Франция. История вражды, соперничества и любви

Глава 10 ФРИДЛАНД И ТИЛЬЗИТ

После Аустерлица Наполеон возвратился в Шернбруннский дворец Габсбургов. Через неделю после Аустерлица, 10 декабря, было объявлено, что курфюрст Баварский провозглашен королем с расширением его владений. 11 декабря королем стал курфюрст Вюртембергский, а 12 декабря курфюрст Баденский получил титул великого герцога.

Академик А.З. Манфред писал: «В том же декабре, озаренном "солнцем Аустерлица", Бонапарт в торопливом письме к баварскому королю просит руки его дочери, принцессы Августы для своего пасынка Евгения Богарне. Почти в то же время он сватает ближайшую родственницу Жозефины, Стефанию Богарне за сына вюртембергского короля. Он озабочен дальнейшими матримониальными планами.

Эти брачные контракты и проекты конца 1805 года заслуживают некоторого внимания. Не потому, что они якобы доказывают преданность Бонапарта своему клану, как в том уверял Фредерик Масон, или его буржуазную рассудительность, по представлению Артюра Леви. Эти аспекты вряд ли вообще интересны. Брачные предприятия 1805 года доказывают нечто совсем иное. Прежде всего они показывают, как узко были использованы плоды аустерлицкой победы, как ограниченно было понято ее значение...

Первая итальянская кампания Бонапарта была замечательна не только чисто военными операциями, но и смелой стратегией социальной войны. Аустерлиц в еще большей мере открывал широкий простор смелой социальной политике. Сколько порабощенных народов стонало под скипетром империи Габсбургов? Если бы Бонапарт оставался верен принципам антиавстрийской кампании 1796 года, стратегии социальной войны с ее ориентацией на союз с угнетенными народными массами, в каком выгодном положении он оказался бы после Аустерлица. Он мог бы провозгласить освобождение венгров, чехов, словаков, поляков, он мог бы смелой антифеодальной политикой привлечь австрийскую буржуазию, поднять на борьбу буржуазию и народ германских земель. Аустерлиц мог бы стать началом могучей, неодолимой антифеодальной и национально-освободительной революции в Центральной Европе, он мог бы стать повторением итальянского 1796 года, но с еще большим размахом... Он мог бы, но не стал»[110].

Ну, что ж, возможности Бонапарта академик оценил верно, но вывод заставляет желать лучшего. Давайте применим к его действиям классическую формулу Клаузевица[111]: «Война есть продолжение политики иными средствами».

Действительно, Наполеон мог развалить лоскутную империю Габсбургов. Но зачем? Устроить всеевропейское восстание против правящих классов? Наполеон же хотел одного — мира, который бы обеспечил как безопасность Франции, так и ее политические и торговые интересы.

7 декабря 1805 г. в Шернбруннский дворец на прием к императору прибыл прусский министр Гаугвиц. Из Берлина до Вены он добирался целых три недели, и эта его намеренная медлительность была вознаграждена. Гаугвиц явился к Наполеону с одной целью — поздравить с победой. Грозный ультиматум, который он вез, был глубоко спрятан. Наполеон не обманывался в намерениях прусского правительства. «Эти поздравления были предназначены другим. Судьба изменила их адрес», — сказал он Гаугвицу.

15 (27) декабря состоялась еще одна встреча императора с Гаугвицем, и Наполеон вновь предложил Пруссии союз с Францией. Он без труда преодолел колебания министра, показав ему донесение Талей-рана, в котором сообщалось, что Австрия требовала Ганновер. Наполеон тут же предложил отдать Ганновер Пруссии. И этого оказалось достаточно. Всегда колеблющийся Гаугвиц на этот раз, не раздумывая, поставил свою подпись под договором, который тут же был составлен Дюроком.

Но с неаполитанскими Бурбонами Наполеон мириться не захотел. 14 (26) декабря он отдал приказ генералу Сен-Сиру взять Неаполь. Войскам зачитали приказ императора: «Солдаты!.. Неаполитанская династия перестала существовать. Ее существование несовместимо со спокойствием Европы и честью моей короны... Опрокиньте в море... эти дряхлые батальоны морских тиранов». В свое время А.З. Манфред обратил внимание на странное сочетание слов «честь моей короны» и «тираны». В этом и был весь Наполеон. Недаром его называли императором революции.

«Морские тираны», то есть неаполитанский король Фердинанд IV с королевой Каролиной, в очередной раз драпанули в Сицилию. А Жозеф Бонапарт (Джузеппе Буона-Парте) стал неаполитанским королем.

Англичане утверждают, что самый непримиримый враг Наполеона, Вильям Питт Младший умер с горя, узнав об Аустерлицком поражении. Новый британский премьер-министр Фокс вроде бы был готов пойти на переговоры с Францией. В такой ситуации и Александру I пришлось начать политический зондаж. Министр иностранных дел России Адам Чарторыский вступил в переговоры с французским торговым консулом Лессепсом по вопросу о нескольких русских судах, задержанных в 1805 г. во французских портах. Понятно, что решение частных проблем могло перейти в переговоры с противником.

Спустя две недели после Аустерлица в беседе с Гаугвицем Наполеон говорил: «Что же касается России, то она будет со мною — не сейчас, но через год, через два, через три. Время сглаживает все воспоминания, и этот союз, быть может, был бы самым для меня подходящим...»

В мае 1806 г. Александр I направил в Париж талантливого дипломата Петра Яковлевича Убри. Однако данные ему полномочия были крайне неопределенные и бестолковые. Не исключено, что царь, посылая Убри, попросту тянул время.

После трудных переговоров в Париже 20 июня 1806 г. Убри и личный представитель Наполеона Анри Кларк подписали мирный договор. Первая статья договора устанавливала мир между двумя державами на вечные времена. Франция признавала права России на Ионический архипелаг и обязывалась не вводить в Турцию свои войска. Она сохраняла за собой Далмацию, но обязывалась вывести войска из Северной Германии при условии вывода русских войск с Адриатики.

Однако к тому времени, когда договор Убри — Кларка поступил к Александру I на ратификацию, царь зашел уже далеко по пути формирования новой антифранцузской коалиции. Секретными декларациями 1 и 24 июля 1806 г. Пруссия и Россия договаривались о войне против Франции. Все же Александр I в августе 1806 г. собрал закрытое совещание Государственного совета по вопросу о ратификации договора 20 июля 1806 г. с Францией. М.И. Кутузов, А.Б. Куракин, Н.П. Румянцев высказались в пользу утверждения договора: они считали, что он дает возможность с честью и без ущерба избавиться от новой войны. Но военный министр, барон Будберг и другие министры из ближайшего окружения царя, знавшие его воинственные настроения, высказались против ратификации договора.

Наполеон же придавал заключенному с Россией договору огромное значение. Он ждал лишь ратификации договора царем, чтобы вернуть всю армию во Францию, и Бертье были уже отданы соответствующие распоряжения. До последнего момента Бонапарт был уверен, что договор будет ратифицирован, так, в письме к Жозефу 27 августа 1806 г. он пишет, что «хотели породить сомнения в его ратификации», но этому не следует верить. Но 3 сентября Наполеон узнал об отказе Александра I утвердить договор и сразу же задержал приказ о возвращении армии.

Между тем, несмотря на фактическое перемирие и переговоры с Францией, в Европе, на Ионических островах продолжались боевые действия.

Сразу после Аустерлица перетрусивший царь 14 декабря 1805 г. подмахнул Высочайшее повеление адмиралу Сенявину: «По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры сделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отдаленными как от Балтийского, так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу, маркизу де Траверсе, состояли под его начальством...»[112]

14 декабря 1805 г. по условиям Пресбургского мира Австрия уступила французам и Далмацию, которую тот же Наполеон, уничтожив Венецианскую республику в 1797 г., отдал австрийцам. Немедленно после ратификации Пресбургского мира дивизионный генерал Лористон по повелению императора занял Дубровник (Рагузинскую республику) и потребовал от австрийцев сдачи города Бокка-ди-Каттаро[113]. Но тут французы сразу натолкнулись на упорное сопротивление славянского населения города, которое решило не впускать французов. Однако у Лористона силы были значительные: 7 тысяч человек при 16 орудиях.

Горожане обратились за помощью к владыке Негошу — правителю Черногории и адмиралу Сенявину. Адмирал оказался умнее «обмаковавшегося» царя и проигнорировал высочайшее повеление. Мало того, он решил помочь бокезцам еще до получения их просьбы. Адмирал отправил к Бокка-ди-Каттаро отряд капитана 1-го ранга Белле в составе трех кораблей, двух фрегатов и трех малых судов.

16 августа 1806 г. семь русских шлюпок захватили французскую шебеку «Азард». После этого боевые действия в Далмации шли до самого Тильзитского мира.

Под прикрытием переговоров о мире Александр I с января 1806 г. начал лихорадочную подготовку к войне в не виданных ранее в России масштабах. По указу от 8 мая 1806 г. было сформировано 13 новых дивизий, а затем еще одна. В июле были образованы еще 4 дивизии, а в 1807 г. — еще 6 дивизий.

Накануне войны с Францией 1805 года артиллерия состояла из гвардейского батальона пятиротного состава, 11 пеших артиллерийских полков (88 рот) и 2 конно-артиллерийских батальонов. Всего была 101 рота, с общим количеством орудий около 1200.

После поражения под Аустерлицем было произведено дальнейшее усиление артиллерии. Из артиллерийских полков и батальонов были сформированы артиллерийские бригады трехротного состава, по числу пехотных дивизий. Кроме того, были сформированы резервные и запасные артиллерийские бригады четырехротного и восьмиротного состава.

К 1807 г. имелось 20 бригад, а затем, в 1811 г. их число было доведено до 28. Сверх того, было сформировано 10 резервных и 4 запасные бригады. Всего в 1808 г. в полевой артиллерии было 1650 орудий.

Большую роль в реорганизации русской артиллерии сыграл А.А. Аракчеев. Благодаря его усилиям была принята на вооружение система орудий образца 1805 г. — высшее достижение отечественной гладкоствольной артиллерии. Лучшие баллистические данные получат только нарезные орудия в 60-х годах XIX века.

Не ограничиваясь увеличением личного состава артиллерии, царь 30 ноября 1806 г. издал манифест об учреждении «внутреннего временного ополчения». Государственное ополчение 1806 г. носило название «Земского войска» и было доведено до 612 тысяч (!) ратников[114]. Однако оному войску в боевых операциях участвовать не пришлось, и оно было распущено по домам после Тильзитского мира.

Русскому народу надо было как-то объяснить, зачем гибнут в Центральной Европе десятки тысяч русских солдат и к чему ведется подготовка к тотальной войне. Нельзя же было объявить, что все дело в прихотях царя, жаждущего воинской славы и контроля над малыми германскими государствами.

Александр I не придумал ничего более умного, чем приказать Священному синоду объявить Наполеона... антихристом. Народу объявили, что-де Наполеон еще в 1799 г. в Египте тайно принял мусульманство, а также много не менее занятных вещей. Глупость царя и Синода ужаснула всех грамотных священников. Согласно канонам православной церкви, антихрист должен был первоначально захватить весь мир и лишь потом погибнуть от божественных сил, а не от рук людей. Из чего следовало, что сражаться с Бонапартом бессмысленно.

15 сентября 1806 г. была создана новая, четвертая по счету коалиция против Франции. В ее состав вошли Пруссия, Англия, Россия, Саксония, Ганновер, Брауншвейг, Саксен-Веймар и Швеция.

В Берлине настолько увлеклись милитаристским азартом, что даже не стали дожидаться, когда подойдет русская армия. 14 октября 1806 г. одновременно состоялись два сражения. Под Иеной Наполеон разбил армию прусского генерала Гогенлоэ, а под Ауэрштедтом — маршал Даву разбил герцога Брауншвейгского. Из 186 тысяч прусских войск около 25 тысяч были убиты и ранены, свыше 100 тысяч сдались в плен, до 45 тысяч дезертировали и рассеялись, остались лишь 14 тысяч.

Генрих Гейне по этому поводу сказал фразу, сразу же ставшую крылатой: «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать».

26 октября французская армия вступила в Берлин. 21 ноября Наполеон в Берлине подписал ставшие знаменитыми декреты о континентальной безопасности.

Не имея достаточного числа кораблей, чтобы разгромить английский флот в линейной баталии, Наполеон решил сокрушить Англию блокадой, теперь английские товары не должны были попасть на континент.

Первый параграф декрета о блокаде гласил: «Британские острова объявлены в состоянии блокады». Второй параграф: «Всякая торговля и всякие сношения с Британскими островами запрещены». Следующие параграфы воспрещали почтовую и иную связь с англичанами, приказывалось немедленно и повсеместно арестовывать всех англичан и конфисковывать принадлежавшие им товары и их имущество вообще.

После разгрома Пруссии в качестве участников четвертой коалиции остались лишь русские войска, которые к этому времени находились еще на русской территории, ибо никто не мог предполагать столь быстрого краха прусской армии.

Это давало основание Александру I вообще прекратить войну. Однако так называемой Заграничной армии был дан приказ перейти границу в Гродно. Русская армия насчитывала 159 тысяч человек, французская — 160 тысяч, так что их силы были равны, но русские войска были разделены на две части, одна из которых, в 74 тысяч человек, находилась у Пултуска, а 85 тысяч человек — у Остроленки.

Первое сражение в эту кампанию произошло у Пултуска 14 (26) декабря 1806 г. Русскими войсками командовал генерал Беннигсен, французским же корпусом, численностью около 25 тысяч человек при 120 орудиях, — маршал Ланн. Тем не менее французы атаковали по всему фронту, русские отражали их. В целом сражение при Пултуске можно назвать встречным боем, где обе стороны стремились атаковать. Обе стороны объявили о своей победе. Тем не менее после сражения Наполеон «отошел к Висле, намереваясь кончить войну без дальнейших военных действий против России, путем переговоров»[115].

Именно тогда император произнес очередной «mot» (острота [англ.]. — Примеч. ред.) «Для Польши Господь создал пятую стихию — грязь».

Александр I сделал серьезную ошибку, не помирившись с Наполеоном. И тут дело не только в грядущих поражениях русских войск. Зимой 1806—1807 гг. Наполеон обрел оплот в Польше и волей-неволей сделал ее своим инструментом в большой политике.

1 января 1807 г. (н. ст.) по дороге из Пултуска в Варшаву Наполеон, чтобы переменить лошадей, остановился на несколько минут у ворот города Броне. Целая толпа ждала там освободителя Польши — шумная, охваченная энтузиазмом толпа, бросившаяся навстречу императорской карете, как только она показалась. Карета остановилась, из нее вышел генерал Дюрок и направился к зданию почты. В тот момент, когда он туда входил, он услышал отчаянные крики, увидел умоляюще протянутые к нему руки, и какой-то голос по-французски сказал: «О, сударь, помогите нам выйти отсюда и дайте мне хотя бы на мгновение увидеть его!» Дюрок быстро оценил ситуацию — он освободил двух женщин, предложил руку блондинке и подвел ее к дверце кареты со словами: «Государь, взгляните на нее: она не побоялась вмешаться в толпу, чтобы увидеть вас».

«Император снимает шляпу и, склонившись к даме, начинает что-то говорить ей; но она, словно вдохновленная свыше, вне себя, как бы в исступлении, как говорит она сама, не дает ему даже окончить фразу. "Добро пожаловать, тысячу раз добро пожаловать на нашу землю! — восклицает она. — Что бы мы ни сделали, ничто не сможет выразить с достаточной силой ни чувства, которые мы питаем к вам, ни радость, которую мы испытываем, видя вас попирающим землю нашей родины, ждущей вас, чтобы подняться!"»[116].

Так начался самый блестящий роман императора. В Варшаве Наполеон поручил выяснить имя прекрасной незнакомки и найти ее. Не составило особого труда узнать, что это Мария Валевская, ровесница французской революции. Она была дочерью обедневшего дворянина Г. Лачинского. Мария почти не знала отца — он умер, оставив вдову почти без средств, но с шестью детьми. Думаю, не нужно объяснять мотивы, по которым шестнадцатилетнюю Марию выдали замуж за 69-летнего камергера Анастасия Колонна Васевича-Валевского. Старший из внуков жениха был на 9 лет старше невесты.

«В ближайшие дни в великолепном дворце Радзивиллов, где нашел приют Талейран, был устроен бал с участием императора и польской знати. После долгих блужданий по занесенным снегом дорогам Польши, после метелей, холодов, ночных бивуаков под запорошенными снегом соснами и елями французские офицеры в роскошных, ярко освещенных залах варшавского дворца чувствовали себя помолодевшими. Все танцевали; балы сменялись концертами; казалось, время передвинулось на десять лет назад; загадочная северная Варшава 1807 года кружила сердца и умы, как Милан 1797 года»[117].

Талейран лично посетил камергера Валевского и пригласил его на бал. Камергер был в восторге. «Французы знают, кто есть кто в Речи Посполитой!»

Увы, я не могу подробно рассказать об этом интересном романе, а вынужден ограничиться лишь констатацией фактов. Искренняя любовь была с обеих сторон, но с обеих сторон был и расчет.

С одной стороны, князь Понятовский, старые польские вельможи, кузины и приятельницы кружились вокруг' восемнадцатилетней Марии, что-то шептали ей на ухо, потом глубоко вздыхали: «Бедная Польша! Несчастная родина!» Все без исключения панство давно уверовало, что только Бонапарт может спасти Польшу. (Под этой фразой все, естественно, понимали возрождение Речи Посполитой в границах 1768 г., а еще лучше — 1450 г.)

После взятия Суворовым Варшавы несколько тысяч поляков, в основном, дворян, эмигрировали во Францию. В конце 1796 г. лидеры польских эмигрантов предложили Директории сформировать особый корпус из поляков. Директория согласилась и поручила Бонапарту, находившемуся в Италии, включить поляков в состав Цизальпинской армии. В 1797 г. было сформировано два польско-итальянских легиона, общей численностью 15 тысяч человек. Легионы эти имели польское обмундирование с французскими кокардами. На знаменах имелась надпись: «Gli homini liberi sono fratelli» («Свободные люди — братья»).

В кампанию 1799 года большая часть первого легиона погибла в боях при Кассано, Тидоне, Требии и Нови. Второй легион, находившийся в Мантуе, потерял во время осады более семисот человек и попал в плен к австрийцам. Поэтому Бонапарт в конце 1799 г. поручил генералу Домбровскому сформировать два новых польских легиона — Ломбардский и Дунайский, в составе семи батальонов пехоты, одного батальона артиллерии и отряда улан. Ломбардский легион был отправлен в Италию, а Дунайский поступил в число войск Нижне-Рейнского союза, где и отличился в боях при Борнгейме, Оффенбахе и Гогенлиндене. Оба легиона потеряли много людей, но остатки их, собранные в Милане и Мантуе, вновь были укомплектованы прибывшими из Польши добровольцами.

В 1802 г., согласно тайной статье Амьенского договора, польские легионы были упразднены, часть легионеров отправили на остров Сан-Доминго, где они погибли от желтой лихорадки и в боях с туземцами. Другая часть поступила в гвардию неаполитанского короля, а остальные были распределены по различным полкам.

И вот зимой 1806—1807 гг. Наполеон решает использовать Польшу как базу для продолжения войны и как важный козырь в переговорах с Россией. Поляки сами привозят провиант, дворцы польской знати превратились в госпитали для французских солдат и т.д.

Наполеон разрешил формирование польских войск, но на вопрос о восстановлении Речи Посполитой отделывался общими, ни к чему не обязывающими фразами.

Кампания 1807 года началась 27 января (8 февраля) сражением у Прейсиш-Эйлау (ныне город Багратионовск Калининградской области). По французской версии, «Наполеон готовился дать бой на следующий день, так как хотел укрепиться на Цигельгорфской возвышенности и здесь дождаться прибытия Нея и Даву, которые должны были прикрывать оба его фланга. Но русские напали на фуражиров Наполеона, стоявших в селе Эйлау. Корпус Сульта отбросил русский авангард, и схватка превратилась в общее сражение. Поле битвы было покрыто снегом; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых таким толстым льдом, что даже пушки не проломили его, — иначе здесь произошла бы такая же катастрофа, как при Аустерлице.

Первоначально положение Наполеона было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила французов полукругом от Серпаллена до Шмодиттена; русская артиллерия, став впереди всех трех боевых линий, производила страшные опустошения. Брошенный к Серпаллену корпус Ожеро был ослеплен снежной метелью и почти весь истреблен. Русская конница достигла эйлауского кладбища и едва не захватила Наполеона. Тогда Мюрат во весь опор ринулся со своими 90 эскадронами на поле битвы. Все три русские линии были опрокинуты, и Мюрат вторично перерезал их пополам, прокладывая себе обратный путь. Наконец, успешная диверсия Даву на правом фланге и прибытие Нея на левом заставили русских отступить. С наступлением ночи они очистили поле битвы...

"Что за бойня, — воскликнул Ней, — и без всякой пользы!" Сражение при Эйлау действительно было едва ли победой, вернее — ужасной резней»[118].

Согласно русской версии: «Создалось критическое положение. Корпус Даву отрезал пути отхода русской армии к границам России. Левое крыло подвергалось сильным атакам во фланг и тыл и интенсивному перекрестному обстрелу французских батарей, установленных на Крейгской высоте и у Прейсиш-Эйлау. Резервы были израсходованы. Введена в бой и артиллерия резервов». Подход прусского корпуса генерала Лестока несколько изменил ситуацию в пользу русских. «Вместе с корпусом Лестока при поддержке всех батарей левого крыла в атаку перешли другие части русской армии. В результате дружного натиска русских войск корпус Даву был отброшен к Саусгартену. Настойчивые попытки выбить французов из этой деревни не увенчались успехом. С наступлением темноты бой прекратился. Ночью в связи с подходом корпуса Нея Беннигсен отвел русскую армию к Кенигсбергу. Наполеон не имел сил и средств, чтобы ее преследовать, и оставался на занятой позиции в течение девяти дней...

В сражении обе стороны понесли огромные потери. Русские потеряли до 18 000 человек убитыми и ранеными и оставили на поле боя 24 подбитых орудия. Потери французов достигли 18 000 раненых и убитых, 700 пленных и до 80 подбитых и выведенных из строя орудий»[119].

По французским же источникам, у русских были убиты и ранены 30 тысяч человек, а у французов — 10 тысяч.

Так или иначе, но это была действительно бойня с ничейным результатом. На следующий день после Эйлау Наполеон написал Талейрану: «Надо начать переговоры, чтобы окончить эту войну». 13 февраля он направил к Фридриху Вильгельму генерала Бертрана с предложением начать прямые переговоры о мире. Его условия были значительно мягче прежних, он протягивал руку примирения[120].

Но за время, пока Бертран доехал до Мемеля, русские и пруссаки по всему свету раструбили о разгроме Бонапарта.

На совете, созванном Фридрихом Вильгельмом в Мемеле, голоса разделились. Король, как обычно, колебался. Королева Луиза, присутствовавшая на совете, шепнула на ухо мужу лишь одно слово: «Твердость!» Однако это слово было услышано всеми, его потом повторяла вся Пруссия. Предложение Наполеона о мире было отклонено.

25 апреля в Бартеншейне Фридрих Вильгельм и Александр I подписали новое соглашение о союзе. Оба монарха обязывались не вступать ни в какие переговоры с Наполеоном, пока Франция не будет отброшена за Рейн. О чем думали Александр и Фридрих, предположить невозможно. Это было не головокружение от успехов, а просто бред!

Но все стало на свои места 14 июня 1807 г. в сражении у Фридланда (ныне город Правдинск Калининградской области).

30 мая, получив сведения о появлении французских войску Домнау и беспокоясь за свои коммуникации, Беннигсен оставил гейльсбергскую позицию и несколькими колоннами выступил к Фридланду. 1 июня авангард русской армии выбил передовые части корпуса Ланна из Фридланда и овладел городом. С прибытием главных сил Беннигсен переправил значительную часть войск на левый берег реки Алле и расположил их на позиции, крайне не удобной для сражения. Открытая местность, на которой развернулась русская армия, хорошо просматривалась противником. Центр позиции разделял глубокий овраг Мюленфлис, затруднявший маневр войсками и артиллерией вдоль фронта. В тылу позиции находилась река Алле, переправа через которую на случай отхода была сопряжена с большими трудностями. На флангах впереди позиции простирались лесные массивы, позволявшие противнику скрытно накапливать силы для наступления.

Ознакомившись с диспозицией русских, Наполеон воскликнул: «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке!»

Сражение началось в 3 часа утра. Это была годовщина битвы при Маренго — доброе предзнаменование, как считали французы. Наполеон заявил, что русские в его руках. Ланн с 26 тысячами человек в течение 13 часов сопротивлялся 82 тысячам русских. В четыре часа дня, начиная уже слабеть, он понял по замешательству русских, что Нею удалось обойти их. Ней, клином врезавшись в гущу русских и сначала бесстрашно выдерживая град их картечи, а затем сам открыв по ним убийственный огонь из своих орудий на расстоянии полутораста шагов, обошел левое крыло русских, предвидимое Багратионом, перешел Алле, разрушил мосты, обеспечивавшие отступление русских, и занял в их тылу замок Фридланд.

Русская армия была разбита Наполеоном при Фридланде, и император Александр I был вынужден вступить в переговоры с Наполеоном. Положение у русских было настолько критическим, что еще до сражения у Фридланда великий князь Константин заявил Александру I: «Государь, если вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой даст вам новая (и последняя!) битва, которая откроет неминуемо ворота в вашу империю французским войскам».

25 июня (7 июля) 1807 г. в Тильзите (ныне город Советск Калининградской области) был заключен «Русско-французский договор о мире и дружбе». Согласно этому договору, между двумя странами устанавливались мир и дружба, военные действия прекращались немедленно на суше и на море. Наполеон из уважения к России возвращал ее союзнику, прусскому королю, завоеванные им прусские территории, за исключением тех частей Польши, которые были присоединены к Пруссии после 1772 г., по первому разделу Польши, и тех районов на границе Пруссии и Саксонии (округ Котбус в Лаузице — Лужицкой Сербии), которые отходили к Саксонии.

Из польских округов Пруссии создавалось герцогство Варшавское, которое теперь будет принадлежать королю Саксонии. Восстанавливался свободный город Данциг под двойным управлением — Пруссии и Саксонии.

Россия получала Белостокскую область, ранее принадлежавшую Пруссии.

Формально Тильзитский мир был выгоден России. Произошел уникальный случай в истории войн: наголову разбитая страна не теряла, а приобретала новые земли. Однако в России известие о Тильзитском мире вызвало волну возмущений. «Боже мой! — восклицал Денис Давыдов, вспоминая позднее пережитое. — Какое чувство злобы и негодования разлилось по сердцам нашей братии, молодых офицеров». Позже тот же Денис Давыдов называл 1807—1812 годы «тяжелой эпохой». Что же было «тяжелого» в те годы для русского дворянства? Для «русских немцев», включая родню Александра I, это было действительно тяжелое время — обделывать свои гешефты в Германии стало ужасно трудно. А вот империя в целом приобрела в 1807 г. Белостокский округ, а через два года, после очередного разгрома Австрии, Наполеон подарил Александру город Тернополь с областью.

Но, увы, по губерниям разъехались поручики Ростовы, драпанувшие при первых же выстрелах в 1805 г. Теперь, на паркете в парадных ментиках с напомаженными усами и с большими саблями, они выглядели античными героями и рассказывали «о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса и как он падал в изнеможении, и тому подобное»[121]. И, мол, если бы не чертовы дипломаты, то они бы, гусары да кавалергарды, показали бы этим французишкам!

Надо ли говорить, что было раздражено и британское правительство, решившее драться с Наполеоном до последнего солдата, разумеется, русского или немецкого. Английские дипломаты и разведчики в Петербурге получили указания любой ценой добиться расторжения Тильзитского мира.

В гостиных Петербурга и Москвы поползли разговоры о «позорном мире». Императрица Мария Федоровна и петербургская знать отказывались принимать французского посла Савари. И, как принято у нас на Руси, разговор о том, «как все плохо», незаметно переходил на тему «кто виноват», а затем, естественно, на «что делать». Кто виноват — было очевидно, что делать — тоже было ясно, благо, немного было знатных семей, не имевших дедов — участников переворотов 1725, 1740 и 1741 годов, отцов, присутствовавших при геморроидальных коликах Петра III, и внуков, посетивших спальню Павла в Михайловском замке. Был, правда, не менее существенный вопрос — кто? Великий князь Константин был глуп, труслив и запутался в грязных сексуальных историях, что было само по себе еще терпимо, но взбалмошность и жестокость закрывали ему дорогу к престолу. Никто не хотел павловского правления в ухудшенном издании. Великие князья Николай и Михаил были еще детьми. Старшая дочь Павла, Александра умерла в 17 лет, Елена и Мария уже были выданы замуж за германских князьков. Оставалась двадцатилетняя Екатерина.

Из донесения шведского посла графа Стединга в Стокгольм от 28 сентября 1807 г.: «Недовольство против императора все более возрастает, и со всех сторон идут такие толки, что страшно слушать... Забвение долга доходит даже до утверждений, что вся мужская линия царствующей семьи должна быть исключена, и, поскольку императрица-мать, императрица Елизавета не обладает надлежащими качествами, на трон следует возвести великую княгиню Екатерину».

Аналогичную информацию посылала французская разведка в Париж. Из письма Наполеона к Савари от 16 сентября 1807 г.: «Надо быть крайне настороже в связи со всякими дурными слухами. Англичане насылают дьявола на континент. Они говорят, что русский император будет убит».

А пока в Лондоне и Париже напряженно ждали развязки, Екатерина Павловна много танцевала на балах, где часто говорила о своих возвышенных чувствах к царственному брату. В промежутках между балами она занималась живописью и любовью. Это могло бы успокоить Александра, если бы в постели сестрицы не оказался... генерал Багратион.

Петр Иванович Багратион (1765—1812) отличался безумной храбростью на поле боя, заботой о солдатах. Он был превосходный тактик и никудышный стратег. Таково общее мнение военных историков XIX века. Багратион был идеальным исполнителем воли Суворова, а затем Кутузова. После позора Аустерлица русскому обществу потребовался герой, и им стал Багратион. В Москве в Английском клубе ходила шутка: «Если бы Багратиона не было, то его следовало бы выдумать».

Багратион с 1800-го по 1811 год, будучи шефом лейб-гвардии Егерского полка, отвечал за охрану царской семьи, находившейся в летние месяцы в Гатчине и Павловске. Поэтому великая княжна Екатерина знала генерала еще с детских лет. Инициатива сближения, несомненно, принадлежала Екатерине Павловне. Дело тут не только в этикете, который запрещал генералу первому начинать разговор с августейшими особами. Увы, наш храбрец был очень робок с женщинами и, говоря честно, глуповат. Впрочем, даже недостатки Багратиона становились достоинствами для заговора. Для переворота нужна был первая шпага государства, и Багратион мог ею стать для Екатерины Павловны, как генерал Буона-Парте для Барраса и Жозефины Богарне, с той разницей, что Наполине прикидывался простачком в политике, а князь Петр был им на самом деле.

Отношения Петра Ивановича и Екатерины Павловны начались с бесед о живописи в гостиной дворца в Павловске — резиденции вдовствующей императрицы. Екатерина дарила Петру Ивановичу картины своей кисти, а князь отвечал ей тем же. Перевести разговор с живописи на действия гвардейских полков в случае каких-либо государственных потрясений неудобно и неприлично. Зато завести разговор о штыках в постели — почему бы и нет? Екатерину Павловну в придворных кругах уже начали величать Екатериной III.

Лишь в последний момент императору Александру удалось подавить заговор. Если верить мемуарам Савари, Наполеон через своего посла предупредил русского императора о заговоре и подготовке к покушению на его жизнь. Но нельзя исключить, что это предупреждение было продублировано русскими осведомителями.

Багратион был срочно отправлен в действующую армию в Финляндию, а Екатерину Павловну в принудительном порядке выдали замуж за принца Петра Фридриха Георга Ольденбургского. Пусть слово «принц» не вводит читателя в заблуждение. Дед жениха, Георг Людвиг был завезен императором Петром III в 1761 г. в Россию из Голштинии, и с тех пор дед, отец и внук служили в русской армии. Принц Петр к военной службе был не способен и вообще представлял собой личность недалекую и бесцветную. Он с достоинством нес рога, периодически наставляемые ему молодой женой. Это ничтожество физически не годилось в заговорщики. И тем не менее сразу после свадьбы молодожены были сосланы в Тверь, куда принц был назначен губернатором.

Однако опасность со стороны сестры остается для Александра I вплоть до конца 1812 г. И лишь после окончательного изгнания французов он высылает Екатерину Павловну за границу «на лечение».

Итак, все русское общество, включая императорскую фамилию, усиленно подталкивает Александра I к войне. Наполеон же мог, но не захотел помочь Александру выйти победителем из конфликта со сторонниками войны. Белостокский и Тернопольский районы выглядели жалкими подачками для огромной России, а большего в Европе Наполеон дать не мог. Но оставалась еще и огромная Оттоманская империя. Если бы Россия получила Проливную зону, то ей минимум пятьдесят лет пришлось бы переваривать присоединенные территории в причерноморских странах. Франция также могла выиграть от раздела Турции, взяв себе Алжир, Тунис, Ливию, Египет, Сирию и т.д. Но тут гениальный стратег оказался в плену старых предрассудков. При Бурбонах дипломаты пытались всеми силами добиться доминирования французского влияния в Стамбуле. И это было вполне оправданно: французская торговля много теряла от конкуренции итальянцев, испанцев, австрийцев и особенно англичан. К 1807 г. ситуация кардинально изменилась — вся континентальная Европа оказалась под контролем Наполеона. Теперь Константинополь мог быть нужен Франции только для того, чтобы угрожать России.

Во время переговоров в Тильзите Наполеон писал Талейрану: «Моя система относительно Турции колеблется и готова рухнуть — я ни на что не могу решиться».

Точно также Наполеон колебался и в польском вопросе. Французские войска в землях, населенных поляками, встречались с ликованием, как освободители. В Варшаве и Познани воздвигались триумфальные арки в честь Наполеона. Снова появились польские национальные костюмы, запрещенные прусскими властями эмблемы и национальные флаги.

Как писал академик А.З. Манфред: «Вокруг императора кипели страсти; на него смотрели с надеждой. Все, начиная с любимой Марии и кончая старыми польскими вельможами, ждали его решений. Наполеон пришел победителем в Варшаву, что же медлить? Разве польский народ, поднявшийся с оружием в руках против прусских угнетателей, не внес свой вклад в победу над Пруссией? Разве польские полки не храбро сражались за освобождение Варшавы? И разве не пришла пора перечеркнуть все три раздела Польши, произведенные его противниками? Но Наполеон отвечал уклончиво. Он охотно восхвалял доблести Яна Собеского, говорил о великой роли Польши в истории Европы, но о будущем Польши высказывался туманно и неопределенно»[122].

В Тильзите Наполеон решился на полумеру и из земель, отобранных у Пруссии, создал герцогство Варшавское, номинально подчиненное саксонскому королю, а фактически контролируемое императором Франции. А Саксонское королевство тоже было подчинено Наполеону— и непосредственно, и через Рейнский союз.

По Шенбруннскому миру между Австрией и Францией, заключенному 14 октября 1809 г. (н. ст.), герцогство Варшавское получало от Австрии Западную Галицию.

В 1807 г. Наполеон присваивает титул короля Саксонии саксонскому курфюрсту Фридриху Августу III и одновременно назначает его великим герцогом Варшавским. Поляков император спросить так и не удосужился, но они и без того были в восторге. Во-первых, шляхта была рада хоть какому-то польскому государственному образованию, во-вторых, именно представители династии саксонских курфюрстов должны быть польскими королями, по проекту конституции от 3 мая 1781 г., и, в-третьих, курфюрст Фридрих Август III был внуком курфюрста Саксонии Фридриха Августа II, который по совместительству был и предпоследним польским королем Августом III. Вдобавок Фридрих Август бегло говорил по-польски.

Между тем британский флот как пиратствовал до Тильзитского мира, так продолжал действовать и далее. Просвещенные мореплаватели считали своим врагом любое нейтральное государство в Европе и, соответственно, топили его корабли и жгли прибрежные города.

В августе 1807 г. внезапному нападению англичан подверглось Датское королевство, которое предпринимало отчаянные попытки остаться в стороне от всех европейских войн.

26 июля 1807 г. из Ярмута вышла британская эскадра адмирала Гамьбье в составе 25 кораблей, 40 фрегатов и малых судов. За ней несколькими отрядами шла армада из 380 транспортных судов, на которые был посажен 20-тысячный десант. 1 августа британская эскадра появилась в Большом Бельте.

8 августа к наследному принцу, регенту Фредерику[123] явился британский посол Джексон и заявил, что Англии достоверно известно намерение Наполеона принудить Данию к союзу с Францией, что Англия этого допустить не может и что в обеспечение того, что этого не случится, она требует, чтобы Дания передала ей весь свой флот до заключения мира с Францией и чтобы английским войскам было разрешено оккупировать Зеландию, остров, на котором расположена столица Дании. Принц отказался. Тогда британский флот в течение почти шести дней бомбардировал Копенгаген, а на берег был высажен английский десант. Половина города сгорела, в огне погибли свыше двух тысяч его жителей. Командовавший датскими войсками у Копенгагена престарелый (72-летний) генерал Пейман капитулировал. Англичане увели весь датский флот, а верфи и морской арсенал сожгли.

Принц Фредерик не утверждал капитуляции и велел предать Пеймана военно-полевому суду. Но, увы, это уже не могло помочь Дании.

Российский императорский дом имел родственные связи с датским и голштинским дворами. Кроме того, Дания уже сто с лишним лет была союзницей России в войнах со Швецией.

В октябре 1807 г. Россия предъявила Англии ультиматум — разрыв дипломатических отношений до тех пор, пока не будет возвращен Дании флот и возмещены все нанесенные ей убытки.

Началась вялотекущая англо-русская война. Посольства были взаимно отозваны. Указом сената от 20 марта 1808 г. Александр I наложил запрет на ввоз английских товаров в Россию. Наполеон предложил России заставить Швецию закрыть ее порты для британских кораблей.

21 января (2 февраля) 1808 г. Наполеон отправил письмо Александру I: «Ваше величество прочли речи, говоренные в английском парламенте, и решение продолжать войну до последней крайности. Только посредством великих и обширных средств можем мы достигнуть мира и утвердить нашу систему. Увеличивайте и усиливайте вашу армию. Вы получите от меня всю помощь, какую я только в состоянии вам дать. У меня нет никакого чувства зависти к России; напротив, я желаю ее славы, благоденствия, распространения. Вашему величеству угодно ли выслушать совет от человека, преданного вам нежно и искренне? Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами».

А 5 февраля Наполеон заявил русскому послу в Париже графу Толстому, что он согласится на то, чтобы Россия приобрела себе всю Швецию, не исключая и Стокгольма. Наполеон шутил, что, мол, прекрасные петербургские дамы не должны больше слышать шведских пушек (он намекал на Красногорское сражение в 1790 г.).

В свою очередь, Англия в феврале 1808 г. заключила со Швецией договор, по которому она обязалась платить Швеции по одному миллиону фунтов стерлингов ежемесячно во время войны с Россией, сколько бы она ни продолжалась. Кроме того, англичане обещали предоставить Швеции 14 тысяч солдат для охраны западных границ Швеции и ее портов, в то время как все шведские войска должны были отправиться на восточный фронт, против России.

Формально повод для начала войны дали сами шведы. 1 (13) февраля 1808 г. шведский король Густав IV сообщил послу России в Стокгольме, что примирение между Швецией и Россией невозможно, пока Россия удерживает Восточную Финляндию, присоединенную к России по Абоскому договору 1743 г.

Спустя неделю Александр I ответил на вызов шведского короля объявлением войны.

В ходе войны 1808—1809 гг. шведы были разбиты на суше и на море. 5 (17) сентября 1809 г. в городе Фридрихсгам был подписан мирный договор между Россией и Швецией. Шведы были вынуждены передать России всю Финляндию.

В 1810 г. Александр I заявил, что Финляндия должна стать «крепкой подушкой Петербурга». Тут «лживый византиец» (Наполеон) и «властитель слабый и лукавый» (Пушкин) не врал — России Финляндия была нужна лишь для защиты своей северной столицы. Чтобы сделать приятное финнам, Александр I передал Великому княжеству Финляндскому Выборгскую губернию, присоединенную к России еще при Петре I. Это был чисто формальный жест, как, например, наш Хрущев подарил Украине Крым, но он имел позднее печальные последствия для России.

18 декабря 1806 г., то есть еще до Тильзита, турецкий султан Селим III издал фирман о войне с Россией. В фирмане на Россию возлагалась ответственность за захват «мусульманских земель Крыма и Гюрджистана (Грузии)», вмешательство во внутренние дела Османской империи, то есть в управление Ионическими островами и Дунайскими княжествами. Одновременно султан призвал всех правоверных к джихаду — священной войне против России.

Поскольку Александр даже во время мира с Францией не желал перебрасывать на турецкий фронт основные силы русской армии, сосредоточенные на западных границах, война длилась с перерывами свыше пяти лет.

И лишь в мае 1812 г. был окончательно подписан Бухарестский мир. Согласно его условиям, в состав России включалось междуречье Прута и Днестра, то есть Бессарабия с крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил, а также все области Закавказья — до Арпачая, Аджарских гор и Черного моря.

Как видим, поражение при Фридланде и «позорный» Тильзитский мир привели к большим территориальным приобретениям Российской империи.

Россия могла получить куда больше и, в конце концов, решить свою главную задачу — обеспечение свободного выхода из Черного моря. Но увы, увы...

Необузданное честолюбие Александра и интересы русских немцев вновь ввели Россию в войну.

Так что получается, что Наполеон не был агрессором? А как же школьные учебники? А кинофильм «Гусарская баллада»: «На родину надвинулась беда, второго в день форсировали Неман нежданно Бонапартовы войска».

Увы, агрессором был не злодей Бонапарт, а наш родной Александр Благословенный. Для него Тильзитский мир стал лишь необходимой передышкой перед новой войной.

Я не буду говорить о резком увеличении численности армии, о реформах Аракчеева в артиллерии и т.д. Это меры необходимые, и считать их поводом к войне просто глупо. Вспомним пословицу: «Хочешь мира — готовься к войне».

Однако, когда Наполеон попросил руки сестры Александра I Анны, ему отказали в довольно грубой форме. Между тем тогда была свободна и другая дочь Павла I, Екатерина. Самое забавное, что наши историки, особенно дамы, ставили в заслугу царю этот отказ. Как можно отдать сестру «узурпатору и врагу рода человеческого»? Между тем вся Европа и до, и после 1815 г. считала Наполеона величайшим человеком своего времени.

Наконец, император постоянно был в разъездах, и ему от русской великой княжны нужно было лишь одно — родить здорового наследника. Кроме этого, на ее долю приходились лишь роскошные дворцы, балы, охота и т.д.

Александр I упекал своих сестер и в Тверь, и в захолустные германские княжества, а вот Париж был недостоин русской великой княжны!

Наши историки много пишут о том, что континентальная блокада-де подорвала экономику России. Это не совсем так. Закрыв английский рынок, Наполеон открыл для России общеевропейский рынок. Но Александр и тут решился на конфронтацию с Францией. По совету Сперанского царь в декабре 1810 г. издал новый таможенный тариф, больше всего затрагивавший торговлю с Францией. По этому тарифу пошлина на бочку вина составляла 80 рублей, а ввоз водки и предметов роскоши вообще запрещался. Царь приказал всякий контрабандный товар попросту сжигать.

Не следует забывать, что на экономику России существенно влияло закрытие Проливов в связи с пятилетней русско-турецкой войной.

В 1811 г. началось сосредоточение русских армий на границах с герцогством Варшавским. 17 октября 1811 г. в Петербурге между Россией и Пруссией был подписан секретный военный договор, направленный против Франции. Любопытно, что генерал Шарнгорст, подписавший договор, прибыл в Петербург под чужой фамилией.

В феврале 1812 г. Александр I заявил: «Я скорее готов вести войну в течение десяти лет... удалиться в Сибирь... чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия»[124].

Наполеон ответил сосредоточением своих войск на Одере и Висле. Там он с горечью заметил русскому генералу Чернышеву: «Такая война из-за пустяков».

Итак, нравится нам или нет, но Наполеон в 1811 г. не желал воевать с Россией. Его войска завязли в войне на Пиренейском полуострове, континентальная блокада оказалась не столь эффективной, как думал Наполеон, и нужно было что-то делать с Англией. Наконец, французская буржуазия получила от войны больше, чем могла мечтать, и теперь хотела от власти лишь одного — мира. Определенная усталость наблюдалась и во французской армии. Один из генералов зло писал жене: «Мы [то есть армия] вернемся в Париж лишь после похода в Китай». Письмо было перлюстрировано полицией, а копия передана императору.

Александр еще в октябре 1811 г. готовил ультиматум Наполеону, а 27 апреля 1812 г. царь поручил графу Куракину передать его. В ультиматуме Александр требовал эвакуации шведской Померании и ликвидации французских разногласий со Швецией, эвакуации прусских областей, сокращения данцигского гарнизона, разрешения торговли с нейтральными государствами. В случае принятия Францией этих предварительных условий Александр изъявлял готовность вести переговоры о компенсации за Ольденбург и об изменении русских тарифов, применяемых к французским товарам.

Однако незадолго до этого в парижской квартире генерала Чернышева был произведен обыск, давший неоспоримые доказательства того, что Чернышев добыл секретные документы, подкупив одного из служащих Военного министерства, некоего Мишаля. 13 апреля Ми-шаль предстал перед судом присяжных, который приговорил его к смертной казни.

Осуждение Мишаля можно рассматривать как заочное осуждение России. Так что аудиенция 27 апреля, на которой Куракин передал Наполеону ультиматум, была бурной. Наполеон кричал: «Вы дворянин, как вы смеете делать мне подобные предложения? Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной!»

Александр и не рассчитывал, что Наполеон примет его ультиматум, и поэтому еще 21 апреля выехал из Петербурга к армии. Русский император приблизил к себе всех, кто в Европе ненавидел Наполеона. Среди них были швед Армфельд, немцы Фуль, Вольцоген, Винценгероде, эльзасец Анштетт, пьемонтец Мишо, итальянец Паулучччи, корсиканец Поццо ди Борго, британский агент Роберт Вильсон. 12 июня в Россию прибыл барон фон Штейн. Эти иностранцы образовали военную партию, еще более непримиримую, чем самые ярые русские милитаристы.

Таким образом, вопрос о том, был ли Наполеон агрессором, нанеся превентивный удар России, остается открытым.

История, как принято говорить, не терпит сослагательного наклонения, но, на мой взгляд, нашим историкам пора бы дать ответ, а что было бы, если бы Наполеон получил в жены русскую княжну и континентальную блокаду царь бы вел, согласно всем статьям договоров, благо наши воры все равно нашли бы в ней миллион лазеек. Наконец, сосредоточение войск можно было бы вести за несколько сотен километров от западной границы и т.д. И тут более чем очевидно, что Наполеону просто в голову не пришло бы лезть в снежную Россию.

Еще академик Тарле предупреждал о недопустимости проведения аналогий между 1812 и 1941 годами и между Наполеоном и Гитлером. Фюреру нужно было жизненное пространство, он заранее спланировал уничтожение большей части русского населения, заранее запретил своим генералам и думать о возможности возрождения какой-либо государственности в России после уничтожения СССР.

Я вовсе не пытаюсь утверждать, что Наполеон был добрым и миролюбивым человеком. Но в высочайшем уровне аналитического мышления великого полководца и политика пока никто не сомневался. Он прекрасно понимал, что к Франции было присоединено столько территорий, что для их освоения не хватит и ста лет. Поэтому он, начиная с 1802 г., непрерывно ищет прочного мира со своими противниками. Походы Наполеона прекратились бы, если бы Англия всерьез выполняла все статьи Амьенского мира или после Аустерлица заключила с ним новый компромиссный мир.

Но вот Наполеон перешел Неман. Каковы же планы этого «вероломного агрессора»? У Наполеона одна только мысль — разбить противника и заключить мир. При этом он не претендовал ни на один квадратный метр русской территории. Единственное требование к Александру было оставить территориальный статус-кво, выполнять ранее подписанные договоры и не помогать его врагам.

А каковы же условия у жертвы «агрессии»? «Или я, или Наполеон. Мы вместе не может царствовать!» — заявил Александр I еще до Бородина.