Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков.

Институциональное оформление ведомств и служб короны определялось тремя факторами. Во-первых, с середины XIII в. начинается выделение отдельных функций управления в автономные ведомства со своей организацией и полномочиями, санкционированными королевскими указами[246]. Во-вторых, данная организационная структура подкреплялась увеличением и фиксацией штата должностей и их деперсонализацией. Наконец, краеугольным фактором оформления государственного аппарата выступало общественное мнение как необходимая форма его легитимации.

Становление институтов власти короля Франции опиралось на тенденции, берущие начало в правление Филиппа II Августа и его наследников, и получило новые импульсы при Людовике IX Святом. Король Франции уже к середине XIII в. имел в распоряжении разветвленный аппарат представителей королевской власти на местах в виде служб (в единицах домена) прево[247], над ними бальи (на севере и востоке) и сенешалей (на юге и западе) в новых административных единицах. Появление бальи и сенешалей в конце XII в. стало первым шагом к формированию королевского аппарата управления[248]. Внутри Королевской курии (Curia Regis) к тому времени сконцентрировались образованные люди — клерки-писцы, легисты — знатоки права и специалисты в области финансов. Усложнение задач управления, требующего все более специальных знаний, и расширение королевства, а с ним и объема полномочий верховной власти с неизбежностью вынуждали создавать специализированные службы и ведомства.

Увеличение функций и рост компетенции мешали чиновникам кочевать вослед королю, поскольку они нуждались в архивах ведомств. Архивы и, главное, укрепление столицы как «центра власти» с неизбежностью влекли за собой оседание чиновников в Париже, конкретно во Дворце на острове Ситэ, и деперсонализацию отправления власти.

Складывающаяся структура управленческого аппарата отличалась еще глубинной взаимосвязью частного и публичного начал, амбивалентностью Дома и Дворца[249]. Сложные взаимоотношения их служб характеризуют первый этап процесса формирования аппарата королевской власти.

Оформление ведомств И служб короны Франции

Кардинальный перелом в королевской администрации происходит в правление Людовика Святого. Манифестом нового государственного устройства был ордонанс 1254 г. «об улучшении состояния королевства» (ad statum regni reformandum in melius), главной целью которого было усовершенствовать институты управления в преддверии и ради успеха крестового похода[250]. Разработчики ордонанса — легисты и советники из окружения короля — разослали по всему королевству ревизоров с целью собрать жалобы на служителей короны[251]. В результате был составлен и обнародован обширный статут (statutum generale), по аналогии с капитуляриями Карла Великого, где были детально расписаны права и обязанности королевских представителей на местах — прево, сенешалей и бальи, равно как запреты и ограничения, система наказаний за проступки, наконец, своего рода «кодекс добропорядочного поведения функционеров» (по выражению Ж. Ле Гоффа)[252].

Следующим шагом по пути формирования королевской администрации стал ордонанс от 23 марта 1302 г. «о благе, пользе и преобразовании королевства», изданный Филиппом IV Красивым[253]. Впоследствии названный клерками Канцелярии «Magna statuta», он повторил и тем самым закрепил многие введенные Людовиком IX Святым нормы о поведении, дисциплине, запретах и наказаниях служителей короны Франции — теперь от прево до членов Королевского совета. Отдельные статьи были посвящены работе выделившихся к тому времени ведомств, Парламенту и Совету, а главное впервые оговаривалось, что отныне бальи и сенешали не могут сочетать свою службу с участием в заседаниях Совета при короле[254]. Так происходит разделение функций между сеньориальным по своей природе Королевским советом и служителями короля на местах.

Главным нововведением в службе бальи и сенешалей стало делегированное королем право вершить от его имени суд и принимать апелляции на приговоры всех местных инстанций. Именно это превратило бальи и сенешалей из местных агентов в представителей короля и государства. На этом этапе функции бальи и сенешаля оставались целостными: представители короля в бальяже и сенешальстве выступали одновременно судьями, администраторами, главами местных финансов и войска. По мере разрастания компетенции им становилось все труднее единолично исполнять эти обязанности. К тому же сенешали и бальи обязаны были регулярно прибывать в Париж: в Палату счетов дважды в год сдавать отчеты (счета) о доходах и расходах короля для проверки; в Парламент на слушания дел по апелляциям из своего округа, в строго определенные сроки; позднее и в Налоговую палату для отчетов о сборе налогов[255].

Под началом бальи и сенешалей вскоре появилось большое число помощников: сборщиков налогов, нотариусов, королевских адвокатов и прокуроров, сержантов и других. Довольно быстро бальи и сенешали теряют судебную функцию: сначала возникла служба судей (juge-mage), а с 1389 г. — генеральных наместников, замещающих бальи и сенешалей в главной сфере власти, в правосудии[256]. В обязанности бальи и сенешаля всегда входила защита прав короля, и будущее короны Франции поначалу и долгое время напрямую зависело от их активности и профессионализма[257]. Хотя со временем бальи и сенешалям больше не приходится судить, тратить время на продажу вина, зерна и дров или собирать талью, они по-прежнему отвечают за все и являются представителями верховной власти на местах («королями в своем бальяже», по выражению Б. Гене)[258]. В качестве оборотной стороны их всевластия они выступали главной мишенью для критики подданных.

В этой структуре местного аппарата столица королевства, Париж, представляла собой исключение: во главе города стоял королевский прево, чьи функции были идентичны прерогативам бальи: он также являлся судьей первой инстанции по делам домена, главой местных финансов и армии[259]. В подчинении прево Парижа в его резиденции, Шатле, находились штаты аудиторов для ведения судебных расследований, а также ассесоров, адвокатов и прокуроров для слушания судебных дел, нотариусов-секретарей — для документации и приставов для исполнения приговоров. В условиях Столетней войны и политических кризисов, связанных с ней, все большее значение среди обязанностей прево Парижа приобретает охрана порядка в столице, ее защита и ведение боевых действий. В силу этого увеличивается число сержантов Шатле и повышается их статус[260].

Внутри Королевской курии отдельные ведомства предстают долгое время частями единого целого. Такая нерасчлененная структура — Дома и Дворца — детально расписана в серии ордонансов, изданных Филиппом V Длинным в 1318–1320 гг.[261] Процесс выделения верховных палат протекал сложно и нелинейно, начавшись с разделения Курии на Дом и Совет. Ввиду этого целесообразно будет наметить основные вехи становления каждого ведомства в отдельности (даты институционального оформления сведены в таблицу № 1).

Первым ведомством, получившим хартию об институциональном оформлении, стала Палата счетов (Chambre des comptes/Camera compotorum). Это вызвано двумя обстоятельствами. Корона вначале располагала только домениальными доходами и поступлениями от регальных прав, и ее власть напрямую зависела от исправного пополнения казны и правильного расходования средств[262]. К тому же, проверка финансовых отчетов требовала специальных знаний, что привело к скорому удалению из этой сферы сеньориального окружения короля и оформлению (ок. 1260–1270-х гг.) группы профессионалов. Они регулярно проверяли счета прево, бальи и сенешалей и готовили заседания «Совета в счетах» (Curia in compotis). С 1256 г. их стали официально именовать «мэтрами счетов». Поскольку сама казна, как и финансовые архивы, хранилась в Тампле, мэтры счетов периодически собирались там вместе со служителями Денежной палаты. Двойственное положение Палаты счетов, т. е. генетическая связь с Королевским советом и реальная зависимость от архивов, находящихся в Тампле вместе с казной, изменилось кардинальным образом ок. 1295 г., когда казна переехала в Лувр, а затем во Дворец в Ситэ. По ордонансу 1300 г. король запретил членам Совета до полудня входить в Палату счетов[263].

В 1313 г., Палата счетов получила новое помещение в перестроенном Дворце в Ситэ — комнату рядом с покоями короля, что отразилось в ее названии («Палата»). Здесь же разместился и архив ведомства. Такое местоположение продиктовано было давней традицией: вначале король сам выслушивал отчеты и проверял счета, а позднее должен был иметь быстрый доступ к ним. Ее организационную структуру, численность и полномочия зафиксировала серия ордонансов, завершившаяся институциональным оформлением главного финансового ведомства в 1320 г.[264] Палата счетов стала верховным органом контроля за сбором и расходованием королевских доходов в центре и на местах. Помимо домениальных доходов Палата счетов отвечала на первых порах (до 1357 г.) и за все налоговые сборы — габель, фуаж и др.

В основе высокого статуса Палаты счетов лежали общественно значимые функции: помимо проверки и утверждения королевских счетов, она имела право выдавать грамоты о финансовых милостях и привилегиях, о помилованиях в финансовых исках, о возвращении изгнанных за пределы королевства, об аноблировании, о легитимации внебрачных детей и т. д.[265] Наряду с главной функцией охраны королевского домена, Палата счетов осуществляла дисциплинарный контроль над всеми финансовыми чиновниками, а также разбирала их споры и конфликты, принимала оммажи королю и, наконец, регистрировала королевские указы с правом ремонстрации. Палата счетов обладала и существенными судебными функциями, что явилось со временем источником ее конфликтов с Парламентом и Казначейством[266]. Хотя судебная компетенция Палаты счетов была ограничена финансовой сферой, сама размытость квалификации такого рода дел помогала служителям ведомства расширять свои полномочия.

Статус Палаты счетов как суверенной курии обозначился к концу XIV в.: указом Карла V от 7 августа 1375 г. канцлеру запрещалось скреплять печатью письма, апеллирующие на решения Палаты счетов[267]. Этот статус был официально закреплен ордонансом, изданным Карлом VII в декабре 1460 г.: в нем провозглашалось монопольное право Палаты счетов контролировать все доходы и расходы короны, проверяя счета от всех казначеев и сборщиков, в центре и на местах. Важнейшим пунктом этого ордонанса явилось положение о подчинении Палаты счетов королю без каких-либо посредников, причем особо оговаривалось неподчиненность ее Парламенту[268]. Вместе с тем, король остался главой Палаты счетов, что снижало степень ее суверенности в сравнении с Парламентом. Палата счетов, как и другие верховные ведомства, пережила раскол в период королевской схизмы 1418–1436 гг., что имело следствием создание аналогичных палат в провинциях королевства[269].

Судебная сфера занимала исключительно важное место в структуре власти монарха, поскольку являлась первой формой реализации политического верховенства. Ввиду этого выделение Парламента, верховного судебного ведомства, из Королевской курии происходило наиболее сложно и постепенно[270]. Король изначально был и до конца Старого порядка оставался верховным судьей. Вначале он судил в окружении Совета из ближайших вассалов — прелатов и баронов. Постепенно на Совет короля по судебным делам стали приглашаться знатоки права. С 1239 г. для таких заседаний Совета появляется слово «Парламент» (Pallamentum), с 1253 г. — «Совет короля в Парламенте» (Curia regis in Parlamento). Знаменитый указ Людовика IX Святого от 1258 г., запрещавший судебный поединок в пользу апелляции к королю, стал краеугольным камнем в основании Парламента: помимо суда первой инстанции по делам домена он превратился в верховный апелляционный суд для всего королевства. Наплыв дел и нужда в архивах не позволяли следовать за вояжирующим королем «Совету в Парламенте». Парламент отделяется от короля и оседает в Париже, и отныне подданные точно знают, где искать королевское правосудие. С 1254 г. по инициативе секретаря начинается ведение регистров Парламента, вскоре превратившихся в «память государства». Наконец, в период королевской схизмы, воспользовавшись начавшейся неразберихой, Парламент создает свою канцелярию[271]. С 1268 г. выделяется специальное помещение для его заседаний: сначала рядом со старым Дворцом в Ситэ и Святой капеллой, а с 1313 г. внутри перестроенного Дворца (см. гл. 8). С закреплением Парламента в Париже меняется его статус. В 1273 г. появляется формула «per arrestum Curie», означающая, что уже не сам король, а советники суда без него выносят приговор. С 1296 г. во главе Парламента становятся два президента. Хотя Парламент по-прежнему состоит из королевских советников, среди них образуется устойчивая группа профессионалов — знатоков права, именуемых magistri tenentes Parlamentum, постепенно вытесняющая сеньориальный элемент.

Первым специальным указом о работе Парламента явился регламент от 7 января 1278 г., хотя в его тексте все время оговаривается, что «так было решено прежде»[272]. При Филиппе IV Красивом было издано восемь ордонансов (1291, 1296 и 1303 гг. — о его составе), при его сыне Филиппе V Длинном — еще три (1316, 1319 и 1320 гг.). По мере уточнения и расширения компетенции происходил переход от периодических, ограниченных во времени сессий «Совета короля в Парламенте» к постоянно действующему в течение всего года суду[273].

К началу XIV в. Парламент имел четкую структуру из трех палат: Верховной, Следственной и Прошений; уголовные дела рассматривались в Башне (Tournelle). Наконец, ордонансы от 1342 г., а затем от 11 марта 1345 г. окончательно отделили Парламент от Curia Regis, санкционировав структуру и штат трех палат и их полномочия, права и прерогативы, что стало основой парламентской корпорации[274]. С 1360 г. слово «Парламент» уже не употреблялось для заседаний Королевского совета.

Судебная функция делала Парламент главным ведомством короны и ставила на вершину административной иерархии. Он главный хранитель домена и прав короля, он регистрирует и оглашает указы, имея право подать ремонстрацию в случае возражения, он защищает «интересы короля» во всех сферах. По мере увеличения компетенции за счет сеньориальной и церковной юрисдикции, а также все более расширительного толкования парламентариями королевских дел (cas royaux) в работе Парламента явственно ощущалась «одышка»: он уже не справлялся с наплывом исков. Королевская схизма 1418–1436 гг. успешно сняла это напряжение в деятельности верховного суда, ускорив процесс создания Парламентов в других частях королевства.

Однако у этого дробления Парламента имелась предыстория, которая редко упоминается, хотя она лежала у истоков института. Присоединяя к королевскому домену новые области, король Франции, по сути, подчинял себе существовавшие в них судебные курии. В Нормандии это был старый трибунал герцога, упоминаемый до 1130 г. и именовавшийся Палатой Шахматной доски (L'Echiquier de Normandie), которая с 1316 г. была объявлена юридически автономной судебной курией, но постепенно подчинена Парламенту, отправляющему туда своих чиновников на выездные сессии. То же самое произошло и с верховным судом графства Шампань — Большие Дни Труа (Grands Jours de Troyes), которые, оставаясь суверенным судом после присоединения графства к короне, также переходят в ведение Парламента. В 1267 г. он впервые проводит здесь выездную сессию суда, ас 1337 г. они становятся регулярными во время парламентских вакаций[275].

Еще более любопытна история Парламента в Тулузе. Учрежденный Альфонсом де Пуатье для своих подданных, он периодически возобновлялся после присоединения области Лангедок к домену[276]. Филипп IV Красивый в 1287 г. подтвердил его, но в 1291 г. потребовал передать все апелляции в Париж. В 1303 г. он обещал восстановить этот Парламент, но поскольку якобы все уже привыкли, что верховный суд королевства находится в Париже, идея была им оставлена[277]. Однако эта история сохранилась в названии верховного суда: он единственным из ведомств именовался «Парламентом в Париже» (Parlement à Paris), дабы отличаться от уже не существующего, но потенциально возможного Парламента в Тулузе.

Создание Парламента в Тулузе, как и последующие выездные сессии Парламента в Париже, оправдывались в указах «удобством подданных» короны, и последующее создание с середины XV в. Парламентов в различных областях Французского королевства провозглашало ту же цель. Этот процесс, сокращая некогда единую компетенцию Парламента в Париже, усиливал судебную власть короля, поскольку она более плотной сетью охватывала территорию королевства[278]. К тому же власть удовлетворяла и местные амбиции провинций.

Но и сами парламентские чиновники стали двигателями этого процесса. Как правило, в преамбулах ордонансов о создании Парламентов в той или иной области наряду с заботой о подданных прямо говорится о служителях верховного суда, изгнанных из Парижа или вынужденных покинуть столицу в период схизмы. Необходимость их «трудоустройства» была дополнительным импульсом к созданию Парламентов в других областях Франции, хотя служители Парламента в Пуатье отчаянно боролись с таким ущемлением своей компетенции. Человеческий фактор сыграл не последнюю роль после возвращения Парижа под власть Карла VII. Весной 1436 г. король издал указ о воссоединении двух Парламентов, в Париже и в Пуатье, однако многие советники, родом из центра королевства, не захотели переезжать в столицу и остались там, где работали много лет[279].

История Королевского совета остается наиболее темной из-за потери его архива за период до XVI в., однако кое-что мы знаем и о нем[280]. Будучи по своему происхождению воплощением сеньориальной власти, Совет при короле Франции не только долго не приобретает автономности, но остается аморфным, полностью завися от воли монарха. Если издавна состав Совета при короле определялся кругом прямых вассалов и ближайших родственников королевской крови («советников по рождению»), то появление в XIII в. практики приглашения на заседания Совета знатоков права — легистов ослабило роль знати и баронов в нем.

Однако наличие внутри Совета двух элементов, патримониального и профессионального, приводило к изменению состава этого института в периоды ослабления личного участия короля и «сеньориальной реакции». Начавшееся после смерти Филиппа IV Красивого общественное движение так называемых Провинциальных лиг 1314–1315 гг. обнаружило стремление сеньоров усилить свои позиции за счет участия в работе Королевского совета. Они навязали сыновьям «железного короля» обязанность включить в его состав ряд знатных сеньоров Франции: с 1316 г. наряду с легистами там заседали двадцать четыре светских и духовных сеньора. В 1318 г. эта смешанная структура была утверждена Филиппом V Длинным в виде ежемесячно заседающего органа[281]. Тем не менее подобные колебания лишь укрепляли принцип, согласно которому только король Франции определял по своему усмотрению состав своего Совета, ас 1319 г. — и его периодичность. Сам Совет при персоне монарха (Curia in consilio) именуется либо Большим советом, либо Узким, или Тайным советом. Все эти названия сосуществовали и не заменяли друг друга, поскольку подразумевали круг вопросов, которые решались на Совете, от чего зависел и его состав, определяемый исключительно волей короля.

В результате существовал не столько устойчивый Совет, сколько круг «советников короля». Хотя они назначались указом, приносили клятву и имели высокий авторитет, к середине XV в. их статус превращается в почетный титул, теряя функциональный смысл[282]. Совет следовал за монархом, не имел собственных властных полномочий и четкой компетенции без присутствия короля и давал совет последнему только тогда и о том, когда и о чем его спросят.

Так наметилась весьма любопытная тенденция. С одной стороны, статус и роль Совета при короле все время повышаются. Королю рекомендуется принимать решения и издавать указы только «с мнения и обсуждения Совета». Однако на деле под данным понятием подразумеваются также «Совет короля в Парламенте», «Совет короля в Счетах» и другие курии. Король волен был приглашать на Совет членов этих курий, а члены Совета имели право с 1389 г. посещать их заседания.

Было бы ошибкой считать, что Королевская курия растворяется в отделившихся от нее ведомствах[283]. Король и его Совет (по ордонансу 1346 г.) по-прежнему обладают всеми властными полномочиями в сфере законодательства, в управлении, в суде и финансах. На заседаниях Совета обсуждались и принимались ордонансы, вершилось удержанное правосудие, комплектовались кадры администрации, решались финансовые вопросы. Не случайно реформаторские Штаты 1356 и 1484 гг. пытались поставить под свой контроль именно Королевский совет, а не другой орган. И потому король создает и усиливает внутри Совета отдельные палаты, дублирующие аналогичные функции выделившихся курий. Благодаря советнику Анри Боду мы знаем, как функционировал этот Совет в период схизмы (1418–1436 гг.) при короле Карле VII[284]. Постепенно Королевский совет начинает приобретать черты автономности: король уже не всегда присутствовал на его заседаниях, хотя и находился в курсе дел и принятых решений. Поскольку судебные прерогативы монарха оставались главным инструментом его властвования, эта сфера раньше других выделяется в структуре его совета. Со времени правления Людовика XI Большой совет превращается, по сути, в отдельную судебную палату, параллельную Парламенту.

Процесс институционализации затронул и сеньориальные службы Дома, причем именно в их эволюции с наибольшей наглядностью обнаруживается неустранимость патримониального принципа монархического государства. Сложная эволюция придворных служб привела в начале XIV в. к разделению их на две группы: на коронных чинов «рта и тела», хлебодара, виночерпия, кравчего, шталмейстера, обер-камергера, гардеробмейстера и т. д. (во главе с главным распорядителем Двора) и на шесть палат Дома короля: исповедника, раздатчика милостыни, капеллу, мэтров прошений, Денежную палату и Канцелярию[285]. Из этих шести служб публичные функции осуществляли Палата прошений Дома, Денежная палата и Канцелярия. Причем именно канцлер встал во главе всей «гражданской администрации» как ответственное лицо за законодательную сферу власти короля Франции. С этим связано и кардинальное изменение в статусе службы: во второй половине XIII в. она отделяется от капеллы, а с 1299 г. канцлером становится мирянин Пьер Флот. Хранитель королевской печати канцлер обязан был обладать юридическими познаниями и опытом в правотворчестве и призван был хранить «права и интересы короля» во всех областях, что отразило процесс усиления публично-правовых принципов королевской власти. Канцлер представлял персону монарха, служил «его устами», наместником во всех государственных органах. Он председательствовал на Королевском совете в отсутствие монарха, выступал от его имени на созываемых сословно-представительных собраниях, являлся главой всех выделившихся из Королевской курии ведомств[286].

Но здесь был заложен источник конфликтов канцлера с верховными палатами. Его генетическая связь с персоной короля предопределила двойственность положения канцлера — как главы гражданской администрации и одновременно как доверенного исполнителя личной воли суверена. Очевидно, что большим корпорациям было легче противостоять этой воле, чем одному человеку, напрямую зависящему от благоволения монарха. Поэтому эволюция должности канцлера является наиболее амбивалентной: его публичные функции неуклонно расширяются, однако он скорее «представляет персону монарха», чем его власть. Не случайно в период ослабления личного участия короля Карла VI в управлении, а затем в период королевской схизмы положение канцлера оказалось наиболее уязвимым[287].

Те же двойственность статуса и усложнение функций прослеживаются в подчиненной канцлеру королевской Канцелярии. Внутри нее со второй половины XIII в. намечается профессиональная специализация, связанная с функцией написания актов и скрепления их печатью; а статус автономного ведомства был ею получен при Карле V Мудром указом от 7 декабря 1361 г.[288] Служба составителей актов, королевских нотариусов, подразделяется на тех, кто служит непосредственно монарху в подчинении канцлера и в структуре Дома, и на тех, кто служит в ведомствах, отделившихся от Курии, в Парламенте, Палате счетов и т. д.[289] В свою очередь, служба печати, а с ней и Канцелярия, также постепенно подразделяются: канцлер владеет большой королевской печатью, которой скрепляет королевские акты публичного характера (lettres patentes); личные письма короля (lettres closes), находящегося в разъездах, скрепляются секретной печатью (sceu de secret), в связи с чем возникает особая Канцелярия секретной печати; наконец, появляется еще печатка короля из красного воска со львом (signet du Roi/de lion), датируемая 1337 г.[290] Столь сложная структура отражает двойственность Канцелярии (с начала XV в. — Большой канцелярии): она входит в структуры одновременно Дома и Дворца, обладая автономией и публичными прерогативами.

Взаимосвязь Дома и Дворца проявилась в оформлении и эволюции службы «мэтров прошений». Это были специалисты-правоведы, появившиеся в свите короля Людовика IX Святого и помогавшие ему в отправлении правосудия[291]. Именуемые «свитскими короля», они должны были принимать обращения к монарху, жалобы и прошения, а в связи с их увеличивающимся потоком — «фильтровать», самостоятельно решая часть из них (отсюда их именование: «судьи у ворот», т. е. у входа в королевские резиденции), а королю оставляя лишь наиболее важные дела[292]. Поскольку в Парламенте в 1278 г. возникает Палата прошений Дворца, конкуренция двух ведомств оказалась неизбежна. Попытка поставить Парламент под контроль мэтров прошений Дома (указ от 1344 г. о праве апеллировать к ним на приговор верховного суда) была быстро «отбита». В 1346 г. раздел компетенции двух палат привел к ограничению их полномочий удержанным правосудием, а затем к включению в парламентскую корпорацию, иерархически подчинив Парламенту[293]. В период королевской схизмы в Париже обе Палаты прошений были заменены комиссией из членов Парламента и Налоговой палаты, а в Пуатье обе палаты были слиты в одну[294].

Процесс оформления финансовых органов короны напрямую связан с изменением статей доходов и расходов казны. Будучи изначально в ведении королевского казначея (chambrier), она со времени Филиппа II Августа находилась в неприступном замке Тампль и под контролем опытных и надежных финансистов — тамплиеров. Однако в правление Филиппа IV Красивого и при активном содействии Ангеррана де Мариньи в 1295 г. казна была перевезена сначала в Лувр, а затем в королевский Дворец в Ситэ. В связи с этим служители-клерки разделились на тех, кто контролирует счета (в Палате счетов), и на тех, кто хранит королевскую казну (в Денежной палате). Денежная палата (Chambre aux deniers) входила в состав служб Дома короля и была вполне оформлена к 1250 г. Однако постепенно она уступает позиции Казначейству и другим финансовым ведомствам, отвечая только за расходы Дома и Дворца. Это ведомство остается слабо изученным, и даже долгое время ассоциировалось исследователями с Палатой счетов. При всей туманности ее деятельности и малочисленности персонала, при подчиненности Казначейству и Палате счетов, важно, что сами деньги корона не пожелала передать в ведение выделившихся ведомств[295].

Путь ведомства казны к институциональному оформлению датируется 1295 г. — перенесением казны из Тампля в Лувр. Вначале ведомство состоит из двух казначеев, а их компетенция достаточно скромна: они только хранят казну и следят за выдачей денег из кассы, но не имеют права вмешиваться в структуру расходов. По ордонансу 1318–1319 гг. ведомство казны подчиняется теперь не королю, а «суверену, стоящему над казначеями». Кроме того, впервые оговаривается его самостоятельность по отношению к Совету и Палате счетов. Для улучшения сбора ординарных доходов казначеи должны были осуществлять контроль с помощью регулярных инспекций. Позднее внутри Казначейства происходит новое усложнение функций (указ от 1379 г.): наряду с инспекторами в Париже появляется «оседлый» казначей, решающий возникающие споры[296].

Теперь от казначеев требовались знания в сфере не только финансов, но и права, поскольку постоянно возникали правовые конфликты, требующие судебного разбирательства. Вскоре в правление «мармузетов» произошло разделение управленческих и судебных функций Казначейства, и для исполнения последних появились казначеи «по делам суда». В итоге по ордонансу от 11 апреля 1390 г. появляется отдельная Палата казны (Chambre du Trésor) с судебными полномочиями по ординарным (домениальным) спорам, заседающая во Дворце в Ситэ. Неизбежен был ее конфликт с Палатой счетов, претендовавшей на монопольное право в сфере защиты домена. На время «казначеев суда» даже упразднили, передав их полномочия Парламенту и Палате счетов, но вновь восстановили 4 июля 1404 г.[297] В дальнейшем Палата казны несколько раз упразднялась, после схизмы была воссоздана в Париже только в 1438 г., и лишь в 1443–1445 г. за ней было закреплено право решать споры, связанные с доменом. Однако 6 июля 1462 г. Палата вновь подверглась упразднению, а функции «великого хранителя домена» закреплены за первым президентом Палаты счетов. В дальнейшем все судебные споры по делам домена перешли в ведение Палаты счетов и Парламента, которым разрешалось привлекать для их разрешения теперешних четырех казначеев, за которыми сохранилась функция управления королевской казной[298].

Неустойчивость статуса ведомства казны была обусловлена самой структурой доходов короля, в которой ординарные поступления составляли всего 2%, а все более существенное место стали занимать так называемые экстраординарные поступления от различных налогов — косвенных сборов, всевозможных податей, эд, габели и др. Об этом красноречивее всего свидетельствует рост влияния налоговых ведомств.

Истоком их явилась инициатива собрания Штатов в декабре 1355 г., отразившая растущее недовольство общества, усиленное военными поражениями Франции в Столетней войне. В обширном ордонансе о реформе в управлении от 28 декабря 1355 г. сбор и расходование денег от налогов изымались из ведения казначеев и передавались особым служителям, призванным контролировать эти вопросы и решать возникающие споры. Ими являлись «генералы-суперинтенданты», избранные поровну от каждой из трех палат — по три человека от каждого «сословия». С 1360 г. генералы финансов перешли под власть короля[299]. Судебные споры решались ими вначале на местах, но постепенно все чаще переносились в Париж; с 1370 г. — во Дворец в Ситэ.

Об объеме их власти свидетельствует то, что в их подчинении оказалось большое число служителей на местах: в образовавшихся в 1355 г. четырех (как позднее у казначеев) генеральствах — выборные от Штатов для раскладки налогов элю, а также сборщики, секретари, контролеры, комиссары, сержанты и др. Компетенция генералов финансов все время менялась в прямой зависимости от хода войны и связанной с ней потребностью в сборе налогов[300]. Мощным стимулом усиления этого ведомства послужил гигантский выкуп, который необходимо было заплатить за плененного короля Иоанна II Доброго.

Рост компетенции потребовал реорганизации: разделения на управленческие и судебные функции, которое и осуществили «мармузеты». По ордонансу от 28 февраля 1389 г. наряду с «просто» генералами финансов появились «генералы финансов по делам суда», чьи решения объявлялись принятыми «словно бы нашей [короля] собственной персоной». Ордонанс от 11 апреля 1390 г. окончательно утвердил новое ведомство — Налоговую палату (Chambre des aides), осуществляющую контроль над эстраординарными доходами и расходами[301].

Как и все верховные ведомства, эта палата пережила трудные времена в период королевской схизмы: в Париже герцог Бургундский объявил давно обещанную им отмену налогов и упразднил Палату; в Пуатье она появилась только в 1425 г. и проработала до 1436 г. Вслед за этим Налоговая палата начинает дублироваться в провинциях королевства: 21 июля 1441 г. она создается в Лангедоке. Взойдя на престол, Людовик XI вновь упразднил этот орган, передав ее судебные функции в Палату прошений Дома, и восстановил только два года спустя; при этом она перешла под контроль Парламента[302].

Весьма непростой путь к статусу автономного органа прошла и Монетная палата. Как у всякого сеньора, чеканящего свою монету, в структуре королевских служб Дома имелись те, кто контролировал чеканку монеты. С XIII в. их называли «генералы-мэтры монет» (впервые упоминаются в 1216 г.). Правда, в их компетенцию не входило решение возникающих споров вокруг монетных операций; это оставалось в ведении Королевской курии, а затем Палаты счетов. Однако судебные споры такого рода требовали специальных знаний, и в 1348 г. была создана отдельная Монетная палата из генералов-мэтров монет с широкими административными и судебными полномочиями, но ограниченными исключительно сферой монеты (принятие присяги чиновников монет, проверка их счетов, выработка указов о чеканке монеты)[303]. Монетная палата с 1348 г. располагалась в здании Дворца в Ситэ непосредственно над помещением Палаты счетов, а ее судебный статус не был суверенным, поскольку на ее приговоры можно было апеллировать в Парламент вплоть до 1552 г. На генералов-мэтров монет периодически возлагались также функции контроля за монетным рынком в бальяжах и сенешальствах: они направлялись по областям с полномочиями от короля смещать провинившихся монетчиков и их помощников[304]. Эти меры были особенно важны при постоянной смене курса монет и борьбе с вывозом металла за пределы королевства. Для повышения статуса инспекторов вводились даже особые должности генералов-реформаторов по делам монеты и визитатора монет всего королевства или отдельной области, которыми обычно становились те же чиновники Монетной палаты[305]. В 1375–1376 гг. было решено осуществить инспекцию всего королевства на предмет хождения королевской монеты, и тогда ее поручили осуществить бальи и сенешалям[306]. После королевской схизмы 1418–1436 гг. (тогда два генерала остались в Париже, остальные переехали в Бурж под власть дофина Карла) аналогичные Парижу Монетные палаты появляются в провинциях, первой из которых стала палата в Лангедоке[307].

В процесс институционального оформления включилась и служба хранителей вод и лесов в королевском домене. Она относилась к традиционным домениальным службам, однако в ее природе также имелась двойственность. Как известно, большинство королей из династии Капетингов принадлежали к заядлым охотникам, а посему были крайне заинтересованы в хорошем состоянии своих домениальных лесов. В то же время, королевские леса служили источником доходов казны: от продажи древесины для обогрева и строительства, от предоставления прав на выпас свиней, быков, овец, права собирать желуди и т. д. Вначале при Филиппе Августе контроль за состоянием вод и лесов осуществляли бальи и сенешали, затем при Филиппе Красивом появились «ревизоры вод и лесов», наконец возникли постоянные должности мэтров вод и лесов с широкими управленческими и судебными полномочиями[308]. В силу этого они имели двойное подчинение. В состав Дома короля входил главный егермейстер (maître de la Vennérie), a подчиненные ему служители, именовавшиеся «мэтрами вод и лесов» и назначаемые Королевским советом, отправляли суд Мраморного стола с конца XIII в. и подчинялись Палате счетов.

Наконец, в правление Карла V Мудрого инстанция получила законодательное оформление: в большом ордонансе о службах Дома от 27 января 1360 г. мэтры вод и лесов фигурируют уже как автономные чиновники; затем указ от 22 августа 1375 г. и регламент от сентября 1376 г., составленный мэтрами Палаты счетов, уточнили структуру и компетенцию ведомства вод и лесов[309]. Королевский домен был разделен на несколько округов, закрепленных за каждым из мэтров, которые должны были постоянно их инспектировать[310]. В подчинении мэтров вод и лесов находилась целая армия служителей: сержанты, садовники, хранители, лесники и их наместники. Судебные прерогативы органа заключались в суде первой инстанции и в разборе апелляций на решения местных судов. К началу XV в. сохранилось двойное подчинение мэтров вод и лесов Палате счетов и коронному чину — «суверену, мэтру и генералу реформатору», соединявшее Дом короля и Дворец[311].

Завершающим штрихом к картине складывающихся ведомств и служб короны Франции служит институт ревизоров — следователей (enquêteurs) и реформаторов (reformateurs). Истоки службы ревизоров одни исследователи находят в missi dominici эпохи Каролингов, а другие — в «каноническом визите» и в созданной папой Григорием IX в 1233 г. инквизиционной процедуре[312]. Новые принципы службы, что знаменательно, были выработаны на основе проведенной с января 1247 г. в течение полутора лет ревизии деятельности всех служителей короны Франции. С этого времени во французском политическом лексиконе надолго закрепляется слово «преобразование» (reformatio) в качестве легитимации административных нововведений, а ревизии сделались надежным инструментом государственного строительства[313].

Идея реформирования, означавшего возвращение к норме, очищение от грехов и злоупотреблений, воплотилась в регулярные инспекции-ревизии королевской администрации. Для их осуществления требовались особые служители: так следователи эпохи Людовика IX Святого превратились в реформаторов, а с 1320 г. — в генеральных реформаторов королевства[314]. Высокий статус этих должностных лиц определялся объемом власти, которой наделял их король, решать дела в судебной, финансовой и военной сферах. Они могли также смещать, заменять и наказывать по своему усмотрению провинившихся чиновников.

Комиссары-реформаторы превратились с правления Филиппа Красивого в «глаза и уши» королей. Вначале они ездили в комиссию по двое, обычно мирянин и клирик, чтобы контролировать друг друга и чтобы никто из виновных не избежал королевского возмездия, ссылаясь на ненадлежащий статус судей. Комиссии эти были, однако, не слишком оперативными: ревизоры имели возможность годами жить в «ревизуемой» провинции; к тому же, их решения могли быть столь же произвольными, что и у проверяемых королевских чиновников, с той разницей, что на них уже нельзя было апеллировать. Их излишнее рвение в наказании злоупотреблений подчас граничило с превышением полномочий.

Специфика этой службы, которой будет суждена в будущем «долгая счастливая жизнь»[315], заключалась в контрасте между широкими полномочиями и их временным статусом. Ревизоров-реформаторов произвольно выбирал сам король, давая комиссию тому, кого считал наиболее подходящим и кому лично доверял. Среди комиссаров фигурируют служители Дома короля, члены Королевского совета, Парламента и Палаты счетов, казначеи, генералы налогов и др. Усилия комиссаров-реформаторов были направлены в целом, на повышение качества работы королевской администрации, на устранение злоупотреблений и ошибок, на обуздание излишнего рвения чиновников, на улучшение образа власти как защитницы общего блага подданных.

Подводя итоги анализа институционального оформления ведомств и служб короны Франции, следует подчеркнуть следующее. Прежде всего, аппарат управления складывался путем выделения каждой из функций власти в отдельное ведомство и его институциональное оформление. Таким образом, увеличение прерогатив монарха и усложнение функций управления запускают неостановимый механизм процесса бюрократизации. При этом появление все новых ведомств, по сути, создает и закрепляет за короной функции, которых прежде у нее не имелось или они были завуалированы. Таким образом, логика оформления исполнительного аппарата и интересы самих чиновников расширяли королевские прерогативы. А это усиливало власть короля, опиравшегося на все более разветвленную структуру ведомств и служб.

Как следствие, появление исполнительного аппарата, удлиняя «цепочку власти», укрепляло положение короля как арбитра, стоящего над властными структурами. Однако в результате дробления и дифференциации функций управления монарх, оставаясь главой Дома и Дворца, все дальше отдалялся от самих этих функций, что усиливало его зависимость от своего исполнительного аппарата, только союз с которым отныне гарантировал ему, как и всему королевству, «мир, справедливость и порядок»[316]. Наконец, появление специализированных ведомств впервые обозначило вектор развития — будущее вычленение ветвей власти (законодательной, судебной и исполнительной) как путь к современному государству.

Складывание номенклатуры и численности должностей

Увеличение состава королевских должностных лиц является важнейшей частью процесса становления исполнительного аппарата, наглядно демонстрируя «наращивание мускулов» органов королевской власти.

Численность королевских служителей на первом этапе, с середины XIII в. до середины XIV в., стремительно растет. Однако в середине XIV в. рост резко обрывается, а количество чиновников «замораживается». Причины коренились в демографическом кризисе, вызванном «Черной смертью», но еще определеннее в тяготах Столетней войны, когда нагрузка на казну, из которой оплачивались чиновники, резко возросла и сместилась в сторону военных расходов. Вплоть до окончания Столетней войны и начала экономического подъема при Людовике XI величина штата королевского аппарата будет постоянно ограничиваться королевскими указами.

Стандартные параметры состава верховных ведомств короны Франции середины XIV — середины XV в., фигурирующие в историографии, сводятся к двумстам должностным лицам[317]. Обычно эти параметры приводятся исследователями в качестве показателя несоответствия между зачаточным и весьма малочисленным аппаратом власти короля Франции в XIV–XV вв. и упорными жалобами подданных на «засилье чиновников» и их непомерную численность.

Вопрос о численности должностей, отраженной в королевском законодательстве, имеет ряд особенностей. Прежде всего, королевскими указами регулировались только те службы, которые оплачивались из королевской казны. Во-вторых, рамки штата ведомств и служб, за редким исключением, появляются только в тех указах, которые предписывают их сокращение, так что реальное число служителей всегда превосходит фигурирующие в указах цифры. «Хартии» ведомств, фиксирующие их оформление, не всегда содержат данные о штате, а реальная численность выявляется по количеству присягнувших данному указу должностных лиц в момент его издания. Наконец, частые повторения одинаковых численных параметров отдельных служб свидетельствуют не столько об их нарушениях, сколько о закреплении некой «освященной временем традиции» как важного показателя стабилизации штата ведомств.

Начать уместнее с самого многочисленного по составу учреждения — с Парламента, на примере которого нагляднее всего проступают механизмы формирования численности верховных ведомств короны Франции. Первое, что обращает на себя внимание, весьма красноречиво: численность Парламента в сто человек четко названа была в королевских указах достаточно поздно — лишь в ордонансе Людовика XI от 16 сентября 1461 г.[318] Однако она не только стала общим местом в общественной полемике задолго до этой даты, но и явилась фундаментом самоидентификации парламентариев, в том числе в их апелляции к образу римского Сената[319].

Тут мы сталкиваемся с двумя фундаментальными принципами формирования штатов верховных ведомств. Первый состоит в символическом значении, заключенном для средневекового человека в цифрах. Скажем, численность пэров Франции (12), никак не связанная с реальным количеством носителей этого ранга в XIV–XV вв., явно апеллировала к библейской традиции 12 апостолов, к легендам о Карле Великом или рыцарях Круглого стола[320]. Цельные, символические и ассоциативные числа несли важную смысловую нагрузку. В этом контексте состав Парламента в 100 человек призван был обозначить высокий статус верховной судебной палаты. Второй принцип состоял в закреплении post factum реальной численности того или иного ведомства: королевские указы не столько вводили новые должности, сколько легитимировали стихийно сложившееся число служителей.

Парламент достиг этой величины не сразу. Появление внутри Королевской курии специализированного «Совета в Парламенте» не предполагало на первых порах фиксированного штата. Однако вскоре возникла тенденция закрепить в его составе профессионалов и очистить от ставших посторонними лиц. Ордонанс от 6 апреля 1287 г. удалил из Парламента представителей высшего духовенства, ордонанс от 22 апреля 1291 г. — бальи и сенешалей, в 1296 г. — всех тех, «кто не знает законов». Цели власти были заявлены позднее, в ордонансе от 3 декабря 1319 г., исключавшем из его состава всех прелатов: «Король желает иметь в Парламенте людей, которые смогут там постоянно работать, не уезжая и не отвлекаясь на другие дела»[321]. Поначалу изменения состава верховного суда не оговаривали числа тех, кто в нем оставлен. Лишь в правление Филиппа Красивого указом от 1302 г. была зафиксирована численность «Совета в Парламенте»[322]. В нем появляются председатели суда в лице знати: в тексте названы в качестве президентов Парламента конкретные прелаты и бароны: герцог Бургундский, коннетабль Франции, архиепископ Нарбоннский, епископы Парижский и Теруаннский, а также иные «прелаты и графы», которые «смогут и будут присутствовать в Парламенте»[323].

Хотя участие знати в заседаниях Парламента повышало статус верховного суда и демонстрировало его генетическую связь с Королевской курией, она не имела решающего голоса при вынесении приговоров и численно уступала советникам-юристам. Поэтому вскоре присутствие пэров и знати на заседаниях Парламента было вызвано только одним обстоятельством — рассмотрением в верховном суде дел представителей самой знати, требовавшем «суда равных»[324].

С этих первых ордонансов рубежа XIII–XIV вв. и вплоть до указа от 1463 г. больше ни разу в его составе не упоминались представители знати, если только они не являлись членами Королевского совета. Изучение вопроса об участии в работе верховного суда знатных церковных и светских лиц на материале регистров первой трети XV в. показало, что оно не отличалось регулярностью, а реакция членов Парламента на их присутствие не была однозначной. Если эти лица участвовали в обсуждении важных дел, то это приветствовалось или не вызывало раздражения ввиду неравного соотношения числа голосов пришлых и постоянных участников обсуждения; диаметрально противоположной выглядела реакция на попытки давления на Парламент с позиции силы и статуса[325]. Так сеньориальный элемент неуклонно вытеснялся из состава Парламента по мере его профессионализации и оформления корпоративной организации верховного суда Франции[326].

А теперь обратимся собственно к штату данного учреждения. Хотя по ордонансу от 1278 г. можно предположить, что внутри него уже наметились три подразделения: Верховная палата (собственно Парламент, выносящий приговоры), Следственная палата (готовит материалы к судебным слушаниям) и Палата прошений, — в первом указе о составе и численности Парламента от 1302 г. служители не были закреплены за ними. Вернее, право распределять служителей по первым двум палатам целиком находилось в ведении президентов, упомянутых баронов и прелатов: они сами должны решать, кто будет помогать им в Совете (Верховная палата), а кто поедет с расследованиями. Но выбирать они должны из определенного указом круга лиц. И тут мы сталкиваемся с еще одной важной особенностью формирования штата ведомств и служб. На первом этапе существует не определенное число должностей, на которые назначаются их исполнители, а перечислены имена тех, кто включен в состав Парламента. Причем перечисление строится по «социальному» принципу: сначала названы «рыцари и миряне» (19 имен), затем лица духовного звания (16 имен)[327]. Лишь Палата прошений имеет фиксированный штат служителей: четверо мэтров (двое клириков и двое мирян) и два нотария-секретаря[328]. Таким образом, численность Парламента по ордонансу 1302 г. складывалась из, по меньшей мере, двоих президентов (прелата и барона), 35 советников двух палат, четырех мэтров прошений и нескольких секретарей (больше двух) — всего примерно около 50 человек.

В дальнейшем происходит постепенный рост численности верховного суда и, главное, фиксируется номенклатура должностей. По ордонансу от 3 декабря 1319 г. помимо одного-двух баронов в качестве президентов, наряду с канцлером Франции и аббатом Сен-Дени, в состав Парламента входят 20 членов Верховной палаты (8 клириков и 12 мирян), 40 членов Следственной палаты, которая делится на 16 судей (jugeurs) (по восемь клириков и мирян) и 24 докладчика (rapporteurs), а также все те же четыре мэтра прошений — всего 68 человек, не считая секретарей и других вспомогательных служб[329].

Структура и количественный состав Парламента получили закрепление в ордонансе от 11 марта 1345 г., ставшем его «хартией»: в нем была определена номенклатура должностей всех палат[330]. Итак, отныне и надолго Парламент состоит из троих президентов, 30 членов Верховной палаты (по 15 клириков и мирян), 40 членов Следственной палаты (24 клирика и 16 мирян), не делящихся больше на судей и докладчиков, и восьмерых членов Палаты прошений (пятерых клириков и троих мирян). Расходы казны на содержание Парламента накануне издания указа свидетельствуют, что там работало больше людей, и, таким образом, указ 1345 г., фиксируя штат, его сокращал[331]. Впервые главой Парламента становится профессионал суда, что знаменует разрыв с сеньориальной курией[332]. Здесь же впервые упоминаются судебные приставы (привратники), число которых не определено, но ясно, что их уже достаточно много, отчего потребовалось установить очередность их службы: по шесть человек в каждые два месяца года[333]. В сумме число служителей Парламента теперь составляло (без приставов и секретарей) 81 человек, а с учетом членов Палаты прошений Дома (пять-восемь человек) и, хоть и несколько мифологических, 12 пэров Франции, парламентарии получили столь символически значимое и отныне бережно лелеемое ими число в сто человек[334]. Данная численность Парламента являлась с тех пор контрольной, на которую следовало ориентироваться при новых назначениях и при составлении общих регламентов о королевских службах[335]. В них вновь и вновь подтверждалась некогда установленная численность ведомства, поскольку легитимным считался только освященный традицией штат.

Однако в работе Парламента важную функцию исполняли и коронные чины, которые не упоминались в ордонансе 1345 г.: генеральный прокурор и адвокаты короля[336]. Не менее значимы были и секретари Парламента: они вели протоколы и отвечали за сохранность архивов. Но их положение оставалось двойственным: формально они входили в состав Канцелярии, хотя с конца XIII в. и закреплялись за Парламентом; а с середины XIV в. фактически стали частью парламентской корпорации, хотя не входили в номенклатуру его должностей[337]. Секретарей в Парламенте насчитывалось трое: по гражданским делам, по уголовным и по представлениям; 3 декабря 1433 г. с целью уменьшить нагрузку на казну служба секретаря по представлениям была соединена с постом гражданского секретаря[338].

Количество мэтров Палаты прошений Дворца постоянно менялось. По ордонансу от декабря 1320 г. она состояла всего из двоих мэтров (клирика и мирянина), по ордонансу от 8 апреля 1342 г. уже из шестерых (по трое клириков и мирян)[339]. Но в тот же год, 3 июля 1342 г., издается указ, из которого становится ясно, что реальное число служащих в ней превышает королевские предписания, поскольку он упоминает нотариусов-клерков, числящихся за Канцелярией[340]. По ордонансу от 11 марта 1345 г. мэтров насчитывалось восемь, но бывало и шесть[341]. В регламенте от 16 января 1386 г. их вновь восемь (по четыре клирика и мирянина); новое сокращение от 5 февраля 1389 г. оставило шесть мэтров прошений (теперь два клирика и четыре мирянина), 7 января 1401 г. снова общее сокращение — но их теперь восемь человек[342]. С этого момента численность Палаты прошений как части Парламента надолго фиксируется[343].

Становление номенклатуры и численного состава Палаты счетов строилось аналогично с Парламентом, хотя имело и ряд специфических особенностей. Первый же королевский ордонанс, провозгласивший оформление «Совета в счетах» (февраль 1320 г.), зафиксировал состав Палаты, одновременно сокращая ее, что несколько отличается от ситуации с Парламентом[344]. Согласно этому ордонансу, в нее поименно назначаются два главы ведомства — прелат (епископ Нуайона) и барон (сеньор де Сюлли), и четыре мэтра-клирика, двое из которых будут постоянно находиться в Палате и выслушивать отчеты, а двое — этажом ниже, их проверять: один — все счета до правления Людовика X, а другой — после этого времени. Кроме того, в Палате выслушивают отчеты двое клерков-аудиторов, а еще один ведет «журнал» (регистр); к ним придаются восемь клер-ков-писцов, поровну на счета до Людовика X и после; наконец, еще 11 клерков (из них три мирянина) будут работать на дому, проверяя поступающие счета. Всего, таким образом, Палата счетов учреждена в составе 28 человек[345]. Обратим внимание, что здесь, как и в Парламенте, на первом этапе ведомство возглавляют знатные лица из окружения короля, а не служители-профессионалы, что говорит от нерасчлененности еще служб Дома и Дворца[346].

Следующий ордонанс, регулирующий численность учреждения, был издан 14 декабря 1346 г. и констатировал увеличение числа служителей ведомства. Он установил теперь семь мэтров вместо четырех, причем лишь трое из них клирики (раньше были все четыре) и четыре мирянина. Количество клерков-аудиторов также возросло: 12 вместо 11. Кроме того, еще один клерк Палаты счетов направлен в Казначейство, осуществляя связь двух финансовых институтов[347]. Ордонанс о составе Палаты счетов был издан в августе 1350 г.: численность определяется вновь не путем утверждения штата должностей, а перечислением имен конкретных людей, которых назначает король. Здесь снова видно некоторое увеличение числа служителей: количество советников-мэтров достигает восьми человек (поровну клириков и мирян), а количество клерков-аудиторов — 15[348].

В дальнейшем увеличение штата будет сопровождаться регулярными сокращениями реально работающих людей. В общем регламенте от 7 января 1360 г. Палата счетов состоит из девяти советников-мэтров (пятеро клириков и четыре мирянина), и рекомендуется в дальнейшем свести их к восьми (поровну клириков и мирян), не замещая вакансию, число аудиторов сокращается до 12 человек[349]. Следующее сокращение указом от 13 июля 1381 г. фиксирует новое увеличение штата. Количество мэтров-советников достигает 10 человек (четыре клирика и шесть мирян, т. е. духовные лица впервые уходят на второй план); кроме того, еще один советник, Жан Патурель, назначается в качестве судьи в этой Палате, как и четыре советника, которые «могут приходить, когда захотят», поскольку они, видимо, получили право на пожизненное жалованье. Таким образом, мэтров становится реально 15 человек. Есть и новшество: впервые после 1320 г. появляется единый глава Палаты счетов, и это духовное лицо из окружения короля — епископ Теруанна[350].

Численности в 24 человека, прочно утвердившейся в историографии, Палата счетов достигает лишь в ордонансе от 8 июля 1382 г., изданном с целью очередного сокращения штата ведомства. Итак, во главе указанного органа президент — вновь епископ Теруанна, в качестве советника-судьи все тот же Жан Патурель; остальных мэтров-советников восемь (поровну клириков и мирян); аудиторов («клерков низa»/d'embas) — 12, а также два нотариуса-секретаря — всего 24 человека, перечисленные поименно[351].

С этих пор номенклатура ординарных (штатных) должностей Палаты счетов не меняется, а увеличение состава происходит за счет внештатных («экстраординарных») чиновников, а также путем совмещения постов[352]. В указателе Ленена со второй половины XIV до середины XV в. в Палате счетов я нашла 15 назначений экстраординарных чиновников[353]. Так, в очередном указе об общем сокращении королевских служителей от 9 февраля 1388 г. состав учреждения подтвержден в количестве 24 человек: тот же один президент (теперь это епископ Парижа), один советник-судья (тот же Жан Патурель), восемь советников-мэтров (по четыре клирика и мирянина), то же число аудиторов и те же два нотариуса; к которым добавлены три экстраординарных служителя[354]. В указе об общем сокращении королевских служб от 7 января 1408 г. в Палату счетов включаются три мэтра-советника, имеющих здесь службу по особой королевской привилегии, причем она дается как им лично, так и их возможным «преемникам» (substituez), т. е. службы экстраординарных советников как бы включены уже в «штат»[355]. Сначала в 1395 г., затем в указе от 14 июля 1410 г. были добавлены еще две временные внештатные должности, созданные для проверки накопившихся за несколько лет отчетов-счетов[356].

Вот и другой путь. В указе от 1 марта 1389 г. происходит одно штатное изменение, которое касалось Жерара де Монтегю, королевского нотариуса и секретаря: будучи хранителем королевских хартий и привилегий в Сокровищнице хартий, он теперь на законных основаниях совмещает этот пост с должностью секретаря в Палате счетов. Позднее казначей и хранитель хартий Жан Шантеприм также останется в Палате счетов, совмещая две службы[357].

Наконец, последнее: по указу от 7 января 1408 г. появляется второй президент Палаты счетов, причем из числа служителей Дома короля. Им назначается главный хранитель королевских винных погребов (grand boutiller de France), «кто по праву своей службы должен находиться здесь»[358].

На этом стоит задержаться. Служба главного хранителя винных погребов являлась одной из самых старых служб королевского Дома, которая постепенно получила и публичные функции, прежде всего контроль за сбором налога с продажи вина. Именно в силу этого он имел интерес в контроле над домениальными счетами, осуществляемом Палатой счетов.

В итоге, пройдя через королевскую схизму 1418–1436 гг., к концу исследуемого периода численность Палаты счетов почти не изменилась[359]. По указу от 7 сентября 1461 г. при восшествии на трон Людовика ХI в Палате счетов принесли клятву 26 человек: один президент (рыцарь Симон Шарль), семеро мэтров-советников (трое ординарных и четыре экстраординарных) мирян, а также двое корректоров, введенных «временно» еще в 1410 г., 11 ординарных и четверо экстраординарных клерков, двое нотариусов-секрета-рей, королевский прокурор и пристав[360].

В целом, в отличие от Парламента с его институтом пожизненного жалованья, в Палате счетов рост численности чиновников происходил больше через внештатные должности. Но имелось и сходство: во главе последней на всем протяжении исследуемого периода стоял кто-то из ближайшего окружения короля, чаще всего из духовной знати (епископы Теруанна, Парижа, Байё и т. д.). Как и в случае с Парламентом и его 12 пэрами, сеньориальный элемент возвращается в Палату в виде главного хранителя королевских погребов, восстанавливая связь между службами Дома и Дворца[361].

Эта связь обнаруживается и в составе Казначейства. Будучи генетически связанным со службами Дома короля, оно осуществляло выплаты денег по распоряжению короля[362] и обязано было следить за правильностью поступлений сумм в королевскую казну. В силу функции охраны домена Казначейство сталкивалось с компетенцией Палаты счетов. Это сказалось на численности и штате ведомства.

Изначальная численность ведомства казны при перенесении в 1295 г. королевских сундуков из Тампля в Лувр была весьма скромной: всего двое клерков[363]. Казалось бы, после передачи в их ведение контроля над управлением королевским доменом, особенно по мере его расширения, численность ведомства должна была существенно возрасти. Но этого не произошло: на фоне роста штата служителей Палаты счетов число чиновников Казначейства оставалось по-прежнему небольшим. По ордонансу от 27 января 1360 г. в данном ведомстве числилось пять человек: трое казначеев «Франции и Нормандии» и двое «казначеев войны», т. е. отвечавших за контроль по выплатам на военные нужды[364] и являвшихся, по сути, экстраординарными чиновниками, завися от перипетий Столетней войны. Не случайно в регламенте о реформе служб Дома короля от февраля 1379 г. ведомство казны включает все тех же троих казначеев. Теперь между ними произошло разделение функций: один казначей обязан находиться в помещении ведомства, в Бюро казны во Дворце в Ситэ, а двое других — разъезжать с инспекциями по домену; и при этом определенные области не закреплялись за ними, а все время менялись. В этом регламенте появляется новшество: над тремя казначеями теперь стоят четыре советника, назначаемые королем из состава Королевского совета, и без их санкции отныне казначеи не могли произвести ни одной выплаты[365]. Таким образом, Казначейство по мере институционального оформления вновь подчинялось сеньориальным структурам Дома короля.

В указе от 13 июля 1381 г. число казначеев возросло до четырех, и впервые упоминаются вспомогательные службы клерков[366]. Штатные обязанности служителей Казначейства зафиксированы в указе от 9 февраля 1388 г.: один казначей пребывает в Бюро, а трое других инспектируют домен, двое «в области Франции» и один в Лангедоке. Клерки не упоминаются, зато есть кассир (названный argentier)[367]. Регламент «мармузетов» от 11 марта 1389 г. возвращал прежнюю структуру: трое казначеев, один в Бюро, двое в инспекциях, не деля домен между собой на зоны ответственности[368]. Казначей, постоянно находящийся в Бюро ведомства в Париже, обладал судебными функциями, о чем свидетельствует наименование должности — «казначей по делам суда» (trésorier sur la Justice). Это вызывало конфликт компетенций Казначейства и Палаты счетов и регулярные упразднения этой должности. Сначала в указе от 4 июля 1404 г., а затем от 7 января 1408 г. ведомство казны было сведено к двум казначеям, «сведущим в делах суда и финансов», а пост «казначея по делам суда» упразднен. Так ведомство казны переходит под власть Палаты счетов, которая не только призвана разрешать все возникающие споры, но и буквально контролировать работу казначеев, ежемесячно проверяя состояние казны, доходы и расходы[369].

Конфликт компетенций двух инстанций стал, видимо, решающим фактором, поставившим пределы росту численности Казначейства: до конца исследуемого периода она, по сути, не изменится: двое казначеев, меняла и клерк-контролер. Скромный штат и ограниченная компетенция провоцировали периодические упразднения учреждения, а регулярные восстановления не смогли придать ему веса. Лишь в конце исследуемого периода Казначейство едва достигло первоначальной численности: реформа при Карле VII разделила домен на четыре округа, во главе которых стояли теперь казначеи, а указ Людовика XI от 4 августа 1463 г. апеллирует к незапамятной традиции существования четырех казначеев[370]. Таким образом, Казначейство так и не вышло за рамки, изначально очерченные ей внутри Королевской курии, не получив широких публично-правовых, в особенности судебных, полномочий.

В значительной степени аналогичной оказалась и эволюция другого ведомства, связанного со сферой финансов — Монетной палаты. К середине XIII в. в ней состояли четверо служителей, именовавшихся генералами-мэтрами монет. Поскольку чеканка монеты относилась к сфере сеньориальных прав короля, достаточно рано переданных в ведение Палаты счетов, то и возникающие в этой сфере споры и судебные иски также были отнесены к компетенции этой палаты, куда должны были приглашаться мэтры монет для консультаций. Отсутствие публично-правовой компетенции, особенно судебной функции, и стало тем фактором, который лимитировал рост штата монетного ведомства. Разумеется, оно, как и всякая другая королевская инстанция, имело тенденцию обрастать все большим числом служителей, но ему так и не удалось в исследуемый период существенно увеличить свою численность, постоянно возвращаемую королевскими указами к первоначальному числу.

В первом же указе о монетном ведомстве, в котором фигурирует численный состав, речь идет, как обычно, о его сокращении: 18 сентября 1357 г. число генералов-мэтров монет определяется четырьмя (их имена перечислены), а все остальные служители отстраняются[371]. Однако в общем регламенте о численности королевских служб от 27 января 1360 г. новое сокращение фиксирует удвоение штата ведомства. Теперь в Монетной палате должно быть «всего лишь» восемь генералов-мэтров монет (шесть для Лангедойля и два для Лангедока), а кроме них упоминаются службы одного клерка и двоих хранителей «обеих монет», т. е. золотой и серебряной[372]. Но уже через год, в указе от 21 апреля 1361 г., штат меняется: число генералов-мэтров монет сократилось до шести, зато хранителей монет стало четыре (по двое в Париже и Руане)[373]. Стагнация штата приводит к задержкам в работе, и для решения накопившихся дел король в тот же год назначил двоих генералов-реформаторов монет с широкими полномочиями в столице и по всему королевству[374]. А в самом ведомстве одновременно производится сокращение и структурная реорганизация. По указу от 27 сентября 1361 г. штат генералов-мэтров монет вновь сведен к шести служителям, и за каждым закрепляются определенные участки работы: двое становятся хранителями монет, двое занимаются проверкой счетов и еще двое — проверкой правильности выплат денег из сундуков с золотой и серебряной монетой[375]. С этого времени численность Монетной палаты надолго не изменится, хотя в ней и будут производиться реорганизации. Количество в шесть генералов-мэтров подтвердят несколько указов, причем во всех случаях речь будет идти об их сокращении[376]. Правда, указом от 10 августа 1374 г. создается еще одна должность — контролера всех монетных дворов королевства, но она являлась своего рода комиссией, т. е. временной и ограниченной определенными задачами службой, сродни генералам-реформаторам[377]. Количество генералов-мэтров монет при «мармузетах» по общему регламенту о службах домена от 1 марта 1389 г. вновь увеличивается до восьми (те же шестеро для Лангедойля и двое для Лангедока)[378]. Однако после падения «мармузетов» состав Монетной палаты был возвращен аж к своему изначальному числу — к четырем генералам монет, «как издавна и было»[379]. Правда, из текста ордонанса от 7 января 1408 г. явствует, что генералов монет снова шестеро, и решено по мере освобождения должностей их не замещать и таким способом восстановить «освященное традицией» число служителей ведомства[380]. Два ордонанса (20 июля и 24 сентября 1414 г.) учреждают сначала троих, а затем еще четверых (всего семерых) комиссаров для «управления монетой», наделенных властью над генералами-мэтрами монет[381].

В период королевской схизмы монетное ведомство сократилось, но ненамного: указом дофина Карла от 23 декабря 1419 г. к двоим уже имеющимся в Бурже генералам-мэтрам монет назначается еще один служитель[382]. В Париже остались тоже двое генералов-мэтров монет. В Монетной палате помимо них имелся и целый ряд вспомогательных должностей: хранители монет (gardes) и их помощники (contre-gardes), чеканщики и эксперты (essayeurs) монет, но их численность не регулировалась королевскими указами, поскольку они являлись откупными.

Охрана вод и лесов в королевском домене повторила судьбу финансовых служб, чья значимость в структуре власти короля Франции неуклонно возрастала. Первый же указ о численном составе ведомства вод и лесов, как обычно, имел целью его уменьшение до 10 человек[383]. Однако в общем регламенте о сокращении королевских служб от 27 января 1360 г. мэтров вод и лесов становится пять (четверо для Лангедойля и один для Лангедока), в регламенте ведомства от 22 августа 1375 г. их уже шесть, поскольку в него включен главный егермейстер (maistre de la Vennerie) как глава; тех же пяти мэтров перечисляет поименно специальный регламент от сентября 1376 г., который стал «хартией ведомства»; наконец, по общему регламенту о домене от февраля 1379 г. их вновь шесть человек[384]. Однако, на деле, число служителей растет, о чем свидетельствуют указы от 4 октября 1382 г. о сокращении до пяти человек и от 13 июля 1384 г., где перечислены имена и подтверждена служба 10 человек, причем мэтр Дома короля и Жак Брак, «живущий в Руане», именуются генералами-мэтрами вод и лесов, т. е. главами ведомства[385]. Важным показателем растущей значимости инстанции является дальнейшее повышение статуса ее главы: им становится по указу от 1389 г. кузен короля, сир де Шатильон, наделенный правом контроля над всеми королевскими заповедниками[386]. Таким образом, на определенном этапе, как и в других органах, происходит воссоединение со службами Дома[387]. В ордонансе от 7 января 1401 г. оно состоит из восьми человек, причем во главе его вновь стоит кузен короля — теперь граф де Танкарвиль, именуемый «сувереном, мэтром и генералом-реформатором» ведомства[388]. В кабошьенском ордонансе должность главы, «суверенного мэтра вод и лесов», предполагалось упразднить, а численность ведомства свести к шести мэтрам вод и лесов[389]. Этот ордонанс оказался последним, упоминающим численный состав ведомства в исследуемый период. Как и в Монетной палате, указы не регулируют штат вспомогательных служб при мэтрах вод и лесов: их наместников, секретарей, весовщиков, мерильщиков, сержантов и т. д.

Итак, можно констатировать, что прежде домениальное охотничье ведомство включилось в общий процесс бюрократизации. Несмотря на регулярные сокращения состава, оно испытало умеренный рост, и его штат колебался в пределах в пять-шесть человек.

На фоне сдержанного роста штата домениальных служб увеличение состава Налоговой палаты выглядит особенно впечатляющим. Хотя это ведомство оформилось достаточно поздно, оно стремительно расширило свой штат, опираясь на неуклонно возрастающую значимость для королевской казны именно этой статьи доходов.

Возникнувшие в 1355 г. на волне общественного недовольства расходованием средств, собираемых на военные нужды, и поставленные под контроль Штатов, налоговые служители на первых порах воспринимались как временные, но объем их полномочий неуклонно возрастал, поскольку они не только отвечали за сбор налогов, но и регулировали возникающие споры. Данная судебная компетенция, наряду с повышением удельного веса поступлений от налогов, предопределила рост штата ведомства.

Ордонансом от 28 декабря 1355 г. учреждались девять генералов-суперинтендантов (по трое от каждой палаты Штатов), а кроме того, двое генеральных сборщиков с функциями, аналогичными менялам Казначейства[390]. В их ведение был передан огромный штат служителей на местах — элю (выборных раскладчиков налогов), сборщиков в бальяжах, сенешальствах и диоцезах (в то время основных податных единицах). Однако довольно быстро ведомство перешло под власть короля: генералы-суперинтенданты превратились в «генералов финансов», а выборные (элю) от трех Штатов в «элю короля». Так, в тексте ордонанса от 27 января 1360 г. в списке принесших клятву чиновников, фигурируют два служителя налога (эд), но в составе служб Дома короля[391]. Первый специальный указ о служителях «финансов от налогов» был издан 13 ноября 1372 г. и описывал громоздкую структуру ведомства: под началом генералов финансов находятся казначеи войны (совместно с ведомством казны), генеральные сборщики и элю, сборщики на местах, хранители соляных амбаров и контролеры[392]. Указ от 21 ноября 1379 г. также регулировал количество элю на местах[393]. Наконец, номенклатура и численность самого налогового органа нашли отражение в ордонансе от 8 февраля 1388 г. Согласно ему, обозначилось разделение административных и судебных функций. В ведомство входило 10 человек: четыре генерала-советника (двое по делам суда и двое по делам управления финансов); один элю, один секретарь и четверо нотариусов для ведения протоколов и документации[394]. Но всего через год число генералов финансов достигает шести, причем им дается полное право назначать элю, сборщиков, секретарей, контролеров, комиссаров, сержантов и прочих служителей на местах[395].

Эта численность в шесть человек — по трое на управление и на судебные функции — надолго закрепляется в качестве ориентира, контрольной цифры, которую, однако, все труднее будет соблюдать. Два направления деятельности оформились по ордонансам 1389–1390 гг. в две разные палаты внутри ведомства, административную и судебную, со своим штатом. В первой вместе с тремя генералами финансов служат генеральный сборщик и сборщик финансов Лангедока и Гиени, четыре ординарных клерка-секретаря и один контролер. А палата по налоговым спорам обрела следующую структуру: президент суда, три советника суда для Лангедойля и один секретарь, а также еще два советника суда для Лангедока и Гиени, у которых есть и свой отдельный секретарь, ведущий протоколы. Количество служителей на местах определено только для элю: их теперь четверо в Париже (три мирянина и один клирик), во всех других местах по двое (клирик и мирянин). Число сборщиков габели и контролеров не указано. Таким образом, общая численность Налоговой палаты возросла до 18 человек, не считая элю и других служителей на местах. В этом ордонансе важно обратить внимание на фигуру президента налогового суда: как и в других ведомствах, здесь четко обозначилось стремление короны восстановить связь со службами Дома. Именно поэтому президентом суда назначено лицо из близкого окружения короля — член Королевского совета архиепископ Безансона[396].

Но и эта возросшая численность оказалась не пределом, и 28 апреля 1407 г. королевский указ сокращал количество генералов-советников финансов до трех служителей, а всех прочих отстранял[397]. Ту же тенденцию к росту обнаружил и штат налогового суда: по ордонансу о сокращении королевских служб от 7 января 1408 г. помимо одного президента (теперь это епископ Лиможа и тоже член Королевского совета) фиксировались четверо советников суда[398]. Рост числа служителей ведомства продолжился, и новый указ о сокращении от 23 января 1412 г. апеллирует к числу в пять человек (один президент и четыре советника), как к «законной традиции»[399]. В кабошьенском ордонансе была сделана попытка восстановить эту «законную» численность[400], но после его отмены указ от 26 февраля 1414 г. упоминает одного президента, четверых генералов-советников и еще троих советников по расследованиям (pour visiter et raporter)[401].

Серьезные испытания выпали на долю налогового ведомства в правление Людовика XI. Они не коснулись управления налогами, чей штат (четыре генерала финансов) соответствовал числу генеральств — податных округов, на которые было поделено королевство по аналогии с делением домена (четыре казначея). Проблемы возникли у налогового суда, на время уже упраздненного в 1418 г.[402] Вступив на престол, новый король сначала утвердил 18 сентября 1461 г. служителей Налоговой палаты — одного президента, четверых генералов-советников, троих советников, одного главного секретаря (greffier en chef), одного сборщика и двоих приставов, а также двоих коронных чинов (королевского адвоката и генерального прокурора) — всего 14 человек. Однако 4 мая 1462 г. налоговый суд был упразднен, а его полномочия переданы Палате прошений Дома короля[403]. Восстановление состоялось спустя два года, 3 июня 1464 г., и штат предстает в несколько урезанном виде: один президент, трое генералов-советников и один советник-докладчик, а также один генеральный прокурор, один адвокат короля, двое приставов и один секретарь (всего 10 человек), причем практически все перечисленные служители и были в свое время отстранены[404]. Но когда генеральный прокурор и первый адвокат Налоговой палаты составили в 1468 г. для короля рапорт о состоянии дел и непомерном увеличении армии служителей, они апеллировали как к «незапамятной» к численности в 14 человек: президент, четыре генерала, три советника, адвокат, прокурор, секретарь, сборщик и два судебных пристава[405].

Любопытна судьба и «советников по делам налогов» Лангедока: они периодически исчезают из состава ведомства в связи с перипетиями Столетней войны. Но когда 12 сентября 1467 г. Людовик XI создал отдельную Налоговую палату в Монпелье, в рамках общего процесса дублирования центральных органов в областях Франции, он апеллировал к этим некогда существовавшим службам. Кстати, эта палата также начинала функционировать под контролем Штатов: в середине 30-х годов XV в. «по просьбе Штатов» были назначены девять «хранителей» (conservateurs) от депутатов трех сословий с широкими судебными полномочиями в трех сенешальствах области. Затем их судебные функции были переданы местному Парламенту в Тулузе, а административные функции остались у хранителей, число которых, естественно, возросло: к моменту указа вместо девяти их стало 15 человек. В итоге было решено создать отдельный налоговый суд в Монпелье в составе пяти генералов налогов (один из состава Парламента), одного секретаря, одного пристава, а также коронных чиновников — адвоката и прокурора короля. Это делалось за счет сокращения числа «хранителей», которых теперь становилось 10 человек (по двое в пяти городах области)[406]. В Налоговой палате в Монпелье сочетались оба принципа: хранители на местах осуществляли административные функции, а судьи в Монпелье — судебные.

Численность служителей Канцелярии проследить по королевским ордонансам оказалось сложнее всего, и связано это со спецификой их службы. Секретари и нотариусы Канцелярии являлись самыми образованными и наиболее посвященными в тонкости отправления власти. Будучи доверенными людьми короля, они исполняли дипломатические и иные миссии. Для этого им необходимо было свободное время, и потому постепенно их должности делятся пополам, а служба ограничивается несколькими месяцами в год. Созданная для составления королевских указов и ведения документации в количестве 10 человек в конце XIII в. (указ от 23 января 1286 г.)[407], служба писцов Канцелярии увеличивалась в галопирующем темпе по мере расширения компетенции королевской администрации[408] и закрепления за выделившимися ведомствами — Парламентом, Палатой счетов, Казначейством, Налоговой палатой и т. д. — части клерков Канцелярии.

Внутри последней возникает градация по степени близости к эпицентру власти. Уже в ордонансе 1291 г. отмечено разделение ее персонала на тех, кто следует за королем, на остающихся в Париже (в верховных ведомствах — Парламенте и т. д.) и на тех, кто числится при канцлере. Помимо секретарей и клерков-нотариусов упоминаются и особые служащие присутствия Канцелярии — клерк и контролер, а также растопители воска, ставившие печать на указах и взимавшие за это плату. По ордонансу 1309 г. из казны оплачивалась служба троих секретарей и 27 нотариусов, т. е. 30 человек[409]. Означенная численность, как обычно бывало, становится со временем контрольной и «освященной традицией»: в ордонансе от 8 апреля 1342 г. предписано сократить секретарей-нотариусов до этой численности путем незамещения освобождающихся должностей[410]. Однако более чем где бы то ни было еще в органах власти замораживание штата служителей Канцелярии являлось административной утопией. Ко времени составления общего ордонанса о сокращении королевских служб (27 января 1360 г.) численность Канцелярии возросла втрое (до 105 человек). Согласно этому ордонансу, число служителей требовалось снизить до 50 человек: из них секретарей оставить 18, а клерков-нотариусов — 32[411]. Но изданному 7 декабря 1361 г. первому специальному регламенту о службе королевских нотариусов принесли клятву 37 человек, причем среди них трое секретарей в Парламенте и секретарь Палаты счетов[412]. В ряде королевских указов фиксируется растущая численность клерков-нотариусов в отдельных ведомствах: в 1371 г. — девять секретарей в Палате прошений Дома, в 1388 г. — четыре секретаря Палаты счетов, пять секретарей в Налоговой палате и еще 12 «секретарей финансов»; в 1401 г. — 10 секретарей в Совете (т. е. в Парламенте, Палате счетов и других судебных ведомствах, отдельно и по двое — по гражданским и уголовным делам); в 1408 г. — 13 секретарей в «Советах»[413].

Одновременно происходит оформление коллегии (корпорации) клерков-нотариусов. Указ от 19 октября 1406 г. фиксирует их численность в количестве 59 плюс один человек от монастыря целестинцев в Париже, который стал местом собрания этих служителей и хранения их архива[414]. При этом, как всегда, речь идет о сокращении количества служителей, поскольку часть из них делила одну должность между собой, т. е. реальное число служителей Канцелярии было существенно больше[415].

Штат Канцелярии в 59 человек уже не изменится до конца исследуемого периода, хотя, как и в случае с численностью Парламента в сто человек, она имела скорее символический смысл и являлась контрольной. Так, по кабошьенскому ордонансу, число 59 относится только к клеркам-нотариусам, в то время как восемь секретарей Совета короля в него не входят. При этом реальный состав служителей Канцелярии намного больше: клерки-нотариусы по-прежнему делят пополам одну должность, а секретари работают поочередно — по четверо в месяц[416]. А в июле 1465 г. Людовик XI, подтверждая прежние указы о коллегии и сокращая ее реальную численность, использует ставшее «незапамятным» число 59+1, однако теперь речь идет уже обо всех служителях Канцелярии, клерках и секретарях, к тому же квалифицируемых как служителей «дома Франции» (de la Maison de France)[417]. В целом, эволюция корпуса Канцелярии свидетельствует о бурном росте бюрократических процедур и необходимой для них документации, что способствовало превращению этого ведомства во второй по численности после Парламента институт королевской администрации.

Наконец, о численности королевских служителей на местах судить по королевскому законодательству оказалось невозможно: указов, регулирующих ее, практически нет. Можно лишь предполагать, что она также имела тенденцию к росту. Во-первых, в связи с увеличением домена и по мере расширения властных полномочий королевских представителей на местах происходит рост числа бальяжей и сенешальств. Если к 1328 г. их насчитывалось около 36, то к 1460 г. домен состоял из 60 бальяжей и сенешальств, не считая Парижского превотства и виконтства, а к концу XV в. — из 86[418].

Некоторое представление о росте количества королевских служителей на местах можно составить на примере эволюции численности служителей Парижского превотства и виконтства. Первоначально королевский прево Парижа, чья основная функция заключалась в обязанности вершить суд (затем в его отсутствие это делал наместник), был окружен двумя аудиторами, помогавшими в суде, а затем самостоятельно вершившими суд по незначительным делам. Так возникают «верхний суд» прево и «нижний суд» аудиторов. Вскоре к ним добавились следователи-экзаменаторы (восемь в 1321 г. и 16 в 1388 г.). Наконец, в 1328 г. появились и восемь советников суда (поровну клириков и мирян). Но внутри суда в резиденции прево, Шатле, постепенно складывается целая команда вспомогательных служб: секретарей, адвокатов, прокуроров, клерков и приставов[419]. Поддержание общественного порядка в Париже (вторая по значимости функция прево) осуществлялось с помощью службы сержантов («конных» и «с жезлами»).

Королевское законодательство, регулярно снижая количество служителей Шатле, свидетельствует о его неудержимом росте. Так, число экзаменаторов несколько раз подвергалось сокращению, но при этом неуклонно росло. По указу от февраля 1321 г. их было восемь, по указу от 3 октября 1334 г. их уже пытались сократить до 12, притом что реально их насчитывалось 30 человек, 24 апреля 1337 г. их сократили до 16 человек; и эта численность «замораживается» до конца исследуемого периода[420]. Еще большему контролю короны подвергались нотариусы (прежние клерки) Шатле. Функция регистрации частноправовых актов в городе-гиганте, столице королевства, стимулировала рост их численности. По указу от 13 июля 1320 г. их насчитывалось 60 человек и предписывалось сократить до 30 или даже до 24[421]. Но в указе от октября 1373 г. штат в 60 человек уже является желаемым идеалом, до которого предписывается свести существующую численность нотариусов[422]. Таким образом, со временем, как и в других ведомствах, данное количество нотариусов сделалось контрольным и «освященным традицией». Едва ли не главной головной болью стали со временем прокуроры Шатле; а требование их сократить превратилось в общее место. Первый же указ, где фигурирует их количество, от 16 июля 1378 г. предписывает свести «сложившееся множество» к численности в 40 человек[423]. Однако спустя несколько лет, 19 ноября 1393 г., это ограничение было снято, причем делалась отсылка к практике верховного суда (Парламента), где число прокуроров никогда не лимитировалось[424]. Но ограничить их все же пришлось под нажимом общественного недовольства, и на этот раз по указу от 13 ноября 1403 г. дело было поручено самому Парламенту[425]. Наконец, служба сержантов Шатле дает представление о темпах роста армии королевских чиновников на местах. В Париже, согласно ордонансу от 8 июля 1369 г., уже состояло 220 конных и столько же «с жезлами» сержантов[426]. Разумеется, Париж был городом-«монстром», но численность служителей Шатле демонстрирует общую тенденцию роста, адекватную размерам административного округа.

Подводя итоги, отметим главные линии процесса оформления номенклатуры и штата ведомств и служб короны Франции. На начальном этапе королевские указы лишь утверждают поименный состав чиновников. Вызванное внешними обстоятельствами «замораживание» численности королевских должностных лиц в середине XIV в. стимулировало фиксацию штатов должностей. В результате оформляется номенклатура рангов, существующих отныне вне связи с чиновниками, их замещающими, а должности становятся постоянными (ординарными). Такой легитимированный и освященный традицией штат превращается в «тело» ведомства, на которое король уже не мог посягать без причины. Само соотношение штатов ведомств отражало иерархию публично-правовых функций, в первую очередь приоритет судебных полномочий, от объема которых напрямую зависела и величина состава органа. С одной стороны, усиливается тенденция профессионализации чиновников и удаления прежнего сеньориального элемента, а с другой — возникают рецидивы подчинения ведомства Дворца службам Дома, что возвращало тот же сеньориальный элемент в виде «ближнего круга» короля. Вместе с тем, налицо тенденция неуклонного роста массы чиновников, которую королевские указы регулярно сокращают, одновременно фиксируя означенный рост. Она свидетельствует о повышающемся престиже и статусе королевской службы, притягивающей все большую массу людей.

В результате «замораживания» штатов наступил этап «интенсификации», во многом вынужденной, но стимулировавшей оформление дисциплины, этики и культуры службы. Стагнация численности должностей, вызванная нехваткой денег в казне, отвечала и требованиям общественного мнения, не готового еще принять в качестве «довеска к королю» растущую армию чиновников. Поэтому последовавший этап «интенсификации» имел целью создать более благоприятный образ королевского должностного лица в глазах общества.

Реакция общества на возникновение ведомств и служб короны Франции

Процесс складывания органов королевской администрации не остался в обществе незамеченным. Восприятие этого процесса имеет большое значение не только потому, что оно отражает «работу по преобразованию умов», по выражению П. Бурдьё, являясь способом легитимации формирующегося государства[427]. Не менее важно, что само общественное мнение стало формой активного соучастия общества в процессе становления ведомств и служб короны Франции. Однако до сих пор оно не рассматривалось историками в данном контексте.

Общество зорко и неусыпно контролировало процесс оформления ведомств и служб короны Франции, заставляя власть считаться со своим мнением. Преамбулы королевских ордонансов прямо отсылают к общественному мнению, в угоду которому король осуществляет реформы, стремясь поддержать благоприятный образ власти[428]. В ответ на общественное недовольство и ради укрепления своего авторитета корона шла и на «жертвоприношения»: чиновники сделались «козлами отпущения», регулярно приносимыми в жертву «на алтарь» строящегося государства[429]. Помимо психологических причин негативную реакцию в обществе провоцировали и начавшийся экономический кризис, и демографическая катастрофа 1348 г., и обрушившиеся лавинообразно тяготы и поражения в Столетней войне. И тем не менее само общественное мнение о складывающейся структуре исполнительной власти короля Франции пережило в исследуемый период кардинальную метаморфозу.

На первый взгляд, реакция во французском обществе на королевскую администрацию и рост числа чиновников предстает стабильной, неадекватной и, что важнее, однозначно негативной. Однако претензии к чиновникам в обществе менялись. Эта перемена ярко проступает при сравнении двух негативных оценок — в начале и в конце исследуемого периода. Казалось бы, обе они одинаково построены на грубом преувеличении.

Отрицательная реакция на появление чиновников возникает в самом начале XIV в. в «Рифмованной хронике» Жоффруа Парижского, где главным источником бед Франции названо то, что в ней «полно адвокатов», под которыми в это время подразумевались все имеющие юридическое образование люди[430]. Более века спустя, в конце исследуемого периода, мы встречаем то же преувеличение: в «Парижском дневнике» при описании ажиотажа в обществе вследствие смены монарха в 1461 г. и открывшихся вакансий Жан Мопуан утверждал, что во Французском королевстве имелось целых 64 тыс. должностей, преувеличив численность как минимум в пять раз[431]. Но нам важно, что именно так представляли себе величину королевской администрации современники[432].

За этими внешне сходными преувеличениями, на деле, скрыта трансформация общественного отношения к формирующемуся государственному аппарату. Автор первого «свидетельства» воспринимает нашествие юристов-адвокатов как однозначное зло, в то время как Жан Мопуан оперирует преувеличенной численностью чиновников для доказательства общественного «умопомрачения». И оба эти свидетельства, в известной мере, очень точны. Появление в «Рифмованной хронике» Жоффруа Парижского под 1303 г. адвокатов, пусть и как общественного бедствия Франции, довольно адекватно ситуации. В самом деле, усиление юристов-легистов в окружении короля Филиппа IV Красивого знаменовало собой радикальный перелом в бюрократическом поле власти[433].

В этот первоначальный период, к которому относится «Рифмованная хроника», общественное мнение было настроено однозначно отрицательно в отношении формирующегося корпуса чиновников, причем специфические претензии каждой социальной группы сливались в «общий хор жалобщиков», по выражению Б. Гене[434]. Духовенство восприняло юристов-чиновников как опасных конкурентов, посягающих на церковную юрисдикцию и доходы, к тому же снижающих привлекательность изучения теологии в пользу правоведения. Дворяне были оскорблены социальным возвышением юристов, обвиняя их в ущербе, наносимом морали и рыцарским ценностям[435]. Даже на Юге Франции, где можно было предположить большую готовность к восприятию писаного права и его знатоков, нашествие юристов расценили как проклятие[436].

Первое же широкое общественное течение, потрясшее французское общество в правление Филиппа IV Красивого и его наследников, движение Провинциальных лиг (1314–1315 гг.), выплеснуло негативную энергию, отражавшую болезненную реакцию на формирующийся корпус королевских служителей[437]. Спровоцированное налоговым прессом короны, это движение за реформы четко выявило стремление местных властных элит — баронов, прелатов и городских магистратов — воспрепятствовать появлению опасных соперников в лице королевских чиновников. Высказанные претензии находились в русле идеи «реформации» и акцентрировали внимание на злоупотреблениях, способствуя тем самым улучшению работы администрации[438]. Дарованные королем Людовиком X Сварливым хартии, закрепившие местные привилегии и тем самым помешавшие объединению региональных требований в единую программу наподобие английской Великой хартии вольностей, нанесли поражение главной цели движения. Стремление Провинциальных лиг остановить процесс формирования королевской администрации не было реализовано, более того, сам институт королевской службы получил новые правовые гарантии. В дальнейшем королевские служители и, в целом, институты власти короля останутся центральным объектом всех общественных движений за реформы, однако их программы и цели будут меняться, отражая процесс становления бюрократического поля власти.

На первый взгляд, негативная реакция в обществе оставалась неизменной: королевские служители объявлялись главными виновниками всех бед в королевстве, но с этих пор речь шла о контроле общества над властными органами и королевскими служителями. Политический кризис 1356–1358 гг. наглядно доказал возросшее влияние институтов королевской власти, за контроль над которыми и боролись на Штатах различные группировки. Наряду с акциями политически ангажированной наваррской партии во главе с Робером Ле Коком вновь прозвучала идея об ограничении монархии со стороны общества, сформулированная на этот раз университетскими интеллектуалами[439]. Осуждая злоупотребления чиновников, реформаторы апеллируют к более высокому, чем это выглядело в движении Провинциальных лиг, идеалу должностного лица. И на этот раз результатом кризиса явилось этапное оформление правовых гарантий королевской службы.

В том же русле выступали и депутаты на Штатах 1413 г., и в том же духе был составлен «кабошьенский ордонанс»: хотя вновь все беды в королевстве приписывались нерадивости, злоупотреблениям и грехам чиновников, общий настрой реформаторов диктовался апелляцией к принципам службы, заложенным «мармузетами» в 1388–1392 гг.[440]

Скомпрометированное крайностями восставших, само слово reformatio исчезает из политического лексикона, однако в конце исследуемого периода на собрании Штатов в Туре в 1484 г. в речах депутатов на новом витке развития прозвучали те же общественные чаяния — контролируемая обществом администрация, наказание злоупотреблений и поддержание высокого идеала службы[441].

Суть выдвигавшихся реформ для каждой из бюрократических сфер будет предметом исследования в соответствующих разделах; здесь же стоит подробнее остановиться лишь на одном аспекте общественного мнения об оформлении ведомств и служб короны Франции и его последствии — на «замораживании» в середине XIV в. численности штатов должностей. Хотя численность королевских служителей была объектом постоянного контроля верховной власти, она под нажимом общественной критики превращается в XIV–XV вв. в общее место, в топос общественного неприятия институтов королевской власти[442].

Ответом именно на эту устойчивую претензию были регулярные указы о сокращении чиновников. Эхом Штатов 1356–1358 гг. стал соответствующий ордонанс 1360 г.: количество королевских чиновников было снижено до минимальных размеров за весь исследуемый период[443]. «Замораживание» штатов благотворно сказалось на институционализации королевской службы в XIV–XV вв., но реальные потребности управления и «жажда чинов» провоцировали рост числа должностей. Критика разбухающего аппарата активно использовалась в качестве популистского приема в политической борьбе. Наиболее последовательно к нему прибегали бургиньоны в борьбе сначала с герцогом Орлеанским, а затем и с арманьяками, что обеспечило им, среди прочего, устойчивые симпатии французов. Так, вслед за убийством Людовика Орлеанского 23 ноября 1407 г. сменившееся окружение короля Карла VI вырабатывает новый ордонанс о реформе (от 7 января 1408 г.), который предусматривает резкое сокращение. Вступление войск герцога Бургундского в Париж в мае 1418 г., наряду с физической расправой над противниками и бегством уцелевших, сопровождалось и ритуальным сокращением численности должностей, обещанным парижанам бургиньонами[444].

Требование сократить число должностей становится общим местом и в политических трактатах. В наставлении Карлу VI, написанном Филиппом де Мезьером, постоянно напоминается о необходимости привести «неразумно бесчисленное» число чиновников к «законному» штату; в период королевской схизмы дается совет королю иметь «как можно меньше чиновников»; о необходимости сократить слишком большое число служителей короля говорится и в анонимном трактате «Совет Изабо Баварской», и в трактате 1433 г.; совет положить предел увеличению количества чиновников дает новому канцлеру Гийому Жувеналю его брат Жан в 1445 г.; наконец, это же требование вошло в наказ королю от депутатов Генеральных Штатов 1484 г. — «сократить слишком большое число чиновников и служителей»[445].

Исследователи давно обратили внимание на то, что требование «преобразования» (reformatio) сводилось, по существу, исключительно к сокращению корпуса чиновников. Как уменьшившееся их количество стало бы лучше работать, остается загадкой[446]. Между тем, их сокращение вытекает, на мой взгляд, из самой сути понятия reformatio, означавшего в ту эпоху очищение от незаконных новшеств и возврат к «золотому веку». Как следствие, количество служителей также должно было вернуться к прежней цифре. О символическом значении этого прошлого свидетельствует и постепенное изменение «референтной эпохи»: время правления Людовика Святого уступает место к концу XV в. эпохе Карла VII[447].

Освященная временем численность королевских служителей предстает не просто основой стабильности власти, но гарантией от ее сползания в тиранию. Одновременно с появлением «фундаментальных законов» королевства во второй половине XIV в. штаты ведомств воспринимаются как автономные от воли монарха элементы власти. В этом вопросе общественное мнение совпадало с интересами самих чиновников, заинтересованных в сохранении своего статуса. Не случайно в трактате, написанном в правление Людовика XI, когда начался новый виток роста числа должностей, говорится: «король не может согласно разуму существенно увеличивать ординарно установленное и столь долго сохраняемое его предками число… и очень опасно менять эти ордонансы»[448].

Вторым идейным основанием для требований сократить и не увеличивать корпус королевских служителей становится объем доходов от домена, на которые король обязывался содержать свой чиновный аппарат. Поскольку фундаментальная идея политической мысли во Франции XIV–XV вв. требовала, чтобы король «жил на свое», т. е. оплачивал свои личные расходы из поступлений от домена[449], то изначальное число чиновников предстает как адекватное размерам доходов короля и, следовательно, его увеличение провоцирует либо разорение казны, либо неправильное использование средств, либо незаконное увеличение налогового гнета.

Так, в трактате Филиппа де Мезьера вопрос о численности королевских служителей напрямую увязывается с размерами домена и доходами с него. Автор рекомендует Карлу VI, чтобы «советники и чиновники были бы приведены к некоему числу, согласно поступлениям от твоего королевского домена». А в другом месте он напоминает, что в прежние времена предки Карла VI якобы жили только на доходы с домена, на эти доходы и войны вели, и казну наполняли[450]. Эта же тема присутствует и в «Совете Изабо Баварской», где рекомендуется сократить слишком большое число чиновников, «ибо чем больше служителей, тем больше расходов на жалованье и дары, что сильно уменьшает финансы». Нагрузка на казну в ситуации войны, по мнению автора, должна быть скорректирована, поскольку к 30-м годам XV в. треть королевского домена находилась в руках англичан и король не имел права увеличивать давление на урезанный бюджет[451]. Об этом же писал брату, новому канцлеру Франции, Жан Жувеналь дез Юрсен: «увеличение (multiplications) служб… есть обжорство, насмешка и непомерная ноша, каковую домен не способен вынести»[452].

Привязка численности королевских служителей к размеру домена была удачно использована автором анонимного трактата, написанного для Людовика XI с целью оправдать разрастание штата Палаты счетов. Поскольку освященная традицией численность королевских служителей была некогда установлена для меньшего по размеру домена, то его расширение ко второй половине XV в. естественным образом оправдывает и увеличение аппарата, в особенности в ведомствах, управляющих доменом (Палата счетов, Казначейство и другие)[453]. Расходы казны росли не только от жалованья чиновников, но и из-за их пенсионов. Характерно, что на Штатах 1484 г. именно пенсионы чиновникам становятся одним из четырех главных пунктов претензий депутатов к короне. В жалобах депутатов называется число пенсионеров: 900 человек — и выражено требование сократить этот список[454].

Общие требования конкретизируются в критике численности отдельных ведомств и служб. Здесь мы сталкиваемся с неожиданной, внешне нелогичной и потому весьма знаменательной особенностью этой критики. Негативная реакция была, в некотором роде, обратно пропорциональна реальному числу чиновников. В самом деле, логично предположить, что наибольшее недовольство будет вызывать численность верховного суда — Парламента, которая намного, в десятки раз, превосходила другие ведомства. Тем не менее именно величина Парламента, за одним исключением, никогда не ставилась под сомнение. Парламент обвиняют в иных прегрешениях — в медлительности и дороговизне суда, в его пристрастности, но состав в сто человек не оспаривается ни в политических трактатах, ни в претензиях депутатов Штатов[455]. Так, в знаменитой речи канцлера Парижского университета Жана Жерсона перед королем и его двором в 1405 г. (Vivat rex!), где была начертана широкая программа реформ управления, есть требование не расширять аппарат судейских, но оно не распространяется на верховный суд, который тут же призывается почитать и охранять[456].

Лишь в одном политическом трактате состав Парламента в сто человек был поставлен под сомнение. Это позволил себе Филипп де Мезьер в обширном наставлении государю. Признавая позитивную роль Парламента как хранителя королевских прав и вершителя правосудия, видя разницу между верховным судом и иными судейскими, он находит и здесь «резервы для совершенства». Мезьер предлагает всего две меры для усовершенствования работы верховного суда: сокращение сроков рассмотрения апелляций 20 днями и снижение численности Парламента. Уже сама глава, посвященная Парламенту, имеет красноречивое название «Об избыточной численности людей в Парламенте и об ущербе королю и общему благу королевства». Считая количество в 80–100 человек избыточным, автор опирается не только на традиционный посыл — ограниченность королевских доходов, но и на аргументы из области морально-этической, а также на трудно идентифицируемые исторические прецеденты. Так, по его мнению, в пору расцвета Греции, ей хватало всего семи мудрецов; Иисус Христос «для совета и управления всем миром» имел всего двенадцать апостолов и 72 ученика; наконец, Октавиан, император Рима, «правивший всеми четырьмя частями света», имел всего сто сенаторов. Но сто судей Парламента — явно избыточны для «бедной, разрушенной войной» Франции, которую трудно сопоставить по размеру со «всем миром»[457].

Та же сдержанность критики наблюдается в отношении Палаты счетов. И это особенно важно на фоне устойчиво негативной оценки финансовых ведомств, которая возрастала по мере усиления налогового гнета. Лишь однажды, в период политического кризиса 1356–1358 гг. к данному учреждению были обращены подобные претензии. В Великом мартовском ордонансе 1357 г. по поводу его чиновников сказано: «чем их больше, тем меньше они делают», так что непроверенные счета только скапливаются[458]. Избыточность состава Палаты счетов возникает в политических трактатах только один раз — все у того же Филиппа де Мезьера. Так же как и в случае с Парламентом, он расценивает число «сеньоров Палаты счетов» как чрезмерное и неадекватное размерам Французского королевства, которое можно было бы оправдать, только присоединив к нему «всю Германию и Империю»[459]. Косвенно численность Палаты счетов упоминается в наставлении Жувеналя своему брату, избранному канцлером в 1445 г. и в этом качестве являющемуся главой королевской администрации. Жувеналь напоминает ему, что по традиции в Палате счетов должно быть восемь мэтров (поровну клириков и мирян), осуждая незаконное увеличение числа мирян, так что «ныне среди сеньоров (счетов) всего один человек церкви, да и тот едва ли не больший мирянин» по образу жизни[460].

Финансовые ведомства подвергались наибольшей общественной критике. Увеличение числа служителей Казначейства, Монетной и Налоговой палат и вообще финансистов воспринималось как неоправданная дополнительная ноша на подданных — налогоплательщиков. Их жалованье и личное обогащение выглядели в глазах общества как прямой грабеж казны[461]. Относительно небольшая численность ординарных служителей финансовых ведомств сочеталась с растущим числом экстраординарных служб, что фактически приводило к увеличению реального количества чиновников[462].

Если Филипп де Мезьер описывал финансовых чиновников как однозначное общественное зло, разоряющее казну и подданных королевства[463], то у других авторов можно найти и нюансы. Исходя из «законной численности» Казначейства, Жувеналь осуждает увеличение его штата: где «по старым ордонансам должен быть один казначей, ныне четыре и более». То же незаконное и неоправданное увеличение происходило, по мнению Жувеналя, в Монетной палате, где рост числа ординарных и экстраординарных чиновников приводит лишь к приумножению ошибок и ущербов[464]. А на собрании Штатов 1484 г. в Туре было предписано в итоговом документе, чтобы отныне в ведомстве казны находились только ординарные казначеи и сборщики, а экстраординарные и прочие «комиссары» должны быть удалены[465].

Наконец, еще одно ведомство, контролирующее доходы от королевского домена, служба вод и лесов, в трактовке Жувеналя предстает вообще бесполезной и неоправданной тяжестью для бюджета. И в обращении к брату, и в наставлениях королю этот сведущий и опытный функционер предлагает ее упразднить, а функции передать в ведение бальи, «ибо хороший бальи в своем бальяже все сделает лучше». Абсолютно излишней Жувеналь считает и службу главного хранителя лесов (grant maistre des forest), входящую в структуру Дома короля, и предлагает ее функции передать в ведение Парламента[466]. В этой критике численности королевских служб, исходящей от профессионала, проявляется конкуренция двух структур, Дома и Дворца, как и стремление служителей Дворца перевесить чашу весов в свою пользу.

В известной мере, высокий статус Парламента распространялся в исследуемый период и на Палату прошений Дома короля, которая, дублируя функции аналогичной Палаты Дворца, ассоциировалась с Парламентом. Единственная претензия к ее численности была высказана на собрании Генеральных штатов в октябре 1356 г., где было предложено «сократить ее до шести человек (четыре клирика и два мирянина), каковой она была во времена Филиппа Красивого»[467]. Правда, само существование двух сходных по компетенции Палат прошений вызывало недовольство парламентариев, стремившихся к монополии, и они воспользовались королевской схизмой 1418–1436 гг. Ввиду узости круга лиц, на первых порах окружавших дофина Карла, в «Буржском королевстве» была упразднена Палата прошений Дома, а ее компетенция передана Парламенту в Пуатье. Об этом «удачном» опыте королю решил напомнить Жан Жувеналь в 1452 г., представив Палату прошений Дома в качестве резерва для сокращения числа королевских служителей[468].

Его идеи, однако, вписываются в общий контекст общественной критики чрезмерного роста числа служителей королевского Дома. Начиная с заседаний Штатов 1356 г. эта тема не уходила из круга внимания идеологов и критиков власти[469]. Об этом писал Филипп де Мезьер, осуждая обычай кормить за королевским столом по 80–120 человек, ритуалы пышных празднеств, требующие чрезмерных расходов, наконец, слишком большое число камерариев (chambellains) при персоне монарха[470]. Ссылаясь на ограниченность доходов с домена и похвальные заветы предков, начиная с Филиппа VI Валуа, Мезьер советует Карлу VI, в частности, ограничиться четырьмя камерариями и четырьмя-шестью камер-юнкерами (variez de chambre).

Чрезмерной численностью служителей Дома короля возмущался и Жан Жерсон: в речи перед королем он задает вопрос, зачем ему 200 камерариев и столько же камер-юнкеров, зачем бесчисленные секретари и другие служители[471]? К сокращению численности служителей Дома призывал короля позднее и автор «Совета Изабо Баварской», ссылаясь не только на необходимость высвободить средства для ведения войны, но и на «добрые времена Людовика Святого» и других королей, когда, в частности, в Доме королевы не было отдельных служителей, а сами коронные службы ограничивались якобы одним канцлером, одним главным гофмейстером, тремя-четырьмя гофмейстерами, сменяющими друг друга ежемесячно, и одним кравчим (шталмейстером)[472]. Ограничить численность служб Дома короля предлагала и комиссия по вопросу финансов из числа депутатов на Штатах 1484 г.[473] Робер де Бальзак в трактате конца XV в., как и за 100 лет до него, призывает к этому короля, «ибо это пустая трата»[474]. В этой заключительной проговорке «старого вояки» содержится отсылка к первопричине устойчивой претензии к чрезмерно большому корпусу служителей Дома короля.

В повторяющихся требованиях сократить эту численность чувствуется напряжение между двумя конкурирующими структурами власти. Параллельное развитие служб Дома и Дворца, между которыми существовали весьма сложные перекрещивания компетенций, привело к тому, что традиционные сеньориальные службы Дома короля начинают восприниматься как избыточные на фоне носителей публичных функций верховной власти, явно проигрывая им в общественном статусе.

Наконец, главным объектом претензий общества в плане численности выступают королевские сержанты — помощники бальи и сенешалей. Требование сократить количество сержантов является лейтмотивом всех протестных выступлений, всех программ реформ. Они единственные из корпуса королевских чиновников на местах, кто вызывал самый устойчивый протест и большинство жалоб[475]. Начиная с движения Провинциальных лиг 1314–1315 гг. во всех программах реформ звучала жалоба на излишнюю численность сержантов и требование их сократить[476]. В виде ответной уступки это намерение неоднократно выражалось в королевских ордонансах[477]. При этом бросается в глаза, что во всех ордонансах, где предписывается привести количество сержантов к освященному традицией «древнему числу», само это число нигде не упоминается[478].

Это обстоятельство представляется мне далеко не случайным. Еще Б. Гене, исследуя королевские службы в бальяже Санлиса, обратил внимание на частоту жалоб на засилье сержантов и на их мизерную численность. Так, в бальяже Санлиса насчитывалось всего 25 конных сержантов и еще шестеро в шателлении Компьеня, т. е. их явно было недостаточно. По мнению автора, чрезмерная численность сержантов — это миф, как и, в целом, «непомерное» увеличение числа королевских служителей, а жалобы на это — всего лишь ораторский прием в диалоге с властью[479].

Итак, реакция на складывающуюся структуру королевских служб прошла два этапа. В обществе не сразу заметили и поначалу восприняли явление чиновников враждебно. Под нажимом общественной критики в сочетании с неблагоприятными обстоятельствами численность королевских служителей «замораживается» примерно на столетие. На этом втором этапе происходит детализация критики отдельных ведомств, осмысление их общественной пользы.

На место однозначно негативной реакции приходит конструктивная критика, преследующая цель улучшить работу аппарата и снизить одновременно нагрузку на казну. Историческая память в форме освященной традицией численности служб и реальные размеры домена являлись двумя архаичными по природе ориентирами проектов сокращения. Фиксация штатов сказалась на практике службы: от чиновников требовалась более сложная и эффективная работа, что стимулировало профессионализацию королевской администрации. «Перевернутая вертикаль» общественной критики отражала сложность принятия растущего аппарата власти короля Франции. Наибольшее недовольство вызывает тот королевский служитель, который ближе всего к людям и их повседневной жизни. Именно он олицетворяет королевскую власть, и именно его недостатки, просчеты и злоупотребления являются самой удобной мишенью для критики. В то же время, верховные ведомства, находящиеся в Париже, являлись предметом оценок сравнительно узкого и элитарного круга людей. Они были защищены от огульной критики повышающимся статусом и значимостью для общества исполняемых публичных функций. Наконец, упорные жалобы на непомерное увеличение массы чиновников являются в значительной мере топосом и риторическим приемом, напрямую не всегда адекватным реальному количеству служб, зато эффективным в давлении общества на власть с целью ее контроля и ограничения.

Становление королевской администрации во Франции XIII–XV вв. опиралось на сферу политической символики как на важнейшую составную часть власти[480]. Для обозначения сферы политического символизма представляется наиболее адекватным использовать термин П. Бурдьё о «символическом капитале» власти, хотя и в несколько переосмысленном виде. В концепции П. Бурдьё он определялся как область признания в обществе иных капиталов, т. е. через категорию восприятия[481]. Общественное признание, безусловно, является важным показателем статуса ведомств, однако их «символический капитал» этим не исчерпывается. В него, на мой взгляд, органично входят формы осмысления и описания складывающегося государственного аппарата, стратегии внедрения политических идей в общественное сознание и, в целом, символическая легитимация государства. В известной мере, эта сторона так или иначе присутствует во всех гранях института государственной службы, однако заслуживают особого внимания два аспекта «символического капитала» власти королевских должностных лиц. Прежде всего, это трансформация представлений об обязанностях короля под воздействием усложняющихся форм управления и расширения публичных прерогатив. Несмотря на то что «служба короля» является одной из центральных тем в истории политических идей Средневековья, в контексте формирования королевской администрации она редко привлекала внимание исследователей[482]. Но есть и еще один аспект темы, который целиком выпал из поля зрения историков, хотя он отражает «символический» статус складывающихся институтов короны Франции. Речь идет о стратегиях официальной номинации ведомств и служб, которая является символической формой легитимации их власти.

«Служба короля» Франции

Особенностью начального этапа является отсутствие произведений, посвященных чиновникам и их службе отдельно от короля, что отражает традиционную патерналистскую концепцию верховной власти[483]. Но важно, что и сами королевские служители тоже не мыслят себя отдельно от персоны монарха. Хотя именно в их трудах постепенно возникают идеи о разграничении полномочий.

Идейные основы формирующегося государства закладывались совместными усилиями теологов, канонистов, цивилистов, легистов и практиков суда. Все они внесли свой вклад в оформление центральной идеи в основании государства — понятие суверенитета власти короля Франции, объявленного императором в своем королевстве (rex est imperator in regno suo), не признающим над собой никакой иной власти на земле, источником закона и правосудия (princeps solus conditor legis/fons justitie), живым законом (lex animata) и верховным судией, исполняющим главную функцию земного правителя по образу Бога (rex imago Dei)[484].

Персона монарха выступала сублимацией, персонификацией государства. В силу этого все размышления о природе и назначении верховной власти, ее обязанностях и лимитах концентрировались на фигуре короля. Расширение публичных прерогатив королевской власти вносило коррективы в набор качеств, которыми традиционно должен был обладать король. Старая идея напрямую увязывала процветание и благо страны с личными достоинствами правителя, в число которых входили воинские и христианские добродетели[485]. По мере усложнения форм властвования потребовались знания и навыки профессионального свойства. Но они не устраняли краеугольного конфликта между королем как частной личностью и королем как персоной публичной.

Процесс деперсонализации и депатримониализации королевской власти выразился во Франции в оформлении особой политической концепции «двух тел короля», исследованной в фундаментальном труде Э. Канторовича[486]. Процесс отчуждения короля от аппарата его власти и превращения его в «дилетанта», по меткому выражению М. Вебера, сочетался с расширением его властных прерогатив.

В этой связи политическая мысль во Франции XIII–XV вв. сконцентрировалась на обязанностях короля в контексте осмысления института государственной службы. Трансформация «службы короля» нагляднее всего проступает в аспекте его взаимоотношений с королевской администрацией. Этот аспект практически выпал из поля зрения исследователей политической мысли, а между тем именно он свидетельствует об изменении властных полномочий короля[487].

Прежде всего, на фоне стремительного роста численности королевских служителей и оформления ведомств обязанности короля в политических представлениях не только не сокращаются, но, напротив, пропорционально увеличиваются. Короля воспринимают главным хранителем «общего блага» не только те, кто далек от институтов королевской власти и не готов принять принцип делегированных полномочий. Куда важнее, что на ответственности короля за работу всех ведомств и служб короны настаивали сами же чиновники. И чем шире и прочнее становилась их власть, тем упорнее они настаивали на единовластии монарха[488]. В этом парадоксе заключена суть конфликта «двух тел» короля.

Казалось бы, противоречий не было: «Король отвечает за всё» — в этом сходились все авторы наставлений. Именно он воспринимается как главный управитель, от чьего имени отправляют функции чиновники[489]. Опираясь на «Поликратик» Иоанна Солсберийского и его антропоморфную концепцию устройства общества, идеологи монархической власти видели в короле «главного чиновника»: «И ясно, что мы более полагаемся на тебя, на твой разум и добрую мудрость, чем на кого бы то ни было из твоих советников, будь то миряне или клирики»; «Добрый сын, сеньоры и советники, купцы и моряки, все ждут твоего руководства»; «Государи одни имеют власть и никто более. Простые люди, почтенные граждане и мудрецы имеют могучие силы и знания, но вовсе не власть, ибо Господь не им, но государям даровал власть»; «королевство есть море, а вы главный кормчий корабля»[490].

Тема ответственности монарха за работу его служителей органично вошла в политическую ментальность с эпохи Людовика IX Святого и присутствовала во многих произведениях о власти[491]. Филипп де Мезьер рекомендует королю тщательно следить за работой своих чиновников. Кристина Пизанская, ссылаясь на поговорку «по слугам узнаешь господина», наставляет дофина Людовика «ежечасно заниматься делами управления, несмотря на наличие чиновников, поскольку за все их ошибки обвинять будут государя»; Жувеналь предупреждает короля, что «за возможные проступки ваших людей и чиновников, каковые обнаружатся, будут обвинять вас»; а Жан Жерсон в проповедях неизменно напоминал королю о его ответственности за все происходящее в ведомствах короны Франции: «око господина хранит дом, око слуги не уследит за домом»[492].

Отсюда проистекает требование к государю являть собой пример для подражания чиновникам, которые якобы ориентируются в своем поведении на образ жизни монарха. Эта идея восходит также к труду Иоанна Солсберийского «Поликратик», где сказано: «Мир устроен по образцу государя»[493]. Людовик IX Святой в «Поучении сыну» опирается на эту «естественную» причину для подражания: «ибо в согласии с природой, все члены (тела) подражают главе»[494]. В XV в. звучит то же напоминание королю, что он должен являть «пример добрых трудов, ибо государи поставлены Богом, дабы быть образцом для всех своих подданных, совершая труды доблестные и избегая всяческого греха»[495].

Со временем эти идеи выражаются в советах королю подчинить свою жизнь делам управления. Так, Мезьер рекомендует королю: «утром ты не должен быть сонным, ибо рано в церкви тебя ждут на литургии. Твои бароны и советники будут ждать тебя на совете, а твой несметный народ — объявления приговоров и ответов на свои прошения и споры… Какое разумение, понимание и рассудительность будешь ты иметь на совете, где тебе предстоит пребывать два часа и даже четыре и выслушивать многие споры и предложения, в коих ты не сможешь дать разрешения»? Тот же распорядок дня рекомендует Кристина Пизанская дофину Людовику, приводя в качестве образца для подражания Карла Мудрого: после мессы «рано утром он шел в совет, где, заверяю тебя, порядок был таков, что никто из советников не позволял себе опаздывать; после обеда выслушивал разные дела, затем после краткого сна, гуляя в саду дворца Сен-Поль, он делал распоряжения». Еще более точен этот распорядок дня в анонимном трактате «Совет Изабо Баварской»: «для пользы и блага своего королевства ты должен вставать всегда в 6 часов утра, завтракать в 10, обедать в 6 вечера и засыпать в 10 часов; выслушивать мессу в 7, затем до 10 работать, а после обеда отдыхать, развлекаясь в обществе своих личных слуг». В «Похвальном слове Карлу VII» Анри Бод в качестве его особых заслуг приводит соблюдавшийся им распорядок дня: «Он так распределил время, дабы заниматься делами всего королевства, что не было никакой путаницы; ибо в понедельник, вторник и четверг он трудился с канцлером и своим Советом и решал то, что положено, в делах суда; в среду он занимался делами армии с маршалами, капитанами и другими; в среду, пятницу и субботу — финансами… И лишь иногда он брал четверг или его часть для своих развлечений»[496].

Среди обязанностей короля главной являлась миссия короля-судии, составлявшая основу сакральной концепции королевской власти, выраженной в титулатуре «христианнейшего короля»[497]. Об этом говорится во всех трактатах, где король не только верховный судья, но и буквально глава Парламента и всего судебного аппарата[498]. Хотя правосудие признается raison d'être королевской власти, Жан Жерсон ограничивал влияние короля на судопроизводство только личным примером («Каков государь, таков и суд»)[499]. Зато позиция авторов, принадлежавших к кругам служителей власти, куда более требовательна: автор «Сновидения садовника» настаивает на том, что, хотя «сеньоры Парламента короля Франции должны устанавливать справедливость в споре сторон и вершить суд, но вместе с тем король из него не изъят и может лично (en propre personne) вершить суд, когда пожелает»[500]. Филипп де Мезьер советует королю «часто посещать твой благородный и святой Парламент и лично поддерживать твой высокий и благородный суд», по два-три часа в день «выслушивая споры сторон»[501]. Кристина Пизанская рисует в качестве образца для подражания Карла Мудрого, который показывал пример истинного суда: он «часто в годы правления восседал на ложе суда в своем Дворце в Париже, сидя там на королевском троне, и решал тогда дела, касаемые королевской юрисдикции, согласно с церемониалом и древней традицией»[502]. Жувеналь убеждает короля: «вы обязаны совершать то, чего требует ваша служба, а именно правосудие… Это ваша обязанность, истинная служба и ваше личное дело — выносить приговоры и вершить суд»[503].

По аналогии с этой главной функцией верховной власти королю вменяется в обязанность контролировать работу всех ведомств. Так, Филипп де Мезьер обязывает короля следить за поступлениями рент и доходов; в «Совете Изабо Баварской» королю рекомендуется «иногда наведываться в Палату счетов, дабы знать свое (финансовое) положение, и в Сокровищницу хартий, следя за сохранностью архивов»; в «Похвальном слове Карлу VII» Анри Бод хвалит его заботу о финансах: «король изучал каждый год и чаще все дела своих финансов, и их считали в его присутствии, ибо он хорошо разбирался в них, и сам подписывал регистры генеральных сборщиков»[504].

В этом образе монарха, отвечающего за работу администрации и разбирающегося в судопроизводстве и финансах, выражен не только идеал короля-магистрата, но и задача разрешить противоречие между усложнением функций управления и всевластием короля. Общество и особенно чиновники хотят видеть на троне того, кто соответствует своим прерогативам и исполняет обязанности в согласии с законами.

Тема «профессиональной» состоятельности монарха становится со временем все более угрожающей, поскольку она подспудно начинает подразумевать возможное отстранение от трона того, кто недостоин этой службы. Не вдаваясь в сложную эволюцию тираноборческих идей во Франции XV в., замечу, что в основе их лежал принцип нарушения королем законов[505]. К тому же во Франции издавна господствовала устойчивая традиция воспринимать короля как избранника народа, идущая от воцарения Каролингов и Капетингов и укрепившаяся после избрания на трон в 1328 г. ветви Валуа[506]. Идея о выборном характере королевской власти во Франции начинает приобретать все больший вес под воздействием трудов Аристотеля. Авторы политических трактатов, ссылаясь на изначально выборный характер власти короля, усиливают тему ответственности монарха за управление королевством: «народ избрал королем самого достойного ради защиты порядка и общего блага»[507].

Впервые концепция власти монарха как службы на общее благо подданных появляется в трудах теологов[508]. Постепенно королевские обязанности начинают восприниматься как труд и работа. В «Сновидении садовника» суть управления сводится к «труду и смятению мыслей»[509]. Наставляя юного дофина Людовика, Кристина Пизанская так описывает «службу» государя: «ежечасно быть занятым доблестными трудами, и хотя непосвященным кажется, что величию государя подобает пребывать в праздности и удовольствиях от наслаждений и почестей, ибо у него вдоволь министров, распоряжающихся всем, но без ущерба такое не проходит, ведь нет никого другого, кому так пристало занятие (occupassion), ежели по справедливости хочет жить, как государю»[510]. Обращаясь к королю Карлу VII, Жувеналь наставительно писал: «Вы должны учитывать, знать и понимать, что императорское или королевское достоинство есть великое бремя, труд и работа». Более того, бремя короля по тяжести превосходит все прочие труды: «каждый по отдельности несет свою ношу, а государь несет их все»[511]. Отголоски этого восприятия слышны и в проповеди Жака Леграна, сделавшего ее лейтмотивом утверждение, что с короля больше всех спрос: «кто Богом более наделен, с того и больше спрос, и тем больше у него обязанностей»[512].

Излюбленным образом особой тяжести «шапки Мономаха» со временем стали увековеченные Кристиной Пизанской жалобы Карла V Мудрого. В этом знаменитом прощании Карла с короной Франции запечатлен контраст между ее «блеском и благородством» и тяготами, которые она возлагает на человека: «труд, тревоги, мучения, страдания души и тела, опасности на пути спасения»[513]. Подобный же пассаж мне удалось обнаружить по меньшей мере у двух предшественников Кристины Пизанской: в эпилоге «Сновидения садовника», где он подкрепляет идеи автора об особой миссии государя, и в «Трактате о коронации» Жана Голена. Слово «труды» (labeurs) применительно к короне есть лишь у Эврара де Тремогона, в то время как Жан Голен говорит об «опасности, заботе и попечении» (de peril et de soing et de cure), сопряженных с короной[514]. Таким образом, позиция интеллектуалов сводилась к признанию тяжести исполнения королем долга, в то время как служители короля подчеркивали, что это прежде всего работа, трудная и ответственная[515].

Обе позиции сходятся в том, что эта работа требует определенных знаний и навыков, и все авторы опирались на общий посыл, выраженный в поговорке, широко распространившейся в средневековом обществе уже с XII в.: «необразованный король подобен коронованному ослу» (rex illiteratus quasi asinus coronatus)[516].

Образ мудрого государя, разумеется, восходит к Св. Писанию, однако все большее место в нем начинают занимать античные образцы, в том числе идеи Платона о процветании государства, «когда мудрецы станут правителями или правители — мудрецами»[517]. Необходимость государю иметь специфические знания признают все авторы наставлений, причем знания, почерпнутые из книг, что предполагало обучение короля грамоте[518]. Об этом обычае как о знаке превосходства Французского королевства упоминали и Эврар де Тремогон, и Кристина Пизанская, и Жан Жерсон, составивший лично целую программу обучения дофина Людовика, в том числе план для чтения[519]. Жувеналь напоминает в этой связи: «императоры и короли Франции издревле учили своих детей наукам для управления государством» (chose publique); а автор «Совета Изабо Баварской» усматривал источник величия Римской империи в обычае назначать наставниками правителей лучших учителей — Аристотеля, Плутарха и других[520].

Опыт предшественников также должен был служить нравственным ориентиром, что придавало значимость историческим сочинениям в обучении государя: «король Франции должен часто читать хроники о прежних королях и сообразовывать свое управление с теми, кто лучше правил», — считал Мезьер. Быть «посвященным в знания» (introduit ès sciences), по мнению Кристины, означало не только быть грамотным, образованным, знающим историю и другие науки, но и владеть ораторским искусством, ибо королям приходится выступать с речами, и от их владения риторикой в немалой степени зависит успех их начинаний[521].

Но как бы ни был государь образован, опытен и сведущ, одному человеку не поспеть повсюду, он не может один решать все вопросы и, следовательно, ему необходимы помощники в виде его чиновников. «Что может разум одного человека? Чем больше глаз, тем лучше», — проповедовал Жерсон, и ему вторила Кристина: «невозможно одному государю поспеть повсюду»[522]. Так формируется идейная легитимация государственного аппарата.

Постепенно в политических наставлениях королю появляется тема взаимоотношений с чиновниками, отражающая их представления о «правильном управлении». Уже Орезм советовал королю разделить функции между собой и чиновниками[523], но последних куда больше интересует защита собственных прерогатив путем разграничения полномочий внутри поля власти. В трактате Мезьера эта конфликтная ситуация занимает немалое место, и автор советует королю соблюдать сложившиеся бюрократические процедуры, например, утверждения королевских указов в Парламенте. Мезьер осуждает короля за «дурной обычай»: «ты и твои предки привыкли обычно просителям и ходатаям сразу отвечать "я согласен, и желаю и мне угодно", из чего следует, что секретарь недалече, письма составлены и часто скреплены печатью канцлера, который не может всегда досконально знать дело; и это вместо того, чтобы отказать». Он советует королю либо отклонить просьбу или направить ее по инстанциям, либо отменить вырванное назойливостью просителей распоряжение, а то, «что скажут твои подданные, что скажут соседи?» Отдельное зло Мезьер усматривает в привычке короля собственноручно подписывать письма, каковым к тому же «чиновники, казначеи и раздатчики» не подчиняются, ссылаясь на то, что «ты им устно говорил и письменно приказал не подчиняться иногда». Указывая на несоответствие подобной ситуации королевскому достоинству, Мезьер, на деле, настаивает на разумном разделении функций между королем и его чиновниками, защищая властные полномочия последних. Ведь с письмами, написанными ими, «подданные тем более не будут считаться, раз можно не считаться с королевскими»[524]. Жувеналь в записке брату, ставшему канцлером Франции, советовал, как ему себя вести, когда король ошибается: в отношении королевских писем, «каковые подчас бывают странными и неразумными», лучше не сразу скреплять их печатью, а постараться переубедить короля, в противном случае отметить, что оно подписано по его «прямому приказу» (de expresso mandato regis). На Королевском совете кое-что можно решить и без короля, лишь позднее сообщив ему и узнав его мнение; наконец, при принятии решений идти на любые уловки, но отстоять истину: «король иногда тверд в своем мнении, каковое бывает неразумно (hors de raison)… не противоречить ему в этом случае, чтобы он не закусил удила»[525]. В «Похвальном слове Карлу VII» Анри Бод особо отмечает, что тот всегда отвечал на просьбы только с предварительного обсуждения вопроса со знатоками: «что относилось к суду — с канцлером и своим Советом, что относилось к войне — с коннетаблем, маршалами, капитанами и людьми армии или с военным советом, что относилось к финансам — с генеральными сборщиками и казначеями»; если же случалось ему подписать ошибочно письмо «докучливостью просителя», он, не желая никоим образом нарушать правосудие или прежние ордонансы, когда его предупреждали об обратном, их отзывал; свои же указы всегда обсуждал на Совете, «иначе не подписывал никогда»[526].

Теперь главное место в наставлениях занимает обязанность короля действовать только с мнения и обсуждения Королевского совета, что внешне ассоциируется с наиболее архаичной формулой «законного правления»[527]. Однако эта фундаментальная идея существенно трансформируется: из права короля призывать ближайших вассалов в свой Совет и выслушивать их мнение оно превращается в обязанность короля действовать только с учетом мнения Совета.

«Совет — святое дело», — таков основной лейтмотив всех наставлений государю, опирающийся на Св. Писание. Совет не только право, но и обязанность короля: «во что бы то ни стало прежде узнайте мнение и совет других…, необходимо для издания законов и ордонансов о суде иметь совет», — рекомендует Жувеналь[528]. Кристина Пизанская изображает совет как «добрый и старый обычай, обязанность короля, требующая, чтобы он имел советы», приводя в качестве образца правление Карла V, который «считался во всех своих деяниях с советами людей компетентных», следуя поговорке: «кто ищет и слушает добрый совет, тот славу и выгоду обрящет», «дабы не иметь повода потом раскаиваться в содеянном», «король не должен ничего делать без доброго совета»[529]. Нерасторжимую связь короля и его совета Жерсон облек в антропоморфный образ: «король обязан прилежно обращать свой взор повсюду… Этот взор есть его Совет»; «Король без разумного совета как голова без глаз, ушей и без носа»[530]. В повышении роли Совета как коллегиальной формы властвования ясно проступает новая общественная значимость королевских чиновников: они отныне постоянно окружают короля и считаются неотъемлемым атрибутом его власти.

Однако выбор советников и состав Королевского совета во Франции являлся, как уже отмечалось, исключительной прерогативой короля, призывавшего лишь тех, кто был ему угоден. Отсюда проистекала тема ответственности короля за выбор советников и их советов. Если Никола Орезм уповал на Божественную милость «избрать добрых советников», то в других трактатах эта процедура обрастает куда большими деталями и рекомендациями[531]. В набор качеств образцового короля входит поиск им лучших людей по всему королевству и их назначение в качестве советников: таковым предстает Карл V у Кристины, который повсюду искал «лучших», Карл VII у Тома Базена, рыскавший по всем университетам в поисках наиболее прославленных людей, в противовес Людовику XI, якобы назначавшему «самых недостойных»[532].

Суверенное право короля самому избирать своих советников влечет его обвинение за дурных советников, «ибо он всегда найдет добрый совет, если поищет»[533]. В такой постановке вопроса дурные советники свидетельствуют против моральных качеств государя, охотно внимающего дурным советам, в духе библейской истины: «если правитель слушает ложные речи, то и все служители его нечестивы» (Притч. 29, 12)[534]. Отсюда вытекают две магистральных идеи. Во-первых, король обязан поощрять своих советников на откровенность, быть открытым правде, готовым выслушать даже неприятные ему вещи. И наоборот, король, привечающий льстецов, угождающих его порокам, становится главным виновником неприглядного облика своих служителей[535]. Здесь стоит обратить внимание на тонкий нюанс: в трактовке авторов, близких к кругам чиновников, речь идет не столько об изначально дурных советниках, сколько о том, что они ориентируются на вкусы государя. В такой трактовке причиной грехов служителей власти (воровства, сладострастия, жестокости) является сам король[536].

Идеологи из кругов чиновников интерпретировали эту идею в своих интересах: король сам отвечает за тот совет, который он выбирает, «ибо не все советы хороши». Такая интерпретация темы ответственности была сформулирована вослед кризису 1356–1358 гг., когда общество пыталось превратить чиновников в «козлов отпущения». Отводя от себя огульные обвинения во всех просчетах власти, чиновники ясно выразили свою позицию в «Обвинительном заключении против Робера Ле Кока»: даже если кто-то из советников давал королю дурные советы, король волен был им не следовать[537].

Центральным пунктом, выявившим столкновение двух полярных концепций королевской власти, стал вопрос о том, кого королю следует выбирать своими советниками. Церковная доктрина, представляющая короля священной особой, помазанником Божьим, «образом Христа» и ориентированная на христианские добродетели, пришла в противоречие с тенденциями, формирующимися внутри аппарата управления.

Сакральная концепция королевской власти и роль церкви в определении статуса монарха пережили глубокую трансформацию[538]. Все знаки королевской власти, весь словарь политической доктрины были церковного происхождения[539]. Вклад декретистов и декреталистов в разработку правовых основ королевской власти также не подлежит сомнению. Но архаическое (включая античное и германское) представление о природе и назначении царской власти содержало в себе больше религиозный, чем политический концепт: царь был ближе к жрецу, чем к самодержцу[540]. Повышение роли церкви в легитимации королевской власти через процедуру помазания положило начало двум расходящимся линиям развития. С одной стороны, это усилило власть клириков как главных советников короля, а они сформулировали идеи о моральной ответственности монарха, о его добродетелях (dignitas regia) в духе христианского учения. Важно, что именно церковь заложила основы министериальной концепции королевской власти: служения короля общему благу, его функции судьи по образу Бога, защитника веры и церкви, бедных и убогих. В церковной теории officium regis впервые возникают и понятия ограничения власти короля со стороны общества (universitas), и дефиниция временного владения, управления, а не собственности короля над короной и королевством[541].

С другой стороны, процедура помазания могла трактоваться в духе десакрализации королей, особенно после григорианской реформы, способствовавшей теократическим претензиям папства[542]. Эта «оборотная сторона медали» и развитие публично-правовых основ королевской власти неизбежно порождали обмирщение государства и тенденцию к секуляризации, рационализации и прагматизму в управлении. Церковь теряет монопольное положение при персоне монарха, несмотря на оформление «королевской религии». А ее концепции начинают теснить идеи правоведов и юристов[543]. Поэтому спор о том, кого король должен выбирать себе в советники, отражал не только ростки публично-правового характера королевской власти, но и столкновение двух разных позиций в вопросе о контроле за действиями монарха.

Именно соперничество теологов и юристов за место у трона стало во Франции центральной темой общественной полемики о «правильном» окружении короля и отразило зарождение новых принципов управления[544]. Особенностью этой полемики явилась ведущая роль Парижского университета. Тамошние доктора первыми разглядели угрозу обществу, исходящую из бюрократического поля власти, и, опираясь на авторитет Аристотеля, оспаривали у юристов функцию хранителей политического знания[545]. Политической переориентации университета способствовали две тенденции. Прежде всего, крах на рубеже XIV–XV вв. идей универсализма и складывание национальных государств обострили у интеллектуалов желание занять подобающее место в управлении[546]. В то же время, они присвоили себе право говорить с властью от имени общества, ставя преграду авторитарному принципу властвования. Отсюда их активное участие в программах реформ, будь то Великий мартовский ордонанс 1357 г. или кабошьенский ордонанс 1413 г.[547]

Эти идеи первыми высказал выдающийся теолог эпохи и канцлер Парижского университета Пьер д'Альи. Он осуждал не только цивилистов — знатоков гражданского (римского) права, но и нынешних декретистов и декреталистов — знатоков канонического права, ибо они всё дальше уходили от тех целей, которые предписывала им церковная доктрина. Как писал д'Альи, они «почитали декреталии, как Святое Евангелие, считали Бога связанным законами, установленными людьми», и потому не заслуживали тех бенефициев, которые предназначены знатокам Писания[548]. Еще более ригористичен был Никола Орезм в комментарии к «Политике» Аристотеля: он уже открыто объявляет юристов главными соперниками теологов. Раз они обучались «законам Юстиниана», то ничего не смыслят в реальности, более того, «с юности усвоили ложные предметы и уже не в состоянии познать истину». Следовательно, они лишены политического разума, «ведь те, кто сначала изучает законы, не может затем постигнуть философию»[549].

Эта традиция, идущая от Эгидия Римского, назвавшего легистов «идиотами в политике», прочно утвердилась во французской политической мысли и стала к началу XV в. знаменем борьбы Парижского университета за возвращение теологам приоритетного статуса при персоне короля[550]. В самой лаконичной форме эту позицию выразил в своей проповеди Жак Легран: «должны государи рядом с собой иметь людей, знающих Священное Писание, дабы они давали им советы, ибо всё благо уже в нем заключено»[551]. Эта позиция наиболее цельно и развернуто выражена в проповедях канцлера Парижского университета Жана Жерсона: поскольку право есть божественное установление, а суд — главная функция короля, то именно теологи должны обучать судей, ибо в Писании заложены основы правосудия. Констатируя конфликт с юристами, которые «смеются над теологией (se moquent de théologie), ибо разумом хотят понимать, но не верой», он настаивал, что «совершенный легист» невозможен без знания теологии, и в описании качеств идеального советника на первое место ставил христианские добродетели, а не профессиональные знания. Главным поставщиком советников короля должен был стать, по мысли Жерсона, Парижский университет, который наравне с Королевским советом должен управлять и руководить всеми делами. «А если кто-то скажет: "чего это он вмешивается и впутывается, пусть лучше учит и глядит в книги", то это очень легковесное мнение; чего стоит знание без действия; учатся не только для знания, но для применения и работы»[552].

На противоположном фланге находились те, кто не просто отодвигал клириков от управления, но вовсе отказывал им в пригодности для подобной деятельности. В этой связи показательно, что даже слово «клирик» (clerc) приобретает в трудах этих авторов значение не духовного лица и даже не образованного человека, а именно знатока права[553]. С самого начала идеологи монархической власти из числа чиновников предусматривали вытеснение из управления лиц духовного звания. Об этом говорится у Бомануара: он не рекомендует королю назначать на должности бальи означенных лиц, поскольку их нельзя наказать за проступки как людей церкви. Эта практическая сторона вопроса должна была усилить аргументы Бомануара, направленные против клириков на королевской службе[554].

Ответ чиновников на прямые нападки «теологов», прежде всего Никола Орезма и его сторонников, содержится в трактате «Сновидение садовника», где королю был даже брошен упрек за то, что он держит «рядом с собой священников, которым скорее пристало быть со своей паствой, чем в Королевском совете». В этом трактате позиция королевских должностных лиц выражена предельно откровенно: «главное дело и знание короля должны состоять в добром управлении своим народом по совету мудрецов, под коими я разумею юристов, сведущих в праве каноническом и гражданском, в кутюмах, конституциях и законах королевских». Автор превозносит практические знания и опыт, являющиеся главным достоинством юристов: «ведь не будет больной обращаться к тому, кто лишь знает о болезнях, но не умеет их лечить». Наконец, он открыто нападает на Орезма и его сторонников из Университета: «не должен король назначать на управление народом философа, пусть и знающего все книги "Этики", "Экономики" и "Политики"», — явный намек на Орезма, который эти произведения Аристотеля перевел на французский язык, — «хотя некоторые из них слишком высокого мнения о себе и считают, что им наносится большой ущерб, раз мир управляется не ими и не по их советам; и называют юристов идиотами в политике, но при всем уважении и почтении к философам, опыт — матерь всего, а каждый по опыту знает, кто больший идиот, юрист или философ — в добром совете об управлении народом и в добром суде»[555]. Эту позицию разделяла и Кристина Пизанская: она рекомендует королю советоваться с теми, кто сведущ в конкретном вопросе, например «в делах правосудия вовсе не с воинами и рыцарями, но с легистами и знатоками этих наук». Хотя духовенство и студенты университетов, по мнению Кристины, составляют «честь и славу королевства», но их роль она сводит к заботе о спасении душ подданных короны. Таким образом, согласно ей, не может быть и речи о монопольном положении духовенства в окружении короля, скорее наоборот, они должны быть устранены от дел управления: «для блага душ — теологи…. для управления политикой королевства — почтенные, образованные и сведущие легисты», более того, «теологи не самые мудрые люди… их разум основан на книгах, но с трудом применяется на практике… и в делах мирских они мало искусны»[556].

Та же позиция применительно к области финансов выражена автором «Совета Изабо Баварской»: «и чтобы в деле финансов не назначались бы люди церкви, ибо им вмешиваться в финансы королевства вовсе не подобает, пусть служат Богу и молятся за короля, как им положено»[557]. Разумеется, особое внимание уделялось Королевскому совету. Филипп де Мезьер обвинял духовенство в ложных жалобах на насильственное привлечение в Королевский совет, хотя они сами туда стремятся и ищут там лишь обогащения, и советовал королю изгнать таких советников[558]. Весьма характерно свидетельство монаха из Сен-Дени Мишеля Пинтуэна о вмешательстве депутатов Парижского университета в составление кабошьенского ордонанса на Штатах 1413 г. Он недвусмысленно выразил изумление самим фактом участия университета в выработке реформы управления. Передавая слышанные им возмущенные разговоры «почтенных людей большого опыта и знания», он подчеркивал, что члены университета — люди «специального знания, привыкшие жить среди книг», которым не пристало вмешиваться в чуждую им сферу[559]. Позднее герольд Беррийский также с осуждением писал о вмешательстве Парижского университета в политические дела, намекая на неуместность такой претензии[560].

Таким образом, тема взаимоотношений короля и его администрации, будучи частью обширной сферы политической мысли позднего Средневековья об «идеальном государе», свидетельствует о сложном процессе легитимации государственного аппарата. Анализ выявил сохранение центральной позиции короля в сфере управления, что свидетельствует об устойчивости архаичной личностной концепции монархической власти. Однако можно констатировать ее модификацию и появление ростков новых аспектов «службы короля». От последнего по-прежнему зависит всё, и это способствует повышению внимания к личным достоинствам монарха, в круг которых теперь входят и знания, и опыт управления, и следование законам, и ответственность за выбор и работу чиновников. Так вырабатывалось само понятие государственной службы как служения общему благу, как гражданской добродетели, повышая престиж знаний, образования, книг, усиливая коллегиальный принцип управления.

Спор о составе Совета и контроле над действиями короля отразил специфику французской монархии. «Знаком ее исключительности», по выражению Жене, была роль, которую играли королевские служители в утверждении власти короля Франции. Являясь поборниками королевского суверенитета, отстаивая на практике — в судебных приговорах, в нормативных актах, в политических трактатах — наиболее смелые и амбициозные теории, они внесли решающий вклад в трансформацию представлений о природе и назначении «службы» короля. Знаменательно, что именно королевские служители выступали последовательными защитниками авторитарного принципа и всевластия государя[561]. Современники, в частности Мезьер и Орезм, не напрасно обвиняли чиновников в том, что они склоняют короля к тирании, под которой подразумевали пренебрежение традиционными лимитами самовластия[562].

Причиной такой позиции королевских должностных лиц являлся, не в последнюю очередь, «символический капитал», который они извлекали от всевластия монарха, чьи функции на деле они сами и исполняли. Уже легисты Филиппа IV Красивого идентифицировали персону монарха с идеей государства[563]. С помощью такой идентификации они легитимировали собственную власть, уповая на разделение обязанностей внутри бюрократического поля. Одновременно они пытаются оттеснить от трона традиционных советников — теологов и университетских интеллектуалов. Доказывая специфичность «политического знания» и функций управления, они отказывают обществу в праве осуществлять «совет» и контроль, присваивая это право себе. Концепция служения короля на общее благо становится стратегией укрепления королевского суверенитета, расширения прерогатив монарха и его служителей, а также разделения их ответственности.

Номинация ведомств и служб

Стратегии официальной номинации ведомств и их служителей легитимировали их статус и функции. Она являлась важнейшей составной частью «символического капитала» королевских должностных лиц и пропаганды складывающегося государства[564].

В этом контексте обращает на себя внимание значение, которое придавали сами чиновники следованию официальной номинации ведомств и служб как неотъемлемой части суверенных прав монарха. Впрямую об этом праве короля сказано в трактате выдающегося юриста и знатока кутюмов Франции XV в. Жака д'Аблейжа: «Надо заметить, что король посредством своего суверенитета может давать служителям наименования отличные, как то канцлер, президент, мэтр счетов и другие им подобные, чего иные сеньоры не могут делать, ибо не подобает им показывать себя равными их суверенному сеньору»[565]. О том, что сами королевские служители усматривали в номинации форму выражения их статуса и прерогатив, указывает конфликт Парламента с нотариусами Канцелярии и Казначейства в начале XV в. В составленных там письмах они именовали себя greffiers, как и секретари, ведущие протоколы и документацию в Парламенте. Последний усмотрел в этом посягательство на статус верховного суда, «палату столь знатную, что номинация ее служителей должна отличаться от всех прочих ведомств»[566].

Конфликт проливает свет на смысловую этимологию названий должностей, особенно наглядную в номинации одной и той же службы в разных ведомствах — в службе писцов, ведущих документацию и составляющих акты. В Парламенте она именовалась greffier от слова «greffe» — приемная и хранилище архива верховного суда как фундамента политической и символической власти ведомства. В Канцелярии тех, кто составлял письма и указы, именовали по-разному. Самые близкие к персоне монарха назывались secretaire от слова «secret» — секретные письма, запечатываемые секретной печатью короля, что символизировало причастность этих служителей к секретам власти; менее значимые работы выполняли notaire, нотариусы, что подчеркивало правовой статус их «руки»[567]. Некоторые служители Канцелярии сочетали обе функции и именовались «нотариусами-секретарями». В Палате счетов и в остальных ведомствах такие же работы выполняли те, кого именовали clerc (клерки-писцы), что говорило об их грамотности, образованности и владении бюрократическим пером[568].

Анализ номинации ведомств и служб короны Франции по королевскому законодательству и политическим трактатам выявляет три центральные идеи, которые влияли на статус ведомства или службы и, как следствие, на их номинацию: это идея совета как главной функции королевских служителей, идея правосудия как главного предназначения верховной светской власти и зарождающееся понятие суверенитета как выражения абсолютной власти.

Символический статус совета при персоне монарха как главного атрибута «законного» правления выразился в том, что королевские служители всех ведомств и служб в качестве наиболее почетного именования назывались «советниками короля», вне зависимости от их принадлежности к конкретному органу управления. В королевских указах, относящихся ко всему корпусу королевских служителей, они именуются «советниками» на всем протяжении исследуемого периода: «наш канцлер, люди наших счетов и казначеи и все остальные советники, кто бы они ни были», «люди Парламента и счетов, казначеи и все другие люди нашего Совета»[569].

Не только все скопом, но и каждый в отдельности чиновники именуются в указах советниками, будь то сенешаль и бальи, служитель Канцелярии или Казначейства[570]. Первым советником короля среди должностных лиц являлся, естественно, канцлер, который был членом Королевского совета ex officio[571].

Выделившиеся из Королевской курии судебное и финансовое ведомства сохранили в своей номинации эту престижную генеалогию. Если в фундаментальном ордонансе о преобразовании королевства от 23 марта 1302 г. Парламент приравнивался к Совету, то очередное подтверждение ордонанса в мае 1355 г. происходит на Совете, заседающем в Парламенте с участием его служителей[572]. И такие заседания «Совета короля в Парламенте» происходили довольно регулярно[573]. В вынесенных на таких заседаниях приговорах фигурирует номинация Парламента как Королевского совета[574].

Уподобление Парламента Королевскому совету отражено и в трактате Филиппа де Мезьера: описывая судебную систему Милана в качестве образца для подражания, он указывает, что там можно апеллировать на приговор «в Большой совет сеньора, как во Франции это делается в Парламенте», а сам Парламент называет «Большим советом Парламента». А Анри Бод даже ставил в заслугу Карлу VII уравнение в статусе и прерогативах Парламента и Королевского совета[575].

Служители Парламента именуются в королевских указах советниками: «наши любимые и верные советники, назначенные в Палату Парламента в Париже», «наши любимые и верные советники, люди, держащие наш Парламент», «наши любимые и верные советники нашего Парламента и Королевского совета, назначенные и приставленные в Суд»[576]. Показательно, что такая же номинация будет позднее распространена и на Парламенты, возникающие со второй половины XV в. в других областях королевства[577].

В этом контексте заслуживает внимания несовпадение «символической» номинации служителей Парламента в королевских указах и их «реального» обозначения в протоколах самого верховного суда. Дело в том, что наименование служб в Парламенте формально не имело квалификации «советников». Об этом свидетельствуют списки членов верховного суда, которые вписывались в регистр при открытии каждой новой сессии. В этом списке члены трех палат, кроме президентов, именовались «мэтрами», «магистрами» каждой палаты, что подчеркивало их профессиональную квалификацию[578]. Очевидно, слово «советник» выражало в политических представлениях эпохи суть их службы, и потому в самоидентификации парламентарии настаивали на этой номинации[579]. На основе анализа протоколов Парламента в первой трети XV в. мне удалось констатировать приверженность парламентариев данной номинации, которая отражала и их политические амбиции. При всем разнообразии используемых формул в этих протоколах превалирует квалификация парламентариев как советников[580].

Аналогичная картина наблюдается и в Палате счетов. Ее заседания также именуются «Советом короля в счетах», а заседания Королевского совета часто проводятся в ее помещении с участием ее чиновников[581]. Служители Палаты счетов также обозначаются в королевских указах советниками: «наши любимые и верные советники люди счетов в Париже», «наши советники и мэтры счетов», «наш любимый и верный советник президент и мэтры нашей Палаты счетов»[582]. И хотя эти служители в протоколах значились, как и в Парламенте, президентами и мэтрами, но можно с большой долей уверенности предположить, что номинация в качестве советников короля была им дорога не менее, чем парламентариям.

Такая номинация, повышая статус ведомств, отражая амбиции их служителей, являлась стратегией получения «символической прибыли» и утверждала коллегиальный принцип управления, олицетворением которого был Королевский совет. Однако меняется его природа: из Совета принцев крови, ближайших к королю сеньоров и прямых вассалов Королевский совет превращается в собрание профессионалов, действующих в публично-правовом поле.

Исполняемые чиновниками функции порождают и специфическую для каждого звена администрации номинацию. И тут, в отличие от идеи «совета», выступает больше различий, чем сходства, и отражается определенная иерархия ведомств и служб в структуре королевской администрации, а критерием статуса оказывается присутствие двух компонентов в номинации — правосудия и суверенитета.

Обратимся к первому звену королевской администрации — к представителям короля на местах. В ряде ранних ордонансов они еще не имеют четкого названия: «сенешали, бальи, прево, судьи, министры, служители (officiales) и слуги» (servientes nostri) или «сенешали и другие служители (officiales) и министры» (ministri nostri)[583]. Одновременно в номинации проступает их судебная функция. В ордонансе от 23 марта 1302 г. о «преобразовании королевства» представители короля названы «сенешалями, бальи и иными судьями» (judex), «сенешалями, бальи, прево и другими судейскими» (justiciarii). В ордонансе о реформе местного королевского аппарата, изданном «мармузетами», они также отнесены к сфере королевского правосудия: «губернаторы, сенешали, бальи и другие судьи округов»[584].

Показательно, что другие исполняемые обязанности, в том числе финансовые, наряду с судебными функциями в номинативной сфере проявляются лишь эпизодически. Так, в ордонансе 1318–1319 гг. они названы «сенешали, бальи и прочие сборщики»[585]. Политическое усиление бальи и сенешалей напугало корону, что косвенно отразилось в запрете им именоваться «губернаторами»: в фундаментальном ордонансе от 8 апреля 1342 г. оговаривается, что «отныне сенешали, бальи и другие служители (officiers) наших сенешальств и бальяжей не должны называться губернаторами (gouverneurs), но только сенешалями и бальи»[586].

Высокий статус королевских служителей на местах как полномочных представителей монарха обозначился в королевских указах к концу XIV в., когда в номинации появился престижный компонент — понятие «суверенитета». В ордонансе от 28 октября 1394 г. власть сенешалей, бальи и губернаторов «охранять, править и управлять» названа «суверенной без посредников после нас и нашей курии Парламента»[587]. В этой новой номинации содержится значимая трансформация: власть сенешалей, бальи и губернаторов квалифицируется как абсолютная и не имеющая посредников, т. е. неподвластная никакой иной власти. Суверенитет их власти, однако, иерархически стоит ниже, чем у двух его главных носителей — у самого короля и у верховного суда (Парламента). Но эта иерархия суверенитета ставит королевских представителей на местах в самый престижный ряд.

Таким образом, представители короля Франции на местах, соединяющие в своих руках судебную, административную, финансовую и военную власть, позиционируются в исследуемый период как судьи. И в силу этой наиважнейшей функции королевской власти они наделяются высшим атрибутом власти — суверенитетом. Характерно повышение в номинативной сфере статуса королевских сержантов — низшего звена в местной администрации: на Штатах в Туре 1484 г. они уже названы «первыми министрами» именно в силу своей роли в отправлении правосудия[588].

Значение такой номинации раскрывается в сравнении с другими королевскими службами. Так, домениальная служба смотрителей вод и лесов, при всей ее важности и судебных атрибутах, так и не получила статуса суверенной: чиновники этого ведомства на всем протяжении изучаемого периода именовались исключительно «мэтрами вод и лесов»[589]. Статуса суверенного не обрело и Казначейство: на всем протяжении исследуемого периода это ведомство неизменно именуется просто «казной» (Trésor), а его служители — «казначеями» (trésoriers)[590]. Эта же ситуация наблюдается в Монетной палате: ее служители носят название «генералы-мэтры наших монет» (Generaulx-Mestres de noz Monnoyes), а сама палата стабильно обозначается «Палатой монет» (Chambre des Monnoies)[591].

На этом фоне становление номинации Налоговой палаты красноречиво свидетельствует о росте значения для короны этого источника пополнения казны. Еще до оформления в отдельную палату ее служители упоминаются в фундаментальном для королевства ордонансе Карла V Мудрого о порядке престолонаследия от августа-октября 1374 г. В нем персонал налогового ведомства включен в состав регентского совета и назван «генералами-советниками по делам наших налогов» (generaux-conseillers sur le fait de noz Aides)[592]. Содержащаяся в номинации квалификация в качестве советников короля уже свидетельствует об изначально высоком статусе, а полномочия в сфере правосудия лишь повышали его. Компетенция в сфере суда по налоговым спорам в дальнейшем уточнялась и подтверждалась серией ордонансов, где служители именовались «генералами-советниками по делам налогов», а судебные функции у них сочетались с финансовыми, до тех пор пока внутри ведомства не возник собственно налоговый суд[593]. После разделения функций советники делились на тех, кто отвечает «за дела финансов от налогов», и на тех, кто отвечает за дела «суда в налогах»[594]. Номинативный статус обеих служб неуклонно растет соразмерно увеличению налоговых поступлений и росту расходов на военные и административные нужды. Так, в ордонансе от 5 августа 1399 г. решения генералов-советников по делам финансов от налогов на войну приравниваются к королевским и парламентским, т. е. по сути, получают «суверенный характер». Наконец, функции Налоговой палаты приобретают важный в символическом плане «капитал»: в ордонансе от 7 января 1401 г. их работа названа «общественной службой (offices publiques) нашего королевства Франции в финансах, без коих великие дела нашего королевства, что ежедневно свершаются, не могли бы быть осуществлены и поддержаны (conduiz et soustene)». А в ордонансе от 28 апреля 1407 г. важность этого ведомства в структуре королевского аппарата артикулирована как «благо, выгода и польза для нас и общего интереса нашего королевства»[595].

Номинация налогового суда была еще более престижной: служба генералов-советников по делам суда налогов, выделившись в самом конце XIV в., получила уже в начале века следующего статус суверенной[596]. Сей статус был официально закреплен ордонансом от 26 февраля 1414 г., где сказано: «Палата суда по делам налогов является суверенной в делах этих налогов, где все дела и споры получают разрешение, аналогично нашей Курии Парламента»[597]. Показательно, что тот же «суверенный» статус получали с первых же указов и созданные в провинциях по типу Парижа налоговые суды[598]. Такая номинация ставила налоговый суд в ранг хранителя королевского суверенитета, что выделяло его в структуре налоговых служб. Важное свидетельство на этот счет содержится в наставлении королю Карлу VII, написанном Жаном Жувеналем в 1452 г.: налоговый суд автор помещает в ряд «других судей по делам налогов, среди которых генералы суда по делам налогов являются суверенными, и на них нельзя апеллировать в другой суд, и даже в Парламент»[599]. Однако несмотря на повышение статуса этого ведомства, оно в исследуемый период еще не добилось наименования — «Налоговая курия» (Cour des Aides).

Главным финансовым судом во Франции изначально являлась Палата счетов. Эволюция ее наименования предстает как прототип Налоговой курии. С самого начала и вплоть до конца Старого порядка ведомство именовалось Палатой счетов, что символически точно описывало его статус. Изначально служители ведомства должны были размещаться в непосредственной близости от персоны монарха и его покоев, чтобы он мог в любое время получить сведения о состоянии своих финансовых средств. Поэтому с 1292 г. оно именовалось Палатой (комнатой) счетов, как и некоторые другие дворцовые ведомства[600]. Служители его неизменно в исследуемый период именовались «людьми наших счетов» (les gens de nos Comptes)[601]. Вместе с тем, служители Палаты счетов, так же как и парламентарии, носили титулы «мэтров» и королевских советников.

Однако получение Палатой счетов статуса суверенного суда произошло достаточно поздно и не без проблем, поскольку столкнулось с претензией Парламента на монополию в сфере королевского правосудия. Прежде всего, хотя Палата счетов, изначально являлась наравне с Парламентом хранительницей королевского домена и прав короны Франции, однако впервые была названа суверенным судом лишь в указе Карла VII от 12 апреля 1460 г., где сказано, что «люди наших счетов являются суверенными судьями в таких и подобных делах ординарных финансов, зависящих от домена и дел счетов»[602]. Обратим внимание на то, что суверенная власть Палаты счетов в данном указе ограничена сферой дел вокруг ординарных поступлений в казну от домена и других регальных прав короны Франции. Этот ограниченный суверенитет, по сути, получил подтверждение в ордонансе, изданном Карлом VII в декабре того же 1460 г. в ситуации конфликта с Парламентом, в ходе которого был узаконен важнейший принцип суверенитета суда Палаты счетов — запрет апеллировать на ее приговоры в Парламент. Но даже здесь суверенная власть Палаты счетов существенно лимитирована. В ордонансе сказано, что она «подчинена Нам непосредственно и не (находится) никак в компетенции нашего Парламента, ни у других»[603]. Таким образом, Палата счетов выводилась из подчинения Парламента, однако все же подчинялась напрямую королю. Эта тонкая, но существенная разница в статусах двух ведомств была обусловлена символической несоразмерностью правосудия и финансов. Последние, хоть и завоевывают со временем все больший вес как инструмент и опора королевской власти, еще по своей символической значимости уступают правосудию как главному raison d'être верховной светской власти. Эта разница нашла отражение в указе Людовика XI от 7 сентября 1461 г. где о правосудии сказано: «суд, посредством которого короли правят»; а о финансах, что они лишь «поддерживают и охраняют государство»[604].

В ходе конфликта Палаты счетов с Парламентом в 1461–1465 гг. за разграничение компетенций символический статус верховного финансового суда был существенно уточнен. Прежде всего, Палата счетов была формально уравнена с Парламентом, поскольку с середины XV в. признается, что управление королевством состоит «главным образом в правосудии и в финансах». Именно с этой целью, как сказано в указе, были «издавна созданы две суверенные курии, раздельные и отделенные одна от другой». Высокий статус Палаты счетов выражается и в том, что она провозглашается «среди наших главных палат особой хранительницей и защитницей наших прав и доменов, и среди наших курий и палат единственной особой (подчиненной) нам… опорой и хранительницей наших прав, долгов, доменов, финансов и счетов»[605].

Таким образом, к середине XV в. Палата счетов добивается статуса суверенного суда, ограниченного рамками финансовой компетенции, а ее функции приобретают важнейший публично-правовой характер в виде охраны королевского домена и прав короны Франции. Однако нельзя не увидеть и разницы в номинативном статусе Палаты счетов и Парламента, вытекающей из несопоставимости в изучаемую эпоху значения правосудия и финансов[606].

Высокое положение Парламента, выраженное в номинации, прочно опиралось на место правосудия в структуре и идейном обосновании монархической власти как единственного оправдания и механизма усиления верховной светской власти. Исходя из этого формировалась номинация верховной судебной палаты королевства. Прежде всего, Парламент явился единственной в исследуемый период инстанцией, в названии которой присутствовало слово «Двор/Курия»/«Суд». Хотя и другие ведомства, выделившиеся из Королевской курии, так или иначе поддерживали эту генеалогию, но лишь Парламент изначально и неизменно именовался «Двором Парламента» (Cour de Parlement/Curia Parlamenti), что возводило его на вершину иерархии ведомств и служб короны Франции[607]. В сочетании с функцией совета, выраженной в именовании служителей Парламента советниками, и суда («министры/мэтры суда») Парламент приобрел максимально престижный «символический капитал». В начальный период Парламент нередко именовался даже собственно «Двором», без всяких добавлений и уточнений («наш Парижский Двор», «Двор Франции» и просто «Двор»), а в конце исследуемого периода в связи с передачей (указом от 13 октября 1463 г.) в его ведение судебных споров пэров Франции — «Двором пэров»[608].

Эта особая, исключительная номинация Парламента проистекала из компетенции верховного суда, являющегося высшей инстанцией и последним прибежищем для апелляций подданных на решения королевских судов всех уровней и всех иных судов в королевстве. Как следствие, исполняя главную миссию короля-верховного судии, Парламент позиционируется в качестве олицетворения монарха, что получило символическое подкрепление в номинации ведомства. Парламент со временем был объявлен в королевских указах «представляющим персону монарха». Впервые такую номинацию получил его глава — президент, в тексте приговора, вынесенного в 1331 г.[609] Вскоре этот «символический капитал» распространился на сам верховный суд. Парламент и его служители к середине XIV в. объявляются в парламентских протоколах и королевских указах «представляющими без посредников персону монарха»[610]. Такая номинация ставила служителей верховного суда в исключительное положение во главе королевской администрации и потому была им чрезвычайно дорога[611]. Показательно, что эта максима фигурирует в сборнике казусов Жана Ле Кока: «Двор Парламента представляет короля, и сам король вещает в актах Двора»[612]. В ней отразилось становление концепта «двух тел короля», выразившегося в том, что Парламент объявляется представляющим не столько персону монарха, сколько его власть. Впервые такая формула обнаружена мной в указе Иоанна II Доброго от 7 апреля 1361 г., а затем в указе Карла V Мудрого от 28 апреля 1364 г., когда по восшествии на престол он переназначил весь состав Парламента. В преамбуле последнего говорится, что «Курия Парламента представляет образ Королевского Величия»[613]. Важно, что указанная роль Парламента получила общественное признание, о чем свидетельствуют политические произведения эпохи. Так, Филипп де Мезьер писал о нем как представляющем не только персону монарха, но и его власть, а Жан Жерсон в своих речах, обращенных к его членам, напоминал, что они «представляют короля, если не как персону, то, по меньшей мере, как власть»[614].

Постепенно верховный суд короны Франции приобрел самую престижную номинацию, в которой был зафиксирован статус Парламента в качестве главного хранителя королевского суверенитета («главная и суверенная Курия») (Court capitale et souveraine). Впервые такая номинация появилась в «хартии ведомства» — ордонансе от 11 марта 1345 г.: он назван там «главным судом короля» (justice capitale du Roy)[615]. Эта первая составная часть окончательной формулы номинации Парламента — «главная палата» — знаменует высший статус верховного суда королевства. Он получил более развернутое определение в указе регента Карла. В благодарность за содействие в преодолении кризиса 1356–1358 гг. в ординарном указе от 18 октября 1358 г., разрешающем части членов Парламента работать в период вакаций, в преамбуле содержится знаменательное восхваление верховного суда: «Парламент до сего дня всегда был, есть и будет, при вмешательстве и посредничестве Христа Всемогущего, светочем и красой правосудия и главным судом всего королевства»[616]. В ордонансе 19 марта 1360 г. впервые и окончательно за Парламентом закрепляется номинация «главного и суверенного суда всего королевства Франции»[617].

Второй компонент номинации Парламента, суверенитет, в сочетании с первым символически закрепил главенствующее место верховной судебной палаты в складывающейся структуре институтов королевской власти во Франции. При этом следует в должной мере оценить роль этой номинации в оформлении и утверждении самого принципа суверенитета королевской власти в целом.

Понятие «суверенитета» в XIII–XIV вв. существенно отличалось от позднейшей (и современной) трактовки: оно означало в средневековом праве верховенство (superioritas) в определенной сфере, над отдельной группой или территорией, а также отсутствие вышестоящего суверена. Таким образом, суверенитет являлся понятием относительным и не означал абсолютного самовластия[618]. Теоретические построения и практические усилия королевских чиновников были направлены на придание понятию суверенитета нового значения, вписывающегося в построение Etat moderne[619]. Отстаивая приоритет власти короля над всеми иными носителями публичной власти, королевские должностные лица использовали и номинацию как стратегию воздействия на сознание современников.

Надо заметить, что формулы номинации Парламента могли варьировать, но они неизменно содержали в себе эти два компонента. Приведу ряд примеров в хронологическом порядке: «наш суверенный Двор и главный суд», «наш главный Двор Парламента», «Двор Парламента, кто есть главный и суверенный Двор нашего королевства», «наш главный Двор Парламента», «наш главный и суверенный суд», «резиденция суверенного суда», «резиденция, главный и суверенный Двор королевства»[620]. Важно обратить внимание, что при создании аналогичных курий в провинциях Франции им изначально давалась та же номинация, которую имел Парламент в Париже, что сразу же уравнивало их в статусе[621]. И это монопольное положение, превосходство данной инстанции, прописанное в королевских указах, опиралось на ценностные установки юристов-теоретиков и практиков судебной власти короля Франции[622].

Номинация главной палаты как «суверенного суда» способствовала утверждению принципа суверенитета в политической теории и политических представлениях. Однако, когда в середине XV в. Карл VII упразднил судебную автономию Парижского университета, передав его дела в ведение Парламента, в указе от 26 марта 1446 г. говорилось, что «наша курия Парламента есть суверенная и главная от нас во всем королевстве, и ей ответствуют и подчиняются все наши родичи, пэры, герцоги, графы и другие знатные сеньоры нашего королевства как нам и нашему суверенному суду, подданными какового являются все в нашем королевстве»[623]. Таким образом, суверенная власть Парламента уравнивалась к середине XV в. с суверенной властью короля Франции, что содержало зерна будущих конфликтов монархов с верховным судом.

Кроме того, пребывание его в Париже закрепляло статус города как стабильного центра верховной власти, что также выделяло верховный суд из всех остальных ведомств, местопребывание которых не играло роли в номинативной сфере[624]. Новый статус Парижа как столицы государства закреплялся подобной риторикой в политическом сознании[625].

Этот статус подкреплялся и тем, что Парламент назывался «примером для всех остальных», «примером и зеркалом всех остальных судов королевства», в том числе и Шатле, который «привык всегда точнейшим образом следовать во всем стилю верховного суда и поступать так, как это делается в Парламенте»[626]. Данный орган объявляется в королевских указах стоящим над всеми прочими судами, которые обязаны ему подчиняться: «вы есть суверенные судьи над всеми другими судами и юрисдикциями королевства Франции», «истинный светоч и пример всем остальным»[627]. Символическое превосходство Парламента над всеми остальными верховными палатами выразилось в предписываемой королевскими указами ориентации на его стиль и распорядок работы[628].

Надо сказать, что отмеченное обстоятельство с трудом и неохотно признавалось остальными ведомствами, которые претендовали одновременно на приобретение аналогичного статуса и ориентировались на «символический капитал» верховного суда как на вожделенную цель[629]. Уже в исследуемый период суд бальи и Налоговой палаты добились статуса суверенных, а Палата счетов почти сравнялась с Парламентом в сфере номинации. В дальнейшем по этому пути пошли и другие инстанции короны Франции. Но Парламент так и остался на вершине иерархии[630].

Наконец, еще одной важной составляющей «символического капитала» Парламента являлось провозглашение его «истоком правосудия» наравне с королем Франции (максима Princeps fons iustitie). Впервые эта номинация появилась в ордонансе 28 апреля 1364 г., и она повторялась не раз, видоизменяясь, но сохраняя сущностную характеристику: «Парламент всего правосудия нашего королевства зерцало и исток», «источник и начало правосудия всего королевства»[631].

Важно знать, как отражалась номинация ведомств и служб короны Франции в восприятии современников, вне стен Канцелярии, где составлялись королевские указы. Первое, что бросается в глаза при чтении трактатов, зерцал и наставлений, это преимущественное внимание авторов к верховному суду королевства — к Парламенту. В противовес «обратной вертикали» общественной критики в представлениях современников о королевской администрации превалирует именно он в качестве главной палаты королевства. К тому же, можно констатировать, что все используемые королевской Канцелярией формулы были известны и приняты в политическом обществе. Так, важнейшая номинация Парламента как «истока правосудия» встречается и в речах канцлера Парижского университета Жана Жерсона, и в «Хронике монаха Сен-Дени»[632].

В восприятии современников четко присутствуют все главные составляющие официальной номинации верховного суда[633]. Более того, вслед за юристами и чиновниками, политические мыслители также уравнивают власть короля и Парламента. Выраженный еще в «Поликратике» Иоанна Солсберийского образ «трона правосудия», на котором восседает король, идущий от библейской и сакральной концепции власти, глубоко укоренился во французской политической культуре[634]. Но важно, что этим «троном правосудия» объявляется собственно Парламент, который исполняет главную миссию короля-судии. Именно поэтому, обращаясь за справедливостью к Парламенту, Жерсон прибегает к этой самой престижной номинации: «к его (короля) высокому трону правосудия, где восседает и покоится его королевская власть. А кто есть этот трон правосудия? Нет нужды мне его называть; каждый это знает. Это почтеннейший двор Парламента… мистический трон». В ходе судебного процесса в 1383 г. истец заявлял, что обращает свое прошение в Курию «как к благородной службе короля», уравнивая персону монарха и его Парламент; точно так же заявил ректор Университета в 1445 г.[635]

Отправление Парламентом главной публичной функции короны- установление справедливости с помощью правосудия — окружало его особым ореолом. Он именуется «благородным Парламентом», «почтенной и благородной курией»[636]. Священный характер миссии короля-судии выражался в таких номинациях верховного суда королевства, как «святой Парламент Парижа», в котором «права короля без пристрастия свято охраняются»[637]; в обращении к парламентариям как к «священству», а к Парламенту как к «святой коллегии»[638].

По мере укрепления королевского культа (religion royale) и закрепления за королем Франции образа «христианнейшего короля» Парламент начинает претендовать на воплощение «мистического тела» государства[639]. Уже в речи Жерсона мы встречаем эту аллюзию («мистический трон правосудия»), и она в дальнейшем будет только «развертываться». Хотя верховный суд осмелился назвать себя «мистическим телом» (corps mystique) лишь к концу XV в., но уже и в исследуемый период этот образ заявляет о себе в амбициях парламентариев[640].

Таким образом, официальная номинация Парламента в королевском законодательстве эффективно внедрялась в политическую культуру и общественное сознание, что служило упрочению власти и авторитета верховного суда как главного хранителя королевского суверенитета и высшей инстанции королевской администрации.

Подводя итоги сделанному анализу, следует признать, что номинация формировала новый язык власти, отражая нарождающиеся публично-правовые концепты строящегося государства, главным среди которых являлся суверенитет. В этой области, как и в иных сферах, прослеживается активная созидательная роль самих служителей короны, выработавших и внедривших в общественное сознание специфические слова и выражения, характерные для бюрократического словаря[641]. Номинативные стратегии исследуемого периода выражают тенденцию формирования «неумирающего тела государства» через осмысление, артикуляцию и легитимацию возрастающих публичных функций исполнительного аппарата короны Франции. Распределение принципа суверенитета между королем и верховными ведомствами (и их служителями) на новом витке политического развития отражало специфику власти в средневековом обществе — ее дисперсию и множественность носителей публичной власти, что в исторической перспективе стало мостом к принципу разделения властей и институциональной демократии современной политической структуры.

Приобретение королевской администрацией «политического капитала» представляет собой сущностную характеристику складывающегося государственного аппарата и наиболее сложную для понимания черту возникающей структуры ведомств и служб. Принципиальное новшество заключалось в том, что властные полномочия королевских должностных лиц основывались не на личных связях с правителем, дающим своим ближайшим слугам поручения, и не на вассальной службе сеньору, а на принципе делегирования прерогатив монарха, почерпнутом теоретиками монархического государства из арсенала римского права и из церковной доктрины[642]. Принцип делегирования превращал должностное лицо в «репрезентацию персоны монарха», в «образ королевского величия», что создавало особую нерасторжимую связь чиновников с королем и «неумирающим телом» государства[643]. Этот принцип получает еще больший вес как гарантия защиты общего интереса в отсутствие короля, будь то крестовый поход Филиппа II Августа и Людовика IX Святого, пленение Иоанна II Доброго или болезнь Карла VI.

Для внедрения этого принципа, с одной стороны, должна была качественно измениться «служба короля», который теперь воспринимается как «администратор», воплощение «мистического тела» государства и хранитель общего блага. С другой стороны, этот принцип диктовался тем, что король не в состоянии одновременно пребывать повсюду и заниматься всеми делами управления, которые постепенно и неуклонно усложнялись. Новый статус монарха изменил его взаимоотношения с должностными лицами: отныне он передает часть своих полномочий либо в определенной сфере (суд, финансы и т. д.), либо в определенной области (бальяж, сенешальство, генеральство и т. д.), которые по своей природе остаются «королевскими», но приобретают безличностный, публично-правовой характер. Так обозначается новая природа службы: чиновники действуют в духе законов, традиций и практик управления, помноженных на их собственную интерпретацию.

Принцип делегирования властных полномочий возникает применительно к бальи и сенешалям, чья власть качественно отличалась от королевских представителей в домене — прево[644]. Затем верховные ведомства и службы получают часть публичных функций монарха, и начинается процесс структурирования бюрократического поля власти. Деятельность королевской администрации теперь регулировалась законами, бюрократическими правилами и процедурами, устанавливающими ответственность служителей за переданные им властные полномочия. Институциональное оформление ведомств и служб привело к складыванию их иерархической структуры, стержнем которой, как и в сфере «символического капитала», являлись судебные полномочия и защита «интересов короля».

Охрана законов и «интересов короля», трактуемых чиновниками как общий интерес королевства, исходно содержала противоречие и раздвоение власти. В результате возникает система контроля за действиями короля на уровне собственно исполнительного аппарата. Именно эти властные прерогативы королевских должностных лиц — отправлять публичные функции короля и контролировать его действия — я предлагаю именовать «политическим капиталом» ведомств и служб короны Франции.

Структура и иерархия делегированных полномочий

Принцип делегирования королем властных полномочий воплощался в клятве, которую должен был принести служитель при вступлении в должность. Ее основные параметры были едиными для служителей всех звеньев в цепи административного аппарата — от бальи до члена Королевского совета. Именно у бальи и сенешалей, полномочных представителей короля на местах, эта клятва впервые фиксируется и детально прописывается в ордонансах Людовика Святого в 1254 г.[645] Краеугольным положением этой клятвы являлось обязательство «охранять права короля» во всех сферах, не уменьшая и не ущемляя их[646].

Такую же клятву приносили королевские советники, будь то члены Королевского совета или служители выделившихся из Королевской курии ведомств. В ней приносящий клятву чиновник обещал охранять права короля[647].

Со временем в этот пункт клятвы вносились уточнения сути «интересов короля». Об этих изменениях мы можем судить по тексту клятвы, которую принесли два первых канцлера, получивших эту высокую службу путем выборов. 21 февраля 1372 г. Гийом де Дорман, а затем 20 ноября 1373 г. Пьер д'Оржемон, избранные на Королевском совете на должность канцлера, принесли клятву, где обещали служить королю «к чести и выгоде его и его королевства, хранить его наследие и выгоды общего блага королевства»[648].

Постепенно происходит расширение и уточнение делегируемых королем полномочий. Запрет на участие бальи и сенешалей в работе Королевского совета сделал их постоянными представителями короля на местах, где они безвыездно и лично отправляют службу. Вскоре они получили и особую королевскую печать как знак их полновластия[649]. Следующим шагом в направлении расширения компетенции королевских представителей на местах стало делегированное им право принимать вассальную клятву (оммаж) вместо короля от всех дворян, кто не может прибыть к королю[650].

Верховные ведомства короны конституировались также на основе получения ими тех или иных публичных функций короля. На вершине властной пирамиды стоял, разумеется, Королевский совет: его участие в принятии законов выражало главную политическую прерогативу. Во множестве указов подчеркивается, что король не может быть в курсе всех дел и знать их досконально, а потому присутствие людей из Совета, чьи имена, кстати, должны быть зафиксированы в тексте указа, призвано предотвратить ошибки или несообразности. Главной функцией Совета, как и всех ведомств и служб, являлась охрана «интересов короля» и, прежде всего, королевского домена в качестве опоры и ресурса его власти. Поэтому защита домена особо оговаривалась в нескольких королевских ордонансах[651].

Компетенция канцлера по сути была сходна с ролью Королевского совета, причем он в большей степени действует автономно и как глава администрации может заменять короля. Власть канцлера основывалась на его функции хранителя королевской печати, которой он скреплял все указы и наказывал за их фальсификацию[652]. Эта, на первый взгляд, формальная процедура содержала в себе возможность контроля над королевским законодательством и инициативами короля. Так, в Великом мартовском ордонансе 1357 г. канцлеру предписывалось принести клятву в том, что он больше не скрепит печатью и не подпишет ни одного указа, касающегося отчуждений из домена, если тот не прошел утверждения на Королевском совете[653]. Функция канцлера представлять и замещать персону короля, естественно, возрастала в периоды кризисов. Так, в связи с болезнью Карла VI его любимец канцлер Арно де Корби указом от 13 марта 1402 г. получил от короля его исключительную функцию — право помилования[654].

Делегированные королем властные полномочия у отделившихся от Королевской курии Парламента и Палаты счетов были наиболее широкими и автономными, поскольку они не следовали за персоной монарха и исполняли его главные функции — вершили правосудие и распоряжались финансами короны от его имени.

Функции Парламента определяли расширяющиеся рамки королевского правосудия — суда первой инстанции для земель домена и апелляционного суда для всего королевства, усилиями его служителей превратившегося в «прибежище для всех»[655]. Поскольку правосудие являлось главным инструментом укрепления и расширения власти монарха, король считался главой Парламента, а тот, в свою очередь, приравнивался в сфере своей компетенции к персоне монарха[656]. Показательно, что Людовик XI на закате жизни решил отправить в Парламент копию текста произнесенной им при коронации клятвы, поскольку содержащиеся в ней обещания исполняют, по сути, служители верховного суда[657].

Суверенный статус Парламента определялся принципом, согласно которому на его приговор нельзя было апеллировать, в том числе и к королю, если только не с целью помилования. Таким образом, делегированное Парламенту право вершить суд приравнивалось к удержанному правосудию самого короля[658]. Постепенно роль короля в работе Парламента начинает уменьшаться при сохранении его прав верховного арбитра королевства. Король мог изъять любое дело и решить его сам на Совете. Он мог вмешаться в ход судебного разбирательства, задержав вынесение приговора или повлияв на него. Именно это со временем наталкивалось на все более твердое сопротивление членов Парламента, расценивавших такое вмешательство как посягательство на их власть. Но их протесты на этот счет оставались бесперспективными, если такова была «воля монарха». В 1364 г. верховный суд пытался возражать против эвокации дела в Королевский совет, ссылаясь на гарантированную указами неприкосновенность своей компетенции, но не имел успеха. В 1376 г. король Карл Мудрый заставил Парламент согласиться на королевское помилование в судебном иске вокруг церкви Лиможа по просьбе его епископа, вопреки протестам верховного суда[659]. А в 1377 г. тот же король отозвал к себе в Совет судебный спор между его тетей графиней Алансонской и его кузиной графиней дю Бар, желая лично (en nostre personne) его разобрать[660]. Но поскольку в авторитете Парламента была заинтересована и корона, при Карле Мудром, а затем в период реформ «мармузетов» был сделан еще один шаг в направлении его автономизации. Указы от 22 июля 1370 и 15 августа 1389 г. гарантировали Парламенту невмешательство короля в ход и исход решаемого в верховном суде дела, запретив парламентариям подчиняться королевским письмам, «задерживающим отправление правосудия»[661]. Насколько эти указы отвечали интересам служителей верховного суда, можно судить по тому, с каким рвением они старались им следовать в дальнейшем, когда болезнь короля Карла VI грозила превратить Парламент в игрушку борющихся за место у трона кланов и групп влияния[662].

Тогда же процесс автономизации сферы правосудия коснулся и компетенции Палаты прошений Дома, которая изначально должна была следовать за персоной короля, принимая обращенные к нему прошения и докладывать о них на очередном заседании Совета. Со временем в ее ведение были переданы и судебные дела, причем касающиеся наиболее высокопоставленных чинов или лиц, а также находящихся под особой защитой короля, так что к началу XIV в. она получила право вершить правосудие «изо дня в день», т. е. без присутствия короля и его Совета[663].

В согласии с местом правосудия в структуре королевской власти объем компетенции Парламента теоретически не имел ограничений и усилиями его служителей, расширительно трактовавших «интересы короля», охватывал все сферы жизни общества. Компетенция Парламента представляет собой в законченном виде воплощение принципа делегированных полномочий и содержит модель этого процесса для остальных ведомств.

Как и Парламент, Палата счетов получает право действовать от имени и вместо короля. Такое право впервые упоминает ордонанс об управлении Домом короля 1318–1319 гг., в котором провозглашено равенство короля и Палаты счетов в сфере контроля над финансами[664]. Важно, что ее двери закрываются для всех посторонних лиц, включая членов Королевского совета, прелатов и баронов из близкого окружения, чье корыстное вмешательство в сферу королевских финансов угрожало «интересам короля»[665].

Главной функцией Палаты счетов являлась охрана домена и домениальных доходов короля, что способствовало передаче ей права контроля за выдачей грамот о привилегиях, аноблировании, натурализации, легитимации, выплате пенсионов и даров[666]. Когда в период общественного кризиса середины XIV в. с особой силой зазвучало требование восстановить домен короля, эта функция была передана именно Палате счетов[667]. Отныне она получает право проверять все королевские указы о дарах и других привилегиях из домена, регистрируя или оспаривая их[668]. В период правления Карла VI, когда раздача даров сделалась особенно широкой, по свидетельству монаха из Сен-Дени, служители счетов, вписывая эти дары в регистры, на полях приписывали: «слишком щедро» или «должно быть возмещено», заботясь о сохранении домена, особенно в связи с закреплением принципа его неотчуждаемости[669]. Высокий статус и публично-правовая компетенция Палаты счетов были зафиксированы в указе Карла VII, изданном в Бурже в сентябре 1460 г. В нем данная инстанция объявлялась созданной для «блага, выгоды и пользы, для сохранения прав короля и короны и общего блага, для сохранения домена и финансов, для контроля над расходами Дома, над дарами, помилованиями, оммажами, поступлениями от доходов с домена и над неотчуждаемостью домена»[670]. Как венец автономных прерогатив Палаты счетов ее решения объявляются не подлежащими апелляции.

Ту же эволюцию в направлении суверенной курии прошло ведомство казны. Выделившись в отдельную палату, оно одновременно получает от короля полномочия действовать автономно от его имени. В большом ордонансе об управлении Домом короля от 1318–1319 гг. действия главы Казначейства, названного «сувереном», приравниваются к действиям самого короля[671]. Полученная ведомством казны власть уравнивается с полномочиями Палаты счетов и Королевского совета, что находит подтверждение и в еще одном положении ордонанса, согласно которому сведения о состоянии королевской казны сборщики имеют право сообщать только «королю, людям счетов или казначеям»[672].

Основной функцией ведомства казны, как и Палаты счетов, являлась охрана домена, и с этой целью казначеи также получают право контроля над королевскими расходами и выдачей даров, пенсионов, экстраординарного жалованья[673]. Вскоре власть Казначейства будет признана суверенной, однако она перейдет под контроль Палаты счетов[674].

Как и ведомство казны, возникшая к концу XIV в. Налоговая палата призвана была охранять королевский домен и не допускать его уменьшения, контролируя расходы короля[675]. Важнейшей компетенцией этого ведомства явилось делегированное королем право вершить правосудие в делах, связанных со сбором налогов, которое вскоре сделало его суверенной курией.

В ордонансе 1383 г. провозглашалась автономность созданного отдельного налогового суда, в чьи дела «не мог вмешиваться никакой другой судья», а все решения должны были считаться «как сделанные нами (королем) нашей собственной персоной»[676]. В законченном виде суверенный статус был провозглашен в указе Карла VI от 26 февраля 1414 г.: «Палата налогового суда есть суверенная палата в делах налогов, и в ней все судебные дела и споры получают разрешение, как в нашей курии Парламента»[677].

В структуре делегированных полномочий особняком стоит служба реформаторов-ревизоров, которые являлись по характеру своих полномочий комиссарами, т. е. действовали временно или в определенной области королевства. Однако о службе ревизоров тоже стоит упомянуть в данном контексте, поскольку в рамках делегированных им полномочий они также автономно действовали от имени короля. Власть комиссаров определялась как суверенная, поскольку приравнивалась к власти короля и Парламента, и на их решения нельзя было апеллировать[678].

Как следствие, оформление суверенных ведомств и служб способствовало усилению публично-правового характера королевской власти, поскольку их служители действовали в рамках четко обозначенной публично-правовой компетенции и в сложной структуре взаимной ответственности, выраженной в иерархии соподчинения.

Само оформление ведомств и служб и фиксация их компетенции уже подразумевали иерархическую структуру. Однако четкую иерархию, связавшую все звенья королевской администрации в центре и на местах, создали лишь в конце XIV в. реформы «мармузетов»[679]. Особенностью этой иерархии являлась нерасчлененность некоторых сфер компетенции или их сознательное перекрещивание, когда разные ведомства, по сути, контролируют друг друга[680].

Импульс к упорядочению структуры содержался в решении Филиппа VI Валуа, установившего независимость от Королевского совета выделившихся из Курии ведомств. Однако при Иоанне II Добром происходит новое объединение компетенций: в состав Королевского совета теперь ex officio включены все главы верховных ведомств (канцлер, первый президент Парламента, главный мэтр прошений Дома и т. д.)[681]. Хотя сделанное Иоанном II Добрым административное новшество преследовало цель погасить постоянно возникающие конфликты между ведомствами (теперь их главы могли совместно решать все спорные вопросы и участвовать в принятии королевских указов), оно подтвердило неустранимую при монархическом правлении нерасчлененность властных функций, пребывающих как бы целиком в персоне монарха, и целостность «интересов короны».

Поскольку главным «интересом короля» являлась охрана его прав и домена, именно в этом пункте компетенция ведомств и служб перекрещивается, и нередко они призываются королевскими указами действовать совместно. Так, по ордонансу об управлении Домом короля от 1318–1319 гг. все сборщики и комиссары на местах переходят под совместный контроль Палаты счетов и Казначейства[682]. Бальи и сенешали как главные хранители королевских интересов на местах ордонансом от 1362–1363 гг. подчинены были на равных Королевскому совету и Палате счетов, куда они могли отныне обращаться за советом и помощью[683]. В 1379 г. ведомство казны поставлено под контроль членов Королевского совета, и отныне ни одна выплата не могла быть осуществлена без ведома «хотя бы двух из этих четырех советников». Точно так же в Палате счетов нельзя было теперь утвердить ни один из присылаемых счетов без присутствия «хотя бы одного из четырех советников и одного из трех казначеев»[684]. Эта совместная ответственность верховных ведомств за расходованием средств от домена получила общественную санкцию в ходе восстания 1413 г.: отдельная статья кабошьенского ордонанса предписывала изготовить три ключа от королевских сундуков и передать один ключ канцлеру, другой — президенту Палаты счетов, третий — назначенному от Казначейства[685]. И эта совместная компетенция реализовывалась на практике до конца исследуемого периода[686].

Статус Палаты счетов как главной хранительницы домена подкрепился передачей ей властных полномочий над остальными ведомствами сферы ординарных финансов. Все сенешали, бальи и сборщики обязаны были регулярно в определенные сроки привозить в нее отчеты о доходах и расходах. Наказание за нарушение этих сроков, как и за нерадение, также принадлежало данному органу. Как следствие, комиссии ревизоров, отправляемых для проверки деятельности служителей короля на местах, с 1318 г. переходят под ее контроль[687]. Контроль над раздачей даров, пожалований, писем легитимации, аноблирования, натурализации и т. д., закрепленный за ней, привел к передаче в ее компетенцию регистрации таких писем, составлявшихся Канцелярией[688]. В еще большей степени она контролировала деятельность Казначейства, а в случае нарушений могла отстранить провинившихся служителей[689]. Наконец, Палата счетов в XV в. проверяет в конце каждого месяца состояние королевской казны[690]. Создание Налоговой палаты расширило властные полномочия Палаты счетов. В ордонансе об учреждении Налоговой палаты от 28 февраля 1389 г. шесть генералов-советников по делам налогов, в чьем подчинении теперь находились все элю, сборщики, секретари, контролеры и конные сержанты, переходили под власть Палаты счетов[691]. Служба хранителей вод и лесов также перешла под ее власть. В ордонансе от 29 мая 1346 г. им предписывалось «не исполнять, не отдавать никаких писем о дарах наследственных, пожизненных или одноразовых», если они не прошли регистрацию в Палате счетов. В указе от 22 августа 1375 г. фигурирует монопольное право ведомства контролировать действия мэтров вод и лесов и наказывать их за проступки. Этот контроль был процедурно утвержден в форме ежегодных отчетов, которые мэтры вод и лесов обязаны представлять в Палату счетов[692].

В итоге властные полномочия Палаты счетов поставили ее на вершину иерархии финансовых ведомств, охраняющих королевский домен. Расширительное толкование ее служителями прав короля, как и повышающийся статус домена короны, способствовали разрастанию власти этой палаты. Это с неизбежностью сталкивало два верховных ведомства — Парламент и Палату счетов — в их стремлении к монополии.

Так, контроль за королевскими служителями на местах, сенешалями, бальи и их подчиненными, закрепленный за Палатой счетов, наталкивался на конкуренцию Парламента, поскольку эти чиновники являлись в первую голову судьями[693]. Суд королевского прево Парижа постепенно переходит под контроль верховного суда: Парламент с начала XV в. отслеживал злоупотребления клерков и аудиторов Шатле, регулировал и сокращал численность прокуроров[694]. Контроль Парламента над Шатле и управлением Парижем радикально повышается вследствие возобновления войны в 1415 г., когда охрана столицы стала важнейшим политическим делом, порученным королем Карлом VI Парламенту[695]. И надо признать, что он в полной мере воспользовался данной ему властью, создав своего рода чрезвычайный совет для защиты и выживания Парижа, состоящий из служителей Шатле, купеческого прево и эшевенов, представителей Университета и широкого представительства горожан. Но нет ничего постояннее временных мер: королевская схизма 1418–1436 гг. и установление режима двойной монархии надолго оставили Парламент один на один с проблемами Парижа. В этот кризисный период его власть над королевским аппаратом в Париже практически не имела конкурентов, а его политика ясно обозначила приверженность служителей верховного суда интересам защиты институтов королевской власти и сохранения политического значения Парижа в качестве резиденции верховной власти[696].

Однако столкновение компетенций верховного суда и Палаты счетов происходило не столько из-за их амбиций, сколько вследствие дублирования данных им королевскими указами полномочий. Так, службы элю — выборных раскладчиков налогов, согласно ордонансу 28 декабря 1355 г., «в случае затруднений» должны были обращаться в Парламент или в Палату счетов[697]. Позднее, когда налоговое ведомство выделилось в отдельную палату, а внутри нее создан налоговый суд, он также перешел под контроль двух ведомств — Палаты счетов и Парламента[698].

Перекрещивание компетенций определялось значимостью главного «интереса короля» — охраны королевского домена. В той или иной степени именно она являлась задачей всех ведомств и служб, однако с приоритетом Палаты счетов. В этом пункте столкновение ее с Парламентом являлось практически неизбежным. Исследование политики верховного суда в первой трети XV в., в период острого кризиса власти, борьбы партий и королевской схизмы, показало включение служителями Парламента охраны домена в круг своей компетенции как одного из главных «интересов короля»[699]. Характерно, что такой политики в равной мере придерживались оба параллельно существовавших Парламента — в Париже и в Пуатье. Так, в упоминавшуюся ремонстрацию Парламента в Пуатье королю Карлу VII в число подлежащих исправлению практик была включена процедура утверждения писем о домене в Палате счетов без участия Парламента и Королевского совета[700]. После воссоединения двух Парламентов, 31 декабря 1439 г. королевский адвокат заявлял, что Палата счетов не имеет права ничего отчуждать из домена без разрешения Парламента[701].

В известной мере подчинение Палаты счетов власти Парламента было зафиксировано уже в первом ордонансе от февраля 1320 г. об учреждении этой палаты. В нем предписывалось в случае апелляции к королю на решение или приговор Палаты счетов пригласить на его рассмотрение «двух-четырех человек из Парламента, в зависимости от существа дела, чтобы они вместе с людьми этой Палаты его решили»[702].

И надо отметить, что такая практика имела место, поэтому и перечислить все случаи участия Парламента в разборе дел в Палате счетов нецелесообразно, отмечу только ряд характерных черт. Во-первых, в Палате счетов регулярно проходят совместные заседания с участием Парламента, а также канцлера и членов Королевского совета. Во-вторых, члены Парламента приходят в Палату счетов, когда здесь решаются вопросы о выплате им жалованья из казны[703]. В-третьих, такие совместные заседания просуществовали вплоть до конца XV в.[704] Однако это вовсе не означает, что правило соблюдалось без проблем. Главным источником столкновений двух курий являлось право любого подданного апеллировать к Парламенту, что естественным образом посягало на статус суверенного суда Палаты счетов[705].

Проблемы начинают возникать с середины XIV в., когда каждое ведомство стремится четко обозначить свою компетенцию и статус в структуре исполнительного аппарата. Так, 13 марта 1353 г. Палата счетов приговаривает к штрафу человека, осмелившегося подать апелляцию на ее приговор в Парламент; 10 марта 1391 г. за подобное действие она заключает в тюрьму и освобождает только после того, как апелляция была отозвана 8 августа 1393 г.[706]

Участившиеся столкновения двух ведомств потребовали вмешательства короля. Указ Карла V Мудрого от 7 августа 1375 г., уточнивший разделение компетенций Парламента и Палаты счетов, был издан в связи с конкретным казусом — иском в Парламент Гийома дю Пюи, сборщика соляного налога в Верноне, осужденного Палатой счетов за фальсификацию и другие проступки. Этот иск в верховный суд, сопровождаемый со стороны прокурора истца оскорбительными обвинениями в адрес Палаты счетов, был квалифицирован ее служителями как ущерб «чести и статусу» (l'honneur et Testat) Палаты, за что прокурор был даже посажен в тюрьму Шатле, о чем также пожаловался в Парламент. В результате конфликта канцлер отказался скрепить печатью вызов в Парламент людей счетов и обратился за поддержкой к королю, ссылаясь на ордонансы, запрещавшие апеллировать на приговоры Палаты счетов[707].

О противоречиях между двумя ведомствами можно судить по сборнику Жана Ле Кока. В него включен образец иска, сталкивающего компетенции двух палат, когда одна из сторон дела, решенного в Палате счетов, обратилась с иском в Парламент в 1392 г. Спор потребовал вмешательства канцлера, пытавшегося примирить оба ведомства, которые придерживались диаметрально противоположных позиций. Члены Палаты счетов настаивали, что на их решения нельзя апеллировать, и их курия не подчинена Парламенту (ab eis non esse appellandum, nec habere in superiores, dominos Parlamenti); а Парламент настаивал на обратном. Не видя возможности примирить эти позиции, канцлер Арно де Корби изъял дело в пользу Королевского совета, где сам его и решил. Комментируя это дело, Жан Ле Кок приводит аналогичные прецеденты, видя водораздел компетенций двух палат в существе иска. Если приговор касается иска о финансовом состоянии домена и правах короля, то компетенция Палаты счетов должна быть в этом вопросе суверенной, поскольку члены палаты «лучше других разбираются в этих вопросах». Однако во всех иных вопросах приоритет Парламента должен оставаться непререкаемым, ибо он — «главная палата и выше всех»[708].

Наиболее острое столкновение Парламента и Палаты счетов произошло в начале XV в., усиленное вмешательством борющихся политических кланов. Спор возник из-за иска в Парламент Рауля Витара, клерка счетов, обвиненного Палатой счетов в должностных злоупотреблениях и посаженного в тюрьму. Конфликт двух ведомств возник 29 октября 1401 г. и продлился до конца февраля 1402 г., причем в него были втянуты канцлер и даже король Карл VI. Парламент отказывался передавать дело в руки Палаты счетов, ссылаясь на то, что защищает интересы истца, «как поступал со всеми людьми, просящими об этом». Желая погасить конфликт, канцлер не стал скреплять печатью письмо и задержал дело у себя, прибегнув к помощи короля. Однако, когда король попытался изъять это дело к себе, то получил решительный отказ Парламента, где обращение монарха было квалифицировано как «очень большой ущерб королю и общему благу». Потребовалось еще одно письмо короля, на этот раз выражающее явное неудовольствие, поскольку он «самолично» (en nostre propre Personne) желал решить дело. Свою позицию Парламент обосновывал незаконным вмешательством в дело принцев крови — герцогов Бургундского и Орлеанского, видя в этом посягательство на прерогативы короля и его должностных лиц. Дело вновь пытался разрешить канцлер, на этот раз пригласив к себе обе стороны, но члены Палаты счетов хранили во время заседания у канцлера «гордое молчанье», заявив вначале, что «не скажут ничего, кроме как в присутствии короля, ибо это дело касается короля и его домена», и что Палата счетов не подчинена Парламенту[709]. Но и отзыв иска непосредственно к королю не привел к окончанию спора, в котором в итоге победил Парламент, так как король вернул им дело[710].

Таким образом, обе палаты старались максимально расширить компетенцию, трактуя в свою пользу полученные властные полномочия. Однако чаша весов склонялась скорее в сторону монополии Парламента и ограничения прерогатив Палаты счетов сферой финансов. Об этом свидетельствует кабошьенский ордонанс, где данному вопросу было уделено особое внимание. В параграфе 149 содержится обвинение в адрес Палаты счетов, слишком много времени и сил отдающей разбору судебных дел и исков, не имеющих прямого отношения к ее компетенции, что приводит к забвению собственно своих прямых функций. Источником такой неразберихи, по мнению составителей ордонанса, являлась сама компетенция Палаты — разрешать все дела, касающиеся счетов, хотя в деле могут содержаться разные аспекты, часть которых к счетам не относится. Авторы ордонанса восстанавливают процедуру, предписанную в 1320 г.: в случае исков на приговоры Палаты счетов их надо решать совместно с Парламентом; если же Палата счетов не будет соблюдать эту процедуру, то «ущемленный» (grevé) сможет тогда апеллировать к верховному суду[711].

Та же процедура санкционируется указом от 12 апреля 1460 г. и ордонансом о юрисдикции Палаты счетов, изданном в Бурже в декабре 1460 г. В них подверглась осуждению сложившаяся практика апелляции в Парламент на решения Палаты счетов, поскольку она якобы возникла от корыстного желания проигравшего отсрочить приговор и не возмещать нанесенный короне ущерб. В результате создаются препятствия в деятельности данной курии, «вынужденной прерывать работу и идти в Парламент, и что еще хуже, носить туда свои регистры и счета, которые должны храниться в строгом секрете». В итоге, было повторено, что Палата счетов не подчинена Парламенту, как и никому, кроме короля, а в случае апелляции предписывалось прибегать к совместному решению иска представителями обеих палат[712].

И лишь при Людовике XI происходит окончательное разделение компетенции двух ведомств и закрепление сложившейся практики. В серии указов короля Палата счетов получила статус суверенной курии в качестве «главной хранительницы королевских прав и домена», чья компетенция «должна оставаться неделимой» (qui doit estre conservé en unité)[713]. В этих указах делается отсылка на все предыдущие решения по данному вопросу (1318, 1320, 1375 и 1407 гг.) как на законное основание принятого решения. Однако, хотя Палата счетов названа суверенным судом и хранителем домена, сфера ее компетенции ограничивается финансами и проверкой счетов, а все остальные дела, касающиеся королевских прав и домена, передаются в ведение Парламента.

За этой победой Парламента стоит важная, с точки зрения иерархической структуры администрации, тенденция. Как мы видим, Парламент на раннем этапе становится во главе складывающейся иерархии благодаря месту правосудия в структуре властных прерогатив короля. Однако наибольшие усилия были потрачены им именно на подчинение себе Палаты счетов, которая отвечала за важнейшую сферу — состояние домена и казны — и стояла, по сути, во главе всех финансовых ведомств короны. Поэтому Парламент, не посягая на компетенцию остальных финансовых ведомств, желал подчинить себе их главу, обеспечив себе тем самым приоритетное положение.

Подводя итоги, можно констатировать, что складывающаяся в XIII–XV вв. структура ведомств и служб короны Франции опиралась на делегирование публичных функций и строилась на приоритете правосудия и финансов как главных «интересов короля», объем которых определял место в иерархии аппарата. Перекрещивание компетенций ведомств было нелинейным процессом, отражая как намеренное сдерживание короной тенденций к автономности аппарата при помощи взаимного контроля, так и природу монархической власти, отторгающей, по сути, разделение функций, формально концентрирующихся нераздельно в персоне монарха. Наконец, облеченные делегированной им публичной властью чиновники стремились максимально расширить свою компетенцию, усиливая тем самым прерогативы короля Франции.

Соучастие ведомств и служб в сфер законодательства и лимиты полномочий короля Франции

Последствием складывания исполнительного аппарата стало соучастие королевских должностных лиц в политике короны и лимитирование ими полномочий короля. В историографической традиции эта функция рассматривалась почти исключительно через призму подачи ремонстраций (возражений), и это во многом оправданно. Действительно, чиновники короны достаточно рано получили важнейшую политическую функцию — регистрировать и оглашать королевские указы, а в случае несогласия с ними высказывать свои возражения. В историографии установилось мнение о неверном использовании и излишне расширительной трактовке суверенными куриями эпохи Старого порядка полученных прав в сфере законодательства[714]. Как это обычно бывает, последующая история проецируется на истоки явления, затмевая его суть. Поэтому важно вернуться к этим истокам, чтобы понять роль политических функций администрации в становлении государства.

Прежде всего (и это обычно ускользает от внимания исследователей), право подачи ремонстраций являлось лишь частью более обширной сферы полномочий верховных ведомств и служб по контролю действий короля, и его не следует рассматривать изолированно. Дело в том, что становление исполнительного аппарата с неизбежностью сопровождалось внедрением специфических бюрократических процедур в методы управления, и эти бюрократические процедуры сделались краеугольными камнями в основании политических полномочий королевской администрации, ограничивающих единовластие монарха.

Ведение протоколов, регистрация указов и сохранение архивов ведомств получают санкцию короны практически в самом начале процесса их институционализации. В этих санкциях четко обозначена задача сохранения «памяти государства», преемственности указов и правовых норм и, как следствие, контроль над законотворчеством короля. Так, деятельность Королевского совета по ордонансу от 16 ноября 1318 г. подлежала протоколированию королевскими нотариусами, обязанными записывать все, что будет там решено. При этом нотариус должен был составить несколько копий: одну передать королю, а остальные — тем, «кому надлежит исполнять то, что было решено». Эти записи призваны служить целям контроля, поскольку по ним, «когда соберется вновь Совет, каждый сможет дать отчет, хорошо ли он исполнил то, что полагалось, и можно будет понять, кто допустил ошибки» (deffaut)[715].

В ордонансе от декабря 1320 г. о свитских короля (будущих мэтрах прошений Дома) отдельный пункт предписывал секретарю Пьеру Баррьеру завести специальный регистр (Journal), куда постоянно записывать всё, что говорится на Совете, «дабы память об этом сохранилась»; а чтобы «ни одно обсужденное дело не было забыто или не запоздало с исполнением», этот секретарь отныне обязывался два-три раза в неделю заглядывать в этот «Дневник» и контролировать исполнение принятых решений[716].

Отделение от Королевской курии Парламента сопровождалось появлением документации и сохранением архивов верховного суда (слушаний дел, отчетов о расследованиях, приговоров и т. д.) как «памяти государства», особенно после введения правила обязательной регистрации и оглашения в Парламенте королевских указов[717].

В Палате счетов функции контроля предусматривались первым же ордонансом 1320 г. о создании ведомства[718]. В нем отдельным пунктом было оговорено ведение регистра, именуемого, как и в Королевском совете, «Дневником», куда следовало вписывать всё, что делается и решается в этой палате, дабы «сохранить память»[719]. Архивы Палаты счетов имели решающее значение в плане сведений о домене и казне.

Точно такие же бюрократические процедуры, ставшие основой для контроля за действиями короля, были внедрены и в работу Казначейства. С ордонанса об управлении Домом короля (1318–1319 гг.) предусматривалась передача казначеям письменных распоряжений (cedulles) от короля или его доверенных лиц для осуществления выплат, даже если такие распоряжения были им прежде сделаны устно (par bouche), «словно бы это было сказано в их отсутствие, дабы они могли дать добрый и законный (bon et loyal) отчет всякий раз, как понадобится, вовремя и к месту». При этом клеркам Казначейства предписывается постоянно находиться в помещении, где хранятся королевские сундуки с деньгами, и вести «собственноручно» (de sa main) книгу учета всех денег. Наконец, казначеи и меняла обязаны теперь все доходы и расходы вписывать в специальный регистр, указывая, от кого они получены и кому выданы[720].

Ввиду важности для короны экстраординарных поступлений вводимые процедуры в Налоговой палате отличались особой тщательностью. В деталях они были расписаны в ордонансе от 13 ноября 1372 г. Во-первых, королевские письма о выплатах из этих средств могли подписывать только трое поименно перечисленных мэтров — Пьер Бланше, Ив Давен и Жан Табари. Письма должны были иметь «подпись» (signet) короля и быть заверены внизу (vérifiées au dos) генералом-советником налогов. Все письма, подписанные другими лицами, не подлежали скреплению печатью канцлера и исполнению. Во-вторых, распределение средств в Налоговой палате признавалось законным, только если делалось на заседании (en plaine chambre) и в присутствии не менее двух генералов-советников. Наконец, все письма или приказы, отклоненные палатой, должны были внизу иметь подпись нотариуса об этом отказе, а суть этих писем, как и причины отказа, обязаны были регистрироваться в книгах палаты. Разумеется, бюрократические процедуры были распространены и на работу налогового суда, где, как и в Парламенте и под его контролем, надлежало вести регистры слушаний дел и иную документацию[721]. Наконец, представители короля на местах — бальи и сенешали, являясь хранителями «прав короля» в своем округе, по указу от 5 февраля 1389 г. должны были перечислить эти права, составив регистр и отправив его копию королю[722].

Внедрение бюрократических процедур в работу ведомств и служб преследовало не только прагматическую задачу упорядочения их функционирования, но и более важную символическую цель — сохранение «памяти» строящегося государства. К обширным архивам можно было прибегнуть в затруднительной ситуации — в поисках прецедента, предыдущего решения аналогичного казуса или прежних указов[723]. Благодаря этим архивам законодательная деятельность королей Франции получала дополнительную легитимность, поскольку апеллировала к сложившейся традиции и к преемственности законов. А эта преемственность, в свою очередь, являлась опорой складывающегося континуитета государства[724].

Функция ведомств и служб короны по «сохранению памяти» через процедуру регистрации, оглашения и хранения королевских указов недвусмысленно прописана в законодательстве. Так, по указу от декабря 1320 г. нотариусы, которые ведут протоколы Совета, обязуются в случае затруднений обращаться в Палату счетов, где зарегистрирован этот указ и куда «передан на хранение»[725]. Ордонанс октября 1334 г. с перечислением регальных прав короля Франции был передан в Парламент и в Палату счетов для регистрации «на вечную память» (a perpétuelle memoire)[726]. Когда в январе 1383 г. здание парижской ратуши (Maison de Ville) передавалось «навечно» в распоряжение королевского прево Парижа, в тексте указа оговаривалось, что он должен быть зарегистрирован в «книгах (es Escrits et Livres) нашей Палаты счетов и Казначейства, дабы сохранить навечно память» (pour en avoir memoire perpétuelle)[727]. В большом ордонансе о реформе королевской администрации, составленном «мармузетами» 5 февраля 1389 г., отдельный пункт расписывал процедуру сохранения памяти о нем. В резиденциях бальи и сенешалей, где он должен был быть объявлен во время заседания суда и зарегистрирован (как и в верховных ведомствах в столице), предписывалось его записать в форме плаката и выставить на всеобщее обозрение для «вечной памяти»[728]. В формуляре Одара Моршена содержится текст клятвы писца-нотариуса (tabellionnage), где присутствует его обязанность по окончании службы передать все протоколы и нотариальные книги преемнику «для гарантии охраны общего интереса и памяти будущих» поколений[729].

Особую роль в осуществлении этой функции играли королевские нотариусы и секретари Канцелярии, которые собственно и составляли тексты указов: «для блага, чести и прославления Дома (короля) они составляют и передают на вечную память посредством написания стройным, строгим, подобающем и красноречивым языком высоких, благородных и похвальных эдиктов вечных и общих, процедур и установлений суда, законов, хартий, приговоров, конституций, ордонансов и королевских указов… для прославления и возвеличивания этого Дома, блага и чести суда, для сохранения обычаев, правил и кутюм нашего королевства для блага и выгоды государства»[730].

Однако хранение в архивах ведомств королевских указов позволяло их служителям манипулировать этим «информационным капиталом» в своих интересах, выставляя только те нормы и процедуры, которые были выгодны им самим, и скрывая те, что были неудобны[731]. Таким образом, само внедрение бюрократических процедур (ведения протоколов заседаний советов и судов, правила подписи, скрепления печатями и т. д.) усиливает роль чиновников и создает основу контроля со стороны ведомств и служб, ставящего границы авторитарному принципу власти короля Франции. Функция «сохранения памяти» по самой своей сути предполагала контроль над деятельностью короля, наивысшей формой которого стала процедура регистрации королевских указов[732].

С начала XIV в. король направляет указы в верховные ведомства, прежде всего в Парламент и в Палату счетов, для их регистрации: сначала все королевские указы, а затем лишь те, которые считались обладающими «вечной ценностью для управления королевством»[733]. Впоследствии эта функция была распространена на Монетную палату, на Налоговую палату, на обе Палаты прошений (Дома и Дворца), а со второй половины XV в. — на аналогичные курии, созданные в провинциях[734].

Процедура регистрации в своем истоке была продиктована, на первый взгляд, чисто утилитарными целями: верховные палаты собственно и должны были исполнять законодательные нормы. Но была и еще одна, весьма важная сторона этой функции: Парламент, как и другие курии, включая суд бальи и сенешалей, обязан был также зачитать новый королевский указ (это делалось обычно при оглашении очередных приговоров), после чего тот считался вступившим в силу, поскольку теперь никто не мог отговориться его незнанием. Об этом свидетельствовала обязательная формула записи в специальном регистре ведомства, гласившая, что указ «прочитан, объявлен и зарегистрирован» (lecta, publicata et registrata)[735].

При регистрации всегда указывалась дата принятия решения, а в Парламенте отмечалось и мнение генерального прокурора короля; формулы же регистрации в Парламенте гласили: «списан с оригинала» (collatio facta est); иногда добавлялось имя секретаря[736]. Однако со временем в интерпретации самих чиновников обязанность регистрации королевских указов начинает трактоваться как обязанность проверить новый закон на его соответствие предыдущим указам (верификация) и, в случае обнаружения противоречий или ошибок, обратить внимание короля на них с целью устранения (ремонстрация). Возможность высказывать возражения по поводу королевских указов появляется у верховных ведомств примерно с середины XIV в., т. е. после их институционального оформления и закрепления компетенции[737]. Постепенно даже простая процедурная отметка о регистрации и объявлении указа трактуется чиновниками как формула его одобрения[738].

Как следствие, если указ казался членам верховных палат противоречивым или ошибочным с точки зрения «интересов короля», то они его не регистрировали, а сообщали королю свои возражения или замечания. Король мог с ними согласиться и внести исправления в указ, а бывало, что и вовсе отменить его. Впервые Парламент указал королю на некоторую сомнительность изданного указа 22 декабря 1338 г., и Филипп VI Валуа прислушался к этим доводам[739]. Первая ремонстрация Палаты счетов датируется 24 сентября 1364 г., и она также была благосклонно принята и учтена Карлом V, который даже поблагодарил чиновников за выявленную ошибку[740]. Факт исправления указа отражался и на формуле его регистрации: например, «верифицирован, прочитан и исправлен» (visa, lecta et correcta)[741].

Но чаще всего король настаивал на своем решении, и тогда указ возвращался с так называемым «приказом» (lettre de jussion) его зарегистрировать. Первый такой приказ, направленный в Парламент, датируется 19 июля 1367 г.[742] Обычно на этом оппозиция ведомств заканчивалась, но они всегда вписывали в регистр и свой протест, и тот факт, что письмо зарегистрировано по прямому приказу короля. Формула такой регистрации была неизменной: «Lecta et publicata de expresso et iterato jussu seu precepto domini Regis»[743]. С помощью этой формулы чиновники как бы снимали с себя ответственность за последствия данного указа.

Бывало и так, что одного письма-приказа короля оказывалось недостаточно, и курии продолжали упорствовать. В распоряжении короля Франции имелся большой арсенал средств воздействия: король мог отправить еще одно или даже подряд несколько аналогичных писем-приказов; он мог послать кого-то из своих приближенных, членов Королевского совета или канцлера для нажима на непокорных служителей. Наконец, если все это не помогало, король мог явиться сам, и тогда письмо регистрировалось автоматически[744].

Однако трактовка королевскими служителями функции регистрации указов как права на их проверку и одобрение, равно как и подача возражений опирались на недвусмысленно предписанную им обязанность оберегать прежние указы и сопротивляться их нарушениям. Впервые она появилась в фундаментальном для всей административной структуры ордонансе короля Филиппа IV Красивого «О благе, пользе и преобразовании королевства» от 23 марта 1302 г.[745] Статья 21 ордонанса гласила, что все «сенешали, бальи, прево, равно как и иные судейские нашего королевства» обязаны исполнять королевские указы, «если только какие-то истинные, справедливые или законные причины не препятствуют этому, в силу их клятвы; тогда пусть вовсе не соблюдают их (minime teneantur), а причины открыто (per literas apertas) изложат и сообщат нам»[746]. Еще конкретнее право бальи и сенешалей не подчиняться противоречивым указам короля оговорено в указе Филиппа IV Красивого от 1303 г. о дисциплинарных нормах их службы[747].

Обязанность королевских служителей не подчиняться ошибочным указам апеллировала к их основной функции — охране прав и интересов короля, под которыми подразумевались домен короны, финансы и казна, а также предшествующее законодательство. В результате многие королевские указы содержали четкие предписания как ко всему корпусу королевских служителей, так и к отдельным ведомствам не подчиняться решениям, противоречащим прежним нормам. В ордонансе Филиппа V Длинного (18 июля 1318 — 10 июля 1319 гг.) статья 21 уже прописывает процедуру обжалования королевских указов[748]. Отмена в 1341 г. практики раздачи невакантных бенефициев и даров предписывала Парламенту и «другим судейским (justiciers), если случайно из-за назойливости просителей или иначе мы дадим какие-то письма обратные (этому. — С.Ц.), желаем, чтобы они не имели силы… и им бы не подчинялись»[749]. В изданном на волне общественного движения за реформы ордонансе от 14 мая 1358 г. было повторено право королевских служителей не подчиняться ошибочным указам короля[750]. В указе от 7 февраля 1389 г. отменялась практика взимания штрафов с лиц, еще не осужденных по приговору: такие королевские письма предписывалось канцлеру не скреплять печатью, но перечеркнуть и порвать, а если скреплены печатью, Казначейству и Палате счетов их не регистрировать[751]. В ордонансе от 7 января 1408 г. прописывалась еще более разветвленная процедура охраны «интересов короля»: членам Королевского совета запрещалось подавать незаконные прошения, равно как и членам Парламента, Палаты счетов и Казначейства; если же что-то будет им даровано, канцлер не должен скреплять эти указы печатью, Парламент, Палата счетов и Налоговая палата не должны их регистрировать и им подчиняться[752]. Указ Людовика XI о несменяемости королевских чинов от 21 октября 1467 г. в конце также содержит эту норму: «если случится… сделать что-то против этого (указа), мы это отныне и навсегда отзываем и аннулируем… и им не верить и не давать ходу»[753].

Право контролировать указы короля предписывается и каждому ведомству в отдельности. Прежде всего, оно относилось к Королевскому совету как обязательному соучастнику вырабатываемых указов. В ордонансе от 14 мая 1358 г. вводится норма, согласно которой присутствовавшие на совете, «или, по крайней мере, трое из них», должны завизировать и тем самым удостоверить указ, прежде чем нотариус его подпишет и даст ему ход[754]. Эта норма вновь была подтверждена в ордонансе от 27 января 1360 г., где дается обещание не издавать никакого указа без обсуждения его на Совете, причем в тексте должны быть поименно названы те советники, кто присутствовал, или хотя бы двое из них; в противном случае такое письмо объявляется «не имеющим силы», и его не следует подписывать и скреплять печатью; если же так будет все же сделано, — не подчиняться ему[755].

В еще большей степени функция контроля возлагается на канцлера и служителей Канцелярии. Уже по ордонансу от декабря 1320 г. о свитских короля нотариусам предписывалось ничего не составлять и не подписывать, что противоречило бы нормам данного указа[756]. Отдельная статья Великого мартовского ордонанса 1357 г. предписывала Канцелярии осуществлять контроль над королевскими указами[757].

Возросший статус канцлера превратил его в ключевую фигуру в законодательной сфере[758]. Тот же Великий мартовский ордонанс 1357 г. вменял канцлеру в обязанность оберегать домен короны и контролировать королевские указы о дарениях из него, докладывая обо всем подобном на Совете, несмотря на возможные обратные предписания короля[759]. В ордонансе 14 мая 1358 г. повышается роль канцлера в контроле над королевскими указами. Отныне он отвечал за соблюдение нормы об обязательном соучастии Королевского совета, поскольку не имел больше права подписывать указы, «несмотря ни на какие приказы, устные или письменные, написанные нашей (короля) рукой или другим нашим приказам», без визы членов Совета[760]. В период правления больного короля Карла VI бесконтрольная раздача даров превратилась в бедствие, и потребовались новые указы, ставившие границы этой порочной практике. В большом ордонансе о реформе управления от 7 января 1401 г. канцлеру вновь запрещалось скреплять печатью указы о дарах, которые не были обсуждены или доложены на Совете, а секретари Канцелярии несли ответственность за соблюдение этих норм, рискуя потерей должности[761].

Парламент, позиционируемый как эманация королевской власти, ставил знак равенства между интересами ведомства и «интересами королевства». Статус Парламента был подкреплен запретом королю вмешиваться в деятельность верховного суда. Согласно ордонансу от 19 марта 1359 г., если «назойливостью просителей, по недосмотру» король вмешается в ход судебного разбирательства, «без разумной и справедливой причины, против блага правосудия и в ущерб королю», Парламенту запрещено этому подчиняться, а такие приказы короля разрешено как «несправедливые, незаконные, неправильные и неверные кассировать и аннулировать»[762]. Компетенция ведомства вскоре получила еще одну гарантию неприкосновенности от вмешательства короля — запрет откладывать оглашение приговоров из-за королевских приказов: «по какому бы то ни было письму или указу, который вы получите от нас, обратному этому, не откладывайте оглашение приговора»[763]. Эта норма в итоге вошла в большой ордонанс о реформе правосудия 1454 г., где Парламенту предписывалось оглашать приговоры и вписывать их в регистр сразу же по их вынесении, а также запрещалось подчиняться королевским указам, вмешивающимся в ход дела, даже если они исходят лично от короля и «опечатаны» в Канцелярии[764].

В равной степени Палата счетов обладала правом обжаловать «неверные» королевские указы и не подчиняться им[765]. Право контролировать действия короля по раздаче даров было прописано в большом ордонансе от 8 апреля 1342 г.[766] В период политического кризиса 1356–1358 гг. все дары из домена, сделанные со времени правления Филиппа IV Красивого, отзывались и подлежали отныне проверке в данной курии[767]. Преодоление кризиса усилило эти функции контроля Палаты счетов за дарами короля. Согласно указу от 18 октября 1364 г. ее служители должны были проверять законность сделанных даров «назойливостью просителей» и «отказать тем, кому следует отказать»[768]. Согласно указу декабря 1460 г., никакой дар не должен иметь силы, если он не проверен и не утвержден Палатой счетов[769].

И надо заметить, что это не было, что называется, «фигурой речи», некоей данью абстрактной теории «доброго совета», но вполне реальными и весьма строгими правилами деятельности чиновников короны. Вот довольно яркий пример: 21 июля 1368 г. два контролера Канцелярии были обвинены Карлом V Мудрым в нарушении процедуры прохождения указов, касающихся аноблирования, легитимации и погашения долгов. Такие письма должны были проходить через проверку и утверждение Палаты счетов, а эти двое, «под предлогом неких наших (королевских. — С.Ц.) закрытых писем, вам адресованных», передали их прямо в казну для выплат. «Возмущенный король» строго указывает им на недопустимость подобного нарушения, угрожая в случае повторения взыскать с них самих все выплаченное казной по этим письмам[770].

Те же функции контроля над раздачей даров возлагались на ведомство казны, особенно под нажимом общества: на Штатах в мае 1358 г., где вотировался налог на освобождение Иоанна Доброго из английского плена, особый пункт предписывал казначеям не подчиняться письменным или устным распоряжениям короля, требующим иного использования собранных средств[771]. Когда депутаты Штатов в декабре 1355 г. добились создания налоговой службы, подконтрольной депутатам, король Иоанн Добрый обязал комиссаров и сборщиков присягнуть на Евангелиях, что они не подчинятся королевским письмам и просьбам, данным из-за «назойливости просителей», под угрозой лишения службы[772].

Впоследствии в компетенции Налоговой палаты важной стала функция контроля над расходованием средств[773]. В указе от 26 января 1383 г. генералы-советники Налоговой палаты получили право проверять королевские письма и отменять те, что нарушали нормы этого указа[774]. Более того, когда Карл VI назначил президентом Налоговой палаты своего кузена Шарля д'Альбре, он обосновал цель этого назначения желанием придать палате больше силы для сопротивления тем, кто получает от него же незаконные дары[775].

Все эти правила и процедуры, предписанные королевскими указами, определяли и позицию ведомств при регистрации. Для ее понимания следует ответить на ключевой вопрос: зачем короли Франции уже в первой половине XIV в. ввели норму регистрации, верификации и обжалования собственных указов чиновниками?

Ключ к пониманию истоков такой практики лежит в сфере правовых и идейных основ формирующейся королевской власти[776]. Правовое и идейное обоснование законодательной власти монарха взяли на себя те, кто со второй половины XIII в. закладывал основы королевского суверенитета во Франции — легисты[777]. Именно они, опираясь на нормы римского права и приспосабливая их к иной реальности, обосновывали plenitudo potestatis короля Франции, прежде всего право издавать законы. Фундаментальные принципы абсолютной власти монарха: «что угодно государю, имеет силу закона» (quod principi placuit legem habet vigorem/ce que plest au prince vaul loi), «король выше закона» (princeps legibus solutus est), «все принадлежит государю» (omnia principi esse) — закладывались усилиями самих королевских служителей, способствуя укреплению королевской власти во Франции, даже если на первых порах они выдавали желаемое за действительное[778]. Хотя эти принципы провозглашали власть короля неограниченной, они с самого начала уравновешивались внедренной идеологами монархической власти системой ограничений, поскольку ничем не ограниченная власть считалась «тиранией»[779]. Правда, вначале эти ограничения исходили не столько из правовой сферы, сколько из области морали. Но только лимитированная определенными нормами законодательная власть короля признавалась «абсолютной»[780]. В согласии с теорией «королевского абсолютизма» эти лимиты выражались в четырех принципах: новый закон не должен нарушать предыдущих указов, должен был получить одобрение Совета, должен служить общему благу и быть принят по разумной причине.

Первым по значимости лимитом выступал принцип «общего блага», который единственный оправдывал издание нового закона[781]. Как следствие, противоречащий ему указ короля мог не исполняться, что стало опорой права верховных ведомств на ремонстрацию[782]. Определение этого «общего блага» оставалось довольно расплывчатым, и известно, каких трудов всегда стоило, например, на собраниях Штатов канцлеру от имени короля убедить депутатов в обоснованности тех или иных налогов нуждами «общего блага». Следовательно, эта «необходимость» издания нового указа нуждалась в подтверждении.

Кто же должен был признать и подтвердить наличие разумной причины для издания нового закона? Здесь мы подходим к другому фундаментальному принципу «абсолютной власти» монарха во Франции. Издание закона, в теории, должно было происходить только при участии и с одобрения Королевского совета, который содержит в зародыше публичную функцию, представляя «общий интерес»[783]. Разумеется, этот совет изначально состоял из знати, из принцев крови и прямых вассалов короны, однако усиление публично-правовых принципов власти повлекло за собой привлечение к работе Совета легистов и практиков из числа сведущих в праве профессионалов[784]. В любом случае правило издавать закон только «с мнения и одобрения Совета» стало незыблемым требованием общества, активно поддерживаемым чиновниками[785].

Несмотря на специализацию, у Совета, Парламента и Палаты счетов сохранялась общая публичная функция, что делало их служителей полноправными участниками законодательной деятельности короля[786]. При этом если последние два органа расширяли функцию контроля и ограничения самовластия короля, то Совет эту функцию терял, что определялось степенью автономизации ведомств от персоны монарха[787].

Практика регистрации королевских указов в Парламенте и Палате счетов являлась, таким образом, не просто формальным доведением до сведения исполнителей новых распоряжений монарха, не только прагматическим приемом. Регистрация, по мысли идеологов монархической власти, была, по сути, еще одной инстанцией их одобрения.

Оба ведомства могли, к тому же, установить соответствие нового закона прежним распоряжением. Проверка нового указа с точки зрения предыдущего законодательства была еще одной значимой процедурой, поскольку концепция средневекового законодательства требовала «избегать новшеств»: новый указ не вводил новую норму, а как бы восстанавливал старую, освященную традицией и лишь поврежденную от времени[788]. Бомануар специально останавливается на недопустимости «законодательных новшеств»: «Надо знать, что когда короли издают новое постановление для общего блага, они не должны наносить ущерба тем, что были сделаны в прежние времена, а также и будущим»[789]. Функцию проверки нового указа на предмет наличия в нем незаконного «новшества» призваны были осуществлять Парламент и Палата счетов, а затем и другие ведомства, опираясь на свои обширные архивы.

Вместе с тем, королю как гаранту «общего интереса» необходимо было освободиться от давления знати, принцев крови, складывающихся вокруг них клиентел. И в этом контексте стоит внимательно отнестись к формуле, содержащейся во всех указах о праве обжаловать королевские решения — к «назойливости просителей», которые регулярно объявляются виновными в издании королем непродуманного указа[790]. Кто же мог так «досаждать» королю, кто были эти вечные, анонимные «просители», о чьей «назойливости» твердят нам ордонансы? Этими людьми, которым королю трудно было отказать, могли быть только ближайшие к нему лица — принцы крови, знать, коронные чины. От них и защищался король с помощью процедуры утверждения и верификации указов в верховных ведомствах. Не стоит сбрасывать со счетов и самих королевских чиновников, плотным кольцом окружавших короля и имевших прямой доступ к нему для принесения просьб и получения милостей[791].

Сложная процедура прохождения указов и их проверка в верховных ведомствах на предмет законности и соответствия предыдущему законодательству создавала систему сдержек и противовесов и делала власть короля более устойчивой[792]. Снова и снова подтверждая процедуру утверждения указов, король обеспечивал себе гарантии на возможность маневра, на отмену вырванного у него прошения, помилования, должности[793]. Воздействие на монарха сеньориальных кланов, партий и союзов обострялось в периоды политических кризисов, и тогда верховные ведомства с особым рвением исполняли функцию защиты королевской власти от давления знати и клиентел.

Помимо теоретических построений сами формулы многочисленных королевских писем: «не подчиняйтесь», «ни в коем случае не соблюдайте», «не обращайте внимания на устные или письменные распоряжения» — создавали у чиновников устойчивую мотивацию к оппозиции. Следует в должной мере оценить воздействие этих формул на формирование позиции верховных ведомств в сфере законодательства. Эти слова не могли не отразиться и не закрепиться в коллективном сознании, став затем стержнем корпоративной этики.

Однако ограничение полномочий короля со стороны исполнительного аппарата диктовалось исходно заложенным противоречием между преемственностью законов и всевластием монарха. По мере развития публично-правовых начал королевской власти этот конфликт нарастал, и делегированные чиновникам функции «хранителей памяти» государства наделили их и прерогативами ограничения единовластия короля. Таким образом, исполнительный аппарат по природе был носителем права контроля за действиями короля от имени закона и «общего интереса»[794].

Первым основанием для оппозиции являлись специфические профессиональные знания чиновников, которыми не обладал король[795]. Так, в сфере законодательства надо было знать принятые прежде нормы, в сфере правосудия — процессуальные формулы[796]. В области финансов король тем более был далек от специфических знаний финансистов, не имел точного представления о юридическом статусе даруемых земель, структуре прощаемых долгов, объемах выплат за аноблирование, легитимацию и т. п. Непродуманные указы могли сократить доходы казны и, следовательно, ущемляли «интересы короля»[797]. Стоит сопоставить усиление контролирующих функций у чиновников с растущим объемом указов, составляемых в Канцелярии «именем короля»: при всей разнице в методике подсчетов, одному монарху оказывалось не под силу проследить за «законностью» столь большого их количества[798].

Поэтому со временем позиция чиновников в отношении регистрируемых королевских указов определялась их собственной трактовкой «интересов короля» и специфическими представлениями об общем благе, которое они призваны охранять, что выдвинуло на первый план охрану домена как опоры королевской власти, прерогатив монарха и компетенции исполнительного аппарата[799].

Все проблемы с регистрацией королевских указов в верховных ведомствах и все сделанные ремонстрации в исследуемый период оказались связаны с этими тремя «интересами короля»: с охраной домена (включая казну и налоговые поступления) и принципом его неотчуждаемости, с защитой «старых свобод церкви Франции» и утверждением галликанизма, а также с неприкосновенностью компетенции ведомств и служб короны[800]. При всемерном отстаивании авторитарного принципа[801] чиновники присваивают себе право ограничивать действия конкретного монарха, выступая от имени закона, защиты «интересов короля» и «общего блага королевства»[802].

Водоразделом во взаимоотношениях верховных ведомств и короля принято считать середину XV в. Именно тогда происходят качественные изменения в системе власти во Франции, и вековая практика регистрации королевских указов становится источником устойчивой оппозиции верховных ведомств законодательной инициативе короля. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить единичные трения при прохождении указов в предыдущие правления, связанные почти исключительно с дарениями из земель или доходов домена[803], и постоянные конфликты Людовика XI с верховными ведомствами, отраженные в его обширной переписке, чьим лейтмотивом сделались приказы, просьбы и увещевания утвердить и зарегистрировать указы. Характерно, что и здесь оппозиция ведомств определялась тем же кругом проблем: домен, привилегии, финансы. Но степень непримиримости позиции конфликтующих сторон резко возрастает. К тому же, мне не удалось обнаружить ни одного случая, когда король Людовик XI согласился бы с аргументами чиновников и изменил бы свое решение.

В переписке Людовика XI с верховными ведомствами обращает на себя внимание признание королем их функции охранять его интересы и права. Так, несколько раз король обращается к Парламенту с призывом защитить регальные права короны Франции при распределении вакантных бенефициев. В ответ на апелляцию кардинала Кутанса в курию Рима на решение короля Людовик XI обращается в Парламент к президенту, генеральному прокурору и адвокату короля с призывом «защитить наши права, коими с древности всегда обладали наши предки», и возбудить в верховном суде иск против кардинала, призвав для помощи и консультаций членов Парижского университета[804]. Еще один иск в курию Рима на решение короля по поводу двух освободившихся по смерти владельцев бенефициев был подан в 1478 г., и вновь Людовик XI просит Парламент заняться этим делом, охранив «права, прерогативы, ордонансы… и декреты о статусе галликанской церкви»[805].

Точно так же Людовик XI передает в Парламент своим адвокатам и генеральному прокурору, а также канцлеру, защиту прав вдовы сеньора де Бельвиля, обещанную за передачу ею в домен земель Монтегю, что способствовало умиротворению области Пуату[806]. Наконец, король без колебаний направил в Парламент, по просьбе генерального прокурора, дело поверженного врага, Карла Смелого, герцога Бургундского, для обвинения в преступлении против величия (lèze-majesté) и призвал служителей верховного суда «охранять наши права»[807].

Таким образом, Людовик XI не сомневался в приверженности своих служителей духу и букве законов королевства и в готовности охранять их «от всех и против всех». И он умело использовал это положение в своих интересах. Однако при столкновении с оппозицией верховных ведомств, Людовик XI исходил из принципа суверенной власти монарха, не ограниченной никакой иной властью в королевстве. Ее суть выражалась в формуле, встречающейся почти во всех письмах-приказах: «такова наша воля» (tel est nostre plaisir)[808]. Поскольку воля короля также подкреплялась юридическими нормами, в столкновениях с верховными ведомствами наглядно проявлялась разная интерпретация одних и тех же законов.

Наибольшее число столкновений, когда ведомства отказывались регистрировать и оглашать королевский указ, вызывала охрана домена и поступлений с него, а также иные права и прерогативы короля Франции. Приведу несколько характерных примеров. В 1462 г. Палата счетов и Парламент упорно отказывались утверждать дарение короля графу Танкарвалю прав низшей и высшей юрисдикции в его графстве, чем вызвали неудовольствие Людовика XI, требовавшего в своих письмах больше не нарушать волю короля и предписавшего «умолкнуть» генеральному прокурору и адвокату короля (en imposant sur ce silence)[809]. При аналогичном конфликте вокруг дарения графства Комменж Жану, бастарду Арманьяку, когда Палата счетов обосновывала свой отказ ссылками на указы Карла VII, присоединившего это графство к домену, и на свою клятву «не допускать отчуждений домена», Людовик XI в своем письме освобождает их от этой клятвы для данного случая, ибо «такова его воля»[810]. Канцлер Морвилье отказался скрепить печатью дарение королем двух островов мадмуазель де Виллекье, возлюбленной Карла VII, а затем Франсуа, герцогу Бретонскому, пока не удостоверится, что Людовик XI сам пошел на такое уменьшение своих доходов[811]. Парламент отказывался утвердить указ, дарующий герцогу Рене Анжуйскому, королю Сицилии и дяде короля, и его потомкам право скреплять указы печатью из желтого воска[812]. Также он долго отказывался утверждать и оглашать указ короля о привилегиях университета в Бурже, присланный «на вечную память», как и привилегии аббатства Нотр-Дам-де-Виктуар в сеньории Орбек[813]. Столь же длительное время Парламент отказывался верифицировать указы короля о повышении статуса шателлении Клери, о передаче баронии Нёф-ле-Шатель в графство Монфор, принадлежащее герцогу Бретонскому, земель и рент в Баньеле Бастарду Бургундскому[814].

Не менее упорно защищались и доходы короля от «неоправданных» милостей. Парламент несколько раз отказывался утвердить королевские указы о даровании привилегий жителям Пикардии, Артуа и Булоннэ, хотя в своих письмах Людовик XI открыто называет причину такой «милости» — вознаграждение за то, что «они держат сторону» короля[815]. Аналогично верховный суд отказывался утвердить продление еще на 20 лет сокращения на 50% выплат в казну с доходов зятя короля Жака, сеньора д'Эстутвиля; или дар виконтства де Вир Пьеру де Рогану, маршалу Франции, что вызвало особое неудовольствие короля; или дарения графства Этамп Жану де Фуа, настаивая на передаче его только наследникам по мужской линии[816]. Парламент протестует против снятия ареста с имущества Анн де ла Тура, графа де Бофора и виконта Тюренна, хотя это решение, как сказано в королевском указе, принято после обсуждения на Королевском совете, т. е. по вполне законной процедуре; равно как и против передачи двум королевским чиновникам конфискованного у сторонников герцога Бургундского имущества в Майенсе[817]. Щедрые дары аббатству в Понтиньи (ренты в 1200 ливров) король дважды обосновывал в письмах своей набожностью, но Парламент не регистрировал указы. Та же реакция последовала на крупные земельные дары церкви Нотр-Дам в Клери, хотя письма были написаны королем «собственноручно» (signées de nostre main)[818].

Естественно, охрана домена и поступлений от него в казну являлись главным объектом забот и в Палате счетов. Будь то дарения земель или доходов с них, особых привилегий или освобождения от уплаты долгов, ведомство неизменно выступает против уменьшения королевского домена и сопротивляется регистрации таких писем до последней возможности[819]. Палата счетов отказывалась долгое время утвердить счета мэтра артиллерии Гаспара Бюро, ссылаясь на невыплаченные долги в казну (28 704 ливра 16 су, а также 11 938 ливров 4 су), и вдове казначея герцога Орлеанского Жана де Шар дона (488 ливров 8 су), от которых король его освободил[820].

В стремлении охранить «интересы короля» служители верховных ведомств посягали и на королевские прерогативы, например на исключительное право монарха миловать провинившегося. Так, генералы-мэтры Монетной палаты в Париже отказывались утверждать королевское письмо-помилование служителю означенной палаты в Дофинэ Милю Блонделе за его должностные проступки, и их в этом поддержал королевский адвокат Жан Жувенель, утверждавший, что эти проступки являются «преступлением против величия» и ущербом государству[821].

Посягательства короля на компетенцию верховных ведомств также воспринимались крайне враждебно. Когда Людовик XI решил самолично наказать взбунтовавшихся против сборщиков налога жителей области Ла Марш, канцлер отказался скрепить это письмо печатью, настаивая на разборе дела в Королевском совете. Однако Людовик XI в письме-приказе выразил намерение изъять это дело из ведения Большого совета и Парламента[822]. В другом случае — в деле епископа Анжера Жана де Бово, с согласия короля переданного на рассмотрение в папскую курию, вопреки «свободам церкви Франции» и компетенции суверенного суда королевства, — Людовик XI пишет два письма, канцлеру и президенту Парламента, запрещая им вмешиваться в этот процесс[823]. Как следствие глубокой приверженности Парламента принципам галликанизма, он всякий раз чинил препятствия раздаче бенефициев в обход короля, даже если тот об этом просил. Король приказал ведомству утвердить передачу папой приората Карренака королевскому фавориту Франсуа дю Брейлю, но суд возбудил процесс по иску его конкурента. Людовик XI требовал также прекратить судебное разбирательство по иску архиепископа Реймсского из-за епископской кафедры в Сен-Бриеке, дарованной Святым престолом[824].

Парламент всячески сопротивлялся изъятиям дел, даже если они передавались для рассмотрения в Королевский совет. В качестве яркого примера рассмотрим конфликт верховной курии с королем вокруг процесса над прево и городскими присяжными, с одной стороны, и подчиненными бальи в Турнэ — с другой. Вначале король написал письмо первому президенту Парламента Жану Дове и приказал переслать все материалы, собранные по этому делу, дабы лично его разобрать в Большом совете. Поддержку главы верховного суда король надеялся завоевать выражением личного доверия к нему[825]. Но это не помогло, и спустя месяц король вынужден был вновь обращаться в Парламент с требованием выполнить королевскую волю. На этот раз Людовик XI пишет несколько писем — вновь Жану Дове и Парламенту в целом — и прибегает к угрозам, поскольку дело о заурядном столкновении подданных с местными королевскими чиновниками имеет политический подтекст, ведь оно произошло в городе, находящемся во владениях грозного соперника короля Франции герцога Бургундского. Отсюда понятна и суть конфликта: Парламент намеревался рассудить дело по всей строгости закона, а король желал «проявлением милосердия» купить лояльность людей в стане своего врага. В итоге Парламент вынужден был подчиниться королевскому приказу, но его долгая оппозиция весьма красноречиво свидетельствует о нежелании верховного суда поступаться даже частью своих полномочий в пользу короны, хотя помимо посягательства на суверенитет короля, такое упорство служителей ставило Людовика XI в опасное положение[826]. Аналогичные действия Парламента, препятствовавшего отзыву дел в Королевский совет, в специально создаваемые комиссии или к самому королю, возникали неоднократно[827].

Хотя король был главой Парламента, как и всей администрации, и потому имел там право решающего голоса, но, судя по переписке Людовика XI с верховными ведомствами, они защищали свою компетенцию. Из текстов писем-обращений короля становится очевидно, что его просьбы ускорить решение дела не достигают желаемого эффекта, и король вынужден высказывать одну и ту же просьбу по несколько раз. Так, по поводу иска королевского советника сира д'Алегре к наследникам сеньора Могасконе ходатайство короля ускорить процесс повторяется несколько раз; точно так же неоднократно король вынужден был писать в пользу Пьера де Серизе в его деле против кардинала д'Эстутвиля; король просит быстрее рассмотреть дела Гийома Ле Ферона, зятя канцлера Бретани, трижды — дело своего племянника герцога де Жуайёза, дело дамы Пантьевр и сира д'Альбре, дело сира Бодвиля, маршала Бургундии, дело канцлера сира де Куртона, всякий раз выражая недовольство; та же участь постигла пожелание «бросить все другие дела и заняться делом церкви Сен-Мартен в Туре»; Людовику XI пришлось неоднократно упрашивать Парламент закончить побыстрее дело сеньора Тайльбурга, племянника короля, и виконта де Бросса вокруг сеньории Рей, но безрезультатно[828]. Наконец, независимая позиция ведомства граничит подчас с нелояльностью: такое обвинение бросил Людовик XI, когда в третий раз вынужден был просить верховный суд решить в пользу своего племянника сира де Шомона спор за земли в Бургундии[829].

Тон этих писем выдает раздражение короля независимым поведением чиновников. В этом контексте представляется знаменательным, что на закате жизни Людовик XI предпочитает простые ходатайства за того или иного участника процесса прежним раздраженным приказам, что в известной мере ставило эти просьбы в один ряд с аналогичными ходатайствами знати и влиятельных лиц королевства[830].

Анализ переписки Людовика XI позволяет заметить нарастание со второй половины XV в. напряженности в его взаимоотношениях с чиновниками, вызванной столкновением двух разных интерпретаций прерогатив короля. Причины этого конфликта лежат в объективной и субъективной плоскостях: усиление публично-правовых принципов властвования сформировало у чиновников претензию на статус хранителей «памяти государства» и законов королевства, защитников интересов короны от всех, в том числе и от конкретного короля. Однако при монархическом правлении, авторитарном по своей природе, такое поведение королевских служителей не могло не выглядеть скандальным и даже незаконным, поскольку посягало на королевский суверенитет.

С другой стороны, ни разу в исследуемый период под сомнение не был поставлен ни один так называемый ордонанс, т. е. обширное установление, касающееся той или иной административной службы, институтов власти в целом, регламентов корпораций, статутов «добрых городов» и т. д. Ведь такие указы писались при участии и с обсуждения членов Королевского совета и чиновников, нередко прямо ими самими. Проблемы же с прохождением возникали почти исключительно с частноправовыми по своему характеру актами короля: дарениями земель, списаниями долгов, помилованиями и т. д. Таким образом, оппозиция служителей верховных ведомств этим королевским указам диктовалась оформившимися представлениями о короле как об «управителе», но не собственнике прав и имущества короны Франции, которые чиновники считали себя уполномоченными защищать.

И тут хотелось бы обратить внимание на еще один фактор, ускользающий от внимания исследователей. Речь идет о ситуационном факторе и о психологических причинах, повлиявших на позицию королевских служителей ко второй половине XV в.[831] Дело в том, что к этому времени они уже более полувека функционировали в ситуации ослабления личного вмешательства короля в их работу. Сначала малолетство короля Карла VI, затем его психическое заболевание, последовавшая за ним борьба кланов и гражданская война бургиньонов и арманьяков, наконец, королевская схизма, когда в Париже верховные ведомства действовали в отсутствие малолетнего короля Генриха VI, жившего в Англии, а в Пуатье — при юном и запуганном Карле VII. В этот период они присвоили себе и успешно сыграли роль хранителей законов и прав короны Франции[832]. Резкое изменение ситуации — окончание Столетней войны, восстановление порядка и воцарение сильного и авторитарного по характеру короля Людовика XI — принуждали королевских служителей изменить привычное поведение, что происходило очень не просто и не безболезненно.

Подводя итоги, следует признать, что на пути становления во Франции Etat moderne соучастие верховных ведомств в законодательной области не только легитимировало саму эту функцию монарха, но и корректировало его единовластие. Обращает на себя внимание и тот факт, что рост полномочий чиновников в сфере контроля над действиями короля осуществлялся и под нажимом общества (в том числе и в программах реформ 1356–1358 и 1413 гг.), получая дополнительную санкцию. Однако лимиты, исходившие из самого бюрократического поля власти, имели принципиально иную природу по сравнению с ограничениями, идущими от общества и коллективного начала[833]. Отражая процесс усиления публично-правовых основ королевской власти и особые интересы складывающегося чиновничества, возникающие бюрократические процедуры прохождения королевских указов обеспечивали преемственность законов и сохранение «памяти государства», формируя новую политическую роль государственного аппарата.