Эпилог

Те, кто жил в нашей партии, по-настоящему жил в ней, те, конечно, не умирают целиком, лучшее, что в них было, остается бессмертно, бессмертно тем же бессмертием, которым бессмертна сама партия.

А. Луначарский

Отгремела гражданская война, в эшелонах — с песнями тех лет — разъехались по домам живые и раненые. А Михаил Васильевич так и остался человеком военным, и его «домом» стала Красная Армия.

За разгром Врангеля его наградили почетным революционным оружием — шашкой с орденом Красного Знамени и надписью: «Народному герою Михаилу Васильевичу Фрунзе. ВЦИК РСФСР». Одновременно он был причислен к Генеральному штабу. Такого еще не бывало: не закончив академию, он как бы приобретал высшую военную ученую степень.

Думать о выборе иной профессии — уже не было смысла: сжился он с солдатским бытом, не мыслил себя вне кочевой жизни командира и говорил иногда в кругу друзей, что вагон с салоном — желанный походный его дом. Да и партия возлагала на него огромные надежды именно на армейской стезе.

Троцкий уже не годился для руководства Красной Армией — превеликий путаник и фразер, окруженный раболепствующей перед ним свитой из старых полковников и генералов, не понимал он природы Вооруженных Сил Советского государства и отрицал творческое партийное начало в многосторонней жизни армии. Ленин уже видел в Михаиле Фрунзе будущего руководителя РККА нового типа, всей душой преданного партии.

Остались в рядах РККА и многие его боевые товарищи: Новицкий, Каменев, Зиновьев, Авксентьевский, Кутяков, Тухачевский, Баранов, Буденный, Ворошилов, Блюхер, Уборевич, Корк, Грязнов, Эйдеман. Фурманов ушел в литературу, Любимов вскоре стал наркомом легкой промышленности, но и они не порывали старой дружбы ни с армией, ни с Фрунзе. Даже строптивый и безудержно храбрый Иван Плясунков далеко пошел бы на военном поприще, но при подавлении антоновского мятежа на Тамбовщине в 1921 году попал в окружение со своей частью и врагам не сдался, пустив себе пулю в сердце.

Вскоре появились и новые друзья — Котовский, Якир, Гамарник, Примаков, Уншлихт. И когда развернулась борьба с Троцким, все они оказались в лагере Фрунзе и помогли ему создать новую систему руководства Вооруженными Силами.

С легкой руки Михаила Васильевича многие из них окончили Военную академию и стали выдающимися командирами. И из них выросла плеяда первых маршалов Советского Союза. Были они разными, иногда «трудными». Фрунзе был суров к их ошибкам и промахам. Но доверял им, старался не дать их в обиду. Так было с Авксентьевским, когда его дело слушалось в ЦКК РКП (б), так было и с Тухачевским, когда у него возник конфликт с партийной ячейкой штаба войск Западного округа в Смоленске.

Тухачевский оправдал доверие старшего друга. Он развернулся как выдающийся штабист и написал ряд книг о новых методах управления армией: «Вопросы высшего командования» и «Вопросы современной стратегии».

Многогранной была деятельность Михаила Васильевича в последние пять лет жизни. Три с лишним года он работал на Украине: командовал войсками на территории Украинской Советской Республики и был заместителем председателя Совета Народных Комиссаров в Харькове.

На его плечи легла ликвидация махновских банд. Борьба была упорная, она стоила многих жертв. Но кончилась тем, что «батька Махно», растеряв все свои «армии», с небольшим отрядом бежал в боярскую Румынию.

Руководители Советской Украины — Станислав Коссиор, Григорий Петровский, Дмитрий Мануильский, Влас Чубарь, Николай Скрыпник и Владимир Затонский оказывали Фрунзе большую помощь.

Михаил Васильевич неоднократно ввязывался в бои с махновцами и однажды едва не был схвачен ими. На Полтавщине, неподалеку от Миргорода, попал он в западню: убил пятерых, но и сам был ранен. И Политбюро ЦК КП(б)У вынуждено было принять специальное решение по этому поводу. Оно отметило мужество и личную отвагу Фрунзе, но категорически высказалось против его непосредственного участия в боях с бандитами.

Был страшный момент в 1921 году. Только что подавили Кронштадтский мятеж, как страна стала задыхаться без соли, в Поволжье возник невиданный голод из-за засухи. Хлеб Украины и ее соль, скопившаяся в Бахмуте и в Евпатории, должны были спасти республику. И Владимир Ильич назначил Фрунзе чрезвычайным комиссаром по хлебу и соли. «Урожай на юге превосходный, — писал Ленин Михаилу Васильевичу 18 мая 1921 года. — Теперь главный вопрос всей Советской власти, вопрос жизни и смерти для нас, — собрать с Украины 200–300 миллионов пудов.

Для этого главное — соль. Все забрать, обставить тройным кордоном войска все места добычи, ни фунта не пропускать, не давать раскрасть…

Поставьте по-военному…

Вы — главком соли.

Вы отвечаете за все». Соль была в то лето главной разменной монетой.

Надо ли говорить, что Фрунзе выполнил это поручение Ленина с присущей ему решительностью. Соль пошла по железной дороге и морем — из Евпатории в Одессу на буксире у военных судов. Пошел и хлеб. Более того, по инициативе командующего Украина дала приют голодающим: 200 тысяч взрослых и 50 тысяч детей получили братскую поддержку украинских крестьян.

И еще два дела чрезвычайной важности легли на плечи Фрунзе в Харькове.

Первое — дипломатическая миссия в Турцию на рубеже 1922 года. Новый год встречали в Анкаре.

В конце декабря Михаил Васильевич появился в меджлисе. Депутаты Великого Национального собрания шумно приветствовали Фрунзе: его боевая слава давно перешагнула через Черное море. Он приветствовал турецкий народ, который тогда вел под руководством Мустафы Кемаль-паши, прозванного Ататюрком, то есть «отцом турок», борьбу за национальную независимость. И пожелал скорой победы новой Турции. Потом он говорил о дружеских чувствах советских республик к стране, сбросившей ярмо колониального гнета, и о том, что она может рассчитывать на дружескую помощь не только России, но и Украины.

Мустафа Кемаль послал телеграмму в Москву и в Харьков: «Речь Фрунзе ничем не походила на искусственные, полные лжи и лицемерия речи представителей империалистического строя… Это событие дало нам возможность констатировать ту глубокую взаимную симпатию, которой связаны оба народа, и представило зрелище, оказавшее на всех членов Национального собрания самое глубокое впечатление. Уже один факт, что правительство Украинской Советской Республики для заключения договора дружбы, чтобы еще больше закрепить политические и экономические связи, существующие между обоими народами, выбрало Фрунзе, одного из выдающихся политических деятелей, являющегося в то же время одним из самых доблестных полководцев и героических вождей победоносной Красной Армии, вызвал особую признательность со стороны Национального собрания».

Михаил Васильевич расположил к себе руководителей новой Турции, и они открыто показали ему страну.

Он наблюдал и первые ростки нового и тяжелейшие последствия власти султана и затяжной войны с англичанами и греками за независимость. В дневнике он отметил и неравенство племен, в частности курдов и армян, и слабую подготовку турецкой армии.

Ему дали возможность побывать на передовой, в действующих отрядах, и он высказал ряд ценных замечаний о командирах и солдатах в боевой обстановке.

Возвратившись в Харьков, он имел право заявить украинскому правительству:

— Могу заверить, что общее представление о турецкой вооруженной силе я имею почти такое же, как и об украинской армии. Из этого факта вы можете сделать заключение о том доверии, с каким турецкое правительство отнеслось к представителям Советской Украины.

Он подписал в Анкаре договор о дружбе и братстве новой Турции с Украиной: черноморский сосед стал другом, хотя всегда был извечным врагом царизма.

Встретили и проводили добрую миссию Фрунзе с почестями. Но не обошлось и без забавных инцидентов, которые развеселили Михаила Васильевича.

В охране посла находился смышленый и любознательный Лука Колядко, который оставил интересные воспоминания о поездке в Анкару.

По дипломатическому ритуалу полагался заключительный ужин со стороны Фрунзе. Разумеется, подумали о нем заранее и еще в Тифлисе и в Баку захватили с собой припасы. «Приглашенных собралось около ста человек. Среди гостей члены правительства во главе с Мустафой Кемалем. Мы обратили внимание на то, что все они пришли в повседневной рабочей одежде. У начальника военной академии китель был даже с обтрепанными рукавами. Видимо, гости хотели подчеркнуть, что их страна переживает большие трудности.

Общество состояло из одних мужчин. В те времена турок не водил свою жену в чужой дом, да еще в большевистский. Ужин сопровождался питьем чистой, родниковой воды. Другие напитки за столом запрещались кораном. Но узкий круг лиц был конфиденциально предупрежден не уходить после ужина. Они согласились и ждали. И тут перед нами возникла новая помеха. Ярый приверженец корана председатель совета министров Февзи-паша никак не уходил домой. А пока он сидел у нас, не смели уйти и другие гости, хотя ужин уже кончился. Выручили молодые азербайджанские дипломаты. Они очень ловко устроили Февзи-паше торжественные проводы, а следом за ним ушли и остальные, не посвященные в наш план.

Тогда на столе появились кавказские вина и коньяки. Настроение у гостей вскоре поднялось, языки развязались, и полились речи. Один из ораторов, хлебнув лишнего похвалялся: если турецкий народ не пойдет за ним, он отрежет народу голову и донесет ее до цели. Мы мысленно пожелали храбрецу такого конца в его личной политической карьере.

Зазвучали песни, русские вперемешку с турецкими. Один из гостей, маленький и вертлявый, пустился в пляс. Он танцевал так стремительно и неистово, что не выдержал и упал на ковер. Конвойные аскеры завернули его превосходительство в бурку и отправили домой».

Дело второе: уже не международное, а внутреннее, правда, с огромным резонансом в мировом масштабе.

Владимир Ильич Ленин был озабочен государственным устройством всей страны, на территории которой возникло несколько советских республик. Он выдвинул план: братски объединить их в единый могучий союз и тем навсегда решить вопрос национальный — самый жгучий в истории государства Российского.

Михаил Васильевич и его украинские товарищи с энтузиазмом подхватили мысль учителя и вождя. Весной 1922 года они предложили всем советским республикам обсудить вопрос об их взаимоотношениях. Осенью того же года VII Всеукраинский съезд Советов телеграфировал В. И. Ленину: «Сейчас под звуки «Интернационала» Всеукраинским съездом Советов единогласно принята по докладу правительства резолюция о немедленном создании нового государственного объединения под названием «Союз Советских Социалистических Республик».

И Михаил Васильевич имел право сказать:

«…рабоче-крестьянское правительство Украины, а равно и рабочий класс и крестьянство всей Украины может гордиться тем, что по их инициативе, по нашей воле, по нашему почину мы стали приступать к этому строительству нового нашего государственного советского социалистического здания».

Украину поддержали Белоруссия и Закавказские советские республики, затем РСФСР. И от их имени Михаил Васильевич на I Всесоюзном съезде Советов 30 декабря 1922 года предложил утвердить Декларацию и Союзный договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик.

Он теперь часто бывал в Москве: случались в столице и радости и огорчения. Но самой страшной, самой горькой была поездка в январе 1924 года: много раз стоял он в почетном карауле у гроба Владимира Ильича Ленина, и фотографы запечатлели его в великой скорби, с глазами, полными слез. Он и не скрывал своей тоски, своего горя: без Ленина было пусто, страшно…

Но страна жила, ею надо было управлять коллективно, опираясь на самые стойкие кадры партии. В марте 1924 года ЦК РКП(б) отозвал Фрунзе в Москву.


Партия высоко ценила Михаила Васильевича — полководца и государственного деятеля. На X съезде РКП(б) его избрали членом ЦК, позднее — кандидатом в члены Политбюро. С 14 марта 1924 года он был назначен заместителем наркома по военным и морским делам. Через месяц — начальником штаба РККА и руководителем Военной академии. А с 26 января 1925 года стал во главе Вооруженных Сил СССР.

— Есть в буржуазных государствах полководцы, которым воздаются формальные почести и воскуривается фимиам славы. Но нет полководца, равного нашему Фрунзе, нет и не может быть во всем мире, ибо нет и не может быть во всем буржуазном мире полководца, с которым связаны органически мысли и чувства миллионов. Нет и не может быть полководца в буржуазных государствах, на которого были бы обращены взоры угнетенных, где бы эти угнетенные ни находились: в соседней Германии, Китае, Индии или в других местах земного шара, — говорила Клара Цеткин. — В чем же сила, в чем же мощь этого великого вождя? Он — сын, он — воспитанник великой Российской Ленинской Коммунистической партии…

Дальновидные люди уже с весны 1924 года поняли, что военной карьере Троцкого пришел конец: не могли ужиться под одной крышей в особняке на Знаменской улице стойкий ленинец и случайный для большевизма человек, картинно всплывший на гребне революционной волны.

Они были антиподами во всем: в отношении к партии и ее истории, к Ленину и ближайшим его ученикам, к народу, к армии и ее пролетарскому командному составу. И если Троцкий при жизни Владимира Ильича вел свою антипартийную линию приглушенно, отлично понимая, что у него нет ничего за душой, что он мог бы противопоставить величию идей и дел Ленина, то после смерти его он сбросил маску и пошел в наступление на партию. Так появились его «Уроки Октября» — неприкрытая и жалкая философия троцкизма.

Чуждые партии взгляды он неустанно развивал и в отношении Красной Армии. Он носился с идеей расширения рамок революции путем войны; это было враждебно ленинскому тезису о мирном сосуществовании Страны Советов с капиталистическими государствами и строительстве основ социализма в СССР. Он считал, что для его «революционной войны» нужна армия бездумная, слепо исполняющая волю «вождя». И как-то обронил по этому поводу очередную «крылатую» фразу: надо готовить толкового отделенного командира, убить вошь и научить красноармейца смазывать сапоги. Он отрицал заслуги комиссаров и командиров — коммунистов в гражданской войне, зато непомерно восхвалял заслуги старых военных специалистов. Наконец, он утверждал, что военное дело не более чем ремесло и нелепо применять к нему марксистский диалектический метод; что нет и не может быть военной науки и военного искусства. И, отрицая смелый маневр и внезапность наступления, тривиально утверждал, что в конце концов побеждает всегда тот, кто оказывается более сильным в момент борьбы.

Огромная заслуга Фрунзе в том, что от этих порочных и вредных взглядов страна начисто освободилась на протяжении полутора лет его работы в наркомате.

Начал Михаил Васильевич утверждение ленинских, партийных позиций по вопросам армии и обороны еще в 1921 году, когда была опубликована его дискуссионная статья «Единая военная доктрина и Красная Армия». Сущность его предложений сводилась к пересмотру всех вопросов военной науки и искусства с позиций пролетариата и к установлению основ пролетарского учения о войне на опыте империалистической и гражданской войн в двадцатом столетии.

Все его помыслы были обращены к армии: к практике ее строительства, к теории, определяющей роль Вооруженных Сил в социалистическом государстве.

Федор Федорович Новицкий вновь встал рядом с Фрунзе и записал для памяти: «Не знаю, в чем секрет человеческого обаяния Михаила Васильевича, но было очень легко работать с ним. В академической среде старых военных лет мне не приходилось встречать людей такого типа. Фрунзе был удивительно восприимчив и отзывчив. Он не боялся принимать оригинальные решения, нарушать то, «что принято» в военном деле. Меньше всего он был похож на генштабистов, для которых военная карта — шахматная доска. За каждой боевой операцией он видел людей. Он буквально впитывал в себя военные знания, однако не с тем, чтобы коллекционировать их, а для того, чтобы как можно скорее пустить их в дело».

Троцкисты ополчились против военной доктрины Фрунзе. И даже в кругу единомышленников кипели горячие споры. Одни пытались «увязать» советскую военную доктрину с французской теорией позиционной войны, другим был по душе «блицкриг» германского генерального штаба. Но истина была не на полярных позициях спорщиков.

Михаил Васильевич утверждал, что Красная Армия — армия нового типа и она не может следовать слепо образцам буржуазной стратегии. Защищая завоевания социалистической революции, она может использовать опыт прежних войн. Но не надо забывать, что она не какая-либо вооруженная каста захватчиков или колонизаторов, не оружие генералитета и не просто отрасль хозяйства. Красная Армия — детище революционного народа, она его опора, она его надежда. Вся народная энергия должна подпирать армию. И для создания и оснащения такой армии надо иметь четкую военную политику и строить армию, как и всю жизнь в стране, по определенному государственному плану. «Все военное дело, — говорил Фрунзе, — вплоть до его учения, на основе которого строятся вооруженные силы, является отражением его жизни и, в конечном счете, его экономического быта, как первоисточника всех сил и ресурсов». В корне изменился характер современных войн. Раньше воевали только отряды и армии, теперь в войну втягивается весь народ на огромном пространстве боя. Изменились и средства войны: кроме огнестрельного оружия появились авиация, химия, танки. В такую войну неизбежно вовлекается все население страны, ее промышленность, ее народное хозяйство. Для ведения такой войны нужны единый хозяйственный план и единая наука о войне и армии. Наука побеждать в схватке с классовым врагом на полях сражений. И в этой науке определяет все — активный дух смелых и энергично проводимых наступательных операций, ибо одна оборона равносильна смерти.

Кто-то даже заявил в ходе дискуссии:

— Так ведь это же идеи Суворова!

— А кто отрицает его великое наследие? — спросил Фрунзе. — Это высокая честь — воевать, как Суворов! Разумеется, я не призываю слепо следовать его опыту. Его опыт надо совершенствовать на новой основе, что-то принимать, что-то отбрасывать. Но его мысль о победе «малой кровью» близка нам уже потому, что в ней заложена глубокая озабоченность жизнью солдата.

Новой основой суворовской науки побеждать «малой кровью» он считал все меры по реорганизации управления армией, по пересмотру устарелых ее уставов; пролетарский командный и политический состав, которому надо было доверить единоначалие в частях, и воспитание солдата новой формации, понимающего не только свой маневр в ходе боя, но и свои классовые задачи в отношении окружающего СССР мира врагов.

Новые командиры и политработники Красной Армии геройски показали себя на полях гражданской войны. Они, а не офицеры старой армии, пришедшие на службу к большевикам, проводили операции, которые направлял ЦК партии и лично Владимир Ильич Ленин.

— Я утверждаю без всякой идеализации, — говорил Фрунзе, — что в армии нас за нос никто не водил, ибо Коммунистическая партия и рабочий класс держали и держат армию крепко в своих руках.

Новым стал и солдат-красноармеец. Он блестяще выполнил свою роль, будучи голодным, разутым, раздетым. И не в том теперь дело, чтобы он только исполнял волю отделенного командира и умел ваксить сапоги. Да, его надо экипировать, вооружить, взять в рамки строгой дисциплины. Но еще важнее сделать его сознательным защитником социалистической Родины. Грамотный красноармеец, умеющий сознательно и отчетливо прочитать текст торжественного обещания, знающий, за что он воюет, и максимально квалифицированный в военном отношении, — первый и очевидный залог победы в любой войне. Надо окружить бойца и его семью вниманием, заботой. Об этом и говорил Михаил Васильевич то на съезде учителей, то на съезде комсомола, то на учредительных заседаниях добровольных обществ, созданных в помощь РККА.

И, понимая, что «война будущего в значительной мере, если не целиком, будет войной машин», ни на миг не упускал он из виду, что решающая роль по-прежнему будет принадлежать человеку, с его умом, волей, энергией, овладевшему передовой техникой.

Некоторые сторонники единой военной доктрины в острой полемике с троцкистами хватали через край и утверждали, что настало уже время создать свою «пролетарскую военную доктрину», «пролетарскую стратегию» и т. д. Это были ошибочные суждения. И Владимир Ильич Ленин так же подверг их критике, как в свое время осудил позицию сторонников теории «пролетарской культуры».

Об этом и напомнил Михаил Васильевич в речи на заседании литературной комиссии при ЦК РКП(б) 3 марта 1925 года, ссылаясь на свой разговор с Лениным:

— Я изложил ему свою точку зрения, и он ответил мне так же, как и Бухарину, а именно: «Вы (коммунисты военные) здесь не правы. С точки зрения перспектив ваш подход, конечно, правильный. Разумеется, вы должны готовиться к задаче полного овладения военным делом и соответствующую работу вести. Пожалуйста, учитесь, выдвигайте молодые силы, но ежели вы сейчас станете выступать с теорией пролетарского искусства, то впадете в опасность комчванства. Мне кажется, что наши военные коммунисты еще недостаточно зрелы для того, чтобы претендовать на руководство всем военным делом». Вот приблизительно что говорил мне тогда товарищ Ленин.

Ко времени, когда Михаил Васильевич произнес эту речь, многие положения его единой военной доктрины, с учетом замечаний Владимира Ильича, уже были осуществлены. Работа особенно развернулась после апрельского Пленума ЦК РКП (б) в 1924 году, когда был заслушан доклад специальной комиссии, которая всесторонне обследовала состояние РККА. Комиссия пришла к неутешительным выводам: «Красной Армии, как организованной, обученной, политически воспитанной и обеспеченной мобилизационными запасами силы, у нас в настоящее время нет. В настоящем своем виде Красная Армия небоеспособна».

Требования единой военной доктрины помогли Фрунзе ухватить решающее звено. Им оказалась военная реформа во всех звеньях Вооруженных Сил — сверху донизу.

Он начал с реорганизации центрального военного аппарата. Этот аппарат разросся неимоверно, потому что армия к концу гражданской войны насчитывала под ружьем более пяти миллионов бойцов. Теперь она сократилась численно в восемь раз, и громоздкий бюрократический аппарат, сильно засоренный ставленниками Троцкого, действовал на холостом ходу.

Первый аспект реформы — перестройка главного штаба РККА. Фрунзе четко определил его функции в новых условиях. Он должен разрабатывать планы войны, мобилизации и строительства Вооруженных Сил в точном соответствии с экономическими ресурсами страны. А подготовка войск в мирное время — обучение, комплектование и материальное снабжение — изымалась из функций штаба и возлагалась на самостоятельные органы управления.

Второй аспект реформы — перестройка планов развертывания Красной Армии и Флота с реальным учетом данных о возможных противниках и о театрах будущих сражений. Эта работа требовала ликвидировать диспропорцию в развитии отдельных видов войск, сократить тыловые учреждения и согласовать сеть военно-учебных заведений с общим планом комплектования РККА командным составом. При этом пехоте уделялось особое внимание, как одному из основных родов войск.

Но в ходе реформы Михаил Васильевич не ослаблял внимания и к работе Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ), и к поискам Дегтярева, предложившего ручной пулемет, и к опытам молодых конструкторов в области моторостроения, самолетов, танков, артиллерии, и к командной и научной деятельности старых военных специалистов.

Одновременно началась и новая полоса в жизни Военной академии. Направление поиска Фрунзе состояло в том, чтобы превратить это высшее учебное заведение Вооруженных Сил в большевистскую кузницу командных кадров, в центр военно-научной мысли. Академия должна отбросить рутину, поддерживать все живое, новое, подняться на уровень передовой военной науки, обобщить и использовать богатый опыт мировой и гражданской войн, опираться на учение Ленина во всей своей творческой работе.

Кроме того, Фрунзе старался привлечь к армии, к ее быту и героике внимание писателей, художников, композиторов. Он вдохновил и Дмитрия Фурманова, и Александра Серафимовича, и Юрия Либединского.

Всю жизнь Михаил Васильевич любил книгу: читал много, учился беспрерывно и все знания отдавал партии, товарищам, их борьбе.

Однако обстоятельства складывались так, что был он больше практиком, нежели теоретиком. Теперь же, когда он встал во главе Вооруженных Сил Советского государства, на его плечи легла и огромная военно-теоретическая деятельность. Он был подготовлен к ней всем предшествующим опытом партийного боевика и организатора, полководца и непримиримого борца за единство партии.

Не потеряли актуальности и в наши дни его замечательные статьи и высказывания о принципах стратегии и тактики Красной Армии, о всемирно-историческом опыте гражданской войны, о характере будущих войн: «Реорганизация Красной Армии» (1921), «Единая военная доктрина и Красная Армия» (1921), «Регулярная армия и милиция» (1922), «Памяти Перекопа и Чонгара» (1922), «В добрый час» (1923), «Будем готовы» (1923), «Фронт и тыл в войне будущего» (1924), «Европейские цивилизаторы и Марокко» (1925), «Ленин и Красная Армия» (1925), «Кадровая армия и милиция» (1925).

В ближайших его планах были и другие работы, связанные с советской военной наукой и строительством могучих Вооруженных Сил Советского государства. Товарищи отмечали его огромный интерес к обучению и политическому воспитанию личного состава армии, к расширению военной промышленности, к развитию Военно-Морского и Военно-Воздушного Флота, к организации тыла.

Сергей Миронович Киров говорил:

— Никогда не забуду, как год тому назад, когда зашел однажды к Фрунзе, я поразился тем, что увидел на его столе. Книжки, казалось бы, ничего общего с военным делом не имеющие. Эти книжки касались инженерного искусства по части моторостроения. Товарищ Фрунзе с горячностью высказывался о том, как мы должны поднять военную технику, пользуясь мирным состоянием нашего государства, как нам необходимы все виды той самой современной военной техники, которой располагают наши противники. Одной из областей этой техники является, несомненно, авиация, и Фрунзе, оказывается, к этому времени успел достаточно изучить все системы аэропланов. С горячностью юноши он рассказывал, какие системы моторов существуют, говорил о том, что главная задача в деле создания военной техники — аэропланные моторы, Которые можно получить пока только из-за границы и которых, к великому сожалению, пока не могут осилить наши заводы. Он внимательнейшим образом изучал все эти системы, следил за каждым инженером и техником, который работает в этой области, часто вызывал и советовался с ними, всячески поддерживал их.

Но неожиданно наступила смерть и оборвала его кипучую деятельность.

В сорок лет умер любимец народа, его признанный герой.

Осталось о тех днях свидетельство Иосифа Гамбурга, врача по профессии, влюбленного в Фрунзе еще с далеких лет манзуркской ссылки.

«Летом 1925 года Фрунзе дважды попадал в автомобильные аварии, получил значительные ушибы руки, ноги и головы. Это повлияло и на желудок: началось кровотечение. Тогда, несмотря на его возражение, он был в сентябре направлен в Крым, в Мухалатку. Там его уложили в постель, приставленные к нему врачи занялись лечением. Временами он чувствовал себя хорошо, охотился в предгорьях Ай-Петри, был радостен и оживлен. Но затем у него снова открывалось кровотечение и начинались головные боли. Вызванные из Москвы врачи-консультанты настояли на его возвращении в столицу для госпитализации.

Михаила Васильевича положили в Кремлевскую больницу. Лежа в палате, он много читал. К нему приходили близкие друзья: А. С. Бубнов, И. Е. Любимов, В. В. Куйбышев, И. С. Уншлихт и другие. Я у него тоже часто бывал и подолгу беседовал.

Пока шло исследование больного, он был спокоен, шутил и смеялся. Но вот прошедшие один за другим консилиумы видных врачей установили, что налицо явная картина язвенного процесса в области двенадцатиперстной кишки. Было решено прибегнуть к операционному вмешательству. С этого момента бодрое настроение покинуло Михаила Васильевича. На людях он держался спокойно, расспрашивал о делах и давал советы. Но когда посторонних не было, он становился озабоченным, задумчивым.

Незадолго до операции я зашел к нему повидаться. Он был расстроен и сказал мне, что не хотел бы ложиться на операционный стол. Глаза его затуманились. Предчувствие чего-то непоправимого угнетало его. Он попросил меня в случае неблагополучного исхода передать Центральному Комитету партии его просьбу — похоронить его в Шуе, где он провел свои лучшие молодые годы на революционной работе. Он любил этот небольшой провинциальный город с какой-то нежностью, и мягкая улыбка озаряла его лицо, когда он рассказывал о жизни среди шуйских рабочих.

Я убеждал его отказаться от операции, поскольку мысль о ней его угнетает. Но он отрицательно покачивал головой: мол, с этим уже решено. Ушел я из больницы в тот день с тяжелым чувством тревоги. Это было мое последнее свидание с живым Фрунзе».

27 октября Михаила Васильевича перевели в Солдатенковскую больницу. Через два дня профессор Розанов сделал операцию. Наркоз действовал тяжело, Михаил Васильевич долго не засыпал. Пришлось увеличить дозу хлороформа. Сердце не выдержало. 31 октября 1925 года в пять часов сорок минут Михаил Васильевич скончался.

Страна была в трауре: четвертая смерть за последние годы потрясла ее — Свердлов, Ленин, Ногин, Фрунзе…

Но светлый его образ остался бессмертным. Именем его был назван далекий Пишпек, другие населенные пункты, корабли, фабрики, колхозы, школы.

Встали в память о нем бронзовые изваяния лучших скульпторов страны в Иваново-Вознесенске и Шуе, в Пишпеке и Каховке.

Михаил Иванович Калинин сказал над его могилой на Красной площади:

— Сотни и тысячи большевиков беззаветно погибали в борьбе с царизмом, сотни и тысячи отпадали по слабовольности от партии, и только одна небольшая часть большевиков уцелела, закалилась, выработала в себе волю. К такой категории закаленных, выработавших в себе волю принадлежит и Михаил Васильевич Фрунзе.

Товарищи, как бы ни была коротка биография Фрунзе, но для меня не подлежит никакому сомнению, что жизнеописание Фрунзе должно быть настольной книгой для воспитания, для подготовки, для закалки большевизма нашей коммунистической молодежи.

Мы можем сказать: товарищ Фрунзе честно, беззаветно прошел свой жизненный путь. Пусть его жизнь послужит примером для молодых товарищей.

Иосиф Гамбург не раз отмечал, что Михаил Васильевич очень любил семью, домашний уют. Случалось, приходил он усталым и раздраженным, но скоро становился спокойным, приветливым.

Дома у него на столе всегда лежала груда новых книг и журналов. Когда кончался ужин, он «облачался в любимый туркестанский халат, садился за стол, и тогда его нельзя было оторвать от чтения». Он засиживался до утренних сумерек, изредка выпивая стакан горячего крепкого чая из термоса и похрустывая сухарями.

Но даже при самой спешной работе, которая ожидала его дома в ночные часы, никогда не забывал он о жене и детях. «Постоянно играл с детьми Таней и Тимуром. Был исключительно заботлив к жене, здоровье которой медленно подтачивал туберкулез. Михаил Васильевич несколько раз посылал ее на лечение в Крым и Финляндию, но всегда тосковал, когда ее не было дома. Софья Алексеевна помогала, как могла, мужу в работе, постоянно заботилась о нем и детях, но быстро уставала из-за болезни».

Дети были без ума от отца: горячо любили его, старались во всем подражать ему.


Жизнь отца прежде всего стала эталоном для Тимура Михайловича Фрунзе, сына Михаила Васильевича, погибшего под Старой Руссой 19 января 1942 года. В девятнадцать лет он окончил Качинскую военную авиационную школу. В день боя, приведшего к смерти, он вместе с командиром самолета Шутовым атаковал тридцать вражеских бомбардировщиков, сломал их порядок и сбил несколько самолетов. И был убит в неравном бою. 16 марта 1942 года ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, и он навечно зачислен в списки своего авиационного истребительного полка.

Софья Алексеевна скончалась от туберкулеза через год после похорон любимого мужа и друга.

Единственным хранителем семейных традиций Фрунзе осталась его дочь — Татьяна Михайловна, доктор химических наук. Она скромна, как и ее отец. Но любознательная наша молодежь находит дорогу к ее дому. И тогда Татьяна Фрунзе рассказывает ей о своем отце и о своем брате.

Загрузка...