей. Сам Роман был ребенком богатых родителей и, начиная свое собственное дело, не испытывал нужды в стартовом капитале, привлеченном со стороны, но людей, которые вытащили себя за волосы из нищеты и поднялись выше среднего уровня благодаря собственной смекалке и деловым качествам, он уважал особо.

Толик как раз подходил под его определение "self-made man", и между Кудрявцевым и Бояном возникло даже некое подобие дружбы.

В ту пору деньги у Толика еще были. Тот самый вернисаж, на котором Алжир загнал ржавую железку за тысячу долларов, принес Бояну очень неплохую прибыль. На сей раз операция вывоза картин была проведена нетрадиционно Толик и Алжир сами заплатили Бурову в Ленинграде из своих сбережений, он обеспечил им беспрепятственный выезд и документы на беспошлинный провоз багажа в Швецию, Норвегию и Голландию, где их уже ждали покупатели. Доля Бурова была лишь малой толикой того, что компаньоны получили в Европе, и Боян чувствовал себя вполне обеспеченным человеком.

Москва пришлась ему по душе - может быть, знакомство с Кудрявцевым сыграло в этом решающую роль.

Если в Ленинграде Толик вместе с Алжиром постоянно находились в кругу очень милых, умных, обаятельных, но совершенно нищих, неустроенных и вечно пьяных артистов, художников и философов, то в столице Боян быстро привык к хорошим машинам, роскошным апартаментам, ухоженным, богато одетым девушкам и дорогим ресторанам.

Имеющий деньги, побывавший за границей и демонстрирующий каталоги известных галерей молодой человек - при этом модный, симпатичный и коммуникабельный - быстро нашел себе в столице новых друзей и еще быстрее понял, что жить должен именно здесь.

- Правильно, - заметил Кудрявцев, когда они сидели с Бояном у него на даче и с удовольствием курили отличную коноплю, не иссякавшую в доме Романа. - Правильно. Ты же родом из Вологды, а в Москве провинциалы - ведущая сила. По крайней мере, в искусстве. Здесь для талантливого человека из русской провинции лучшее место на земле. В Ленинграде публика замечательная, у меня там масса друзей, Толик, но...

- Все не в себе, - подсказал Толик.

- Нет, так резко я не стал бы о них говорить... Лучшие мои друзья ленинградцы. Но они, как бы это сказать... А в общем, ты прав. Действительно не в себе. Слишком уж одухотворенные. Это и хорошо. Иначе они не были бы настолько плодовитыми и талантливыми... Интересными... Своеобразными... Но жить, как они, извини, не могу... Да и ты, я вижу, не особенно жаждешь.

- Не жажду, - согласился Толик.

- Я знаю - тебе в столице нравится. Не думаешь переехать сюда?

- Ха! Рома!

"Рома" был старше Бояна на пятнадцать лет, но разница в возрасте не имела для Кудрявцева никакого значения. Он общался с Бояном, как со своим ровесником, и ценил в нем исключительно деловые качества. Всему остальному молодости его друга, наличию или отсутствию официального образования, происхождению - Кудрявцев не придавал ни малейшего значения.

- Ха-ха, - еще раз коротко рассмеялся Толик. - Переехать!

Он встал и прошелся по веранде. К дому Романа вплотную подступал сосновый лес. Солнце уже село, но июльский день еще не остыл, да и, судя по жаре, стоявшей над Николиной Горой, остывать не собирался. Разве что под утро, с первой акварельной синевой на востоке, очень быстро разливающейся по черному небу и светлеющей на глазах, придет сюда утренняя прохлада.

- Да-а... - протяжно выдохнул Толик. - Переехать сюда, жить здесь... Кто же откажется?

- А ты женись, - просто сказал Роман. - Женись, и все дела. Деньги у тебя есть...

- Пока есть, - подчеркнул Толик, делая ударение на первом слове.

- Кончатся эти, еще заработаешь. Голова на плечах есть, она у тебя варит. Если что, я помогу.

- Спасибо. Жениться... А на ком? Кому я нужен?

- Да тут барышень сколько хочешь.

- Что им - москвичей мало?

- Э-э, - улыбнулся Роман. - Не все так просто. Вот про ленинградцев мы поговорили, а о москвичах забыли. Москвичи - народ прагматичный. Купцы, одно слово. Поэтому, кстати, и в искусство особенно не лезут. Не купеческое это дело - песенки орать. Так?

- Ну, наверное...

- Москвичи, они вами, провинциалами, торгуют. Строят галереи, концертные залы... Издревле так было на Руси. Третьяковка вот, например... Провинциалы пишут картины, а Москва их покупает и продает...

- Но ведь галереи - это вроде бесплатно...

- Толик, ты не понимаешь. Меценатство - та же торговля. Только не с людьми, а с Богом. Впрочем, об этом как-нибудь в другой раз. Я про москвичей заговорил к тому, что у нас тут невест выбирают с приданым. Купеческая натура, ничего не поделаешь. Но тебе-то ведь прописка нужна, а не приданое, правильно? Ну и, может быть, любовь... А?

- Да... Вообще-то не худо, чтобы любовь... Но можно и так...

Толик несколько секунд помолчал, потом внимательно посмотрел на своего старшего товарища.

- Кстати, о Боге. Я тебя, Рома, давно хотел спросить...

Боян снова прошелся по веранде, вернулся к сидящему в плетеном кресле Роману, взял из его руки "косяк", затянулся.

- Ты меня извини, я человек неверующий...

- Все вы, питерские, нехристи, - усмехнулся Роман. - Ну, ничего, ничего. Давай, говори.

- А ты, как я понимаю, верующий...

- Допустим.

- Чего уж тут - допустим? И в церковь ходишь, и иконы храмам даришь...

- Ну?

- Вот я и хочу спросить - как это у тебя, у верующего...

- Сочетаются жажда наживы и православие? Ты об этом? Так ведь у меня, Толя, никакой жажды наживы нет.

- Как это нет? - Боян усмехнулся. - А чем же ты занимаешься?

- Спортом, - серьезно ответил Роман.

- Что-что? - Толик поднял брови. - Не понял.

- Спортом, - повторил Роман. - Дай-ка мне...

Он взял у Толика папиросу и сделал несколько коротких затяжек.

- Для меня деньги как таковые не имеют значения. Мне интересен процесс. Соревнование, если хочешь.

- А-а... Понимаю. Самым крутым хочешь стать.

- Нет. Самым крутым не хочу. Самые крутые у нас по уши в крови плавают.

- Скажешь тоже.

Роман усмехнулся:

- Ты просто не знаком с крутыми-то. Те, кого мы богатыми называем, это так... Средний класс. А крутые - они на "Запорожцах" ездят... В "скороходовских" ботиночках шаркают.

Толик улыбнулся, глубоко вдохнул насыщенный хвойным ароматом воздух.

- Какие страсти, ты, Рома, мне рассказываешь. Тебя послушать - просто мрак... На "запорах"... В "скороходах"... Тоска зеленая. Нет, в таком случае мне эта крутость не нужна. Мне бы так... чинно-благородно... дачку на Николиной... машинку хорошую...

- И девушку красивую, - добавил Роман.

- Ну, не без этого.

- А вон, на Ленке женись, - сказал Кудрявцев. - Она девушка правильная. И квартира в Москве.

- На Ленке? На какой-такой Ленке?

- А в бане, помнишь?

- О-о... Ничего себе барышня.

Неделю назад Роман повез Толика в баню - настоящую, деревенскую, в двадцати минутах езды от Николиной Горы. Это был крохотный деревянный сруб, стоявший в чистом поле и предназначавшийся только для "своих", в число которых входил и Кудрявцев.

Боян не мог определить, по каким критериям определялись эти "свои" скорее всего, по принадлежности к старожилам Николиной Горы. В любом случае, стороннего человека, даже если он "крутой", приехал на роскошной машине и имеет в кармане кучу наличности, счет в банке и друзей-бандитов, в баньку не пустили бы. Только силой он мог бы пробиться в одноэтажный сруб, но времена были еще не те, шел девяносто первый год, и вооруженные стычки со стрельбой по любому поводу пока что не вошли в моду.

В ту памятную для Бояна ночь в баньке парились он, Роман и три девушки - соседки Кудрявцева по дачам.

Самое большое впечатление на Толика произвело то, насколько целомудренно и естественно было все происходившее в крохотной баньке и насколько это отличалось от питерских нервных, натужных групповых банных экспериментов, в которых он пару раз принимал участие и о которых вспоминал без всякого удовольствия. Теснота там была, суета и нелепость. Здесь же все, как говорится, "по-взрослому"...

Парясь в баньке, Толик даже думал о том, с каким видом (слегка скучающим, полным достоинства) он будет при случае рассказывать об этом. "Да нет, что вы, - отмахнется он от досужих вопросов знакомых. - Конечно, не трахались. Мы же солидные люди... Париться пришли, вот и парились. А трахаться - что нам, трахаться негде? Что мы - отморозки, в бане вдудоливать? На скользких лавках? В пару? Нет, братцы, с девушками париться - это наслаждение не плотское, а чисто эстетическое. Да, эстетическое. И, скажу я вам, высокое наслаждение".

Наслаждение было действительно высокое, и Толик, сам себе удивляясь, вдруг осознал, что солидные люди, настоящие, подобные Роме Кудрявцеву, должны вести себя только так - не лезть под купальник красивой девушке, а спокойно сидеть рядом, вдыхать ароматный пар, вести легкую, непринужденную беседу... Веничком аккуратно охаживать... А секс... секс потом, после ужина, в спальне... Солидно, культурно и красиво. Так-то вот...

- В Москве, Толик, я тебе ответственно говорю, самые красивые девушки в мире, - продолжал Кудрявцев. - Нигде таких нет. Я даже не понимаю, почему. Видимо, сочетание климатических и генетических факторов, что-нибудь в этом роде. Ни в Питере, ни в Нью-Йорке, ни в Париже, ни в Риме - где я только не был - ничего похожего не видел. Так что не теряйся, Толик. Все в твоих руках. А потом - ты человек энергичный - и дачу на Николиной сможешь купить. Тем более тут начинают потихоньку продавать участки... Так что дерзай.

- Ленка... Хм... Это вариант. И что, она впишется?

- А ты с ней поговори. Тебе ведь нужен фиктивный брак. А ей нужны деньги. У тебя сколько сейчас есть?

- Баксов? Тысячи полторы осталось. Кончаются бабки-то.

- Нормально. По нынешним временам это деньги неплохие. Если что, я добавлю.

Телефонный звонок заставил Кудрявцева поморщиться.

- Да? - Роман прижал трубку к уху плечом - руки его были заняты скручиванием толстой самокрутки. - Да, Георгий Георгиевич. Карельская береза. Как вы и заказывали. Нет, не новодел, конечно, вещь старинная, настоящая. Горка, да. Стол? А что - кабинет? Есть и кабинет. О цене, конечно, договоримся. Да, спасибо. И вам всего доброго.

Роман положил трубку на рычаг старинного телефонного аппарата.

- М-да... О чем мы говорили?

- Интересный звоночек, - подмигнул Толик. - Уж не крутые ли твои звонили? Что-то ты в лице переменился.

- Ну да, крутые. Именно такой человек и звонил. Мебель мне заказал.

- И что?

- Да ничего, - отмахнулся Кудрявцев. - Мебель есть. Он берет. Все в порядке.

- Как-то ты безрадостно это говоришь.

- Да просто не хочу с ним иметь никаких дел. Неприятно, знаешь ли.

- Ладно тебе! Деньги-то платит, и хорошо.

- Все, закончили базар. Давай лучше о тебе подумаем. Так что, звонить Ленке? Она сейчас здесь, на Николиной. Прямо и решим вопрос. Покурим, выпьем... А?

- Звони.

Роман быстро набрал Ленкин номер, она прибыла через час - это время за двумя новыми самокрутками пролетело для Толика незаметно, - а еще через час все было решено.

- Вот видишь, - улыбнулся Роман после произнесенного Ленкой "да". Видишь, как у нас в Москве-матушке? Все просто и по-деловому. Ну да ты здесь, Толик, приживешься, я в этом не сомневаюсь.

Свадьба была назначена на девятнадцатое августа.

Официальная процедура регистрации особо не интересовала ни Ленку, ни тем более Толика - главное, чтобы расписали, а где и как, не важно. Но все остальное - торжественное застолье, гости, праздник, распланированный Кудрявцевым, который страшно любил устраивать подобные акции, - было подготовлено с величайшим профессионализмом и тщательностью.

Местом проведения свадьбы выбрали дачу Кудрявцева: его участок был гораздо более обширен и живописен, нежели владения семьи невесты - Ленки Росс.

В день, когда была назначена регистрация и все остальное, жених и невеста проснулись на этой самой даче в одной постели. Хоть брак предполагался фиктивным, но еще до свадьбы Толик и Ленка стали как-то "притираться" друг к другу. Нельзя сказать, что между ними вспыхнула сильная любовь, однако ночевать, по крайней мере, последнюю неделю, предпочитали вместе. "А еще говорят, что браки заключаются на небесах, - усмехался по этому поводу Роман. - Я-то знаю теперь, где они заключаются", - и он хлопал себя ладонью по высокому лбу.

Толик вскочил с кровати, погладил спящую Ленку по спине и направился было в ванную комнату, но появившийся в коридоре Роман преградил ему дорогу.

- С добрым утром, - сказал он мрачно, слишком мрачно для торжественного дня.

- Что-то случилось? - спросил Толик.

- Да, черт бы их подрал... Я не уверен, что регистрация сегодня состоится.

- А в чем дело?

- Путч у них, понимаешь ли, у уродов, случился!

- Что-что? Какой еще путч?

- А ты телевизор посмотри.

После нескольких телефонных звонков и просмотра выпуска новостей, в котором дикторы с советскими лицами сообщали народу об очередном счастливом будущем без бандитов, взяточников, капиталистов и прочей нечисти, а также обещали принудительный выезд части населения на сельскохозяйственные работы, Толик заметно приуныл.

- Слушай, Рома. Что теперь будет-то? Пиздец нам пришел, кажется...

- Да перестань паниковать. Дня в три все образуется. Ты что, не понимаешь, что это игры? Меня больше волнует вопрос - открыт ЗАГС или нет? И вообще, можно ли в Москву на машине въехать? Кажется, дороги перекрыты. Танки там, всякая такая херня...

- Рома, у меня же валюта... - Несмотря на прогноз своего опытного друга, Толик медленно, но верно погружался в пучину паники. - Теперь точно посадят...

- Да не ссы ты, никто тебя не посадит. Говорю же - в три дня все кончится.

- А ты откуда знаешь?

- От верблюда. Ты лучше думай, как тебе жениться сегодня.

- Черт, и в Питере у меня дела запущены...

- Перестань, Толик. У тебя кто-то есть в Ленинграде? Чтобы тебя прикрыл?

- Ну есть.

- Кто это? Я его знаю?

- Буров такой. Мент.

- Буров... Нет, не слышал. Ну тем более, ментов сейчас все одно никто не тронет. Менты при любой власти менты. Ладно, не падай духом, мой юный друг. Прорвемся.

Толик пошел в ванную, а Роман принялся названивать по телефону.

Когда Боян, посвежевший физически, но еще более опустошенный морально, вышел из ванной, Кудрявцев посмотрел на него без улыбки.

- Похоже, у нас сложности.

- Что такое? - похолодев спросил Боян.

- Да так... Ничего серьезного. Но ехать мне сегодня в столицу не хочется... Могут не впустить в город. Говорят, посты на всех дорогах. Машины тормозят... Ладно, - после короткой паузы сказал Кудрявцев. - Попробую уж... Ради такого дня.

Он снова покрутил диск телефона.

- Алло! Георгий Георгиевич? Кудрявцев беспокоит... Да, знаю, конечно, а как же! Вы так думаете? Я и не волнуюсь особенно, но все-таки... Да?

Роман покосился на Толика и взглядом попросил его выйти из комнаты.

- Пожалуйста, - развел руками Боян. - Секреты, я понимаю...

Выходя в коридор, Толик, однако, успел услышать слова Кудрявцева, что у его друга свадьба и он очень просит... В долгу, разумеется, не останется...

Через три минуты Роман вышел на веранду, где сидел Боян.

- Кажется, распишут вас. Давай буди Ленку, пора стол готовить.

- Что? - вскинулся Толик. - Будем праздновать?

- А ты как думал? Что я, из-за их мозгоебства, буду праздник отменять? Это же ни в какие ворота! Буди невесту!

Через полчаса на даче появился не известный Толику, да, кажется, и Роману, молодой человек в дешевом сереньком костюмчике. Он пошептался с Кудрявцевым на кухне, после чего Роман вызвал Толика и, не представив его гостю, попросил принести паспорта жениха и невесты. Толик отдал документы Кудрявцеву. Роман вручил их серенькому гражданину, тот сунул паспорта во внутренний карман пиджака и, не прощаясь, вышел.

- Что это значит? - спросил Толик.

- Все нормально. Нам помогут. Вернее, вам.

Два часа Боян, Кудрявцев, Ленка и Света - домработница, которую Роман специально вызвал из Москвы, - хлопотали вокруг праздничного стола. Когда хозяин, окинув взглядом веранду, где предполагалось устроить пиршество, заявил, что в общих чертах все готово, серенький гражданин снова возник на даче.

Ни на кого не глядя, он подошел к Роману, сунул ему паспорта Толика и Ленки и, неловко потоптавшись, вытащил из кармана маленькую коробочку.

- Это Георгий Георгиевич просил передать новобрачным.

Отдав коробочку, серенький мужичок исчез так же, как и в первый раз, тихо, ни с кем не попрощавшись, только шаркнули подошвы его дешевых ботинок. Через минуту фыркнул двигатель невидимой машины, и все - таинственного гостя как и не было.

- Что это? - спросил Боян.

- Держи, - Кудрявцев протянул ему паспорта со штампами о регистрации и свидетельство о браке.

- Ни фига себе... Они что, на танке, что ли, в Москву прорвались?

Кудрявцев посмотрел в окно и тихо ответил:

- Все может быть...

Толик взглянул на коробочку.

- Бери, бери, - сказал Роман, продолжая смотреть в окно. Кажется, его совершенно не интересовал подарок Георгия Георгиевича, переданный сереньким посыльным.

Боян открыл сафьяновую тяжелую крышечку и увидел в углублениях бархатного нутра два тонких золотых кольца с блестящими белыми камешками.

- Ух ты!.. Смотри, Рома...

- А?

Кудрявцев взял одно из колец, повертел перед глазами, потом, печально вздохнув, протянул Толику:

- Примерь.

- Думаешь, подойдет?

- Подойдет, - уверенно сказал Кудрявцев. - Точно говорю, подойдет. И Ленке подойдет.

- С чего бы это такие подарки? - восторженно спросил Толик, надев на палец кольцо. Оно, как и говорил Роман, пришлось впору.

- Не знаю... Не знаю, Толя.

- Да? И Ленке, говоришь, подойдет? Он, что, этот Георгий Георгиевич, ясновидящий?

- Почти, - кивнул Роман.

- А почему он расщедрился-то? Он же меня совсем не знает.

- Зато меня знает, - сказал Роман. - А ты мой друг. Вот, таким образом выказывает мне свое уважение. Он человек восточный. Как там у них? "Друг моего друга - мой друг"...

- Нет, там вроде "друг моего врага - мой враг"... Или "враг моего врага - мой друг"... Не помню.

- Не важно. Ладно, давайте глянем, что тут еще нужно сделать.

Роман снова принялся осматривать стол, явно желая перевести беседу в другое русло.

Свадьба удалась на славу и продолжалась вместо запланированных двух все четыре дня. Толик выплатил Ленке причитавшийся ей гонорар, но воспринимал эти деньги уже не как плату за прописку, а как свой личный свадебный подарок.

Действительно, Ленка пришлась ему по сердцу, да и он ей, кажется, тоже. Во всяком случае, они стали жить одним домом, и все бы хорошо, да только деньги Бояна, оставшиеся от последних художественных акций, устроенных Алжиром вскоре после свадебных торжеств, закончились подчистую.

Когда Толик понял, что через неделю у него не останется денег не то что на посещение ночных клубов и поездки на такси, но даже на колбасу и сахар для утреннего кофе, не говоря уже о самом кофе, его, как уже часто бывало в последние годы, озарила новая мысль.

Идея была до смешного проста, лежала на поверхности и вместе с тем сулила хорошие дивиденды. А главное, в том, что он задумал, Толик обходил Алжира, который еще не приступал к разработке этого направления.

После провала путча, когда друзья-авангардисты нежились в лучах победившей демократии и тешили себя надеждой о скором пришествии капитализма в России, Толик решил в очередной раз разыграть карту диссидента и в результате добиться того, чего многие из диссидентов успешно добивались. То есть, изобразить сокрушенного несчастьями и гонимого художника и попросить у богатых западных партнеров денег. Да побольше. Времена уже не те, чтобы пара сотен долларов могла спасти несчастного талантливого художника. Какая там пара сотен, какая там даже пара тысяч - у него ведь глобальные проекты, у него нешуточная известность, его парой тысяч не спасешь. Тут разговор должен идти о гораздо более серьезных вещах. О перспективном сотрудничестве.

Под перспективным сотрудничеством Толик понимал долговременное и постоянное обеспечение западной стороной себя и своей жены. Что-то вроде стипендии, нечто типа меценатской помощи, чтобы он мог нормально работать и жить в России. А произведения его - пожалуйста, забирайте, уважаемые господа спонсоры, пользуйтесь, выставляйте у себя в галереях, продавайте, дарите любовницам или любовникам...

Новизна заключалась в качественно ином подходе к поиску спонсоров. Алжир искал просто богатых людей, не обращая внимания ни на их социальную принадлежность, ни на круг интересов, ни на положение в обществе. Толик решил проблему по-другому. Сделав множество телефонных звонков в Штаты, поболтавшись по московским ночным клубам так называемой нетрадиционной ориентации, он жестко определил для себя направление следующего удара по валютным резервам иностранных богатеев.

Будучи свободным от разного рода предрассудков, он решил выдать себя за гея, страдающего, несмотря на все достижения победившей демократии, от гонений государства и суда общественного мнения, за преследуемого гомосексуалиста, которому не дают полноценно работать в России и которого стараются всеми силами уничтожить не просто как художника, а, чего уж там мелочиться, в самом что ни на есть физическом смысле.

Толик диву давался тому, как это никто из его дружков-художников не вышел на эту идею раньше - стеснялись они, что ли? Боялись косых взглядов на родине?

Стоило ему забросить в Нью-Йорк информацию о себе как о страдающем гее, как в дом Ленки Росс посыпались письма, затрещали телефонные звонки с приглашениями в нью-йоркскую "коммьюнити", рекой полились обещания, что вся Кристофер-стрит ждет не дождется гонимого и талантливого русского педераста и что лучшие галереи Гринвич-виллидж будут рады принять его работы.

Толик быстро оформил выездные документы, получил визы, съездил на день в Петербург для консультаций с Буровым, вернулся в Москву и тут же вылетел вместе с молодой женой в Нью-Йорк, взяв с собой несколько картин, которые состряпал на даче Романа за две недели "медового месяца".

Однако события в Нью-Йорке начали развиваться совершенно непредвиденным образом. "Голубые" с Кристофер-стрит встретили Бояна и его супругу настороженно - обвести их вокруг пальца оказалось совсем не так просто, как молодому авантюристу виделось из Москвы. По правде говоря, обвести их вокруг пальца оказалось просто невозможно. Нужно было доказать свою принадлежность к этому веселому, пестрому и очень изолированному "сексуальному меньшинству" на деле, а не на словах. Громких заявлений в американских газетах было явно недостаточно.

Особенную неприязнь делегации нью-йоркских геев, встречавших Бояна в аэропорту, вызвало появление его жены. Как Толик ни пытался на ломаном английском объяснить господам в кольцах, серьгах и браслетах, что Ленка тоже представитель московского сексуального меньшинства, известнейшая в Москве лесбиянка, и что брак их - чистая фикция, лица американских геев не расцветали обязательными улыбками.

В первый же вечер Толику был устроен импровизированный экзамен на прочность - вечеринка, организованная в одном из ночных клубов Гринвич-виллидж, плавно перетекла в двухэтажную квартиру на Бликер-стрит, принадлежавшую хозяину клуба, и там общее веселье грозило закончиться непринужденной групповухой совершенно конкретной направленности - кроме Ленки, ни одной женщины в распоясавшейся в прямом и переносном смысле слова компании не было.

После короткого выяснения отношений Ленка со скандалом покинула помещение, а Толик всю ночь пытался свести активные действия своих новых друзей к светской беседе, чем вызвал их глубочайшее разочарование.

Кончилось все тем, что, закусив губу, он таки оказался в одной постели с директором ночного клуба, но разочаровал и его - в какой-то степени американскому профессионалу однополой любви удалось реализовать свои желания в отношении московского гостя, но, к его удивлению и разочарованию, гонимый художник оказался девственником, пугливым, неумелым и, кажется, более ориентированным на платонические отношения.

После неудачной вечеринки "голубые" мгновенно охладели к Толику. Они перестали отвечать на его телефонные звонки и демонстрировали полное отсутствие желания не то что финансировать его творчество, но даже просто встретиться и выпить кофе.

Реакция Ленки была еще более неожиданной и тяжелой. Когда Толик, измученный ночными атаками директора гей-клуба, явился в гостиницу, где для Бояна и его "фиктивной супруги" был снят номер, Ленки там не оказалось. Ее вещи исчезли тоже.

В ванной - видимо, Ленка спешила или просто очень нервничала и не потрудилась найти для своего послания более подходящего места - Толик обнаружил записку, в которой Ленка сообщала, что с таким уродом, а в особенности с его дружками-пидорами, она не хочет иметь никакого дела и улетает в Сан-Франциско к своему старому другу эмигранту Коле Бортко, который уже десять лет живет там и прекрасно себя чувствует, занимаясь компьютерным бизнесом.

Толик проболтался в Нью-Йорке месяц, ночевал у знакомого звукооператора Генки, сбежавшего из Москвы три года назад, вечерами торчал в клубе, где Генка сидел за диск-жокейским пультом, и настроение его, упавшее еще в первый нью-йоркский день, так и не становилось лучше.

Бояну удалось продать две свои работы - за мизерные деньги. Кажется, их купили просто из жалости к молодому и совершенно потерявшему вид русскому художнику.

Спустя месяц Генка мягко намекнул, что дружба - дружбой, но на халяву жить в Америке не принято. Толик правильно понял товарища, не обиделся, пожал ему руку, поблагодарил за приют и через три дня улетел в Москву...

Толик вошел в офис студии и первым, кого он увидел на кожаном диване, предназначенном для отдыха музыкантов, оказался не кто иной, как Кудрявцев собственной персоной.

Роман был сильно пьян. Давно не мытые волосы слипшимися прядями падали на лоб. Небритые щеки и подбородок, мятый костюм и красные глаза делали респектабельного, светского Кудрявцева похожим на обыкновенного московского бомжа.

- Здорово, Рома, - удивленно сказал Толик. - Ты что это такой...

- Какой? - икнув, спросил Роман.

- Помятый.

- А-а... надоело все, - ответил Кудрявцев, махнув рукой.

- Ты что здесь делаешь-то?

- Что делаю? Новый проект, мать его так, запускаю.

- Какой проект?

- Да заказал мне Вавилов, понимаешь...

- Вавилов? Я вчера у него был...

- Знаю, сообщили уже... Ты там контракт с ним заключил?

- Заключил.

- Отлично. Может, долг мне отдашь?

Толик удивился. Он был должен Роману уже несколько лет, но тот никогда не напоминал Бояну о деньгах, зная, что Толик очень дорожит хорошими отношениями между ними и отдаст деньги при первой возможности. Знал он и про все несчастья, случившиеся с Бояном с тех пор, как он переехал в столицу.

- А ты чего прискакал-то? - спросил Кудрявцев, прищурившись и почесывая давно не мытую шею.

- Да ведь я тебя и ищу! Ты мне нужен, Рома, дело на сто тыщ...

- Сейчас вот поедем в одно место, все мне по дороге и расскажешь.

- Хорошо. А в какое место?

- В хорошее.

Кудрявцев поднялся с дивана, его качнуло в сторону. Толик подумал, что никогда еще не видел своего товарища в таком разобранном состоянии.

- Рома, что это с тобой?

- В каком смысле?

- Ты в запое, что ли? Тебя весь город разыскивает. Несколько дней уже.

- Да? Весь город, говоришь? И что же? Не нашли?

Толик только пожал плечами.

- Кому надо, как видишь, находят. И ты нашел. И менты запросто вычисляют, суки. Так что нет проблем, Толик. Все твои заморочки - это так, наносное...

Боян понимал, что сейчас Кудрявцева понесет, пойдет обычный похмельно-пьяный бред и "местечко", куда он собирается ехать, наверняка не более чем очередная точка для продолжения затянувшейся пьянки.

- Рома, у меня правда серьезное дело...

Кудрявцев вдруг посмотрел на Бояна совершенно ясным, трезвым взглядом.

- Ты что, Толенька, думаешь, я совсем голову потерял? У меня тоже, дружище, серьезное дело. Вот поедем со мной, обо всех наших делах и потолкуем. И о твоих, и о моих. Эти мои дела тебя тоже могут коснуться, кстати. Понял?

- Не понял, - честно ответил Толик.

- Сейчас поймешь. Поехали. Ты на машине?

- Нет.

- Ладно. Такси возьмем. Я сейчас за рулем вряд ли выдюжу... Даже по Москве... Поехали, дружище. Дела на самом деле серьезные. Есть нам с тобой о чем поговорить.

Роман еще раз внимательно посмотрел в лицо Толика, заметил в его глазах испуг, усмехнулся и потеплевшим голосом произнес:

- Успокойся, Толик! Ничего страшного не случилось. Если не считать, конечно, пожара с Лековым... Но дело не в этом. Просто я отваливаю.

- В каком смысле?

- В прямом. Уезжаю за кордон. Хватит, нагулялся. Так что сейчас, можно сказать, прощальный полет. Ты не волнуйся, дела тут у меня еще остались, их надо будет доделать... Может, подключишься? Тогда и с долгами разберемся. Впрочем, все это мура. Главное - свобода. На свободу хочу... От этого... От всего этого дерьма... Да. Так что поехали, Толик. И разговоры поразговариваем, и отдых поотдыхаем.

- Ты что, серьезно за границу сваливаешь? Навсегда?

Кудрявцев поднес палец к мокрым губам.

- Тс-с-с! Я тебе первому сказал. Понял? Никто еще не знает. Думают, что меня смерть Лекова так с нарезки сбила. А ни фига! Не в этом дело!

- Тогда в чем?

- Узнаешь. Узнаешь, Толя. Всему свое время. Все узнаешь...

3

- Пить что будете? - спросил Шурик, усаживаясь напротив Бурова за маленький столик, расположенный в самом конце полутемного узкого зала ресторанчика "Гора".

Это была уже не первая встреча Шурика с Буровым. Собственно, после первого знакомства на пожарище возле трупа погибшего Лекова они виделись почти каждую неделю. Встречи эти носили приятельский характер, о делах говорили поверхностно, беседы вели необязательные, словно отдыхая от напряженной работы, когда нужно контролировать каждое слово, каждое действие и внимательно следить за собеседником, ища в его ответах подтекст, скрытый смысл или пытаясь поймать на откровенной лжи.

Они пока не были ничем обязаны друг другу, и для каждого из них подобные отношения представлялись большой редкостью. Буров, кажется, получал от этих встреч такое же удовольствие, как и Рябой.

Заведению, в котором состоялась их первая встреча и которое стало местом еженедельных совместных ужинов, более подошло бы название "Пещера" полуподвальное помещение с узенькими бойницами окон под самым потолком, круглые сутки затянутыми плотными шторками, ни одной деталью интерьера не подтверждало и не объясняло собственное название.

Кстати, в "Горе" частенько собирались московские диггеры, сделавшие заведение чем-то вроде своего клуба. О диггерах ходило много слухов, но толком о них не знал никто, в том числе и дирекция "Горы". Однако благодаря зримому и незримому присутствию диггеров ресторан уже много лет обходился без бандитской "крыши".

"Наезды" на первых порах, конечно, случались, но это было на самой заре перестройки, и права на новую "точку" предъявляли обыкновенные отморозки в широких клетчатых штанах.

Через три дня после первой попытки, когда старшему менеджеру заведения были нанесены легкие побои, двое из клетчатоштанных были найдены в центре Москвы... точнее, под центром, в одном из канализационных стоков.

Оба любителя легкой наживы уже не представляли собой никакой угрозы ни для администрации "Горы", ни для кого бы то ни было на земле русской. Даже худым словом не могли они больше нарушить общественный порядок или смутить души сограждан, ибо глотки их были плотно забиты фекалиями до самых легких.

С остальными представителями "ракетчиков", как по тогдашней раннеперестроечной терминологии именовали молодых и глупых бандитов, скорее всего, были проведены профилактические беседы, либо же они сами решили не лезть на рожон. Так или иначе, но "Гору" оставили в покое. Даже несколько лет спустя, когда на смену грубым "ракетчикам" пришли вежливые бандиты с пистолетами и гранатометами, на заведение никто не предъявил никаких прав. Видимо, диггеры, хозяева подземной Москвы, являли собой достаточно мощную силу, и на тихое местечко, которое они застолбили за собой, никто не решился покушаться.

Буров осмотрелся. Кроме них с Шуриком, в ресторане было всего несколько посетителей, с виду вполне обычных и ничем не примечательных. Двое мужиков в костюмах, заскочивших явно на чашечку кофе, семейная пара - скорее всего, праздношатающиеся туристы, молодой парень с девчонкой, явно выбравшие "Гору" местом свидания и, судя по количеству блюд на их столе, не собиравшиеся засиживаться в полутемном зале ресторана.

- Пить? - переспросил Буров. - Если бы вина хорошего...

- Я тоже, знаете, вина выпью, - кивнул Шурик, закрывая папку с картой вин.

- А за рулем - ничего? - Буров улыбнулся.

- А вам - ничего? - задал встречный вопрос Шурик. - Знаете, как у американцев?

- Как? - Буров продолжал улыбаться.

- Это - моя проблема. А это - твоя проблема. Так что будем каждый решать свою проблему с ГАИ. Если она, конечно, возникнет. Бокал хорошего вина еще никого до беды не доводил.

- Верно, верно... Это вы, Александр Михайлович, совсем по-питерски говорите.

- Ну, конечно. А как же я еще могу говорить?

- Странно, - покачал головой Буров. - Странно все-таки, что мы с вами там не встречались, Александр Михайлович.

- Что тут странного? Я ведь в киношной тусовке крутился. А вы, Андрей Петрович, с ней, кажется, не пересекались.

- Почему же? Кое-кого знал. Но, конечно, знакомых там у меня очень мало. И всех помню.

Буров имел отличную память. Он помнил лица и имена всех своих одноклассников, всех сокурсников по Ленинградскому университету, где учился на юридическом, всех товарищей по комсомольской дружине, по МКЦ Молодежно-культурному центру досуга, который он возглавлял в свое время в городе на Неве. Впрочем, не только лица, не только имена. Буров мог и сейчас дать краткие биографические справки о каждом из этих людей, справки, которые имели бы странный крен в сторону того или иного компромата - кто-то занимался в юношеские годы фарцовкой, кто-то баловался наркотой, один имел слабость к женскому полу, другой - к выпивке, третий просто болтал слишком много и не с теми, с кем следовало.

За каждым что-то было. И чем взрослее становились знакомые Бурова, тем больше накапливалось о них информации в голове Андрюши, их товарища, друга и коллеги по разного рода работам.

Конечно, далеко не все товарищи дорогие были простачками, и Буров был уверен, знал наверняка, что многие из его собутыльников и сотрудников, друзей и знакомых имеют кое-что на него самого и могут этой информацией в нужном случае воспользоваться совершенно однозначно. То есть, в зависимости от ситуации и собственных интересов либо шантажировать своего дружка Бурова, либо просто сдать его начальству. Так было принято в том кругу, в котором рос и мужал нынешний старший следователь Московской городской прокуратуры Андрей Петрович Буров, переехавший в столицу в чине капитана милиции и взятый в прокуратуру по рекомендации своих давних знакомых. Эти знакомые имели очень мощные связи с ФСБ, где Буров имел репутацию исключительно полезного сотрудника.

Впрочем, не все, не все шло гладко в жизни Андрея Петровича. Например, сам переезд, к которому Буров, в общем-то, никогда не стремился, ибо в Питере у него было "все схвачено", выражаясь языком его подследственных, произошел по причине чрезвычайно неприятных событий.

В начале девяностых, когда для следователя Бурова наступил звездный час и деньги потекли к нему с такой скоростью, что он не успевал их пристраивать, когда ему казалось, что он защищен со всех сторон и никакая опасность ему просто не может грозить, случилась беда. Как это часто бывает, она грянула с той стороны, откуда Буров ее никак не ждал.

До этого жизнь Андрея летела стремительно, и работа его приносила такие плоды, о которых он и мечтать не мог, когда, окончив в 1977 году школу, решил пойти на юридический.

Против этого выбора сильно возражали его родители, считавшие, что для мужчины важно иметь хорошую, настоящую профессию, вроде строителя, плотника или фрезеровщика. Отец Андрея, потомственный рабочий Невского завода, откровенно презирал юрфак.

- Куда ты, Андрюха, лезешь? - говорил он сыну вечерами, сидя на кухне за бутылкой пива. - Там ведь одни жиды.

- Ты чего, па? - Буров-младший не хотел спорить с отцом, понимая бесперспективность любой дискуссии, какую бы тему она ни затрагивала. Буров-старший, которому в подсознание хорошо вбили азы марксистско-ленинской философии с ее специальными приемами бездоказательного убеждения, считал свое мнение по всем вопросам единственно верным и не подлежащим обсуждению. - Ты чего? - говорил сын отцу просто для проформы, зная, что его молчание может быть расценено родителем как затаенное сомнение или, что еще хуже, несогласие. - Не только жиды. Много разных людей. Ты вот "Знатоков" по телеку смотришь?

- Так там и следак - жид. В чистом виде. И тетка эта, Кибрит, - что, не жидовка, скажешь?

- Да ладно тебе, па, у нас всякий труд почетен. Кто-то ведь должен с жульем бороться. Да или нет?

- Бороться... Бороться с жульем не так надо. Они, адвокаты эти чертовы, они сами - первое жулье и есть. И судьи тоже.

Буров-старший в пятидесятые годы отсидел три года за хулиганство и разговаривал о судопроизводстве со знанием дела.

- Адвокаты - первое жулье, сын, ты меня слушай, я знаю, о чем говорю. Они простого человека так и норовят засадить. План у них, сук.

- Тише, тише, - хлопотливо вступала мать. - Не ругайся ты...

- Да ладно... А то он не слышал, - отвечал Буров-старший, отмахиваясь от жены широченной ладонью, черной от металлической пыли. - Что я сказал-то?

- Не-е, - снова начинал он, после того как жена, покачав головой, выходила из кухни. - Не-е, Андрюха, у мужика должна быть профессия. Про-фес-си-я! В руках должно быть дело, в руках. Иначе это не мужик, а так...

Буров-старший наклонял свою голову к уху сына.

- Иначе это не мужик, а так - насрано! - говорил он шепотом и улыбался. - Понял, нет?

- Да все я понял, па, чего ты...

- И в армии должен мужик отслужить. Обязательно! А то - ишь, моду взяли. Студентов не берут! Плодят каких-то недоношенных...

- Ну хватит, отец, я все понял! У меня завтра экзамен...

- Ладно, иди, учи, - отпускал сына Буров-старший. - Иди, учи уж... Не позорь нас с матерью...

В принципе, Андрей понимал, что его отношения с родителями можно было назвать идеальными. Да и "предки", как принято было называть родителей среди одноклассников, ему достались совсем неплохие.

Андрей не ссорился с отцом, а тот, хотя и был до мозга костей работягой, тем не менее, противореча традиционному образу заводского мужика, не пил, если не считать ежевечерней бутылки "Жигулевского", не курил и почти не ругался матом. Только иногда, вспоминая свою давнюю отсидку, позволял себе крепкое словцо, да и то, ругнувшись, бросал на сына быстрый взгляд и нравоучительно втолковывал, что даже в тюрьме ругаться матом не принято и настоящий, серьезный преступник никогда не позволит себе лишних слов.

- Знаешь, как там говорят? "За базар ответишь..." - Отец качал тяжелой, начинающей лысеть головой. - Там на самом деле многому можно научиться. Но упаси тебя бог туда попасть. Лучше уж меня слушай. Это тебе не там...

"Здесь вам не тут", - ехидно думал Андрей, но послушно кивал, не желая сердить отца.

Учился Андрюша хорошо, в отличники не лез, но и в отстающих не ходил, не курил, не болтался по подъездам, вступил в комсомол и тут же стал комсоргом класса, а затем и всей школы.

Готовясь в университет и окончательно сделав свой выбор, он решил не посвящать отца в перипетии вступительных экзаменов, и это оказалось для него чрезвычайно простым делом. Обладая отличной памятью, Андрей быстро понял, что все сложности школьной программы сильно преувеличены, а экзамены, даже университетские, - лишь формальность для того, кто усвоил материал, которым оперировали учителя средней школы.

Кроме знаний, которыми Андрей действительно обладал, сыграла свою роль и его комсомольская работа. Он предусмотрительно завел знакомства в верхушке университетской комсомольской организации, и при поступлении это помогло ему гораздо больше, чем умение оперировать великим множеством дат, цифр и фактов из области истории и литературы, чем доскональное знание длинных и подробных биографий советских и партийных руководителей.

С момента поступления в университет и началась настоящая карьера Андрея Бурова.

Уже на первом курсе Андрей самым активнейшим образом занялся общественной работой, зная, что именно эта деятельность для него главная. Лекции, семинары, коллоквиумы - все это преходящее, а вот общественная работа в условиях советской власти - штука вечная. Только она может открыть дорогу к вершинам, обеспечить возможность роста и дать хорошие шансы на безбедную, спокойную жизнь.

Впрочем, как раз к покою Андрей и не стремился. Не забывая об учебе, он с удовольствием включился в работу добровольной комсомольской дружины и, постоянно выдвигая на собраниях различные и довольно неожиданные предложения, значительно реформировал ее деятельность, а потом, заведя хорошие связи в милиции, сделал так, что отряды университетских бойцов принялись контролировать не только Васильевский остров, но и самые важные, самые ответственные участки города - Невский проспект, Исаакиевскую площадь, гостиницу "Европа".

В конце концов отряд Бурова, благодаря знанию территории и еще школьным связям Андрея в среде молодых фарцовщиков мелкого калибра, получил возможность опекать самые "хлебные" места Ленинграда.

Конечно, Буров точил зуб и на Московский проспект. Там имелись три отличных местечка - кафе "Роза Ветров", гостиница "Мир" и, конечно же, знаменитая "Пуля", то есть самая, пожалуй, стильная по тем временам гостиница "Пулковская".

О Московском проспекте Андрей думал постоянно - удаленность от центра и обилие мелких "мажоров", не сплоченных в организованные группы, делали "Мир" и "Розу" очень заманчивыми. Но в то же время Буров знал, что "Пулю" контролировала мощная, известная всему городу, легендарная группировка Феоктистова, а связываться с Фекой девятнадцатилетнему оперотрядовцу было не по зубам. Андрей прекрасно представлял себе, что это за фигура, и, в отличие от своих довольно наивных товарищей по дружине, знал: стоит перейти ребятам Феки дорогу - убьют и не поморщатся. Причем убьют, скорее всего, не сами просто наймут каких-нибудь гопников. В том, что эта команда мало чем уступает западной мафии, о которой в Советском Союзе знали пока только понаслышке, Буров не сомневался ни минуты.

В центре, конечно, имелись свои сложности: тот же Фека сотоварищи сиживал и в "Севере", и в "Европе", - но здесь было проще. Милиция хорошо знала университетских ребят, и в случае чего Андрею было куда бежать за подмогой, да и в среде "бомбил-мажоров" имелись определенные связи.

Уже тогда Буров взял на вооружение простой прием, который впоследствии стал общеупотребительным как среди бандитов, так и среди простых граждан. Андрей хорошо знал, что с любым человеком можно договориться. А наручники, отделение милиции, сапогами по почкам - это только в самом крайнем случае либо же демонстрации ради, для острастки, чтобы поучить особенно тупых и нерадивых. Тех, кто еще не научился договариваться.

За полгода активной работы Андрей Буров крепчайшими узами коррупции повязал всех своих подчиненных - бойцов оперотряда. В паутине, которую Андрей раскинул по городу, помимо студентов-энтузиастов оказалось немало профессионалов - несколько оперуполномоченных, десяток постовых милиционеров, два-три участковых и даже начальник одного из отделений милиции Куйбышевского района.

Суть операций Бурова была примитивна, но действенна. Он просто обкладывал данью наиболее "надежных" знакомых ему фарцовщиков. Мелких и безопасных обирал сам или отдавал на расправу своим же оперотрядовцам, а крупных дельцов сдавал милиции, пользуясь информацией, которую поставляли ему знакомые "бомбилы". Он наводил оперативников на квартиры, в которых хранилось большое количество импортной радиоаппаратуры, тюки с джинсами и прочими дефицитными тряпками, часы, жевательная резинка, пластинки, да и все остальное, на чем делали свой маленький бизнес первые советские ласточки свободной торговли.

Благодаря действиям удалого вожака комсомольской дружины среди ленинградских фарцовщиков на некоторое время заметно убавилось количество "кидков", обманов и задержек с выплатами долгов.

Нельзя сказать, что Буров старался угодить и вашим и нашим. Просто он не хотел портить отношения с основной массой фарцовщиков и, как правило, закладывал тех, кто нарушал неписаные, но очень жесткие правила подпольной торговли и незаконных валютных операций.

Получив координаты и краткое описание проступка того или иного барыги, фарцовщика или чистого валютчика, Андрей по своему усмотрению назначал ему наказание. Например, провинившегося Андрей мог просто схватить на улице - с пятью-шестью друзьями-комсомольцами и двумя милиционерами в форме сделать это было совсем несложно, - а мог сообщить милиции адрес подпольного склада дефицита; или же мог оставить склад в целости и сохранности, но подловить на товарообмене с иностранцами, - шкала карательных действий была довольно большой.

Таким образом, Буров отлично выполнял свою работу, получал неизменные благодарности от начальства как милицейского, так и университетского, и в тоже время укреплял свой авторитет среди фарцовщиков, большинство которых считали Андрея чуть ли не своим и легко платили привычную дань, не подозревая, что через два десятка лет неупотребляемое еще на "Галере" словечко "рэкет" войдет в повседневный обиход жителей бывшего СССР.

Шли годы. Андрей блестяще сдавал сессии, ездил в стройотряды. Учеба подходила к концу. Перейдя на пятый курс, Буров понял, что возможности его "оперативной" работы все-таки весьма ограничены. Он дошел до предела, за которым начинались уже большие дела и находились большие люди. Такие, которые не потели при виде комсомольцев с красными повязками и на просьбу участкового предъявить документы отвечали легкой улыбкой. Впрочем, такие просьбы возникали крайне редко. Люди эти занимали совсем другое положение, и угрожать им было не просто опасно, а смертельно опасно.

Однажды поздним вечером, когда Буров, погруженный в мысли о развитии своего бизнеса, возвращался домой, рядом с ним тихо притормозила серая "Волга".

Андрей даже не заметил, как из остановившейся машины вышли двое мужчин и мгновенно оказались рядом.

- Буров? Андрей Петрович?

- Да, - растерянно ответил он.

- Прошу в машину, - сказал тот, что стоял слева, слегка придерживая Андрея под локоть.

У Бурова даже мысли не возникло попросить их представиться, предъявить документы, как-то объяснить происходящее. Он послушно сделал несколько шагов и следом за одним из конвоиров влез на заднее сиденье машины. Второго мужчину Андрей смог разглядеть получше - лет сорока, с густыми усами, короткой стрижкой и пристальным взглядом странно блестящих, черных глаз.

Машина тронулась одновременно с хлопком дверцы.

- Ну что? - раздался голос с переднего сиденья. Андрей поднял глаза и увидел, что рядом с шофером сидит еще один незнакомец - широкоплечий, осанистый, постарше тех, что стискивали его справа и слева. - Как прикажете с вами поступать, гражданин Буров?

- А что? - нелепо спросил Андрей. - Я...

- Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

- Да...

"Гэбэшники, - подумал он. - Что им надо? Что они знают?.."

- Мы все про тебя знаем, - сказал тот, что сидел впереди, судя по всему, телепат. Он не поворачивался, говорил тихо, но Буров слышал каждое его слово. - Все. Так что советую не тратить наше и свое время.

- А что я...

- Вот сейчас и расскажешь, что да как.

Мужчина на переднем сиденье замолчал, а Буров начал коситься по сторонам, пытаясь понять, куда его везут.

"На Литейный, как пить дать... В Большой Дом..."

Однако "Волга" пронеслась по Загородному до Пяти Углов, свернула на Рубинштейна, чуть не доехав до Невского, свернула налево, попетляла во дворах и встала.

Сидящий по правую руку от Андрея молча открыл дверцу и вышел. Тот, что находился слева, подтолкнул Бурова локтем и Андрей, все правильно поняв, вылез на свет божий, точнее, во мрак питерской осенней ночи.

- Сюда, - сказал старший, тот, что сидел впереди. Гэбэшников, включая водителя, было четверо. Это почему-то особенно не понравилось Андрею. Слишком много для него одного. Или его считают такой уж важной птицей, что явились арестовывать целой бригадой?

Андрея ввели в подъезд старого дома. Группа поднялась на второй этаж и, миновав дверь обыкновенной квартиры, оказалась в начале длинного коридора, освещенного лампами дневного света. Судя по всему, дом был перепланирован, и вместо предполагаемой квартиры за неказистой дверью находилось огромное учреждение - Буров увидел десятки дверей. Впрочем, возможно, их было не так уж и много - просто страх, овладевший Андреем, увеличил их количество.

- Вперед, - скомандовали сзади, и Буров пошел по коридору.

- Сюда. - На этот раз команду произнес старший.

Один из провожатых скользнул вперед, молниеносно сунул в замочную скважину ключ, повернул его, распахнул дверь и посторонился, пропуская начальника.

- Свободны, - хмуро бросил старший и, войдя в темноту кабинета, поманил Андрея пальцем. - Входи, входи. Не бойся.

- А я и не...

Один из провожатых толкнул его в спину, не дав закончить фразу.

- Садись, - произнес хозяин кабинета.

В ту же секунду вспыхнула настольная лампа, и Буров увидел картину, знакомую ему по художественным фильмам и запрещенным книгам Солженицына, Буковского и Аксенова, которые он самолично изымал у молодых и не очень молодых людей во время стихийных обысков-облав. Оперуполномоченные не очень интересовались книжками, это была прерогатива КГБ, милиция большей частью шерстила по шмоткам, аппаратуре, деньгам, а Буров не брезговал и литературой. Любопытнейшие вещи попадались ему порой в квартирах фарцовщиков, и он уже имел очень неплохую по тем временам библиотеку антисоветчины - хранить подобные книги и машинописи у себя дома, читать, а уж тем более давать для ознакомления друзьям было категорически запрещено, это могло привести к серьезным неприятностям, вплоть до тюремного заключения.

"Кажется, допрыгался, - подумал Андрей, вспомнив о своей библиотеке. Неужели пронюхали? Откуда? Кто настучал? Я же никому..."

Полутемный кабинет со сводчатым высоким окном... Портрет Андропова на стене... Нищенского вида, казенный письменный стол, на котором не было ничего, кроме чистого листа бумаги и черной, на толстой гнутой ножке, настольной лампы... Запертый шкаф у стены, сиротливо торчащий посреди комнаты убогий табурет, венский стул для хозяина кабинета - вот и вся обстановка. Она поражала своей аскетичностью, и веяло от нее чем-то вневременным - точно такую же комнату могли видеть "попавшие на карандаш" диссиденты шестидесятых, "враги народа" сороковых и "вредители" тридцатых, достаточно лишь поменять портрет на стене сообразно времени.

- Садись, Буров, - повторил хозяин. - Разговор у нас будет...

Андрей ждал слова "долгий", но человек, от которого сейчас, судя по всему, зависела дальнейшая судьба Бурова, помедлил, а затем, словно передумав, начал новую фразу:

- Впрочем, многое зависит от тебя. Может, и не очень долгий будет наш разговор. А может...

Снова повисла пауза, на этот раз откровенно угрожающая.

- Меня зовут Анатолий Анатольевич, - вдруг сказал хозяин кабинета. Фамилия - Климов. Но тебе, Буров, рекомендую называть меня по званию. Товарищ майор. Или гражданин майор. Это мы еще выясним, как тебе больше подобает...

Он опять замолчал, глядя в темное окно.

- Ну, рассказывай, Андрей, как ты дошел до жизни такой.

Буров вздрогнул. Голос майора прозвучал неожиданно. Климов продолжал смотреть в окно, ни один мускул на его лице не дрогнул. Андрею показалось, что рот майора даже не приоткрылся. Неужели он обладал способностями чревовещателя?

- Что рассказывать-то? - растерянно спросил Буров, и прозвучавшая в этом вопросе интонация ему очень не понравилась. Куда-то подевалась вся уверенность, вся здоровая наглость, столько раз выручавшая его и на экзаменах, и при очень скользких разговорах с милицейским начальством, с теми же фарцовщиками. Он считал себя мастером "брать на пушку", "пудрить мозги", а сейчас, как маленький, лепетал что-то невнятное.

- Что? - вдруг крикнул майор, впившись глазами в лицо Андрея. - Ты еще меня спрашиваешь - что? Хорошо, я тебе отвечу. Только лучше бы ты сам мне все рассказал. Ты понимаешь разницу между чистосердечным признанием и...

Майор опять не договорил, опять сделал короткую паузу, дав Андрею самому представить катастрофические последствия этого "и".

- Ты же юрист, без двух минут с дипломом... Был! - веско бросил Климов. - Так что все ты понимаешь. Ну? Я жду. Даю тебе последний шанс.

- Простите меня, - вдруг сказал Андрей, снова помимо своей воли. - Я... я искуплю...

- Не понимаю я тебя, - покачал головой майор. - То ли ты и в самом деле идиот, то ли прикидываешься... Ну-ка, глаз не отводи! На меня смотри! На меня, я сказал!

Андрей дернулся, словно получил хороший разряд электрического тока.

- Да я...

- Да, ты! Ты! На тебе знаешь сколько висит? Я за тобой давно наблюдаю! Думаешь, все сойдет с рук? Все твои штучки? Вся твоя валюта?

- У меня нет валюты, - прошептал Андрей.

- Нет? Ой ли? А если подумать?

- Нет, - покачал головой Андрей.

- А хочешь, поедем сейчас к тебе домой и найдем там и доллары, и марки, и кроны... Золото найдем. Наркотики. Множество людей подтвердят, что ты брал взятки, а твои вонючие фарцовщики расскажут на суде, как и в каком размере ты их обирал. Нет уж, парень, тебе не позавидуешь... Я даже не говорю про университет - с этим все ясно... Тебе нужно думать, как бы срок скостить, чтобы не загреметь по полной. Понял меня, комсомолец Буров? Понял ты меня, пацан?

- Да, - прошептал Буров. - Да...

Страх неожиданно покинул его. Андрей собрался. В душе не осталось ни следа от охватившей его поначалу паники. Буров решил идти ва-банк. И почти на сто процентов был уверен в успехе.

- Товарищ майор...

- Слушаю, - удивленно вскинул брови Климов. - Ты, значит, выбрал такое обращение?

- Да, - по возможности твердо ответил Андрей. - Товарищ майор.

- Давай-давай, без предисловий.

- Я все понимаю. Я работал... Понимаете, мне казалось, что я все делаю правильно...

- Ну-ну, - хмыкнул майор. - Интересно...

- Я работал, - с возрастающей уверенностью повторил Буров. - Я за порядок, товарищ майор. За порядок. Каждый должен делать свою работу.

- Что ты несешь, Буров?

- Выслушайте меня, пожалуйста. - Андрей посмотрел майору в глаза и вздрогнул. Он слышал много разговоров о том, что гэбэшники изучают приемы гипноза, что они прекрасно знают все новейшие достижения психологии и на допросах могут использовать самые нетрадиционные методы. А еще он вдруг понял, что перед ним сидит не функция, не бездушная карательная машина, а живой человек, такой же, как миллионы тех, что сейчас бродят по улицам, сидят у телевизоров, трахаются со своими или чужими женами, останавливают такси или сидят в них за рулем, пьют водку, считают деньги, грабят магазины или ловят хулиганов, сидят в кабинах самолетов и поездах метро, рассказывают анекдоты, пишут книги, жарят шашлыки, нянчат детей, признаются в любви.

Майор кивнул.

- Я допускал ошибки, это несомненно. И готов нести за них самое суровое наказание. Но ведь моя работа была успешной, понимаете... Это же факт... Если бы я не внедрялся туда, к этим фарцовщиком, если бы не стал среди них своим, ни черта я не смог бы сделать... А так - у меня все концы, все адреса... Я знаю всех их в лицо. Знаю каналы, места, где они встречаются... Проституток знаю, - Андрей понизил голос. - Наркоманов... Они все у меня вот тут. - Он легонько стукнул себя ладонью по лбу, показывая, где именно находятся эти самые наркоманы и проститутки, фарцовщики, мелкие ресторанные воришки, взяточники из отделений милиции и ловчилы из торговых точек. - Я хочу работать эффективно, понимаете? Чтобы видеть результат... Может быть...

- Хватит. - Майор хлопнул ладонью по столу. - Я тебя понял. Ты сейчас будешь проситься в органы. Штирлиц, понимаешь... Эту лапшу ты вешай где-нибудь в другом месте. Только в камере не советую. Неправильно поймут...

Андрей опустил голову.

- Что, выговорился, Джеймс Бонд? А теперь послушай меня.

Андрей кивнул, выражая готовность внимать каждому слову и жесту майора.

Спустя какие-нибудь три минуты Буров уже все понял. Неясны оставались только частности, техника, а суть была как на ладони. Его не посадят - это главное. И не арестуют. Даже не сообщат в университет. Напротив, ему, кажется, предлагают работу. Настоящую работу. На всю жизнь. Иначе и быть не может - обратной дороги из органов нет. Это билет в один конец. Ну, так что же с того?..

- Ты умный парень, Буров. И конечно, понимаешь, что любое твое телодвижение, направленное в сторону, сразу станет мне известно и я приму соответствующие меры. Это очень просто. Ты себя так скомпрометировал, дружок, - клейма негде ставить. И знаешь, в чем твое единственное спасение?

- В чем?

- Думай, думай, интриган! Думай! Не разочаровывай меня! Одна-единственная вещь. Именно из-за нее я предлагаю тебе такой шанс, который не каждому, ох не каждому выпадает в жизни. Всего одна вещь, которую ты сделал правильно. Ну?

Андрея осенило.

- Это то, что я не пришел к вам сам, да?

Майор помолчал ровно столько, чтобы Андрей понял: он угадал. И только после этого Климов, кивнув, ответил:

- Именно так. Именно потому, что не пришел. Мы не берем на работу добровольцев. Особенно из молодежи. Нам не нужны излишне эмоциональные люди. Такие, знаешь, которые вдруг принимают решения. Черт их знает, что им взбредет в голову завтра. Или через год. А еще опаснее - через пять лет, когда ты уже сделаешь на него ставку, будешь от него в какой-то степени зависеть... Понимаешь?

- Да.

Буров насторожился, он почувствовал, что этаким отеческим тоном, на который неожиданно переключился майор, тот пытается усыпить его, Андрея, бдительность, с тем чтобы огорошить очередной атакой, нанести новый коварный удар.

- Ты не напрягайся, - сказал Климов. - Не надо. Сидишь как на иголках, думаешь, я тебе сейчас какой-нибудь вопрос на засыпку подкину. Не подкину. Ты для меня, Андрюша, ясен, как белый день. Человек ты неглупый, понимаешь, что деваться тебе некуда и отныне будешь делать все, что тебе здесь скажут. И делать это ты будешь честно, изо всех своих сил. Ведь так?

- Так, - серьезно ответил Андрей.

- Ну вот, значит, нечего тратить время на всякие прелюдии. Слушай меня внимательно. Я перехожу к сути дела.

"Суть дела" распахнула перед ошеломленным Буровым такие сияющие перспективы, о которых он и помыслить не мог. Климов предлагал ему работу настоящую работу - в только что организованном Ленинградском рок-клубе. То, что клуб открылся по инициативе Большого Дома, для Бурова и раньше не было секретом, он только не понимал, зачем "комитетчикам" палить из пушки по воробьям, строить целую бюрократическую структуру ради такой мелочи, как питерские рок-музыканты. Если их нужно контролировать, то, во-первых, эта публика достаточно малочисленна, а во-вторых, они все на виду, бери любого, их квартиры, места встреч, репетиционные "точки" - отнюдь не тайна за семью печатями. И только теперь, благодаря информации, которую ему выдавал майор строго дозированно, как понимал Буров, - все начало становиться на свои места.

- Запоминай, Андрей.

Майор достал из ящика стола несколько фотографий.

- Вот это - некто Алжир. - Климов протянул Андрею первую карточку.

- Так я его знаю. Костик. Господи ты боже мой...

- Знаешь - хорошо. Дальше. Матвеев. Заканчивает...

- Кажется, военмех, - подхватил Андрей.

- Смотрю, ты и вправду в курсе дела, - сказал майор.

- Я же вам говорил...

- Хорошо.

Майор посвящал Андрея в тонкости предстоящей работы еще минут тридцать. Потом, закончив беседу, сказал:

- Домой, Андрюша, добирайся сам. Мы тебя, извини, подвозить не будем. И вообще, чем меньше со мной будет контактов, тем лучше. И помни, что ты...

- Я понимаю, - кивнул Андрей.

- И вот еще что... Подпиши-ка мне эту бумажку...

Майор придвинул к Андрею неизвестно как появившийся на столе листок.

"Подписка, - подумал Буров. - О неразглашении..."

Он бросил взгляд на бумагу.

"В случае разглашения..."

Дальше Андрей читать не стал. Он понимал, что стоит ему дать Климову хотя бы ничтожный повод усомниться в его, Бурова, благонадежности, майор его просто в порошок сотрет. В буквальном смысле. Тут, в этом кабинете, никакими метафорами даже не пахло. Чистый реализм, дистиллированный. Социалистический. В самой хрестоматийной его форме.

- Да, - повторил Буров. - Всех помню. А вот вас, Александр Михайлович, нет.

- Ну, это ничего, - ответил Шурик. - Значит, теперь я тоже внесен в анналы.

- Куда?

- В анналы.

- А-а, ну-ну.

Буров усмехнулся. Рябой оглядел зал, придвинул к себе тарелку с ломтями красной рыбы, зеленью и тоненькими кусочками сыра.

- Как идет ваше дело?

- Какое? - спросил Буров. - У меня их, Александр Михайлович, столько...

- Ну как же... Меня интересует, конечно же, Леков. Что там случилось, не выяснили еще?

- А меня-то как это дело интересует, вы, Александр Михайлович, даже и представить себе не можете!

- Что так? - спросил Шурик.

- Да ведь покойника-то до сих пор не идентифицировали.

- То есть? Что вы хотите этим сказать?

- Только то, что сказал.

- Вы думаете, Андрей Петрович, это не Леков там сгорел?

- Не знаю. Может быть, он, а может быть, и нет. Фактов не имеем-с.

- Но ведь похоронили уже...

- Ага. Именно так похоронили, заметьте, чтобы и эксгумацию невозможно было сделать. То есть не похоронили, а пепел развеяли. Ищи ветра в поле. В данном случае очень точное выражение...

- Вы что, серьезно? Это же...

- Я совершенно серьезен, - сказал Буров. - И в этой связи, Александр Михайлович, у меня к вам есть несколько вопросов.

- Да ради бога... Пожалуйста.

- Я хотел спросить, как у вас вообще дела идут.

- Какие дела?

- Я имею в виду вашу основную работу.

Буров выделил слово "основную", подчеркивая, что ему известно много больше, чем, возможно, хотел бы Рябой.

- Хм... А что такое? Нормально идут дела... Пашем...

- Хочу вас предостеречь, просто по-дружески... Мы ведь вроде как свои, можно сказать, люди?

- Надеюсь.

- Так вот. Могу сообщить, что на небезызвестной вам фирме "ВВВ" строятся гигантские планы. Вавилов... Вы с ним знакомы?

- Конечно.

- Так вот. Он укрупняется... Речь идет о настоящей монополии.

- Монополии, простите, на что?

- На все. На концертную деятельность, на производство носителей компакт-дисков, кассет...

- Андрей! - Рябой назвал следователя по имени не случайно. Он как бы показывал, что Буров сейчас заехал на чужое поле, на территорию, которую почти не знает, и затронул вопросы, в которых очень слабо разбирается. - Я вот что хочу вам сказать, Андрей. То, о чем вы говорите, совершенно нереально. Совершенно. Об этом даже речи быть не может. Это утопия.

- Ну почему же? Если взять, к примеру, Запад...

- А что Запад?

- Там ведь давно уже произошел процесс слияния. Кто царит на рынке? "Полиграм", "Би-Эм-Джи", "Сони", "Уорнер". И, собственно говоря, все. Остальные по сравнению с ними ничто. Сотни фирм, которые в конечном итоге выпускают свою продукцию через этих монстров...

- А вы, Андрюша, в курсе дела...

- Естественно. Это же мой хлеб.

Рябой отметил замечание насчет хлеба, которое то ли специально, то ли случайно вырвалось у Бурова. Если разобраться, хлеб следователя Бурова мог лежать только в Московской городской прокуратуре. Ну, может быть, еще в двух-трех адвокатских конторах. Но уж никак не в "Полиграме" или "Сони".

- Вот Вавилов и хочет, так сказать, приватизировать наш рынок, продолжил следователь. - Он в России не особенно большой. По сравнению с Западом, конечно. Господин из "ВВВ" думает, что сдюжит все это дело в одиночку. А мне интересно - в курсе ли ваш шеф, Гольцман? То есть в курсе ли он происходящего?

- Вы считаете, это можно рассматривать уже не как планирующееся, а как происходящее? - спросил Шурик.

- Для Вавилова это одно и тоже. Он всегда добивается того, что запланировал. По крайней мере, так было до сих пор.

- Спасибо за предупреждение. Я сегодня же свяжусь с Гольцманом. Только, честно говоря, я слабо представляю, как Вавилов планирует все это устроить.

- Да очень просто. Перекупит артистов. Наймет работников из конкурирующих фирм. А тех, кто к нему не пойдет, просто придушит. Вот и все. Понятно, что не он один будет заниматься всей страной. Просто все продюсерские фирмы перейдут под его крышу.

- Да... Интересно. А скажите, какая связь между тем, что мы сейчас обсуждаем, и Лековым? Мы ведь с него начали?

- Связь есть, как ни странно. Тут меня даже не сам Леков интересует, а хозяин его дачи, Кудрявцев. Вы с ним тоже знакомы?

- Отчасти. Шапочно, можно сказать.

- Вот Кудрявцев меня сейчас больше всего интересует. Темный он человек, Александр Михайлович, очень темный. И, насколько я понимаю, каким-то боком задействован в этой вавиловской истории. А каким - понять не могу. Но ощущение такое, что задействован он с нехорошей стороны. Чего греха таить, в делах такого масштаба без криминала не обходится. Черный нал, "крыши"... Да сами знаете, что я вам рассказываю...

Рябой на этот раз предпочел отмолчаться. Буров сделал вид, что не заметил реакции собеседника, и как ни в чем не бывало продолжил:

- Я ведь в Москву из Питера перешел не случайно. Если честно, были неприятности. И неприятности эти, как я сейчас понимаю, связаны именно с господином Кудрявцевым.

- Да? - спросил Шурик, не зная, что сказать.

- Да-да. Я в Ленинграде занимался отслеживанием контрабанды, вывоза за рубеж произведений современного искусства. А господин Кудрявцев уже тогда имел к этому делу легкое касательство. В Москве его шерстили, но он так, гад, замаскировался, так обставился со всех сторон, что было не подкопаться. Связей в верхах у него тоже хватало. А когда я подобрался с одной стороны к его деятельности, он и нажал где нужно... Меня сразу от дела отстранили и перевели в столицу, как бы на повышение. Знаете, как это бывает. Дело закрыли. Мне - работку славную... Все довольны. Кроме меня.

- Бывает, - вздохнул Шурик.

- Так вот, Александр Михайлович... По дружбе. Я в долгу не останусь...

Шурик помрачнел.

- Да не туманьтесь вы так, я же не прошу вас стучать. Просто информируйте меня, если у вас в Питере, я имею в виду, по вашим делам, по "Норду", каким-то боком всплывет фамилия Кудрявцева. В любой связи. Ладно? Просто мне сообщите, а дальше уж я сам. Договорились?

Шурик подумал несколько секунд и кивнул. Дружба со следователем Московской прокуратуры была ему очень нужна. Всякое бывает в шоу-бизнесе. Такими связями бросаться не стоит.

4

Кудрявцев пил уже четвертые сутки подряд.

Подобное приключалось с ним довольно редко, он не любил проводить время подобным образом, и потом, когда запой прекращался, ему было стыдно, жаль потраченного впустую времени. Тем не менее "провалы" иногда случались.

Последнее время Роман Альфредович совсем, что называется, "зашился". Нигде и ни с кем он не мог отдохнуть, расслабиться, забыть о работе. И в своих собственных клубах, и в чужих - все приставали с деловыми разговорами, и, как ни неприятно было Роману вести эти беседы, отказать во внимании Кудрявцев не мог - люди были не того калибра, чтобы просто отвернуться и уйти.

Достаточно влиятельными были эти люди, если не сказать могущественными. И, что самое паршивое, люди эти были нужны Роману гораздо больше, чем он им. Приходилось слушать, отвечать на вопросы, думать, решать проблемы, строить планы, а порой и выкручиваться из муторных, двусмысленных ситуаций.

Двусмысленности возникали часто. Сложные финансовые операции, которые проводил Кудрявцев, порой начинали буксовать в ямах обычной российской необязательности, и вся стройная система его бизнеса принималась шататься, что вызывало законное беспокойство персонажей, участвовавших в передаче, получении и умножении денежных сумм, идущих от Кудрявцева либо к Кудрявцеву, а то и просто через него...

Роман продолжал заниматься торговлей антиквариатом, которая положила начало его состоянию. Он считал себя неплохим специалистом в этой области. На Арбате ему принадлежал один из салонов старинной мебели, но это было так, для туристов. Настоящих ценностей там никогда не бывало. Крупные покупки или продажи Роман осуществлял только со своей постоянной клиентурой и делал это вне стен официального магазина, без кассовых аппаратов и без всякой отчетности перед налоговой инспекцией или, упаси боже, полицией.

Среди клиентов Романа Альфредовича были видные политики, деятели искусства, просто очень богатые люди, и эту область бизнеса Кудрявцев рассматривал как своего рода хобби. Он отдыхал, выполняя заказ какого-нибудь "депутата из рабочих", которого миллионы телезрителей знали как оголтелого коммуниста, истово пропагандирующего отмену частной собственности, твердую зарплату и фиксированные цены, а на самом деле этот "рабочий депутат" был тонким ценителем изящных искусств и обладателем очень неплохой коллекции изделий Фаберже, икон и живописи "мирискусников".

Труднее было с ресторанами. Роман Альфредович владел несколькими действительно дорогими, фешенебельными клубами, которые славились своей кухней и обслуживанием. Они приносили не бог весть какой, но стабильный доход, однако возни с ними было значительно больше, чем предполагал Кудрявцев, когда только начинал ресторанный бизнес.

Поскольку репутация Кудрявцева как человека изысканного, обладающего тонким вкусом и при этом настоящего раблезианца была в Москве очень высока, да и на рекламу своих заведений он не скупился, клиентура, состоявшая на первых порах из тех, кто уже был связан с Романом по линии антиквариата, предъявляла вполне определенные требования.

Народ этот был искушенный, поездивший по свету, весьма состоятельный и привыкший ни в чем себе не отказывать. Для того чтобы их не разочаровать, нужно было дотягивать уровень ресторанов до европейских, и не просто европейских, а очень хороших европейских, что при качестве отечественных продуктов и отечественном же образе мышления официантов, поваров, посудомоек, уборщиц, гардеробщиков, охранников и всех остальных работников было чрезвычайно сложно.

Шеф-поваров Роман Альфредович выписывал из-за границы. Он брал их по контракту и платил очень щедро. Для официантов были устроены специальные курсы, особую подготовку проходил и весь остальной персонал клубов, при которых работали знаменитые в узких кругах богатых гурманов рестораны Кудрявцева.

Дело было само по себе хлопотное, однако еще более тяжелой ношей легла на плечи Романа "тема", без которой не обходился ни один из ночных клубов столицы, а именно - наркотики.