Фирма (Книга-Игра-Детектив)

Кудрявцев был человеком широких взглядов и полагал, что не упадет в обморок при виде обторчавшегося подростка на лестничной площадке. Однако судьба устроила так, что именно такого паренька он обнаружил возле двери своей городской квартиры.

Дом, в котором жил Кудрявцев, был добротный, дорогой, на Кутузовском проспекте. Мало того, что подъезд оборудован сейфовой дверью, так еще и милиционер во дворе, в стеклянной будочке, и консьерж в холле возле лифта. Поэтому появление на лестнице, на пятом этаже сталинской девятиэтажки, грязного, словно из помойки вытащенного паренька было для Кудрявцева чуть ли не мистическим откровением.

Роман Альфредович вышел из лифта и увидел... Сначала он подумал, что увидел кучу грязного тряпья, неизвестно кем и зачем наваленного среди облицованных мраморными плитками стен. Но потом, уже идя к своей двери и беззлобно кляня неаккуратность жильцов, Кудрявцев понял, что это никакая не куча тряпок, а вполне живой человек, ребенок, и не просто ребенок, а подросток, которому впору находиться в реанимационном отделении больницы, но только не здесь, не на лестничной площадке, пусть даже очень чистой и со стенами, облицованными мрамором.

Паренек лежал на боку, подтянув к животу ноги. Рядом с ним валялись одноразовый шприц, спичечный коробок и бумажки - "чеки". Мальчишка тихо стонал, тело его подергивалось, он, казалось, хотел что-то сказать, но не мог или не понимал, к кому обратиться.

Кудрявцев наклонился над пареньком, взял его голову двумя руками и повернул к себе.

- Холодно, - лязгая зубами, сказал парень. - Холодно... Одеяло дайте, дяденька.

- Что? Какое одеяло?

- Одеяло. Мамочка... Где я? Холодно... Дайте, пожалуйста, чаю горячего...

- Вставай, друг, - сказал Кудрявцев. - Вставай, там разберемся, чаю тебе или еще чего.

- Не могу, - ответил парень, продолжая стучать зубами. - Не могу... Ноги...

- Что - ноги?

- Ноги отнялись... Где я?

Пареньку на вид было лет двенадцать.

Вавилов вздохнул, открыл дверь своей квартиры и вызвал "скорую".

Бригада приехала очень быстро - видимо, указанный адрес находился у диспетчера в каком-нибудь особом списке. Когда санитар вместе с врачом молоденькой и очень симпатичной девчонкой - потащили паренька к лифту, тот начал орать так громко и страшно, что Кудрявцев вздрогнул.

- Что это с ним? - спросил он у девушки-врача.

- Героин, что же еще? - Девушка покачала головой.

- И часто такое у вас?

- Каждый день пачками.

- Серьезно?

- Какие уж тут шутки, - запихивая парня в лифт, пробурчал санитар.

- Да... В мое время народ все больше по алкоголю ударял. Тоже, кстати, страшная вещь, если меры не знать. Сколько у меня дружков померло от водки-то!..

- Да бросьте вы, - скривилась девушка, входя в лифт следом за санитаром. - Мы, если видим пьяную травму... или если там замерзает алкаш на улице... в общем, если нас вызывают по такому поводу, это в порядке вещей, знаете ли. По нынешним временам считается - "здоровый образ жизни". Так-то вот.

Лифт уехал, а Кудрявцев стал думать, как же попал сюда этот мальчишка, как ему удалось миновать все кордоны.

Он спустился вниз, спросил у консьержа, не отлучался ли тот, но отставной полковник даже рассердился - "как можно!"

Роман много повидал за свои сорок семь лет жизни, из которых больше половины можно было считать прожитыми "активно" - то есть в центре столичной светской "тусовки". Смертей, самых разных, он тоже видел немало - от алкоголя, от тех же наркотиков, от травм, полученных в уличных драках, смертей под колесами автомобилей или прямо в салонах авто. Кудрявцева давно уже не коробили кровь или увечья, он не испытывал брезгливой боязни при виде мечущихся в приступах белой горячки или наркотической "ломки" людей. Роман всегда считал, что ни алкоголь, ни наркотики не могут сломить человека, если внутри у него крепкий стержень, если человек имеет твердую жизненную позицию или поставил перед собой цель и стремится к ней.

Один спился, а другой - нет, хотя пили вместе и одинаково много. Один сторчался, а другой ходит и поплевывает, при этом вечерком в приятном обществе нюхает кокаин, но утром едет на работу в собственной машине.

Таких примеров у Кудрявцева было очень много, и он равнодушно слушал проповеди о социальной опасности наркомании и алкоголизма, однако вид скрюченного двенадцатилетнего пацана несколько пошатнул его уверенность в правильности собственной позиции. Нет-нет да и вспоминал Роман это дрожащее тело, это "одеяло" и "горячего чайку". Вспоминал и досадливо морщился, вздрагивал, когда видел на улице мальчишку, внешне похожего на того, с лестницы.

Кудрявцев с удовольствием не торговал бы в своих клубах наркотиками. Точнее, он и так ими не торговал, торговали другие, но делали это с его ведома и отстегивая Роману Альфредовичу немалые деньги.

Будь на то его воля, Кудрявцев в один день, в один час выгнал бы торговцев из баров и танцевальных залов, но... Но без этого в современной Москве было не обойтись.

Наркотики обладали не мистической, а вполне коммерческой силой, и последнее время они начали диктовать свои собственные законы. Конечно, многие заведения открывались специально под наркобизнес, находились под "крышами" группировок, специализирующихся в этой области, но, с другой стороны, те клубы, которые хотели работать "чисто", почему-то очень быстро прогорали, на них постоянно "наезжали" городские службы, пожарники, санэпидемстанции, налоговая полиция, учащались бандитские разборки, непонятно отчего по ночам там начинала собираться местная гопота отморозки, которых никакая "крыша" не испугает. Вокруг и внутри таких клубов учащались драки, битье стекол и посуды, посещать эти заведения становилось небезопасно, и если они не закрывались сами собой - из-за нерентабельности, вызванной поборами властей и расходами на ликвидацию последствий бандитских разборок, - то в конце концов просто медленно умирали из-за недостатка клиентуры.

Мода на наркотики в Москве конца девяностых годов только нарастала. Клиенты Кудрявцева в большинстве своем были стабильными потребителями дорогих препаратов, и они расстраивались, если, придя отдохнуть и провести ночь в приятной обстановке, рассчитывая потратить деньги со вкусом и в собственное удовольствие, не получали того, чего хотели. А большинство из них привыкло получать желаемое сразу и без проблем.

Начиная работать в ночной шоу-индустрии столицы, Роман попал в "вилку" между бандитами, с большинством которых был давно и хорошо знаком, и своими деловыми партнерами, друзьями и потенциальными клиентами. Первые хотели зарабатывать на его территории, которую воспринимали как свою, ибо ночные клубы, равно как отели, казино и оздоровительные центры, традиционно считались вотчиной бандитских группировок. Вторые мягко давили на Кудрявцева, желая получить за свои деньги полный набор как привычных, так и еще не испробованных удовольствий, и Роман быстро понял, что без наркотиков его работа станет бессмысленной. Более того, он растеряет как минимум половину партнеров по бизнесу.

Но стоило ему пустить через свои клубы поток наркотиков, который вливался в столицу удивительно свободно и впитывался мегаполисом без остатка, как у Кудрявцева появились новые и очень полезные связи, новые знакомства, новые дела, бизнес пошел в гору пуще прежнего, и вообще все остались довольны - и респектабельные клиенты, и бандиты, и даже менты, которые, конечно, крутились вокруг заведений Романа.

С последними Роман не имел серьезных прямых связей. Конечно, у него были так называемые "страховочные варианты" - несколько хорошо знакомых оперов, свой адвокат, дорогой и широко известный в столице, - но Кудрявцев понимал: начнись на него серьезное давление со стороны властей, всего этого будет недостаточно, чтобы прикрыть себя с гарантией.

Среди близких знакомых Кудрявцева появились и люди, работающие в корпорации "ВВВ" - гиганте шоу-бизнеса. Продюсерский центр Владимира Владимировича Вавилова проводил крупные гастроли знаменитостей с мировым именем - таких, как Лучано Паваротти, Хулио Иглесиас и других, не менее известных по обе стороны океана. Все крупные западные рок-группы, решив поехать в Россию, неизбежно сталкивались с вавиловским центром единственной фирмой среди множества российских промоутерских контор, которая могла обеспечить западный уровень гонораров, приема артистов и проведения концертов.

Кудрявцев и раньше имел дела с ребятами из "ВВВ", но его отношения и знакомства с ними были, скорее, заочные. По просьбе общих знакомых Роман помогал им достать что-то из антиквариата, консультировал дизайнеров, когда фирма переезжала в новый офис. Напрямую же он не сталкивался ни с кем из руководства могущественной корпорации, и уж тем более с самим Вавиловым.

Несмотря на то, что они были ровесниками, выросли в одном городе и оба занимались бизнесом, пути их долгое время не пересекались. Роман с ранней юности принадлежал к кругу столичной "золотой молодежи" и немало времени провел в гусарских безумствах. Вавилов же не был плейбоем, все свое время он посвящал бизнесу, который требовал холодной, трезвой головы и абсолютной сосредоточенности.

Владимир Владимирович стал позволять себе некие послабления только тогда, когда его бизнес покатился по сверкающим рельсам очень больших денег, заработанных Вавиловым за много лет черной тяжелой работы, и процесс накопления и умножения капитала перестал требовать его личного участия. В число этих "послаблений" вошли и облетевшая всю деловую Москву история с носорогом, и ряд других событий, принесших Вавилову репутацию бесстрашного и рискового человека, с которым не просто выгодно иметь дела, но еще интересно и просто дружить.

Однако заводить новых друзей, когда тебе уже под пятьдесят, как-то не получалось, и Кудрявцев сошелся с Вавиловым на чисто деловой основе.

Собственно, виделись они редко, иногда созванивались, когда необходимо было принять решение по какой-то проблеме на самом высоком уровне, но большей частью контакты Кудрявцева с "ВВВ" осуществлялись через Артура Ваганяна, который, в отличие от могущественного шефа, занимавшегося общим руководством, напрямую имел дело с артистами.

Сотрудничество с Артуром, быстро переросшее в некое подобие дружбы, приносило плоды обеим сторонам.

Кудрявцеву нужны были хорошие программы для ночных шоу, то есть ему требовались классные артисты, а большинство звезд имело контракты именно с "ВВВ". Ваганян же хотел иметь постоянную "бронь" в ресторанах Кудрявцева и, кроме того, безопасный и солидный канал, из которого можно было черпать наркотики по приемлемым ценам.

Множество артистов, которых опекал Артур, либо периодически уходили в наркотрипы, либо постоянно сидели на дозе, и бороться с этим злом было совершенно бесполезно. Может быть, правоохранительные органы или специальные медицинские учреждения и могли добиться каких-то успехов в этой борьбе, но "отдавать" им звезд - значило поставить крест на карьере артиста, а следовательно, на прибыли фирмы.

Между прочим, основные деньги Артуру приносило сейчас именно это опекаемое множество, а вовсе не большие звезды, проверенные временем, любимые народом уже лет по пятнадцать-двадцать и до сих пор имеющие многодневные аншлаги.

Гастроли "монстров" были чрезвычайно дорогими, расходы на рекламу, оборудование, на обеспечение звезде приемлемых - по ее, звезды, мнению условий отнимали у Артура массу подотчетных денег, не говоря уже о гонорарной части: здесь Ваганяну хотелось просто закрыть глаза и уши, ничего не видеть, не слышать и бежать без оглядки куда-нибудь подальше, прочь из кабинета, в котором происходил разговор с представителем звезды, отвечающим за ее финансы перед новым туром.

После того как подбивались итоги и расходы сопоставлялись с доходами, в результате порой получался круглый ноль. Иногда, конечно, случалась прибыль, но чаще, гораздо чаще - чистый минус, и не просто минус, а довольно ощутимый. Хотя, наверное, для такого гиганта, как "ВВВ", эти потери были сопоставимы с комариными укусами, не более того.

Как раз сегодня у Романа должна была состояться встреча с Артуром. Они договорились побеседовать в "Гамме", но Ваганян позвонил и попросил перенести свидание на вечер, а Кудрявцев, еще не вышедший из запоя, обрадовался - он чувствовал себя явно не в форме, чтобы вести очередные деловые переговоры. Впрочем, если честно, он и не хотел их вести.

Роман вообще не желал говорить о делах. Ни с кем. Работа в его ресторанах шла уже независимо от того, присутствовал он в своем рабочем кабинете или нет, - целые толпы администраторов и менеджеров выполняли свои функции точно и без сбоев. Система работала, как большой и сложный прецизионный механизм. Единственное, что нужно было делать Роману, - это вовремя смазывать трущиеся детали и узлы механизма, а подобное "обслуживание" не требовало ни сил, ни больших затрат времени. Несколько телефонных звонков, две-три коротких встречи, передача денег, предназначенных для смазки, - и все.

Однако Артур очень настаивал на встрече. Он заявил, что у него серьезные проблемы, решение которых без непосредственного вмешательства Кудрявцева просто невозможно.

- Достали, - говорил Роман Толику Бояну, сидя на заднем сиденье такси. - Ты не представляешь, Толя, как они меня замучили. Вот я и решил... Сваливаю на хрен отсюда. Гори все синим огнем. В деньгах потеряю, конечно, но и хер с ними. Не в деньгах счастье, это я тебе точно могу сказать.

Таксист покосился на пассажира в зеркальце.

- Смотри, смотри, - крикнул Кудрявцев, заметив этот взгляд. - Вот он я! И еще раз говорю - все вы охуели! Деньги вам мозги свернули!

- Роман, успокойся, - бормотал Толик, поглядывая то на водителя, то на Кудрявцева. Боян не любил, когда Роман начинал, по его собственному выражению, "беспредельничать". "Надо же, - думал Толик, - солидный человек, а ведет себя как заправский "совок". Напивается среди бела дня, орет на улице во все горло, материт окружающих..."

- Здесь, что ли? - недружелюбно спросил водитель, останавливая машину.

- Ага! Здесь! - крикнул Роман, протягивая деньги. Толик подумал, что пятьсот рублей совсем уж непотребная сумма за десять минут езды в такси, но не стал делать Кудрявцеву замечание, опасаясь новых громогласных тирад.

Роман, пошатываясь, вылез из машины и взял Толика за рукав.

- Сюда, - махнул он рукой в сторону лесенки, которая вела в подвал старого московского дома.

- А что там такое? - подозрительно спросил Толик.

- О! Классное место! В Москве, пожалуй, единственное осталось... С прежних времен.

Место, в которое Кудрявцев привел Толика, вовсе не показалось Бояну классным. Толя опасливо осмотрел темные стены, обшитые пластмассовыми плитами "под дерево", потрогал пальцем липкий стол - круглую мраморную плиту на высокой металлической ножке. Вокруг такого стола положено стоять, облокотившись на края столешницы, пить жидкое кислое пиво из кружки толстого мутного стекла и говорить о футболе, о бабах, о том, что на работе не дали отгул, и других реалиях жизни простого советского человека. Всего этого Боян на дух не переносил.

- Слушай, а чего мы здесь делаем? - спросил он своего старшего товарища, который в этом странном, чудом сохранившемся в центре Москвы пивном баре советского образца чувствовал себя как рыба в воде и рылся в кармане, собираясь, видимо, отбыть к стойке с двумя блестящими пивными кранами. У стойки толпилась небольшая очередь из мужчин в темной, бедной одежде. Лица у мужиков были красного цвета, в морщинах, некоторые - с синяками, иные - с глубокими шрамами.

- Тебе не нравится? - спросил Кудрявцев. - Ты чего? Это такое место! Памятное... Мы тут с Лековым знаешь как оттягивались? Еще в семидесятые. Как оно сохранилось до сих пор - просто не представляю... Память! Только здесь я чувствую себя молодым. Эх, Толька, сейчас пивка рванем... Ты не бойся, тут хорошо... Расслабься... Я быстро.

Кудрявцев пошел к стойке и встал в конец очереди, оставив Толика наедине с его страхами и тошнотой, которую Боян испытывал от одного только вида этой жуткой "пролетарской" пивной.

- Слышь, друг, дай три рубля.

Чья-то рука ударила Толика по плечу.

- А?

Боян повернулся и увидел перед собой парня в синем спортивном костюме явно турецкого производства. Длинные сальные волосы, маленькие глазки на потном лице... Эти глазки бегали по сторонам, то ли что-то выискивая, то ли просто не могли зафиксироваться хотя бы на миг.

- Три рубля?

- Чо, не русский, что ли? Братан, ты слышишь, або как?

- Сейчас...

Толик сунул руку в карман и понял, что ни копейки мелочи у него нет. Только пачка долларовых купюр.

- Нету у меня, - хмуро сказал Боян.

- Ладно парить-то, - буркнул парень и наклонился к Толику, обдав его густым пивным духом, смешанным с непереносимой вонью, изливающейся из широкого рта. С желудком у этого аборигена пивной было явно что-то не в порядке.

- Я не понял, брат, - произнес парень, дыша Толику прямо в лицо и пытаясь заглянуть в глаза. - Не понял тебя.

- Сейчас, - прошептал Боян, - сейчас подойдет...

- Кто?

- Ну сейчас, - снова сказал Толик, прикидывая, что если он ударит гопника коленом в пах и рванет отсюда, то на людной улице ему уже ничего не будет угрожать. Там народ, милиция. Там этот урод не посмеет на него наехать. Хотя...

Толик настолько редко попадал в подобные ситуации, настолько не был приспособлен к решению вопросов самозащиты, что даже не очень испугался. Он испытывал лишь отвратительное чувство полной беспомощности и стыда - ему казалось, что все посетители пивной отложили свои дела и смотрят в его сторону. При этом самым неприятным было то, что они были явно на стороне вонючего гопника.

- В чем проблема?

Толик с облегчением услышал голос Романа и обернулся, вынырнув из облака тяжелого смрада, исходившего от завсегдатая пивной.

- Что случилось, ребятки? - Роман стоял у стола, держа в руках четыре тяжелые кружки, наполненные бледно-желтым пивом с тоненькими полосками пены.

- Братан! Мы тут разговариваем, - сказал гопник, оттесняя Толика и надвигаясь на Кудрявцева.

- Слушай, ты, я тебе не братан, - вполне благодушно ответил Кудрявцев, ничуть не испугавшись. - А если хочешь называть меня братаном, будь другом, возьми банку водочки. Только хорошей, "Смирновской" там или какой еще... Сделаешь?

Кудрявцев уже протягивал парню две пятисотенных.

- Ну, чего мнешься? Вместе и хряпнем. Только гляди! Не обмани.

- Да ты чо, в натуре, мужик? Чтобы я кого кидал?

- Вот и славно, - пьяно улыбнулся Кудрявцев. - А мы с товарищем тебя здесь подождем.

Парень, взяв деньги, растворился в полумраке заведения, а Кудрявцев поднял кружку и тихонько стукнул ее о ту, что была ближе к Толику.

- Ну, давай! За наше прошлое! Оно ведь, прошлое-то, - самое лучшее, что у нас есть. Лучше уже ничего не будет! Давай, Толечка!

Боян послушно зацепил пальцами уродливую посудину и поднес ко рту. Запах тухлятины ударил в ноздри. На ободке кружки виднелся след красной губной помады. В горле Толика снова заклокотала тошнота.

- Не боись! Вперед!

Решив не спорить с пьяным Кудрявцевым, Толя зажмурился и, повернув кружку так, чтобы случайно не лизнуть помаду, сделал первый глоток.

Опьянел он довольно быстро. Пиво, которое казалось разбавленным и слабым и совершенно не походило на все сорта, перепробованные Толиком прежде, проявило себя довольно сильнодействующим алкогольным напитком.

Правда, Боян отдавал себе отчет и в том, что бутылка водки, из которой Роман подливал в кружки, тоже сыграла свою роль, но эта мысль растворилась в благодушии, которое вдруг охватило Толика. Настроение его неожиданно поднялось, и даже урод гопник, тоже очень быстро опьяневший и постоянно что-то бормотавший, не казался уже таким отвратительным.

Да и сама пивная перестала вызывать омерзение, которое Толя испытал при входе. Пивная как пивная. Ничего особенного...

Боян сделал еще глоток "ерша" и услышал слова Кудрявцева.

- Говно! Все говно! - говорил Роман. - Сваливаю я, Толька, надоело! Все лучшее, светлое - все это позади. Впереди - только мрак. Мрак и ужас. Мне это смерть Лекова открыла. Все. Эпоха наша кончилась.

- Наша - это чья?

Роман пристально посмотрел на Бояна, глотнул из своей кружки и сказал:

- Моя. Потому что ты, Толька, человек из другого времени. А жаль... Хороший ты парень...

- Почему же из другого?

- Потому. Все, что сейчас делается, ты воспринимаешь как должное. А я нет.

- Да брось ты, Рома! Что ты такое несешь? При "совках", что ли, лучше было?

- Дурак ты, Толя. Извини, конечно. Ты просто еще молодой. Не понимаешь многого. И, прости меня, книг мало читал. Да не горюй, тебе все равно не понять. Лучше подумай, будешь мою квартиру покупать или нет?

- Квартиру?

- У меня мужик есть, - включился в беседу гопник. - Я могу через него хату продать. Надежный человек, реально.

- Отстань, - махнул рукой Роман. - Давай лучше вмажем.

Он выпил с гопником и даже чокнулся с ним.

- В общем, Толик, живи спокойно, занимайся своими делами, - продолжал Кудрявцев. - А то, что было у меня... Это все равно не повторится... Не могу я больше, Толя, такая тут тоска...

- Слушай, - решил перехватить инициативу Боян, - ты можешь мне встречу с Ренатой устроить?

- С кем? - переспросил Кудрявцев.

- С Ренатой.

- А... Суперзвезда... Ну, могу. А на кой черт тебе?..

- Я проект делаю для ВВ. Для Вавилова...

- Ой, не связывайся, Толя, я тебя умоляю... Вавиловские проекты... Меня от этого больше всего и тошнит... Я всю жизнь имел дело с произведениями искусства. Окружал себя прекрасной музыкой. Прекрасными людьми...

Пафос Романа Альфредовича вполне соответствовал его состоянию. Боян тоже сильно опьянел, поэтому воспринимал слова Кудрявцева вполне серьезно.

- А что изменилось-то, Рома?

- Изменилось? Все изменилось. Мы... Понимаешь, Толик, мы все жили по-разному... Но идея была одна... Переделать этот мир, сечешь? Каждый взялся за дело по-своему... Вот и переделали... Только не мы. А они...

- Кто - они?

- Мразь всякая. Которая и тогда была, и теперь... И не в демократии дело, Толька. Не в демократии и даже не в деньгах... Деньги, если хочешь знать, - зло!

- Точно, - снова влез совершенно уже пьяный гопник. - Точно! От них все беды. Вот у меня...

- Ты извини, Толик, что я так прямо говорю, - отмахнулся от гопника Роман. - Не считай меня идиотом...

- Да что ты! - Толик хлопнул друга по плечу. - Я никогда...

- Я знаю... - На глазах Кудрявцева выступили слезы. - Ты хороший парень... Но деньги и тебе мозги свернут... Если уже не свернули. Знаешь, в чем ваша главная ошибка?

- В чем?

- В том, что вы все взяли на вооружение эту мудацкую американскую поговорку. "Время - деньги". А между тем она не имеет ни малейшего отношения к действительности. Время и деньги - это абсолютно разные вещи. Разные философские категории. Их нельзя приравнивать друг к другу. Деньги могут существовать, условно говоря, ради времени, но никоим образом не наоборот. А вы все бросились гробить свое время ради денег. И оказались у разбитого корыта. Даже не в масштабе страны, в масштабе всего мира. Такой ужас, Толик, накатывает, такой мрак... Куда податься?.. Вот присмотрел я себе домик на берегу океана, буду один жить, как можно дальше от этой ебаной цивилизации... Не могу больше...

- Ты что, в деревню собрался?

- Почти. Почти в деревню. Невозможно здесь... Всю жизнь стремишься к чему-то светлому, настоящему... А оглядишься по сторонам - вокруг одни монстры. И чем дальше, тем их больше, монстров-то. Нормальные же люди - кто помер, кто исчез, кто мутировал и в такого же монстра превратился. Леков, пожалуй, последний был. Последний настоящий живой человек.

- Ну, не знаю... Ты сам говорил, что он совсем с катушек слетел, превратился в законченного алкаша. Без мозгов, без понимания, как жить и что делать...

- Он знал. Он лучше нас знал. Василек говорил, что надо жить по-человечески, а не гнаться за башлями. На бабки ему было наплевать... А я не понимал... Не верил тогда... Только сейчас начинаю понимать.

- Что, хочешь так же, как он? Бухать по-черному?

Толик взял кружку и сделал еще глоток.

- А что? Кто сказал, что это неправильно? Здесь нормальному человеку больше и делать нечего, - ответил Кудрявцев. - А чем еще заниматься в этой стране, когда вокруг одно говно? Или бухать, или бежать отсюда подальше и там уже жить спокойно, по-настоящему... Здесь все ненастоящее, Толя... Музыка ненастоящая, кино ненастоящее... Литература умерла... Искусство... Искусство просто перестало существовать. Деньги сожрали все, Толя. Поэтому мне здесь делать нечего. Неинтересно.

- Брось, Рома, у тебя просто депрессуха, это пройдет. Ты расстроился, я понимаю...

- Ничего ты не понимаешь. Если бы хоть что-то понимал, ты бы в жизни не занимался тем, что делаешь сейчас...

- А что я делаю?

Толя посмотрел на свою полупустую кружку.

- Да вот твоя музыка... Ты сам-то осознаешь, Толя, что ты шарлатан? Как в живописи, так и в музыке. Эти твои ремиксы... Они что, имеют какое-то отношение к музыке? А твои картины - к живописи? Да никакого, Толя. Фальшивка...

- Ну, не знаю, - насупился Боян. - Бабки платят... Люди покупают. Значит, им нравится...

- Вот-вот. "Бабки платят"... И все! И ни хрена вам больше не надо. Завалили страну дерьмом выше крыш и сидите в этом дерьме. А из дерьма ничего не вырастет, потому что кроме удобрений, желательно еще какие-то семена в поле бросить. Вы же все эти семена... все, какие только были... затаптываете, убиваете их...

- Рома. Я тебя не узнаю...

- Брось! Все ты узна?шь и все понимаешь... Квартиру мою будешь брать?

- Наверное...

- Вот и думай об этом. А остальное не бери в голову. Ну, что вылупился? - неожиданно обратился Кудрявцев к парню в синем спортивном костюме, который внимал последним словам Романа с видимым интересом, даже придвинулся поближе.

- Чего? - переспросил парень.

- Что вылупился, говорю? А ну, пошел отсюда! Как вы мне все надоели, быдло вонючее!

- А-а...

Парень отставил свою кружку и расправил плечи.

- Ну-ка, пошли, козел, выйдем. Я тебе мозги сейчас вправлю, сука...

Толик увидел, как за спиной оскорбленного парня образовались еще трое таких же, как он, - грязноватых, пьяных и очень агрессивных на вид.

- Чего? - усмехнулся Кудрявцев. - Ты на кого лезешь, тварь?

После этого вопроса Роман получил быстрый и сильный удар кулаком в лоб и начал медленно падать назад. Двое из тех, что подошли к своему вонючему товарищу, очень прытко бросились к Кудрявцеву и, подхватив его под руки, повлекли к выходу. Толик почувствовал удар сбоку в живот. Его тоже схватили и потащили, почти понесли следом за Романом.

"Вот и допрыгались!" - Не успел Боян подумать это, как уже оказался на улице и понял, что все его мысли насчет того, что в центре Москвы им поможет милиция, придут на помощь люди, оказались тщетными и наивными.

Едва они вышли на тротуар, как тут же, повинуясь толчкам, пинкам и ударам своих провожатых, оказались в мрачной подворотне, сразу ведущей в следующую, за ней обнаружилась еще одна, и еще... Это был почти питерский лабиринт проходных дворов, каких в центре Москвы тоже немало. Но если в городе на Неве Толик прекрасно ориентировался в запутанных центральных кварталах и мог даже предугадать, оканчивается ли тоннель двора тупиком или имеет связь с улицей, то здесь он совершенно не понимал, как выбраться из сложившейся ситуации, в какую сторону бежать, даже если ему удастся выскользнуть из чужих грубых рук.

Их протащили еще несколько метров и толкнули за угол, к шеренге помойных баков. Кудрявцев едва не упал прямо в кучу мусора, но устоял на ногах, удержавшись за бурую металлическую крышку бака, на боковой стороне которого неровными буквами, яркой белой краской было написано таинственное слово "Пухто".

- Ну, Гена, чего будем с ними делать? - спросил один из тех, кто придерживал за рукав Толика. - Сразу упиздим, или?..

- Сразу, - сказал Гена, тот самый длинноволосый гопник, который бегал за водкой для Кудрявцева. - Эти пидоры мне с первой секунды не понравились. Суки.

Он шагнул к Роману, как-то игриво изогнулся всем телом, видимо, стараясь рассеять внимание противника, и ударил Кудрявцева ногой в пах.

Толик зажмурился и вдруг почувствовал, что хватка, сжимавшая его локоть, ослабла.

- Ах ты, тварь! - завопил кто-то совсем рядом. Толик понял, что кричит тот, который секунду назад держал его за руку, и открыл глаза.

Гена лежал на спине метрах в трех от Кудрявцева, а Роман стоял, потирая левой ладонью кулак правой руки, и ухмылялся.

- Что, гопота сраная, хотите биться? А ну, давай, кто следующий? Ты, козел?

Кудрявцев напружинился, приняв боевую стойку, но его качнуло, и он опять оперся о мусорный бак.

- Давай, давай, - повторил он, обращаясь к парням, которые стояли рядом с Толиком. - Не ссыте, пролетарские выблядки! Бей буржуев! Спасай Россию! Ну, иди сюда, гниль, иди...

- Сейчас, - спокойно ответил один из парней. - Сейчас, буржуй, не спеши.

Он сунул руку во внутренний карман кожаной куртки и вытащил нож.

- Сейчас, братан, все будет путем.

Стоящий слева от Романа маленький, тщедушный мужичок вдруг бросился Кудрявцеву в ноги - причем так быстро и грамотно, видимо, проделывая этот курбет не в первый раз, что Роман не успел правильно среагировать, потерял равновесие и полетел вперед, прямо на блестящее лезвие ножа.

"Хана, - механически отметил Толик. - Вот и все..."

Кудрявцев действительно упал вперед. Но почему-то мимо руки, сжимающей нож, мимо страшного бандита, который собирался его зарезать. Роман просто шлепнулся на асфальт, быстро встал, помогая себе руками, и развернулся, чтобы отразить атаку.

Однако никакой атаки не последовало.

Толику показалось, что он сходит, вернее, уже сошел с ума, настолько неожиданной и неправдоподобной была представшая его глазам картина.

Трое бандитов в разных позах корчились на асфальте. Тот, что бросился Роману под ноги, так и лежал на животе под мусорным баком. Он странно сучил ногами, словно собираясь встать, но руками себе почему-то не помогал. Мужик с ножом стоял на коленях и медленно валился на бок, опираясь одной рукой на асфальт, а другой теребя ворот рубашки под кожанкой. Третий - в толстом свитере - валялся на боку, прижимая обе руки к груди.

Роман стоял чуть поодаль над валявшимся на асфальте Геной, а из подворотни во двор выходили двое мужчин в одинаковых черных пальто.

"Жарко же, - не к месту подумал Толик. - В пальто ведь жарко. Чего это они..."

Тут он заметил, что оба мужчины держат в руках пистолеты с очень длинными стволами.

"Глушители", - отметил про себя Боян.

Не дойдя до Толика метров пять, мужчины разделились. Один из них шагнул к Роману и, не поднимая руки, направил ствол в сторону головы лежавшего Гены. Пистолет дважды глухо щелкнул, и Гена, лицо которого мгновенно стало темно-красным, замер навеки. Второй проделал ту же операцию с тремя бандитами, копошившимися возле металлического "Пухто".

- Быстро! - сказал один из стрелявших, страшный в своей уверенности. Пистолеты обоих уже исчезли в недрах черных одеяний.

"Вот зачем им пальто, - очень спокойно подумал Толик, увлекаемый руками новых, гораздо более ужасных и непредсказуемых конвоиров. - Понятно, понятно..."

Страха не было. Бояна охватило полное равнодушие, накатила апатия такой силы, какой, кажется, он не испытывал никогда в жизни. Следом второй мужчина вел шатающегося и чертыхающегося Романа. Толя вдруг подумал, что ему совершенно наплевать на Кудрявцева. И на мертвых хулиганов, судя по всему, совершенно случайно нарвавшихся на пули молчаливых и невесть откуда взявшихся киллеров, тоже наплевать. И ему нет никакого дела до того, куда направляется черный "Мерседес", в который его впихнули вместе с Романом...

5

Только когда машина выехала за Кольцевую, Толик начал приходить в себя. Он сидел на заднем сиденье слева, прижатый к дверце телом Кудрявцева, который сладко спал, посапывая и улыбаясь. Один из киллеров - а в том, что мужчины в черных пальто были представителями именно этой профессии, Толик не сомневался, - сидел на переднем сиденье, рядом с шофером, второй - сзади, у правой дверцы.

"Мерседес" свернул на проселочную дорогу, которая быстро ушла в лес. Боян, плохо знающий окрестности столицы, не понимал, где они сейчас находятся. Неожиданно машина выскочила на очень хорошую трассу, пронеслась по ней километров двадцать, снова свернула на проселок, петляющий между соснами, потом, сбросив скорость, проползла по какой-то совсем узенькой тропинке и остановилась перед глухим зеленым забором.

Створки деревянных ворот медленно разошлись, и "Мерседес" въехал на лужайку перед добротным двухэтажным домиком.

- На выход, - тихо скомандовал мужчина, сидевший впереди.

- Роман! Пошли, - прошептал Толик, осторожно хлопнув товарища по плечу. Кудрявцев засопел, но глаз не открыл.

- Выходим, тебе говорят, - грозно сказал Толику киллер с переднего сиденья.

- Да-да, - ответил Боян и, решив больше не теребить Романа, вылез из машины.

Последовав за провожатыми - шофер остался в машине со спящим Кудрявцевым, - Толик оказался сначала в респектабельно обставленной прихожей, больше похожей на холл хорошей городской квартиры, а затем - на веранде, где стояли несколько белых кожаных кресел, огромный диван и обеденный стол.

- Посиди здесь, - буркнул один из провожатых. Толик остался в одиночестве. Присев на диван, он осмотрелся и, не найдя ничего, что указывало бы на какую-либо угрозу для жизни или здоровья, решил не ломать голову, строя предположения. Судя по всему, ни его, ни Романа убивать здесь не собирались. А раз так - нужно просто ждать, как будут развиваться события, и попытаться извлечь выгоду из любой ситуации. Во всяком случае, мужчины в пальто спасли их от уличных бандитов. Правда, это было сделано не вполне традиционным и уж совсем не законным путем, но тем не менее, если судить по результату, Боян и Кудрявцев пока находились в выигрыше.

На улице быстро темнело. Толик подумал, что еще один день пошел псу под хвост. С этим Кудрявцевым, похоже, каши не сваришь. Сдает мужик, сдает. Раньше был такой деловой, а сейчас - болтает, пить начал, какие-то мысли дурацкие в голове. Несет полную околесицу про искусство... Дело надо делать, а не трепать языком почем зря. Этого Боян нахлебался еще в Ленинграде бессмысленные разговоры о судьбах России, о гибели искусства, о цензуре, задавившей всех и вся. Непродуктивно. Работать нужно, производить продукцию. Тогда все будет нормально. И искусство будет, и деньги, и настоящая, наполненная событиями жизнь...

На веранде было уже почти совершенно темно, но Толик решил не включать свет - нечего проявлять лишнюю инициативу. Думать о случившемся тоже не хотелось. Боян старался направить свои мысли в более конструктивное русло, выстроить план действий на ближайшее время таким образом, чтобы по возможности не зависеть ни от причуд Кудрявцева, ни от чего бы то ни было еще. Все нужно держать в своих собственных руках, иначе толку не добьешься. Русские люди умудряются развалить любое, самое хорошее и реальное дело. Любой проект может погибнуть, столкнувшись с Загадочной Русской Душой, ЗРД, как сокращенно называл Толик этот синдром. Чем больше коэффициент ЗРД, тем меньше отдачи.

Дела Толика складывались далеко не лучшим образом, и сейчас ему следовало сконцентрироваться, бросить все силы на работу, которую он начинал с концерном "ВВВ". В этом было спасение, был шанс все исправить, и не только исправить, а крупно выиграть, начать наконец нормальную жизнь обеспеченного человека, который не думает о хлебе насущном и занимается исключительно творчеством.

Шанс предоставлялся большой, упустить его было бы нелепо и обидно. Это значило бы, что Толик, при всей его ненависти к проявлениям Загадочной Русской Души, полностью отвечает всем критериям этого дикого феномена и столь же далек от цивилизованного мира, как и все прочие носители синдрома ЗРД.

После того как пути Бояна и Алжира разошлись и Толик потерпел неудачу на "голубом" фронте, всевозможные финансовые и моральные беды начали сыпаться на него одна за другой. К настоящему моменту у Анатолия Бояна не оставалось ничего, кроме долгов. Последняя операция, сулившая огромный доход, тоже с треском провалилась, умножив долги и даже пошатнув Толину уверенность в себе.

А это было для Бояна самым страшным. Он знал, что главное - не опускать руки, не расслабляться. Деньги - дело наживное, а вот если пропадает уверенность, тогда пиши пропало, тогда устраивайся на работу, заводи трудовую книжку, погружайся в мир носителей ЗРД, живи их унылой, однообразной жизнью и жди смерти, после которой от тебя не останется ничего, кроме запущенной, стандартной, не отличимой от миллионов других дешевой могилы.

После провала последней художественно-финансовой акции Боян сделал верные выводы. Он не винил в неудаче никого, кроме себя. Как он мог купиться на такую заведомую глупость? Как не удосужился провести то, что сейчас называется маркетингом, и даже не навел справок о партнерах?

Особенно об этом идиоте Артеме.

Артем появился в поле зрения Толика уже в Москве. Встретились они дома у Кудрявцева, где Артем Меттер, художник из Ленинграда, жил к тому времени недели две.

Он был значительно старше Бояна, возраст его приближался к сорока. Внешность Артур имел достаточно живописную: стриг усы и бороду под Сальвадора Дали, одевался во все красное - бархатные штаны, просторная шелковая рубаха, вельветовый огромный берет, высокие сапоги того же революционного цвета.

Толик не видел ни одной работы художника и никогда не встречал его прежде - ни в столице, ни в Ленинграде, где, как считал Боян, он знал всех хоть сколько-нибудь стоящих деятелей изобразительного искусства.

В Москве Артем тоже ничего не писал, не рисовал и не ваял. Основным его делом было постоянное курение марихуаны, запасы которой у "красного художника", как представлялось Бояну, были практически неограниченные. Кудрявцев, тоже большой охотник до "травки", приветил Артема, и они, судя по всему, получали взаимное удовольствие от общения друг с другом. К удивлению Толика, сначала посчитавшего Артема обычным шарлатаном-приживальщиком, "красный художник" очень хорошо знал древнерусскую живопись и нашел в Кудрявцеве благодарного и любознательного слушателя. Роман, в свою очередь, обладал огромной библиотекой по русской живописи, неплохо разбирался в иконах, и беседы Артема с хозяином дома зачастую были для Толика китайской грамотой.

Однако беседы беседами, искусство искусством, а жить высокоинтеллектуальному Артему приходилось в материальном мире, и он был вынужден принимать его законы. А именно - каким-то образом если и не зарабатывать, то по крайней мере получать деньги.

Именно Артем предложил Толику идею, которую поддержал и Кудрявцев, находившийся под сильнейшим воздействием киргизской конопли, а слово Романа для Бояна значило очень много.

Более того, Кудрявцев не просто одобрил план своего нового знакомого, но сказал, что войдет в долю, обеспечив начальный капитал для предприятия. А капитал был нужен - предварительные затраты предстояли немалые.

- Это в Рыбинске, - говорил Артем. - Там у меня все схвачено. Проблем не будет. Я уже почти договорился. А как с вывозом?

- Посмотрим, - уклончиво отвечал Толик, до конца еще не поверивший в успех довольно авантюрной затеи.

- Ты же говорил, что у тебя на питерской таможне все концы схвачены!

- Ну да... Но надо пробить тему. Я давно не обращался.

На самом деле Толик знал, что следователь Буров уже не работает в Петербурге. У него случились какие-то неприятности с новой городской администрацией, и Бурова перевели в Московскую городскую прокуратуру. Связь с ним у Толика была совершенно потеряна. Неплохо зная кухню подпольного вывоза произведений искусства за кордон, Толик не без оснований полагал, что Буров "засветился" на своих темных операциях и, видимо, его прикрыли какие-то большие начальники из Москвы. В любом случае он должен был полностью сменить направление своей деятельности или, во всяком случае, круг клиентов. Обратись к нему сейчас Толик с просьбой посодействовать в вывозе за границу одной штуковины - и не картинки какой-нибудь, которую можно свернуть в трубочку и сунуть в чемодан, а чугунной скульптуры весом в несколько тонн, - Буров его откровенно не понял бы.

- Разберемся, - уклончиво говорил Толик. - Сначала нужно определиться с деньгами.

Дело оказалось не таким простым, как живописал его "красный художник". Кудрявцев действительно дал им денег - вернее, вручил непосредственно Толику. И крайне удивил Бояна тем, что взял с него расписку.

- Извини уж, дружище, - сказал Роман. - Мы друзья, конечно... Но сумма слишком большая. И времена, знаешь, такие стремные... Ты не обижайся. Это чистый бизнес. Я же даю тебе без процентов.

- Да я и не обижаюсь, - ответил Боян, однако нехорошие предчувствия поселились в его душе еще до выезда в Рыбинск. Именно там находилась та самая бесхозная статуя Ленина, которую по замыслу Артема нужно было вывезти в Нью-Йорк, где ее с руками оторвут владельцы местных художественных галерей. Артем уверял Толика, что в Америке у него куча знакомых, что он уже провел предварительные переговоры, что покупатели ждут и товар нужно представить, так сказать, лицом.

- Они думают, будто бы Ленина все еще нельзя вывозить из "совка", говорил Артем. - Считают, что здесь по-прежнему свирепствует КГБ. А мы им привезем настоящий памятник соцреализма. Весь кайф в том, что это не наше с тобой творение, а настоящий памятник. Подлинный, фабричный, артефакт эпохи. Вот это их цепляет. Такого нет нигде в мире - никто еще "Лукичей" не вывозил. И кайф в том, что он огромный. Метров шесть. Представляешь, какая махина!

Толик представлял и тихо приходил в ужас от того, как они попрут эту махину через океан.

Сложности начались уже в Рыбинске. Городские власти не испытывали ни малейшего пиетета перед столичными художниками и поначалу отказались даже обозначить место, где, по словам Артема, лежал брошенный, никому не принадлежавший памятник Ильичу.

В конце концов, посредством необременительных для карманов художников взяток, розданных мелкому персоналу городской администрации, они определили это место и, взяв такси, приехали на захламленный пустырь за каким-то заводом, где должен был находиться сверженный с пьедестала, увековеченный в чугуне вождь мирового пролетариата.

Таксист, всю дорогу прислушивавшийся к оживленной беседе на заднем сиденье, понял, зачем прибыли столичные гости, и к концу путешествия из дружелюбного мужичка-работяги превратился в злобного молчуна. Уже получив деньги, провожая глазами молодых художников, прыгавших через кучи мусора, он что-то пробурчал. Толику показалось, что водитель вымолвил слово "бляди", но это не смогло испортить ему настроение так, как его испортил неожиданно выросший на пути сторож, охранявший пустырь.

Сторож оказался плечистым ладным парнем лет под тридцать, в камуфляже, с кобурой на бедре и с резиновой дубинкой в руках. Хранитель городского хлама не стал церемониться с непрошенными гостями и, угрожая немедленной и страшной расправой, отвел их в вагончик, где, по его словам, находилась какая-то "контора".

Там, поговорив с хмурым начальником - явно близнецом сторожа, таким же молодым, в камуфляже, только без кобуры и резиновой дубины, зато с фиксой, угрожающе поблескивавшей во рту, - Толик с Артемом выяснили, что пустырь вместе с валяющимся на нем металлическим хламом, включая искомый памятник, приватизирован некой фирмой "Молния".

- Частным лицам мы ничего не продаем, - зевая, молвил начальник. - Мы торгово-закупочная фирма. Нам нужны ваши банковские реквизиты, лицевой счет...

Все это было выше понимания Толика и Артема.

Вечером Артем позвонил из гостиницы в Москву, проговорил около получаса и, вернувшись в номер - единственный работавший телефон находился на стойке администратора, - сообщил Толику, что им необходимо вернуться в столицу, там он быстро все уладит.

- С кем ты говорил? - печально спросил Толик.

- Есть у меня в Москве люди... Помогут.

Толик давно уже понял, что операция под кодовым названием "Ленин" ему совсем не нравится. Теперь же его едва не тошнило от мысли о том, сколько возни еще предстоит с этим несчастным Ильичом и чем все это может закончиться.

В Москве, однако, Артем развил сумасшедшую деятельность, и настроение Бояна слегка улучшилось. Он с удивлением наблюдал, как безумный художник, которого Боян привык видеть вальяжно развалившимся на диване в кабинете Кудрявцева с папиросой или трубкой в зубах, звонит в приемную Лужкова, мечется по Москве в своих неизменных красных одеждах с портфелем, одолженным у Романа, заходит в престижные банки и в отделения милиции, шушукается с адвокатами и таинственными представителями еще более таинственных РЭУ и ПРЭУ - аббревиатуры, которые для Толика так и остались нерасшифрованными.

В результате месячной беготни Артема по столице образовалась торгово-закупочная фирма "Арт", удачно совмещающая в своем названии начальные буквы имени одного из учредителей и намек на то, что заниматься она будет, помимо основной, обозначенной в уставе, деятельности, еще и искусством. Вторым учредителем, как торжественно сообщил Артем, стал Анатолий Боян.

Расходы на операцию "Ленин", вызванные неожиданной и срочной регистрацией предприятия, неизмеримо возросли, но снова выручил Кудрявцев.

Второй раз друзья появились в Рыбинске уже в новом качестве. На Артеме теперь был отлично сидящий серый костюм, белоснежная рубашка, дорогой галстук и ботинки из змеиной кожи. Толик предпочел более демократичный наряд - джинсы и кожаную куртку. Он помнил, как предпочитала одеваться молодежь в этом городе, и решил на всякий случай не слишком выделяться из толпы.

Прием, оказанный новоявленным бизнесменам, поразил их радушием и деловитостью. Художников поселили теперь в другой гостинице. По московским понятиям, этот отель был весьма далек от роскоши, но по крайней мере в номере имелись телефон, телевизор и холодильник. Городские власти не чинили ни малейших препятствий в предоставлении транспорта до Санкт-Петербурга груз должен был идти спецвагоном в товарном поезде, чуть ли не с охраной.

- Конечно с охраной! - воодушевился Артем. - Обязательно! А как же! Это ведь произведение искусства!..

- С охраной, думаем, вам поможет эта... как ее... "Молния".

Мусорная фирма "Молния" тоже не доставила проблем. Молчаливые парни в камуфляже подписали все документы, подогнали трейлер и мобильный подъемный кран, погрузили статую и отвезли на вокзал. Они же действительно обеспечили охрану до Санкт-Петербурга.

- Вы, вообще, обращайтесь, ежели что, - сказал на прощанье директор "Молнии" - тот самый молодой парень, который во время первой встречи ужасно не понравился Толику, а теперь производил самое благоприятное впечатление. Директор оказался человеком воспитанным, незлобливым и легко идущим на переговоры, особенно если противная сторона подкрепляет свои финансовые обязательства некой суммой в наличных долларах, которая нигде не проходит по документам и прекрасно умещается в нагрудном кармане камуфляжной куртки.

Боян и Меттер доехали до Петербурга в мягком вагоне скорого поезда и поселились в гостинице "Прибалтийская".

Артем целыми днями пропадал в порту, завязывая знакомства и оформляя перевозку груза, который тащился из Рыбинска со скоростью черепахи, принявшей изрядную дозу транквилизаторов. Боян посетил американское консульство и очень легко - благо не в первый раз - сделал себе визу. Артем получил свою еще в Москве.

- Как у нас с деньгами? - спросил Толик Меттера, когда они, уладив все дела по отправке статуи, сидели в ресторане "Прибалтийской".

Артем поманил пальцем одну из ухоженных, красиво упакованных проституток, посмотрел на Бояна и, поморщившись, ответил:

- Знаешь, я как раз завтра хотел с тобой об этом поговорить.

Высокая девушка в кожаной мини-юбке и красной шелковой блузке подошла и села за их столик.

- Э-э... Минуточку, - сказал ей Артем. - Сейчас мы закончим.

- Ничего, ничего, - улыбнулась девушка. - Я пока закажу что-нибудь.

- Конечно, - кивнул Артем. - Так вот. Деньги-то пока есть... Но мало. А у нас фирма. Понимаешь?

- Не очень, - сказал Толик. Он снова начинал испытывать беспокойство сродни тому, которое охватило его во время первого визита в Рыбинск.

- Понимаешь, мы же кругом должны. А в руках у нас действующая контора. Вот мне и предложили тут, пока я в порту тусовался...

Он начал было рассказывать о новом проекте, но тут к сидящей за столиком девушке присоединилась еще одна, и Артему пришлось сменить тему.

Следующим утром, когда девушки удалились из их номеров, Артем явился к Толику и продолжил начатый накануне разговор.

- В общем, так, Толя. Есть маза крупно заработать. Фирма наша зарегистрирована по всей форме, связи в порту у меня сейчас хорошие, можно двинуть большую партию металла.

- Куда? Какого еще металла?

- Это самая крутая сейчас тема. Люди поднимаются за два месяца. Миллионерами становятся. Только вот мне тут один умный дяденька сообщил, что эта лавочка скоро прикроется. В Думе готовится постановление - то ли по таможенным пошлинам, то ли еще какое... В общем, надо рвать кусок, пока есть возможность. Я тут поразмыслил и придумал вот что...

Толик ничего не понимал в бюрократических тонкостях. Из того, о чем битых два часа разглагольствовал Артем, он уяснил единственно важную для него вещь. Теперь всем, что касается отправки памятника Ленину в Нью-Йорк, занимается он один. Артем остается в России и гонит в Прибалтику огромную партию цветного металла. От "Арта" отпочковывается дочернее предприятие "Арт-плюс", которое возглавляет лично Боян. Сама же фирма "Арт", под руководством генерального директора Артема Меттера, перепродает цветной металл за границу и зарабатывает реальные деньги. А Толик со своим "Арт-плюсом" специализируется на всем, что касается искусства. От Ленина до авангарда.

- Вот так, - закончил Артем, вытирая пот со лба. - Банковские счета у нас раздельные, ты можешь пользоваться своим.

Он пододвинул Толику кейс с документами.

- Тут печати, вся документация... С доставкой нашего родного Ильича проблем нет - его погрузят и отправят... Ты можешь лететь самолетом, но, если хочешь, езжай как сопровождающий на корабле. Будет классное путешествие.

- А ты как посоветуешь? - растерянно спросил Толик. Артем совершенно подавил его своей энергией и оборотистостью.

- Я советую на корабле. Попутешествуешь, наберешься впечатлений. Деньги сэкономишь. И за грузом проследишь. Мало ли что... В Штатах тебя встретят, нет проблем. А я здесь закрою все наши дыры, долги оплачу. Та операция, которую мы сейчас провернем, она одна все окупит и даже прибыль принесет. А то, что будет с Ленина, - чистый навар. Понял? Я тут уже аванс небольшой взял. Держи, это тебе на дорожные расходы.

Артем протянул Толику пачку денег.

- Две тысячи баксов, - прокомментировал генеральный директор "Арта". На дорогу хватит. Ну, по рукам?

- А я-то что? Мне все эти дела до феньки. Ты же знаешь. Один так один. Зря ты не едешь, конечно. В Нью-Йорке оттянулись бы по полной. У меня там куча знакомых, можно весело время провести. Тем более если мы при деньгах будем.

- При деньгах, Толик, везде можно весело время проводить.

- Надо надеяться. Как говорится, "все у нас получится".

- Ты не въезжаешь, - серьезно сказал Артем. - У нас уже все получилось.

...Получиться-то получилось, но, как очень скоро понял Толик, это касалось лично Артема и его отделения "Арт".

Генеральный директор, охваченный азартом нового для него дела, заключил какие-то контракты в Петербургском морском порту и отбыл в Москву аккурат за день до отправки чугунного Ленина в Америку.

Толик даже не успел с ним проститься - он был занят упаковкой вождя. Под его руководством мастерили специальный контейнер - ни в один из стандартных Ильич не влезал. Слишком уж размахнулся скульптор, реализовав свой замысел в виде шестиметровой массивной фигуры, которая, вопреки всем законам логики и просто здравому смыслу, не разбиралась на части и посему была совершенно не приспособлена к транспортировке на значительные расстояния.

Больше всего хлопот доставила Толику левая нога, которую Ильич выставил далеко вперед, шагая в светлые дали, но и с ногой дело сладилось - сколотили специальный ящик, имевший глубокую нишу, куда и входило колено чугунной фигуры. Кое-как договорились с капитаном судна, чтобы разместить нестандартный груз прямо на палубе, поскольку опустить его в трюм не представлялось никакой возможности.

Впрочем, одна деталь памятника все-таки стала сниться Толику по ночам. Правая рука с хрестоматийной бесформенной кепкой в черных металлических пальцах, рука, символизирующая непреклонность и неотвратимость исполнения всех планов вождя, рука, наделавшая уже столько всякого и известная всему миру, - эта рука дала жару всем, начиная с Толика и заканчивая самым распоследним такелажником.

Как ни прикидывали портовые плотники, как ни пытались "зашить" эту руку досками или спрятать под холстиной, - все было бесполезно: спрятать длань вождя не удалось. Так и осталась она торчать со своей вечной кепкой из деревянного короба, так и вышел корабль через Финский залив в Балтику издали казалось, что на палубе стоит гигантский дачный сортир, из которого высовывается рука, показывающая остающейся за кормой родине огромный кукиш.

Сорок дней продолжалось плавание. После первой недели, прожитой в одноместной каюте, Толику казалось, что еще одни сутки тошноты и зелени в глазах - и он покончит с собой. Спустя еще три дня ему стало мерещиться, что, вероятно, он уже с собой покончил и все с ним происходящее - это просто прелести чистилища либо же собственно ад.

Последние двадцать дней Толик прожил, уже ничего не чувствуя, сознание его гасло, а в минуты просветления он воображал себя растением, которое везут из одной оранжереи в другую. Иногда это ощущение ему даже нравилось все проблемы, и те, что остались в России, и те, что предстояло решать в Америке, были для него одинаково далеки и неинтересны. Проходя мимо деревянного короба с торчащей рукой, он смотрел на него как на совершенно посторонний предмет. Обшитый досками памятник стал заурядной деталью привычного пейзажа, такой же, как чайки за бортом или пена за кормой.

В конце концов Толя так привык к своей плавучей тюрьме, что сошел на берег с неудовольствием, словно бы его грубо разбудили в тот самый момент, когда он после долгих ночных кошмаров, под утро, наконец начал погружаться в сон.

Первые три дня Боян провел в Нью-Йорке в состоянии полнейшей апатии. Ночевал он все у того же старого приятеля - звукооператора Генки. На четвертый день, купив в Бруклине телефонную карту, Толик позвонил в Россию.

Артема не было ни по одному из известных Бояну номеров. Он пробился к Кудрявцеву, но Роман пробурчал, что Артем исчез неведомо куда и вообще мнение о партнере Бояна у него окончательно испортилось, посему он не хочет о нем больше слышать.

- Интересно, - сказал Толик, начиная просыпаться от своей морской спячки. - Это же наше общее дело. Куда мне тут с этим Лениным? Концы-то хоть какие-нибудь есть?

- Он что, не оставил тебе координаты покупателей? Они ведь, насколько я понимаю, должны были тебя встретить.

- Точно. Должны были. Только не встретили. А координаты...

У Толика было несколько телефонных номеров, которые генеральный директор "Арта" дал ему перед отъездом, но Боян хотел, чтобы с потенциальными покупателями все-таки связался сам Артем.

- Так звони! - воскликнул Роман. - Плюнь ты на этого своего напарника. Мутный он какой-то. Давай, Толик, не теряйся. Ты же ушлый парень.

Ушлый-то, может быть, и ушлый, но когда Толик стал звонить по имеющимся у него номерам, оказалось, что одного из абонентов нет в стране, другой уехал в отпуск в Майами и только третий - по словам Артема, партнер первых двух - оказался на месте.

После долгих и путаных объяснений Толика, кто и по какому делу беспокоит господина Стива Першона, этот самый Першон осторожно заметил, что он не в курсе дела и знать не знает про какого-то там Ленина. Артема он все-таки вспомнил, правда, с большим трудом - в памяти американца всплыли туманные фрагменты встреч в Петербурге с каким-то полусумасшедшим художником, - однако ни о чем конкретном они тогда не договаривались. И уж тем более шестиметровая статуя Ленина в их давнем разговоре не фигурировала.

Толик даже вспотел, убеждая господина Першона в том, что встреча с Анатолием Бояном будет для него интересна и, безусловно, выгодна. В конце концов, тот дал согласие лично познакомиться с Толиком и даже взглянуть на памятник, который приплыл из далекой России.

"Подставил, сука, - думал Толик об Артеме, вешая трубку. - Сволочь... Кинул. Только зачем ему это? Ему-то какая выгода? Фирму зарегистрировать? Но ведь он и без всякого Ленина мог это сделать. Зачем такие сложности?"

Боян не понимал, для чего Артем затеял возню с памятником, но был уверен на сто процентов, что его бывший товарищ, генеральный директор новой фирмы, теперь палец о палец не ударит, дабы реализовать несчастную статую.

Дела приняли для Толика совсем уж нехороший оборот, когда его и мистера Першона, прибывшего-таки к ангару, где хранился памятник, отказались впустить на склад.

Толику был выставлен счет за хранение груза, и, увидев на бланке трехзначные цифры, Боян понял, что затея с продажей Ленина потеряла всякий смысл. Сумма, в которую Толик оценил памятник, учтя все предварительные расходы, вызвала у Першона лишь язвительную улыбку, а теперь, когда им даже не разрешили войти в ангар, дабы осмотреть столь дорогое произведение искусства, он просто пожал Бояну руку, посмотрел в глаза и сказал:

- Have a nice day.*

- Thank you,** - ответил Толик и понял, что это была их последняя встреча.

Вечером, когда хозяин квартиры ушел на работу в свой ночной клуб, а Толик в полном одиночестве и отчаянии курил, набивая в маленькую трубочку все новые и новые порции марихуаны, раздался телефонный звонок.

- Але, - услышал Боян незнакомый голос из включившегося автоответчика. - Але, я вас беспокою по поводу статуи Ленина. Я таки хотел бы ее принять...

Толик схватил трубку.

- Да!

- Это вы хозяин статуи?

- Я! Я! Мы можем встретиться.

- Конечно, - ответил голос. - Меня зовут Израиль Израилевич. Вы можете приехать в Бруклин?

- Да. Когда вам удобно?

- Мне таки удобно всегда.

- Я сейчас буду. Продиктуйте ваш адрес, пожалуйста.

Израиль Израилевич жил на Второй авеню.

Заплатив двадцать долларов за такси - раньше Толик не придавал значения подобным пустякам, но теперь деньги приходилось считать, - он выскочил на грязный, усеянный кучами мусора тротуар и, быстро найдя нужный дом, нажал кнопку, против которой было написано "Ivanov".

- Одну минуточку, - раздался знакомый голос в динамике домофона. - Я сейчас к вам выйду.

Через минуту дверь открылась, и Толик увидел маленького полного господина в плаще и в шляпе.

- Израиль Израилевич Брик, - сказал господин, протягивая Бояну пухлую ладонь. - Это не моя фамилия, - кивнул он в сторону списка жильцов. - Я тут временно проживаю.

Судя по тому, как был одет Израиль Израилевич, он не собирался приглашать Толика в дом Иванова.

Через несколько минут они уже сидели в уютном скверике на старинной чугунной скамейке.

- Я могу вам помочь, - начал Израиль Израилевич. - Понимаете, мне этот Ленин, как таковой, не очень-то и нужен, но... Я купил один дом в Манхэттене. А друзья предложили мне для привлечения, так сказать, внимания, для услады жильцов поставить на крыше статую. Будет интересно, как вы думаете? Вот я и решил - почему бы нет?

"Как он узнал номер моего телефона? - подумал Толик. - Его же никто..."

- Вы, наверное, удивляетесь, как я вас нашел? - спросил Брик.

- Отчасти, - хмуро ответил Толик. Почему-то Брик ему активно не нравился.

- Знаете, Нью-Йорк - город маленький...

Толик хмыкнул:

- А какой же тогда - большой?

- Большой? - Брик задумался. - Это смотря для кого... Для некоторых людей любой город - маленький. А для некоторых любая дыра - большой город. Некоторые могут сидеть в своем доме всю жизнь, и их никто не увидит и не узнает. А другие, вот как вы, к примеру, всегда на виду. Вообще, это несущественно. Давайте лучше о деле. Сколько вы хотите?

Толик быстро назвал цифру, которая по сравнению с первоначальной была уменьшена вдвое.

- Так-так... Я хотел бы посмотреть на предмет. Сумма большая. Не хочется покупать кота в мешке.

- Конечно, - сказал Толик. - Только сначала...

- Что? - спросил Брик - Где она у вас лежит? Или стоит?

- Стоит она на шестом причале...

- А-а... Ясно. Так поехали, посмотрим.

- Сейчас уже поздно, наверное, - покачал головой Боян. - Думаю, что в ангар нас не пустят.

- Молодой человек. - Брик медленно поднялся со скамейки. - Моя фамилия Брик. Я живу в Нью-Йорке тридцать лет. И я занимаюсь коммерцией. В том числе и в порту. В том числе мне известно, где находится шестой причал. И в том числе я знаю людей, которые там работают. Поехали, посмотрим, что там у вас за памятник.

Было уже темно, когда они вошли в ангар. Брик действительно обладал свойством проникать в запертые для других помещения. Он не пользовался волшебными заклинаниями или отмычками, однако элемент волшебства в его действиях все-таки присутствовал. Словно из-под земли, на пустынном ночном причале возникали люди, позвякивающие ключами, шуршащие документами, вынутыми из черных папок, Брик что-то подписывал, кому-то пожимал руки, коротко смеялся и быстро говорил по-английски.

- Очень хорошо, очень хорошо, - говорил Брик, расхаживая вокруг деревянного короба. - А открыть можно?

- Попробуйте, - махнул рукой Толик. Он полагался на возможности Израиля Израилевича и не ошибся. Через двадцать минут невесть откуда взявшиеся рабочие сняли доски, и чугунный Ильич предстал перед Бриком, Толей и ошеломленными работягами во всей своей красе.

- Ну что же, - спокойно подвел резюме Израиль Израилевич, - я могу купить у вас это за... за вот столько...

Он протянул Толику бумажку с цифрами.

- Да что вы? За кого вы меня принимаете?

- Пожалуйста, пожалуйста, возможны варианты. - Брик ничуть не смутился и протянул Бояну свою визитку. - Если надумаете, позвоните мне по этому телефону. Я же сказал, возможны варианты.

Толик, вдохновленный тем, что покупатели все-таки начали появляться, и слегка обиженный смехотворной ценой, за которую хотел купить скульптуру Брик, бегал по Нью-Йорку еще неделю. Он обошел все галереи, с владельцами которых был хотя бы шапочно знаком, посетил несколько редакций художественных журналов, обзвонил всех своих знакомых и знакомых знакомых, имеющих пусть даже малейшее отношение к художественному бизнесу, - все было напрасно. Тогда, прокляв все на свете и в первую очередь Нью-Йорк с его стремительно меняющимися приоритетами, он позвонил Брику.

- Я вас слушаю, Анатоль, - ласково приветствовал Бояна Израиль Израилевич.

- Вы сказали - возможны варианты...

- Да. Цену вы знаете. Я готов купить это за наличные.

- То есть? - не понял Толик. - Меня ваша цена...

Боян хотел сказать "не устраивает", но вовремя спохватился. Он только сейчас понял, что условия хитрого еврея нужно принимать. Брик уже продемонстрировал ему свои возможности. Вычислил его телефон, по-хозяйски распоряжается в порту, перед ним распахивают ворота складов, открывают неоплаченный груз... Конечно, Брик знает, что делает, и знает, что лучшую цену, как он выражается, "этому" Толику в Нью-Йорке никто не даст.

"Мафия", - печально подумал Боян.

- Я согласен, - сказал он.

- Вот и чудно. Деньги я вам привезу через полчаса.

- А забирать?.. Памятник?..

- Вы не волнуйтесь, Анатоль, я его сам заберу. Не беспокойтесь...

Деньги Брик действительно привез. Толик получил наличными две тысячи долларов. Остальное, как объяснил Брик, он заплатит в порту за аренду складских помещений.

- Ага... - Толик кивнул. - И на том спасибо.

- Не за что, дорогой вы мой. Если будет еще что-нибудь интересное, звоните, всегда рад помочь.

Толик вернулся в Москву через неделю. Роман, услышав историю с памятником, покачал головой.

- Я могу взять у тебя фирму, - сказал он. - За долги.

- Да забирай ты ее ради бога!

Толик брезгливо пододвинул ему папку с документами и печатями.

Роман полистал бумаги.

- Ладно... Это мы быстренько переоформим... Есть у меня люди. Как дальше жить-то думаешь?

- А хер его знает! - честно ответил Боян.

- Что, никаких мыслей?

- Да нет, мысли есть. Музыкой думаю заняться.

- Музыкой? Это дело... Покурить хочешь?

- Хочу...

Толик вздрогнул и понял, что задремал в наступившей на веранде темноте. Очнулся он от приближающихся голосов. Беззвучно отворилась дверь, сверкнул узкий лучик электрического света из коридора, щелкнул выключатель. Люстра, висевшая под потолком в центре комнаты, вспыхнула, заставив Бояна зажмуриться.

- Садись давай, - услышал он незнакомый голос. - И я тебе последний раз говорю - чтобы такого больше не было. Или мы работаем с тобой, или - все! Я этого безобразия больше не потерплю! Третий раз уже тебя откачиваю. Как это понимать? Ты мужчина или кто, в конце концов?! - Голос был тихий, но очень властный, с легким восточным акцентом.

Толик открыл глаза и увидел, что в одном из кресел напротив него развалился Роман Кудрявцев - целый и невредимый, кажется даже, не очень пьяный. Глаза его странно блестели, левый рукав рубашки был закатан, пиджак он бросил на диван рядом с Толиком.

По веранде, продолжая обращенный к Роману монолог, расхаживал невысокий подтянутый человек с густыми, струящимися до самых плеч черными волосами, в которых поблескивала благородная седина.

Человек был в черном костюме. Уютно поскрипывали лаковые ботинки. Жесты длинноволосого господина были плавными и законченными, как у хорошего драматического актера.

- Ты меня понял, Роман? Не слышу твоего ответа.

- Понял, - тяжело вздыхая, произнес Кудрявцев. - Что вы мне выволочки устраиваете, будто я маленький...

- Ты хуже, - спокойно сказал длинноволосый. - Ты большой. А дела у нас с тобой недетские. Сам должен понимать.

- Да я все понимаю.

Толик смотрел на Кудрявцева, и в памяти все яснее и яснее проявлялись недавние события. Лицо валяющегося на асфальте хулигана, внезапно покрывшееся красным, судорожные движения остальных, когда в них попадали пули, беззвучно вылетавшие из длинных черных стволов.

Боян согнулся, и его неожиданно вырвало прямо на толстый ковер.

- А, очнулся, - спокойно констатировал длинноволосый. - Ну-ка, пойдемте отсюда, а то сейчас вонять будет. Роман, бери своего пацана. Прошу в кабинет.

Толик не помнил, как Кудрявцев довел его до кабинета. Потянув за рукав, Роман провел Бояна в туалетную комнату, сунул головой в раковину, включил на полную мощность холодную воду и подержал несколько минут под струей. Только теперь Толик почувствовал, что окончательно протрезвел и пришел в себя. И главное, его больше не тошнило, не было этих отвратительных, всегда таких пугающих зеленых мушек в глазах.

Кабинет оказался со вкусом обставленной комнатой - мебель карельской березы, несколько старинных картин на обтянутых зеленым шелком стенах (Толик слабо разбирался в классической живописи и не смог с первого взгляда определить авторов), тяжелая небольшая люстра. Единственным диссонансом в убранстве кабинета был хороший компьютер, стоявший на письменном столе.

- Для тех, кто не знает, меня зовут Георгием Георгиевичем, - сказал хозяин, не глядя на Толика, но, очевидно, обращаясь к нему, поскольку, кроме Бояна, Кудрявцева и этого самого Георгия Георгиевича, никого больше в помещении не было.

Тут Толик понял, кто перед ним находится. Он вспомнил и золотые кольца к свадьбе, и чудом провезенные в Москву и оформленные во время путча паспорта, и мебель карельской березы, которую доставал кому-то Роман.

- Ну, господа, что мне с вами делать? - Георгий Георгиевич по-прежнему не смотрел на своих гостей. - Это уже переходит всякие границы. По вашей милости пришлось стрелять в людей. А ведь, между прочим, был выбор. Либо эти деятели вас замочили бы, либо мои люди - их... Что же меня заставило сделать этот выбор?

Кудрявцев помотал головой, словно отгоняя назойливых насекомых.

- Ну, к чему все это? И так понятно ведь...

- Понятно ему... Распустил я тебя, Рома, распустил.

- А я никогда вашим подчиненным не был, - холодно ответил Кудрявцев. Так что попрошу без фамильярностей.

- Верно. Верно говоришь. Только уважение надо бы иметь. После того, что я для тебя сделал. И для него, кстати. Хотя нехорошо, не люблю я напоминать о добрых делах, но, видишь, приходится. Память у людей короткая. Что я могу с этим поделать? А ничего не могу. Вот и приходится словесами воздух сотрясать. Но, кажется, все равно впустую... Ты подумал над тем, что я просил? - резко спросил он у Кудрявцева. - Или, пока водку жрал, некогда было о делах размышлять?

Кудрявцев посмотрел на часы.

- Подумал... У меня встреча с Артуром. Через час. А?

Он вопросительно посмотрел на хозяина.

- Перебьется твой Артур. Тебе только сейчас на встречи и ездить. Приди в себя, Рома, я тебя последний раз предупреждаю. Последний. Ты мое слово знаешь.

- Да уж знаю... - Кудрявцев тяжело вздохнул. - Я подумал. Тут дело тонкое. Можно, конечно, как вы любите...

- Это как же, позволь спросить?

- Да вот как сегодня...

Георгий Георгиевич помолчал, покачиваясь всем корпусом с пяток на носки.

- Борзеешь ты, Рома. Нехорошо. Очень мне это не по душе.

- Я дело говорю, Георгий Георгиевич. Можно так. Можно иначе.

- Как же это - "иначе"?

- Тоньше. Правильнее. И действеннее. Запугать Вавилова - дело непростое. Даже, можно сказать, невозможное. Он сам кого хочешь запугает. Да и мне это, честно говоря...

- Что?

- Не по душе. Я не бандит, извините за выражение.

- Извиняю.

Толик навострил уши. "Запугать Вавилова"! Что они собираются делать? А Кудрявцев-то - хорош гусь, оказывается! Непростой мужик, надо же!..

- Так что ты предлагаешь? - спросил Георгий Георгиевич.

- Надо по нашей теме их подловить. Вывести на официальный уровень. Шантажировать, одним словом. Только через официальные каналы.

- Ну-ка поясни.

- У них есть артисты, которые торчат со страшной силой. Вот и нужно этому делу придать огласку, дискредитировать фирму. Что, мол, поощряет она торчков, ну вы понимаете...

- Думаешь, их это испугает? Про наркоту и так все знают.

- Смотря как обставить. Можно так заделать, под такую статью подвести, что у них выхода не будет. У нас вон генеральных прокуроров с должности снимают, не то что там... А тут - фирму какую-то прищучить... Думаю, можно.

- Хм... И что за артисты у тебя на примете?

- А вот это вы у него спросите. - Кудрявцев махнул рукой в сторону Бояна. - Толик лучше знает. Он с ними со всеми трется в клубах.

- Да? - Георгий Георгиевич впился глазами в лицо Бояна. - Знаешь?

- Чего?

- Чего-чего? Ты же с Вавиловым сейчас начал дела вести, или я ошибаюсь?

- Начал... А что вы хотите?

- Мы хотим порядок навести. Мы хотим, чтобы наши эстрадные звезды не превращались в бомжей, в алкашей и наркоманов. Хотим, чтобы они были похожи на людей. Чтобы они зарабатывали нормальные деньги. И жили как люди. Вот ты, к примеру... Сколько тебе Вавилов обещал за твой проект?

Толик почесал в затылке. Ему нравился этот Георгий Георгиевич. Серьезный человек. Его окружала какая-то аура стабильности и крепкого, настоящего богатства.

- Ну...

- Ладно, можешь не отвечать. Гроши он тебе обещал. А мы вот с Ромой думаем свою фирму открыть. Вернее, она уже открыта... Да, Рома?

- Да, - неохотно сказал Кудрявцев.

- Собственно, я уже давно в шоу-бизнесе, - продолжал Георгий Георгиевич. - Не новичок в этом деле... Ну так как, Анатолий? Что ты можешь сказать о своих знакомых артистах? Все они тебе нравятся? Мне очень важно это от тебя услышать. Почему - объясню чуть позже.

- Нет, не все.

- Так. Уже хорошо. А ты не удивлен, что сегодня вас отбили мои люди? неожиданно сменил тему Георгий Георгиевич.

- Спасибо, что отбили... Значит, у вас с Романом, я понимаю, какие-то серьезные дела. И вы нас страховали... Зная, что... Ну, как бы это...

- Что Роман ушел в беспредел. Правильно я говорю?

- Правильно... В общих чертах, - кивнул Роман.

- Ну вот. Хоть в общих чертах, и то ладно - с деланным облегчением произнес Георгий Георгиевич. - Но не только поэтому. Не только. - Он внимательно посмотрел на Бояна. - А еще, и в первую очередь, потому, что главное наше богатство - это что? Люди. Люди - главное наше богатство. Если мы будем разбрасываться умными людьми, то вообще... не то что зарабатывать перестанем, а просто без штанов останемся... Я всю жизнь так строю дела, что у меня на первом месте - люди, а потом уже все остальное. Будут умные люди вокруг - все будет хорошо. Умные и богатые. Это еще один мой принцип. Чем больше вокруг тебя богатых и счастливых людей, тем тебе лучше и комфортней живется. Надо давать зарабатывать тем, кто находится рядом. Это очень важно. Я к чему такие слова говорю?

Он сделал шаг к Бояну. Тот пожал плечами.

- К тому, что и для тебя, Анатолий, у меня есть работа.

- Какая? - спросил Боян.

- Хорошая. По твоей специальности. Я же тебя давно знаю, правда, заочно...

- Да, извините. Спасибо вам за кольца... Ну те, на свадьбу...

- Брось, пустое... Хотя спасибо, что помнишь. Это приятно... Так вот, я говорю, что давно тебя знаю. И работы твои видел. Дерьмо твои работы, если честно. Но тем не менее ты молодец. Тему взял. Развел галерейщиков по полной программе. Не хуже, чем у О.Генри... Ладно, это все лирика. У вас был трудный день... - Последнюю фразу Георгий Георгиевич произнес подчеркнуто язвительно. - Сейчас вас отвезут в город... Домой. А завтра мы увидимся и поговорим предметно, Анатолий, если у вас, конечно, возникнет такое желание. Насиловать я вас не собираюсь. Мне нужны работники, которые сами хотели бы работать. А гнать на службу из-под палки - пустой номер. Ничего хорошего из этого не получится... Все, господа, не смею вас больше задерживать.

- Хочешь, ночуй у меня, - сказал Кудрявцев, когда "вэн", довезший их до Кутузовского, остановился возле дома Романа.

- Ага. Можно, - ответил Толик, которому ужасно хотелось расспросить друга о таинственном и крутом Георгии Георгиевиче.

- Тогда пошли, - бросил Кудрявцев. - Только в ночник зайдем. Надо что-нибудь выпить взять...

Толик покосился на шофера. Тот смотрел в сторону и делал вид, что не слышит, о чем беседуют его пассажиры.

Боян вылез из машины и зашагал вслед за Романом по Кутузовскому.

- Может, хватит? - спросил он осторожно на пороге ночного магазина.

- Ты что, туда же? - Кудрявцев со странной гримасой покосился на Толика. Такого выражения на лице Романа Боян еще не видел.

- Куда - туда же? Я говорю, может, не надо сегодня?

- Нового учителя себе нашел? Очередного гуру?

- Да брось ты, Рома, о чем ты?

- Все о том! Что, Грек понравился? Вижу, пришелся он тебе по душе. Давай, давай, поиграй с ним...

- А чего мне с ним играть? И почему - Грек? Это кличка, что ли?

- Кличка, кличка.

- Да, понравился. Во всяком случае...

Они уже стояли у прилавка, и Роман, слушая Толика, искал в шеренгах разнокалиберных бутылок то, что отвечало его настроению.

- Во всяком случае, он говорит правильные вещи. И потом, он ведь нас спас сегодня. Ты что, забыл?

- Спас? Ха-ха... Спас, конечно. Еще как! А насчет правильных вещей смотри сам. Если они тебе кажутся правильными, тогда, конечно, полный вперед.

- Кажутся. Все лучше, чем водяру жрать и по вонючим пивным болтаться. Меня там чуть не вырвало, в этом твоем шалмане.

- Тебя в шалмане "чуть" не вырвало, а у Грека натурально сблевал.

- Так это другое...

- Другое... А мне вот там откровенно блевать хочется, у этого Георгия Георгиевича, суки драной... От одного его вида тошнит. Падла... Собака бешеная...

- Ладно, хватит тебе, - одернул Романа Толик.

- А пошел ты! - неожиданно крикнул Кудрявцев. Охранник у входа в магазин не пошевелился, но как-то весь подобрался.

- Да ради бога! Охота смотреть, как ты нажираешься.

Толик повернулся и шагнул к выходу.

- Попутный ветер тебе в...

Кудрявцев не договорил, махнул рукой и снова повернулся к прилавку.

- Мне "Смирнова", вон ту, литровую.

* "ВЕЧЕРНИЕ СОВЫ" * (Гонорар)

1

Хорошие новости не подняли Борису Дмитриевичу настроения.

Сегодня он с утра чувствовал свою печень. Она не болела, не тянула, не давила, он ее просто чувствовал, и это отравляло ему существование. Словно Гольцман был не здоровым, богатым мужиком в самом расцвете сил, жестким и деятельным, способным мгновенно принимать важные решения и держать любой удар, а нежной, болезненной и мнительной тургеневской барышней, падающей в обморок от одного только воспоминания о пощечине, данной на вчерашнем балу удалым поручиком карточному шулеру.

Борис Дмитриевич привык быть здоровым. Ему нужно было быть здоровым. Он не мог позволить себе болеть, ложиться на обследование в больницу, пусть даже самую лучшую, не мог болтаться по поликлиникам и тратить время на беседы с врачами и коллегами-больными в очереди перед кабинетом.

Последние годы он все чаще смотрел на себя в зеркало - в ванной, в спальне, перед тем как лечь спать, или проснувшись рано утром, - смотрел и тихо гордился, что вот, скоро пятьдесят уже, столько пережил, столько испытал, а еще очень даже в форме, еще может молодым дать, пусть не сто, но очень много очков вперед...

И никогда ничего не болело. Да что там - не болело! Он не чувствовал своего сердца, не чувствовал почек, легких... Ни с похмелья, ни во время скандалов с подчиненными и конкурентами - ни разу организм не дал сбоя, не оплошал, не вывел его из строя.

А сегодня вот обнаружилась печень.

"Не болит, - думал Гольцман. - Пока не болит. А ну как вступит? Что тогда?"

В памяти живо всплывали истории, случавшиеся с его знакомыми.

Игорь Мурашев. Рухнул без сознания в своем издательстве, и не где-нибудь, а стоя перед кассой в ожидании получить гонорар за новую книгу. Сначала, первые минуты, все думали - что-то с сердцем. А оказалось - цирроз печени. Вот так и прихватило - средь бела дня. Потом, в больнице уже, Игорь говорил, что никаких, дескать, "звоночков" не было... Ни болей, ничего... Так, чувствовал просто, что как будто растет она, печень-то... Вот и выросла. И уехал мужик в больницу... А мог, говорят, и не доехать.

Или Валька Гурвич. Прямо с улицы в больницу увезли... Инфаркт. Слава богу, люди помогли, посторонние совсем, а могли ведь и мимо пройти. Не вызвали бы "неотложку" - все, кранты...

Сколько таких историй было - уму непостижимо. И все его, Гольцмана, ровесники. Возраст...

Нет, нельзя сейчас сломаться. Никак нельзя. Всю жизнь горбатился, работал дни и ночи без сна и отдыха. Вот наконец засветило что-то впереди, капитал какой-никакой сколотил, так ведь нужно и пожить в свое удовольствие... Иначе - что? В могилу деньги забирать? Так там они вряд ли понадобятся.

Борис Дмитриевич посмотрел на влетевшего в кабинет Матвеева с плохо скрытой злостью.

"Молодой... Сволочь... Меня переживет, гаденыш, - подумал Гольцман, испытывая непонятную, внезапную и острую ненависть к подчиненному. - Мое ведь место займет. Как пить дать. Стоит мне чуть слабину дать - все, поминай как звали. Приеду из больницы, а в моем кресле уже этот красавец сидит. И еще объяснит потом - мол, нельзя дело останавливать, процесс должен быть непрерывным... Сам научил, сам ему первые уроки давал... Нет, нельзя расслабляться, нельзя... Никаких болезней!"

- Ну что, Митя, как все прошло?

Борис Дмитриевич усилием воли отодвинул черные мысли и постарался переключиться на приятные и привычные повседневные дела. Даже нацепил на лицо совсем не обязательную для Матвеева улыбочку - дурацкую, слащавую, чуть ли не отеческую.

- Класс, Борис Дмитриевич! Вот так бы каждый месяц, просто супер! Работа - не бей лежачего. Сказка, одно слово.

- Согласен. Только, видишь, к сожалению, эта вещь одноразовая. Может быть, года через два повторим. Каждый месяц - нереально. Даже два раза в год - нереально. Раз в год - с большим напрягом. Народ не пойдет. Проверено.

- Да, черт возьми. Все хорошее быстро кончается.

- Деньги сняли с касс?

- Сняли. Можно делить.

- А чего делить? Все наше. Десять процентов фирме, десятку - москвичам, и хорош. Сколько остается?

Митя положил на диван свой кейс, открыл его и начал выкладывать на черную кожу сиденья пачки денег, перетянутые тонкими зелеными резинками.

- Так сколько там должно получиться?

- Аншлаг был, Борис Дмитриевич.

- Ого! Поздравляю!

- Значит, если в бакинских - пятьдесят штук. Минус зал...

- Так ведь мы за зал вперед заплатили.

- Ну, я имею в виду мелочь всякую. Пожарники, билетерши, гардероб...

- А, ты в этом смысле...

- Ну да. Значит, чистыми у нас - с уплаченной арендой, со всеми вычетами по мелочи - сорок семь.

- Не балуешь ты билетерш.

- Да ладно. Три штуки как сквозь пальцы утекли. Столько там шакалов в этом зале образовалось! Все тетеньки-администраторши в очередь выстроились.

- Ну-ну. Давай цифры.

- Короче, пять штук кладем на фирму. Десятку - в сторону. Остается тридцать две. По тонне ребятам. Двадцать девять. Блядь, деньги просто на глазах исчезают. Ну вот, двадцать девять...

- Помнишь фильм "Место встречи"?

- Ну?

- Так с почином вас, Глеб Егорыч.

- Спасибо, Борис Дмитриевич. Значит, двадцать девять...

- Ну что ты телишься? Делим пополам, и все. Тебе что, деньги не нужны?

- Как же-с, как же-с... Еще как нужны.

- Вот и все. Давай считай деревянные и езжай менять на биржу. Сейчас я позвоню, тебя встретят наши парни. А, черт... Им-то ведь тоже надо... Короче, списывай с нас трешку в пополаме. Отдашь ее тем, кто встретит.

- Крыша, что ли?

- Нет, мать твою, подпол. Крыша, кто же еще? Игнат подойдет, ты его знаешь.

- На чем ехать?

- На своей и поезжай. Коля сядет с тобой в кабину, а там, у биржи, Игнат все будет держать под контролем. Посчитал?

- Да. Вроде все верно.

Митя сложил деньги обратно в кейс, кивнул Гольцману и вышел из офиса.

Оглянувшись, он посмотрел на свежеотремонтированный подъезд и железную, с кодовым замком, дверь парадного.

Как это Гольцман умудряется, когда ему нужно, делать ремонт такими темпами?

Да и не только ремонт.

Продажу-покупку квартиры Стадниковой они оформили в рекордно короткие сроки. Вся процедура заняла примерно неделю. Еще прах рок-звезды не был развеян по ветру, а в его бывшей квартире уже начался ремонт. Да и принадлежала она теперь не вдове героя андеграунда, а фирме "Норд".

Всего за месяц был снят документальный фильм о жизни и творчестве Василька, включающий многочисленные интервью, воспоминания современников, панорамы мест, где жил и бывал Леков, фрагменты из его концертов разных лет и торжественные кадры развеивания пепла над Петропавловской крепостью.

Гольцман настоял на концептуальном решении, хотя режиссеры, работавшие над картиной, предлагали сделать несколько дублей. Кто из зрителей разберется, что там летит с борта вертолета - прах музыканта или просто сигаретный пепел? Но Борис Дмитриевич заставил снимать все по-честному, с настоящим прахом. Правда, в самый ответственный момент что-то случилось с камерой, и ровно половина эпизода была записана с техническим браком. Только тогда Гольцман дал добро на дубль, и всю процедуру повторили. Впрочем, в результате, после монтажа, все равно получилось так, что большую часть эпизода в кадре находилась урна с настоящим прахом. И только панорама Петропавловки с купами деревьев и блестящим шпилем сбоку смотрелась уже сквозь сигаретный пепел. Но кто об этом знал? Да никто, кроме оператора, Мити и Гольцмана... И еще - Стадниковой, которая скорбно сжимала губы, держа в руках сначала урну с прахом покойного мужа, а потом - с содержимым трех автомобильных пепельниц...

Ремонт в квартире, совсем недавно принадлежавшей Васильку и Ольге Стадниковой, был сделан с фантастической скоростью. Даже не то что ремонт, квартиру перестроили по какому-то мгновенно сварганенному эксклюзивному проекту, и в ней разместился офис свежеобразованного фонда "Город", президентом коего стал генеральный директор продюсерской фирмы "Норд" Борис Гольцман.

О целях и задачах фонда Митя имел весьма смутное представление, поскольку весь процесс учреждения, регистрации и вселения в новый офис шел без него.

Собственно, Матвеев тоже не терял время даром. Он занимался проведением фестиваля видеоклипов, прибыль от которого сейчас и покоилась в его кейсе. Честно заработанная прибыль, милый сердцу "черный нал", который они с Гольцманом - автором идеи и гарантом безопасности мероприятия - спокойно поделили поровну.

Десятка ушла на взятки и на малую долю москвичей, которые помогали в устройстве мероприятия. Вообще, к радости и удивлению Мити, фестиваль прошел тихо, спокойно, совершенно без эксцессов и принес отличные деньги.

Причем не только Мите с Гольцманом. Совсем не им одним. Когда Митя начал прикидывать, сколько еще народу нагрело руки на этом деле, он сбился со счета, пытаясь оценить навар фирм, торговавших едой и напитками. Разумеется, это не считая буфета зала, заработавшего на фестивале больше, чем на любом из концертов самой популярной эстрадной звезды.

Вся акция заняла одну ночь, и, кажется, в городе ее вообще не заметили, хотя фестиваль проходил в одном из лучших залов, в самом центре города.

Рекламная кампания, по задумке Гольцмана, имела строго целевой характер, и вечером к месту фестиваля стали съезжаться дорогие иномарки. Посторонних не было - двадцатидолларовые билеты лучше любой милиции отсекли ненужный, безденежный контингент.

Фестиваль изначально был подан как светская вечеринка. В фойе зала разгуливал весь питерский бомонд, аккурат и заполнивший полуторатысячный зал, двери в который не закрывались во время всего показа, шедшего нон-стоп с десяти вечера до шести утра.

В фойе работали четыре стойки местного буфета и было бесчисленное множество лотков с закусками и напитками, большей частью алкогольными, продававшимися по ценам, значительно превышающим те, за которые эти же закуски и напитки можно было купить в другом месте и в другое время.

Митя до самого конца не мог понять, как это Гольцману удалось купить на подобную аферу всех респектабельных людей города на Неве.

Расходная часть, если сравнивать акцию с обычными концертами, которыми занималась фирма "Норд", была практически равна нулю. Концерты хоть и привычное дело, а все равно - такая возня! Здесь же не нужно было связываться с фирмами, дающими напрокат аппаратуру, отпала необходимость в сценическом свете, во всяких дымах-стробоскопах, не говоря уже о декорациях...

Последнее время артисты просто свихнулись на декорациях. Строили какие-то замки на сцене - не сами артисты, конечно, а их штатные художники. Режиссеры, с благословения продюсеров, наворачивали сумасшедшие конструкции, тяжеловесные и сложные в перевозке, и при этом накручивали такие сметы, что сама рентабельность концерта становилась весьма сомнительной.

Да еще пиротехника, экраны на сцене, где во время выступления стало принято крутить кино, лазеры, голография - что только не использовали отечественные попсушники, дабы хоть как-то удивить, завлечь зрителя на свой концерт, а скорее всего, истинная причина была совсем в другом. Просто каждый из них хотел казаться круче своих коллег.

Это было настоящее соревнование в затратах. Артисты хвастались в кулуарах друг перед другом - кто сколько заплатил за костюмы балета, во что обошлась пиротехника, сколько стоят декорации и сценический свет. Один выписал режиссера-постановщика своего шоу из Англии, другой - из Америки... Они даже жаловались друг другу - "ни хера, старик, не заработать стало, такие расходы, такие сумасшедшие расходы.." Но в этих словах всегда слышалась явная, нисколько не скрываемая гордость. Вот, мол, я какой, все у меня по-взрослому. Все у меня круто. Как на Бродвее. Как в Голливуде. Все как настоящее.

"Если бы они еще и пели по-настоящему, - думал Митя. - Если бы пели вживую, а то - позорище, одно слово..."

Звезды так называемого второго эшелона в расчет не брались. Всем было известно, что их концерты проходят под фонограмму, и все с этим смирились, так же как смирились с плохим звуком на рок-концертах, которые рокеры - и раскрученные, как "Машина Времени", и самые молодые - традиционно и принципиально играли с живым звуком.

Митя знал, как тяжело устраивать эти концерты, какая возня каждый раз начинается с аппаратурой. Казусы возникали постоянно, без этого в России, кажется, невозможно было обойтись. Даже на концерте великой, классической группы "Назарет" в "Октябрьском" во время исполнения последней песни, шедшей на бис, отказал усилитель, и его пришлось чинить прямо на сцене, под дружелюбный смех и замечания публики, купившей совсем недешевые билеты и ожидавшей качественного шоу. Группа сделала все, что могла, и вполне оправдала надежды фанатов, а вот аппаратура, как всегда, подвела. Техники бегали по сцене с отвертками и шнурами, а гитарист "Назарета" с виноватой улыбкой разводил руками.

Тяжело было с аппаратурой, все это знали, но в тех случаях, когда выступали рок-группы, Митя хотя бы понимал, ради чего горбатится, ругается с поставщиками, докупает что-то за деньги фирмы, а иногда и тратит часть собственной зарплаты, приобретая в последний момент исчезнувшие детали - те же шнуры или микрофонные стойки.

Больше всего его бесили претензии тех поп-артистов, которые выступали на страницах газет и журналов, честно смотрели в глаза зрителям с экранов телевизоров и говорили, что поют только вживую, без всяких фонограмм. Уж кто-кто, а Митя прекрасно знал цену всем их интервью и заявлениям.

Арадзе пел треть концерта "живьем", потом включалась фонограмма. Ну, с ним, положим, все ясно, Арадзе можно понять - что-то у него было с горлом, человек перенес несколько тяжелых операций на связках, уважительная, в общем-то, причина.

Предводитель отечественной поп-музыки, национальный секс-символ, золотой соловей российской эстрады Георгий Егоров со своей обаятельной, сверкающей улыбкой даже не спорил, поет он под "фанеру" или нет, а просто пожимал плечами - мол, что вы такое говорите, какая еще "фанера", знать не знаю никакой "фанеры", глупо даже подходить ко мне с такими словами. Этот черноволосый атлет с ангельским голосом, действительно, первые три песни пел "живьем" и под живое сопровождение своей группы. На четвертой песне включалась "минусовка", то есть фонограмма музыки, под которую Георгий честно пел в микрофон. А на седьмом произведении эта малина заканчивалась, и дальше, до конца, до биса шла уже чистая, милая сердцам промоутеров и исполнителей, родная совковая "фанера".

Зрители же, не ведая, что сценическое действо разделено на такие части, ни о чем не подозревали. Концерт начинался "живьем", это было слышно даже самому неискушенному и нетренированному уху. Фанаты Егорова толкали друг друга локтями и закатывали глаза - вот видите, вот слышите, наш кумир поет живьем, кто еще так сможет? К седьмой песне рассеивались последние сомнения, и внимание аудитории переключалось непосредственно на творческий акт, который Егоров учинял на сцене. Он, а точнее, режиссеры и продюсеры проекта довели концертные выступления своего артиста до гротеска, который, впрочем, вполне отвечал вкусам публики и принимался ею за высокохудожественное, со вкусом поставленное шоу.

Матвеев старался не ходить на эти представления, однако бывало, что по работе он не мог, не имел права отсутствовать в зале, и ему приходилось наблюдать все эти фонтаны огня, взрывы, клубы дыма, толпы балетных танцоров, носившиеся по сцене из одного портала в другой, чудовищные декорации, расцвеченные яркими лучами разноцветных прожекторов, лазерные пушки, водопады (настоящие водопады! Тонны воды вдруг обрушивались из-под колосников, создавая иллюзию какой-нибудь Ниагары)... Все это было тщательно отрепетировано, рассчитано, смонтировано, и вода текла ровно туда, куда нужно, чтобы не замочить артистов, языки пламени полыхали в предназначенных для них местах, а танцоры назубок знали сложную схему светящихся меток, прилепленных к линолеуму сцены, чтобы артисты видели, куда им наступать можно, а куда не следует, чтобы не угодил кто-нибудь ненароком в эпицентр пиротехнического взрыва или не сел в буквальном смысле слова в лужу.

Прежде Митя считал, что эталоном безвкусицы и сценической гигантомании на все времена останется ныне уже пожилой, но по-прежнему бодрящийся Андрей Панкратов, знаменитый еще с советских времен. Уже тогда он считался у пуританской отечественной публики "спорным" и "смелым".

Матвеев помнил этого артиста еще со школьных лет. Удивительно долгой была карьера Панкратова и отличалась удивительным постоянством. Он не менял стиль, как Раиса Неволина, не делал себе татуировку, заплатив за нее бешеные деньги, которые многим честным россиянам могли только присниться, и, рассказав эту историю всему миру (Егоров - о, вот это событие, сделал себе в Америке татуировку, как настоящий экстремал, тысячу американских долларов заплатил за удовольствие, все столичные и провинциальные газеты немедленно сообщили эту новость благодарным читателям), не устраивал громких скандалов и публичных бракоразводных процессов.

Как и десять, и пятнадцать лет назад, Панкратов скакал по сцене зайчиком, причем, по личному мнению Матвеева, довольно неуклюже скакал, непрофессионально. Пел свои песни, ни одна из которых, кроме самой первой, спетой еще в далекие семидесятые (что-то такое про мокрый город), не задерживалась в памяти. И тем не менее, взяв упорством и постоянством, Панкратов занял свое место в золотом фонде российской эстрады.

Митя, учась в своем институте, и вообразить не мог, что через десять лет он будет сам устраивать концерты Панкратову. Перестал существовать Советский Союз, прогрохотал путч, менялись президенты, менялась экономика, менялись деньги, меняли названия улицы и города, и только Панкратов оставался неизменным. Как он пел про слякотный мегаполис в семьдесят седьмом, так сейчас пел про Голливуд - с теми же интонациями, с теми же танцами, в костюмах такого же точно покроя, как и раньше. Волосы Панкратова были все той же длины и густоты, не говоря уже о том, что ни намека на седину не было в шевелюре этого бодрого, прыгучего и верткого пятидесятилетнего юноши.

Панкратов всегда стремился украсить свои выступления, превратить их в некое подобие театрального представления, и Мите казалось, что в этом направлении он, бесспорно, лидирует. Однако оказалось, что нет предела совершенству.

Если на концертах Панкратова патока и мед медленно текли со сцены в зрительный зал, обволакивали зрителей липкими, мягкими, тягучими волнами, то во время представлений Егорова эта патока и этот мед, смешанные уже с сахарной пудрой или даже сахарином, били в ошеломленных поклонников тугими струями из тысяч мощных водометов. Или - пескоструев, как посмотреть.

Митя ненавидел работу с этими представителями русской популярной музыки вовсе не из-за ничтожности их песен - наплевать ему было и на "заек", про которых кричал Егоров, и на "бэби", о которых тянул Панкратов. Митя давно перестал реагировать на качество той музыки, которую продавал. То, что ему нравилось, он слушал у себя дома, если на это хватало времени. По привычке Митя все еще говорил в дружеских беседах, что он меломан, что собирает коллекцию дисков, обожает хорошую музыку, и сыпал именами и названиями. Однако на самом деле музыку Матвеев слушал все реже и реже, а новых дисков для своей коллекции не покупал уже года четыре. Некогда было, да и, если честно, желание как-то иссякло. Музыки ему хватало на работе. Иногда это была даже весьма неплохая музыка.

Что до Панкратова с Егоровым - Митя вообще не воспринимал их как творческих единиц, на концертах этих певцов Матвеева интересовал только билетный "вал" и процент, который он получит за проделанную работу.

Ненавидел он их за другое - за претензии, которые предъявляли эти фанерные герои устроителям концертов. Не сами, конечно. Сами они и не подозревали о существовании какого-то Мити Матвеева, им было не до него. У них хватало своих забот. Вот перекрасить волосы, например. Или там татуировка.

Митя разговаривал с администраторами звезд, и пафоса у этих администраторов было не меньше, а может быть, и больше, чем у самих героев русской попсы.

После этих разговоров начиналась такая суета, такая головная боль, что Митя только и ждал, когда же от платформы Московского вокзала тронется поезд, унося с собой два вагона с труппой и техническим персоналом группы Егорова или вагон со свитой Панкратова. Сами полубоги передвигались иначе. Егоров летал на арендованном самолете, Панкратов - на обычном рейсовом, почти как простой смертный. А иногда Егорова доставлял из столицы специально оборудованный лимузин.

Митя гонял своих младших администраторов, и те, проклиная все на свете, искали какую-то специальную стойку для гитары, увиденную гитаристом Егорова в неком нью-йоркском зале. Гитарист говорил, что другая ему не подходит. Певцам нужны были определенные типы микрофонов. Танцоры морщились и орали, что линолеум - говно, они не могут танцевать на этой дряни, свет - говно, звук - говно, администраторы - уроды, зал - развалюха, в гримерках гуляют сквозняки, и так далее и тому подобное.

То, что было написано в райдере, то есть в списке необходимого оборудования и всего остального, что должна была предоставить фирма, принимающая труппу, зачастую оказывалось не тем, чего труппа жаждала.

- Вот же, черным по белому! - кричал Митя, тряся копией райдера, состоящего из двадцати страниц мелкого шрифта. - Вот же, все написано. Это ваши требования. Все сделано по райдеру.

- Я не знаю, кто писал эту бумажку, - отвечал Игнатий Израилевич, или Ашот Ашотович, или кто другой из бесчисленных администраторов. - Мне нужно, чтобы линолеум на сцене был итальянский, а у вас дерьмо какое-то. Ты у себя на даче клей такой линолеум, а мои девочки танцевать здесь не будут.

После окончания гастролей Митя, за бутылкой водки, говорил своим взмыленным товарищам:

- Ладно, линолеум. Ладно, хер с ним, гримерки плохие. Допустим. Но на хера им эти микрофоны? Они же гонят фанеру! Какого черта они так всех достают?

- Плюнь, Митя, - отвечал Гольцман. - Учись. Тебе еще долго нужно учиться. Ты не должен обращать внимания на такие вещи. Кивай головой и делай так, как считаешь нужным. Концерт все равно состоится.

- Состояться-то он, может, и состоится. Только потом они с нами дела иметь не будут.

- Куда они, на хрен, денутся? - говорил Гольцман.

Действительно, шло время, и отношения со столичными знаменитостями не то что не портились, они становились приятельскими, едва ли не дружескими.

Были уже телефонные звонки, когда из столицы звонил Сам и уточнял у Мити определенные детали, например, какой повар работает сейчас в ресторане "Крепость" - прежний или новый. Или еще что-нибудь в этом роде. Встречаясь с Митей на какой-нибудь светской тусовке, звезды здоровались, улыбались, перекидывались несколькими словами.

- Понимаешь, Митя... Ты говоришь, что они... ну, не все, но многие... несостоятельны как творческие единицы. Так это и хорошо. Чем больше таких будет, тем лучше для нас. Потому что без нас они - никто. А с нами - те, кто есть. Понимаешь ход мысли?

- Понимаю.

- Я вижу, он тебе не очень нравится?

- Почему же? Это как посмотреть. Я ведь все равно их за артистов не держу.

- И не надо. Ты только перед публикой этого не говори.

- Что я, лох, что ли? Работа есть работа.

Впрочем, многие звезды оказывались в жизни довольно милыми людьми, прекрасно понимающими, чем они занимаются. Примерно половина из них были музыкантами-профессионалами, разбирающимися в современной музыке, общаться с ними было достаточно интересно и даже в какой-то степени познавательно, однако весьма утомительно.

На определенном этапе Митя переложил все, что касалось общения с людьми, на плечи младших администраторов, а сам стал заниматься только отслеживанием финансовых потоков. Гольцман с головой ушел в организацию фонда и практически перестал интересоваться концертной деятельностью.

Он и предложил Мите провести этот фестиваль видеоклипов, на котором Матвеев с шефом слупили, практически ничего не делая, неплохой куш. Кому-то он покажется маленьким, подумаешь, по тринадцать штук баксов, но для Мити это были серьезные деньги.

Арендовал зал, завез взятую напрокат за двести бакинских установку для проекции видео на большой экран, подогнал охрану, договорился с ментами, напечатал билеты - и, как говорили еще у него в институте, гуляй, рванина!

До биржи доехали без приключений.

Игнат увидел их издали и, когда "Опель" Матвеева остановился возле длинного газона, тут же возник рядом с машиной. Открыл дверцу и сел на заднее сиденье.

- Ну что, Дмитрий Егорыч, привезли?

Мите льстило, что бандит называл его по имени-отчеству. На фирме, да и во время мероприятий все, включая москвичей, называли его просто Митей.

- Конечно, Игнат. Как здоровье?

Митя решил поддержать беседу. Он протянул бандиту кейс с деньгами, принял от него несколько тонких пачек стодолларовых купюр, пересчитал, отложил тридцать сотенных и вернул их Игнату:

- Ваш процент.

- Спасибо, Дмитрий Егорыч. Как ваши-то дела? Помощь не требуется?

- Да пока вроде нет, спасибо. Я звякну, если что.

- Конечно. Это всегда пожалуйста. У вас что-нибудь интересное намечается?

- Да так... Все время что-то делается.

- А чего интересного-то?

Митя почесал в затылке.

- В "Октябрьском" Альтов будет.

- Юморист? Ну, дальше.

- Киркоров. Месяц будет петь. Тоже в "Октябрьском".

- Во. Тема. Родителям моим надо сходить.

- Да нет проблем. Там, кстати, аншлаг.

- А "ДДТ" не будет? Пацаны хотят.

- Они уехали. На гастроли.

- Так приедут ведь?

- Приедут. Но там хрен знает что у них творится. Юра сложный человек уедет в свою деревню, скажет, мол, у меня творческий отпуск... Болдинская осень.

- Юра клевый пацан. Настоящий.

- Еще "Чиж и Компания".

- Мимо кассы.

- В "Пулковской" будет конкурс тату.

- Татухи?

- Ну да. Тату, боди-арт.

- О, пойдем. Скажете когда. В "Пуле"?

- Да.

- Ништяк. Обязательно пойдем. Слушайте, еще есть тема. У нас тут день рождения будет. У Крохи. Знаете Кроху-то?

- Конечно.

- Так это, Дмитрий Егорыч... Он очень любит одну команду, я ее не слышал никогда. "Вечерние совы".

- А, девчонки, на гитарах играют.

- Наверно. Так слушай, нельзя нам этих "сов" выписать на вечеринку? А?

- Подумаем.

Митя встревожился. Такие мероприятия он не любил. Неизвестно, чем может обернуться "вечеринка" Игната и этого Крохи. Они, конечно, не беспредельщики, солидные люди, если такое слово применимо к бандитам, но все же не банковские служащие. И те, когда разгуляются, способны нормального человека до шока довести, а уж бандиты... Тут есть над чем подумать.

- Да не бойтесь, Дмитрий Егорыч. Я отвечаю. Если думаете, с девчонками что случится, выкиньте из головы. Что нам, трахаться не с кем? У нас баб сами знаете, только свистни. Этот вопрос нас не волнует. Крохе их песни нравятся. А мы заплатим. Как? Идет?

- Я с ними поговорю.

- А чего говорить? Сколько они стоят?

- Думаю, реально...

- Чего там - реально, не реально... Крохе подарок на день рождения. Вот, отдайте им лаве, хватит, наверное?

Игнат протянул Мите те самые три тысячи долларов, которые только что от него получил.

- Могу я подарок сделать другану?

- Да... Конечно.

Митя уже понял, что выхода у него нет. Вернее, выход всегда есть. Например, можно послать Игната подальше. Вежливо, конечно, послать. Сказать, что с артистами заочно не договариваются, что он не директор группы и не может распоряжаться музыкантами по своему усмотрению, однако ссориться с Игнатом - себе дороже. Понятное дело, ничего плохого он впрямую не сделает, не наедет, как говорится, но, случись какая-нибудь проблема, а их всегда хватает при такой насыщенной работе, как у Мити, - просто не поможет. И не то что не поможет, а еще и посодействует противной стороне. Чтобы "Норду" жизнь медом не казалась. Чтобы знали, кого можно не уважать, а кого нельзя. Игната - нельзя.

- Договорюсь, - сказал Митя. - Позвоните вечером. Или я сам позвоню.

- Да, Дмитрий Егорыч, я на трубе... Короче, свяжемся. Спасибо вам.

Гольцман спрятал деньги в карман пиджака.

- Митя!

- Да?

- Ты в курсе, что мы делаем праздник города?

- Теперь уже в курсе.

- Молодец. Короче говоря, этот фонд...

Гольцман широким жестом обвел свой новый кабинет, который заметно отличался от прежнего. Теперь здесь были все аксессуары нормального "новорусского" делового помещения. Дорогой ноутбук на старинном письменном столе, стоимостью, как прикинул Митя, тысяч в пять баксов, не меньше. Антиквариат. Такой же древний, хорошо отреставрированный шкаф. Белые стены. Удобные диваны и кресла для посетителей. Стеклопакеты в оконных проемах. Новая мини-АТС. Черная стойка с аппаратурой, где было все, включая DAT-магнитофон и "бетакамовский" видео. Огромный телевизор с колонками, стоящими в противоположных углах кабинета. Да много еще чего было в новом офисе Гольцмана. На стене, прямо за креслом Бориса Дмитриевича, висел бронзовый прямоугольник с гравировкой. Что там было написано, Митя не разобрал, он еще не успел присмотреться к тексту на металлической поверхности. Но выглядела эта штука внушительно и солидно.

- Фонд теперь является основным устроителем культурных мероприятий в общегородском масштабе. Понял?

- Понял, - после короткой паузы кивнул Митя. - Будем теперь на городском бюджете пастись?

- Быстро схватываешь, - усмехнулся Гольцман. - Молодец.

- Тут не надо семи пядей во лбу, - сказал Митя. - И какие у нас планы?

- Планы... Планы есть. Но об этом после. Сегодня отдыхай. Я тоже расслаблюсь. Замотался с этими делами. Последний месяц в мэрию ходил, как на работу.

- О'кей.

Митя встал и подхватил пустой кейс. Деньги, переведенные в доллары, занимали теперь значительно меньший объем и покоились в кармане его пиджака.

2

Эльвира шла в клуб "Зомби", не имея в кармане ни гроша.

Кроме того, что она не ела практически третий день, ее мучило сильнейшее похмелье.

"Гости тоже, понимаешь ли, - думала она, подходя к зданию кинотеатра "Спартак". - Гости, бляди долбаные. Нет чтобы пожрать принести чего-нибудь. А то водки - пожалуйста, хоть залейся. А пожрать - об этом даже не думают. Ладно, сейчас надо занять баксов сто, а то ведь так и скопытиться недолго. В "Зомби" наверняка у кого-нибудь перехвачу. На крайняк, Гоха даст. Ну, может, не сотку, так хоть полташку..."

Эльвира проговаривала про себя эти слова скорее для самоутешения, на самом деле она была почти уверена, что ни "сотки", ни "полташки" в "Зомби" не найдется. Для того чтобы перехватить денег, нужно идти в другое место - в какой-нибудь ночной клуб, в "Розенталь", в "Вену", в "Рио", наконец, - но идти туда смертельно не хотелось. Это значило бы опять болтать с бандитами, отвечать на их шутки, замечания, уходить от предложений поехать вместе и продолжить банкет у кого-нибудь из них дома... - нет уж, увольте.

Дела у Эльвиры, несмотря на временное и неожиданное безденежье, шли довольно неплохо, и к отсутствию денег она относилась философски. "Сегодня нет - завтра будут". Собственно, они уже есть, только находятся в Москве тысяча баксов, аванс за новый альбом. Их должна привезти Вика - директор "Вечерних сов", подписавшая контракт не с кем-нибудь, а с могущественной компанией "ВВВ".

"Сов" теперь стало четверо. Собственно Эльвира, идейный вдохновитель, солистка и организатор всего проекта. Люда Борисова, ее подружка, учащаяся ныне на дирижерско-хоровом отделении в "кульке" - Институте культуры. Нинка Сурикова, не умеющая ни петь, ни играть, но классно танцующая. И директор Вика Росс.

- Какого черта, - сказала как-то Эльвира Людке за бутылкой пива. - Мода идет на бабские группы. Надо ловить момент. Давай сделаем шоу.

- А как ты это видишь? - спросила Людка.

- Я вижу что-то типа "Колибри", только круче. "Колибри" - нафталин, это уже не катит. По инерции идет, просто потому, что ничего другого нет, ничего нового и свежего. Московские команды тоже все в одну дуду фигарят. Друг от друга не отличить. Разве только по названиям.

- А ты что предлагаешь? - Людка отхлебнула пива из бутылки и передала ее подруге. - Новую творческую концепцию? Чего ты хочешь?

- Чего я хочу? - спросила Эльвира, принимая бутылку. - Я хочу грести деньги лопатой, вот чего.

- Это похвально. Это мне нравится. Я согласна. Если лопатой. Только чегой-то, я смотрю, в Питере с этим тухло.

- Это потому, что у вас в городе все снулые такие сидят. Как рыбы в отравленной реке. Кстати, очень похоже. И река тут такая... мутная. И погода... Все серенькое. Вот и люди - просто спят на ходу. Сечешь, подруга?

- А в Магадане у тебя что, веселее?

- В Магадане еще хуже. Там вообще ловить нечего.

- Значит, будем завоевывать Питер?

- Да черт с ним, с этим твоим Питером! Нам Москва нужна. Все деньги там.

- Там-то, оно, конечно, там, только кто нам их даст? И за что?

Эльвира закурила и посмотрела на подругу.

- Ты чего? - Люда окинула себя быстрым взглядом. - Чего ты уставилась?

- Думаю. Вот смотри. Приехала я в Питер. Я с Магадана. Ничего не умею. Ничего не знаю. А между прочим, квартиру сняла, живу, денег нет, но ведь не нищая совсем, а? Машинка какая-никакая есть. Обута, одета...

Люда согласно кивнула.

Эльвира действительно была пробивной барышней. Окончив десятилетку в Магадане, она на свой страх и риск рванула в Петербург и с вокзала сразу же пошла в ночной клуб - все ее вещи умещались в небольшой спортивной сумке. Правда, и деньги с собой были небольшие - так, родные собрали единственной дочери в дорогу с миру по нитке.

В ту же ночь, в клубе "Зомби", Эльвира познакомилась с Людой. И так хорошо познакомилась, что ночь провела в ее доме, благо родители Люды уехали на дачу. А когда вернулись, были поставлены перед фактом проживания в их квартире самой близкой, самой лучшей, самой красивой, умной и доброй подруги дочери - Эльвиры, приехавшей из солнечного Магадана.

Эльвира Усова, надо было признать (и родители Люды спустя несколько дней это признали), была девушкой воспитанной, вежливой и ответственной. Она полностью взяла на себя все хлопоты по хозяйству, но при этом не лезла с советами, не готовила, оставляя эту прерогативу матери Людмилы, зато ходила в магазины, подметала, мыла полы, поддерживала идеальную чистоту во всей квартире - в общем, выполняла роль домработницы, как прежде говорили, "за все".

Эта коммунальная жизнь продолжалась две недели, в течение которых Эльвира умудрилась устроиться на работу в какую-то фирму - секретаршей с очень неплохим окладом и сняла комнату. В один прекрасный день во время обеда она торжественно заявила: