Ганза в Англии. Западный вектор развития Ганзейского Союза

Деятельность Ганзейского союза в английских портовых городах

Отличительной чертой рассматриваемого данной работой этапа развитых англо-ганзейских торговых связей является переход немецких купцов от торговли в нескольких портах к торговле в одном. Конечно, помимо лондонского рынка купцы бывали и в других землях Англии, но это было, скорее, исключением. Главным фактором для такой тенденции послужило прекращение торговли пряжей, что актуально для раннего средневековья. Еще одной немаловажной причиной стал тот факт, что местные власти небольших городов часто придумывали новые налоги и зачастую рынком могли владеть купцы какого-либо конкретного ганзейского города, тогда как в Лондоне все приезжие были на равных. Северогерманские города были представлены в изобилии. За рубежом, вдали от своих городов, ганзейцы объединялись для дальнейшей координации в общий зал гильдии (контор). Например, нам известно о коллективном иске лондонского контора «Стального двора» (Stalhof) к властям Лондона в 1388 году, где упоминается десять торговцев из Кёльна, семеро из Дортмунда и еще один из Венгрии (HUB, 934, 945).

Точное число именно германских купцов в Лондоне сейчас сложно установить, но Стальной двор насчитывал в 1381 году двадцать восемь немцев (Almain), которые были освобождены от годового городского взноса из-за имеющейся у них привилегии.

К концу XIV века лондонский контор уже превосходил количеством бостонский. Но объем торговли рос небыстро, Лондон оставался на втором месте среди портов Англии по объемам ганзейской торговли тканями. Точно отследить этот рост не представляется возможным из-за неизвестного нам объема экспорта ганзейцами тканей из Лондона. Установлено по сохранившимся документам только, что экспорт пряжи, шерстяной одежды и мотков шерсти возрос вдвое.

В середине четырнадцатого века ганзейский купец платил в казну Лондона 1 шиллинг 9 пенни за каждый 281 отрезок ткани; ткань из гребенной шерсти облагалась 3 шиллингами с фунта выручки, столько же уплачивали за сукно (Wilson and Coleman, 1963, 128).

Объемы торгового оборота экспортируемого сукна в фунтах стерлингов как английскими купцами, так и ганзейскими, а также изменения из года в год, согласно налоговым записям, собраны в представленной Таблице 1.

^{Источник: Wilson and Coleman, 1963, 122–134.}

Война во Фландрии в 1380-е годы свела на нет импорт сукна в Англию и явно повлияла на рост экспорта из Англии при посредстве ганзейских купцов. Также многие экспортеры переключились на вывоз грубой шерстяной материи, налог на которую был наименьшим. Например, с июля по сентябрь 1384 года было зафиксировано минимальное значение в экспорте на континент, а именно 519 единиц материи из грубой шерсти и 128 единиц сукна, тогда как сами англичане вывезли за этот период 254 и 24 соответственно (Perkmann, 2003, 71). Все это закономерно привело к недополученной выгоде Лондона, поэтому Главное казначейство впервые ввело дополнительный налог для зарубежных купцов. К обложению в 3 шиллинга за каждый вырученный фунт на английской земле (poundage tax) собирался налог на добавленную стоимость (ad valorem tax), плюс таможенной пошлиной облагалась грубая шерстяная материя. Это, несомненно, сильно ударило по купцам, те в свою очередь пытались всячески уклониться от нововведений. А в 1390 году лондонские ганзейцы и вовсе вынужденно объявили бойкот рынку грубой шерсти, сохранив и немного увеличив при этом экспорт сукна. Так, к концу XIV века экспорт всех видов тканей ганзейскими судами насчитывал 2321 единицу в год, что составляло 60 процентов от всех сделок, заключаемых ганзейцами, а также 45 процентов всего экспорта тканей в Англии.

Несмотря на рост лондонских налогов для Ганзы, экспорт тканей был важнейшей сферой рынка. На внутреннем рынке в Англии в основном пользовалась спросом лишь ткань с саржевым плетением (может вырабатываться из пряжи любого состава), реже — ткань из крученой шерсти. Купцы также все больше экспортировали готовые текстильные изделия, чтобы не платить налог на грубую шерстяную ткань: накидки, колпаки, перчатки, юбки, а также так называемые «ирландские мантии». Известно о попытках купцов вывезти ткани под надуманными названиями, которые, естественно, не числились у казначейства в списке налогооблагаемых. Ганзейцы очень редко имели дело с кроличьими и бараньими шкурами, в основном это была сфера интересов итальянских купцов в Англии (Hatcher, 1973, 103–105).

Более разнообразным, чем экспорт, был ганзейский импорт в Англию, он включал в себя всевозможные товары с материковой Европы, такие как стекло, замки и ключи, зеркала, разнообразные мешочки, четки, игрушки и статуэтки, посуду, украшения, ручные мельницы для зерна и многое другое. Безусловно, наибольшая выгода шла от традиционных бытовых товаров, торговля которыми обеспечивала немалый оборот капитала и создание которых требовало специальных знаний от мастеров со всей Европы.

Львиную долю импорта составляла пушнина. Мех ввозился как купцами Ганзы, так и самими англичанами. Его суммарный годовой оборот в конце XIV века составлял более 3300 фунтов стерлингов. В сохранившихся торговых записях того периода самым крупным поставщиком пушнины числится купец из Дортмунда Кристиан Кельмер, член совета Лондонской гильдии, с годовым импортом меха на сумму 1045 фунтов стерлингов. Он и еще одиннадцать ганзейских купцов из Дортмунда и Кёльна довели свою совокупную долю импорта меха в Англию до почти 80 процентов. Полной монополии им добиться не удалось, поскольку помимо еще двух прибалтийских торговцев конкуренцию составляли несколько видных лондонских купцов, импортировавших ценные меха с юга Европы. Оборот пушнины был настолько велик, что Кельмер даже занялся реэкспортом меха горностая, что в конечном итоге лишило его расположения при Английском дворе (Martin, 1986, 54). Однако подавляющее большинство импорта меха состояло из относительно недорогих шкур белок, которые в основном экспортировались из России (Veale, 1966, 129). В то же время немецкие купцы Вестфалии не всегда перекупали товары с востока, иногда они действовали без посредников, перевозя грузы самостоятельно. Так, из записей 1405 года нам известно о купце из Кёльна Бернарде Мечингхаузе, одном из крупнейших импортеров меха в Лондон, который подвергся пиратскому нападению и лишился перевозимого меха на пути в Брюгге.

Кроме того, из Вестфальско-Маасского региона немецкие купцы регулярно импортировали в Англию медь, сталь, железо и латунь в виде брусков, слитков и проволоки, а также в форме разнообразной металлической посуды, раковин, мечей, ножей и различных доспехов. Солидный вклад в общий объем импорта, хотя и не такой существенный, если сравнивать с пушниной, был внесен торговлей воском и прочими несложными изделиями.

Английское же купечество делало ставку на торговлю шерстяным текстилем и даже больше — льняным полотном. Также импортировалась нить, канаты и прочие производные. Из Кёльна привозили так называемую «кёльнскую нить», ее предпочитали для сшивания тюков, а не для плетения или вязания. Даже в обороте этого товара все чаще были задействованы англичане наравне с ганзейцами. Также обе группы завозили необработанный лен, фланель, шелк.

Несмотря на то что до нас дошла лишь обрывочная информация о перемещениях грузов, мы можем приблизительно установить, где загружалось судно, изучив список товара, перевозимого на нем, а также узнав фамилии купцов, вовлеченных в долевое сотрудничество. Так, например, за период с июля по сентябрь 1384 года в лондонский порт вошло девяносто восемь судов, только восемь из которых были как-то задействованы в торговле на Балтике, в том числе с северогерманскими городами. Общая сумма перевозимых товаров на этих судах составляла 1336 фунтов стерлингов (включая приблизительно 100 фунтов за товары не из Балтийского региона). Ни один из перечисленных кораблей не управлялся английскими шкиперами, однако доля перевозимого товара, принадлежавшего английским купцам, составляла свыше шестидесяти двух процентов. Помимо воска, небольшого количества меди и нескольких видов меха, грузы представляли собой традиционные дорогостоящие товары, такие как древесина, уголь, деготь, смола, лен и немного вяленой рыбы. Что касается импорта рыбы, в основном из Норвегии, то с 1382 года Лондон увеличил налог на ее ввоз с 1 фунта стерлингов до 1 фунта и 3 пенни (HUB, 759). Но и ганзейские купцы не растерялись, повысив цену вяленой рыбы для конечного потребителя с 4 фунтов до 5 за колодку. Но длилось это недолго: из-за холодных весны и зимы того года случился неурожай, и поэтому англичане сделали импорт всех продуктовых товаров беспошлинным. Однако когда нехватка продуктов закончилась, Лондон вернул налоги без всяких предупреждений, заставив купцов перенаправить импорт продуктовых товаров в порты Бордо, Байонна и Дордрехт (CCR, 388, 390).

Большинство известных по источникам купцов-авантюристов импортировали в Англию товары балтийского или вестфальского происхождения через Фландрию или Брабант, однако единицы торговали с Балтикой напрямую без посредников. На таких предпринимателей нам указывают лондонские торговые записи за 1385 год, когда одиннадцать английских купцов потеряли груз в Пруссии на сумму 353 фунтов стерлингов (HR, 404).

В конце XIV века Бостонский контор был все еще важным провинциальным центром ганзейской деятельности, но экономико-географический базис международной торговли был уже не тем, чем прежде. Здесь, как и в других торговых городах Англии, экспорт шерсти был заменен тканью, направляемой ганзейцами преимущественно в Северную Европу. Что касается импорта, то торговля с Норвегией была еще более доминирующей, чем раньше. В период между концом сентября 1390 г. и ровно через год в 1391 г. объем импорта Ганзы в Берген составил 3779 фунтов стерлингов, что представляло собой 74 % от общего объема импорта всех иностранных купцов города, в то время как в период с октября 1391 г. по 8 декабря он составил 2679 фунтов стерлингов, что являлось лишь 64 % от общего объема импорта, но тут как иностранцами, так и местным купечеством (Бережков 1879, 78). Самым же высоким когда-либо зарегистрированным годовым показателем торгового оборота в Бостоне при участии ганзейских купцов можно назвать промежуток в двенадцать месяцев, начиная с 28 ноября 1386 года. Тогда совместный экспорт Ганзы и англичан оценивается в 20804 фунта стерлингов, импорт же составил 8844 фунта стерлингов, 43 % от общего объема торговли в Англии и 61 % от всего импорта (Кённингэм, 1909, 79–81). Сведения разных источников подтверждают важнейшую роль торговли в Бергене, которая состояла почти полностью из импорта вяленой рыбы и китового жира. Лишь небольшое количество других товаров, таких как древесина, необработанная кожа и шкуры, могло поступать из Норвегии; периодически бывали поставки пива из северонемецких городов.

Ганзейский экспорт почти полностью состоял из сукна, и Бостонский контор был, вероятно, первым, кто в период торговой экспансии, начавшейся в середине XIV века, начал выпускать английские сукна в больших масштабах. В период между 1353 и 1372 годами бостонский экспорт тканей был тесно связан с экспортом города Линна, но основная доля ганзейской торговли все же приходилась на главный порт (Bridbury, 1982, 118). Бостонский контор постепенно увеличивал свои инвестиции в оборот тканями, в том числе реэкспорт материковых. Таким образом среднегодовой экспорт за 1365–1372 годы был равен 1493 единицам, а уже в период с августа 1377 года по октябрь 1399 года экспорт ганзейской ткани только из Бостона составлял в среднем чуть менее 2000 единиц в год, что на треть больше, чем ранее экспортировали вместе Бостон и Линн. Несколько более высокий средний показатель свойственен только для 1390-х годов, но эти цифры лишь отражают фактор ранее необлагаемых налогом проливов, который не должен искажать общей ситуации с ганзейской торговлей в Бостоне. Еще нужно учитывать, что некоторые ганзейцы по-прежнему перевозили пряжу, которая не входила в списки налогооблагаемых тканей. Вообще трудно установить точные объемы экспорта, но совершенно ясно, что в конце XIV века Бостонский контор имел значительное превышение импорта над экспортом. Также практически невозможно отнести конкретные фамилии купцов к какому-либо одному портовому городу, а порт отправления судов можно вычислить только приблизительно по перевозимым товарам, пользуясь способом, описанным ранее. По ряду источников известно лишь, что в это время в бергенской торговле по-прежнему доминировали купцы из Любека, потому логично, что эта купеческая группа занимала крупнейшее место и среди бостонских импортеров. Так, в 1383 году члены городского управления Бостонского контора и ганзейцы Бергена (Bergenfahrer) встретились с представителями Ганзы Лондона, городов Халла и Ярмута, где все стороны согласились заплатить вмененную иском пошлину в пользу лондонской канцелярии (Lappenberg, 1851, 41).

В долгосрочной перспективе, безусловно, видна существовавшая корреляция между импортерами и экспортерами тканей, но эти детали редки, изменчивы, а потому не сразу заметны. То же самое относится и к судам, задействованным в этих сделках — ни один маршрут и последовательность портов, в которых побывало судно, не раскрывает полностью типичной картины взаимодействий. Так, например, между 6 декабря 1383 г. и 29 сентября 1384 г. пятнадцать членов Бостонского контора (ни один из них не был членом экипажа кораблей, все они торговали удаленно) импортировали товары на сумму 1620 фунтов стерлингов, но только четверо из них были задействованы в экспорте английской ткани на сумму 2253 фунта за тот же период (Штокмар, 1973, 122). Еще один пример показывает, что за год с 28 ноября 1386 г. по 28 ноября 1387 г. года было импортировано в Берген товаров на сумму 8844 фунта стерлингов, из которых 894 фунта относились к капитанам и морякам судов, а остальная доля принадлежала сорока девяти или пятидесяти купцам Ганзы, не принимавшим личного участия в плавании. И только девять предпринимателей из пятидесяти были в дальнейшем замечены в экспортировании английских тканей на общую сумму 4407 фунтов (Штокмар, 1973, 128). Опять же, из пятнадцати судов, занятых в торговле импортом, только два были снабжены грузом перед отправкой из Англии. Одно судно зашло в порт Бостона 4 февраля и вышло 20 февраля 1386 г., груженное ганзейским сукном на сумму 2499 фунтов стерлингов, другое судно прибыло 16 февраля и ушло 1 апреля с тем же грузом на 247 фунтов и 220 фунтами местного сукна. 30 апреля первое из них снова ушло из порта с еще одним судном, их общий экспорт ганзейского сукна по стоимости приравнивался к 1828 фунтам стерлингов, однако в дальнейшем не было зарегистрировано обратных рейсов ни для одного из них. В качестве финального примера этой тенденции можно привести календарный год, начавшийся в сентябре 1390 г., за который Ганза через Берген импортировала товара на общую стоимость 3779 фунтов стерлингов, принадлежавшего восьмидесяти двум купцам, за исключением всего 2 фунтов, приписанных капитану корабля (Кириллова, 1979, 54). Экспортеров ткани насчитывалось семьдесят два, практически все из которых фигурируют также в списке импортеров тканей. Например, есть запись о пяти судах, вышедших из порта Бергена 13 ноября с разнообразным импортом в Бостон, в обратном же направлении вышли 4 января лишь три из них, груженные английским экспортом, а четвертый — 18 февраля, неся в общей сложности 1004 единицы ганзейских тканей, 312 единиц пряжи, и 35 тканых изделий английского производства. 4 апреля два из этих ганзейских судов снова появились в порту Бергена с импортом для Англии и вышли из Бостона 8 и 18 мая с экспортируемыми 629 единицами ганзейских тканей, 135 единицами пряжи и 133 ткаными изделиями английского производства.

Несмотря на большое количество дошедших до нас купеческих имен, которые скрупулезно отражены канцелярией Бостона, вероятно, что многие из этих купцов никогда и не ступали на берега этого порта, так как для их бизнеса было достаточно управления их комиссионными агентами, которые, являясь их акторами, действовали на земле от их имени, пользуясь их привилегиями.

Так, нет ничего удивительного в примере, что когда в 1407 году судебный исполнитель Линкольншира разослал приказы о созыве присяжных (venire facia), из числа пятидесяти четырех приглашенных ганзейских купцов только семеро явились лично в Королевскую канцелярию. Но тогда Бергенский контор, по-видимому, не желая портить отношения с группами ганзейцев в лондонской штаб-квартире и других городах Англии, согласился внести свой вклад в судебные издержки Лондонского контора.

Зависимость местных бостонских экспортеров английской ткани от рынка на Балтике была причиной потенциального соперничества между ними и ганзейскими купцами, хотя на практике это, возможно, не было чем-то серьезным. Вполне вероятно, что большая часть ганзейского сукна предназначалась для рынков в западной части Балтийского региона, и хотя, несомненно, бостонцы направляли товар и туда, они концентрировали свое внимание на прусском рынке. Об этом нам известно благодаря сохранившимся годовым отчетам Бостонской канцелярии (HR, 388).

Северный контор Ганзы находился в городе Халле (ныне Kingston upon Hull), но, как обычно, заморские купцы уже бывали там задолго до его образования. Удачное расположение города, основанного в XII веке, в прибрежной области северо-востока Англии определяло его суть. В четырнадцатом веке в Халле торговля уже кипела. Из анналов этого города до нас дошло очень яркое имя ганзейского купца Генри Ваймана, чья торговля зарегистрирована во многих таможенных записях казначейства Халла в период между 1378 и 1399 гг. Он женился на дочери мэра Йорка, стал свободным человеком города в 1387 г., получил статус городского жителя на следующий год и позже, в начале XV века, становился трижды мэром города. Карьера Ваймана была далеко не типичной и, несомненно, привела в конечном итоге к тому, что он был вынужден отказаться от членства в Ганзе (Bartlett, 1958, 132–133).

Масштабы ганзейской деятельности в землях графства Йоркшир следует выводить главным образом из общего объема экспорта тканей. Этот товар является наиболее детально изученным по дошедшим до нас немногочисленным письменным источникам. Так, первая регистрация казначейства в 1350–1360 годах сообщает о 35 единицах экспортируемой ткани, которые увеличиваются до 62, 107 и 169 в последующие три года; в течение следующих двух лет экспорт вырастает в среднем до 327 единиц, но затем наблюдается спад до 139 единиц в период с 1366 по 1372 год. Позже, между 1379 и 1391 годами, числа колеблются, составляя в среднем 319 единиц в год. Из-за включения Англией проливов в облагаемые налогом области в течение следующих восьми лет число единиц ткани сократилось до 272. Фрагментарные отчеты об отчислениях ганзейцев с каждого вырученного фунта стерлингов и тоннаже грузов показывают, что большая часть перевозимой ткани состояла из обычного сукна, которое оценивалось менее чем в 30 шиллингов за единицу. Так как Ганза экспортировала из Халла в основном только ткани, а остальные сферы были подвластны местным купцам, то ценность англо-ганзейской экспортной торговли здесь может быть четко определена. С импортом же ситуация сложнее из-за практически не сохранившихся записей о происхождении купцов и списков ввозимых товаров. Также идентификация затрудняется очень плохим состоянием большинства из сохранившихся документов. Однако самый ранний из них, 1378–1379 гг., показывает, что торговля с Ганзой в Халле продолжалась на протяжении всего длившегося кризиса англоганзейских отношений (Стам, 1974, 25–32). Ткань продолжала экспортироваться, несмотря на недружелюбный налог того времени «для иноземцев» (alien rate). С тех пор дошли сведения лишь об одиннадцати ганзейских кораблях, которые импортировали принадлежащую иностранцам сельдь стоимостью 200 фунтов стерлингов, разнообразные товары и изделия с Балтийского побережья стоимостью 193 фунта стерлингов и 16 центнеров воска. Еще по меньшей мере два других ганзейских судна фигурируют в сильно поврежденном документе, объемы и тип грузов не известны. Четыре из этих кораблей принадлежали Любеку, один — Кампену, пять из Данцига и по одному из Эльбинга, Кёнигсберга и Браунсберга.

Большая часть ганзейской торговли в Халле была ориентирована на Балтику, и преобладание среди ганзейцев прусских кораблей тоже неудивительно ввиду привлекательности рынка и политической ситуации того времени. Тем не менее большая часть прибалтийской торговли восточной Англии прочно находилась в руках местных жителей, иностранные купцы тут растворялись в массе рыболовецких, китобойных и торговых судов англичан. Йоркширцы были самой многочисленной группой среди англичан, чьи суда числились в порту Халла. Но и ганзейские, и английские купцы не всецело зависели от прибалтийских рынков при экспорте из Халла. Ганзейские купцы очень широко распространяли свой капитал, в том числе отправляя товары на юго-запад Франции в Гасконь. В этом отношении Халл заметно отличается от портовых городов Бостона и Линна.

Хотя крупная часть импорта в Халл и поступала реэкспортом из Нидерландов, значение Балтийского побережья сложно переоценить, так как львиная доля импорта в Халл состояла из сельди, привезенной из Норвегии, а прусские суда стабильно обеспечивали город различными товарами. В 1398–1399 годах общая стоимость импорта Халла, кроме вина, составляла 3550 фунтов стерлингов, из которых из Прибалтики поступало товара на 1715 фунтов стерлингов. И очень красноречивы записи об импорте сельди; так, англичане ввезли ее на общую стоимость в 1153 фунта стерлингов, а ганзейские купцы — на 84 фунта. Известна общая сумма всех прочих товаров за тот год, их оборот составил 478 фунтов стерлингов, однако точного распределения между группами купцов не сохранилось, хотя вполне очевидно, что англичане владели большей ее частью. На основании немногих уцелевших документов можно сделать вывод, что зачастую английские шкиперы отправлялись практически совершенно пустыми, будучи уверенными в загрузке кораблей сельдью на обратном пути. Потому и не было сильной конкуренции между ганзейским и английским купечеством из-за ввоза сельди. Однако до сих пор неизвестно о характере финансовых отношений между экспортерами тканей и гораздо большим числом импортеров сельди; ясно лишь то, что колоссальный импорт сельди подразумевал ее реэкспорт, главным образом в Гасконь, обеспечивая тем самым основной экспорт Халла после шерсти и ткани. И задействованы в этом были все купеческие группы без исключения.

Третий по размеру провинциальный ганзейский контор располагался в городе Ярмуте. Он был в значительной степени монополизирован гамбургскими купцами, которые ушли отсюда в начале XV века, что было позднее признано серьезной потерей для города. Это фактически положило конец ганзейской торговле в регионе. Сохранившиеся записи казначейства Ярмута лучше всего иллюстрируют доминирующую роль Гамбурга, а именно налоговые отчисления с марта по 26 декабря 1388 года (HUB, 231). Так, 15 мая три гамбургских судна вошли, груженные типично северными товарами общей стоимостью 1218 фунтов стерлингов, и все вышли из порта 20 июня с грузом английской ткани и сыра на общую стоимость в 1344 фунта. Четвертый корабль вошел 16 сентября с аналогичными товарами стоимостью 276 фунтов и ушел 18 октября с экспортом английской ткани на сумму 288 фунтов. Еще известно о трех других гамбургских судах, по-видимому, принадлежащих частично ганзейцам и частично уроженцам Ярмута. В Ярмуте торговали ганзейцы и из многих других городов, но, в отличие от гамбургских, которые были связаны с регулярной торговлей контора, первые, как правило, не могли похвастать схожим объемом и постоянством торговли. К сожалению, с июля 1362 года до конца XIV века в Ярмуте действовал удушающий торговлю королевский налоговый сбор, до появления которого ганзейские купцы давали процветать и местным английским ремесленникам, торговцам пряжей и выделанной кожей, экспортируя их продукцию. Цифры, однако, до нас не дошли.

Импортировать в Ярмут, богатый собственными рыболовецкими экипажами, сельдь с Балтики ганзейцам не имело особого смысла, зато различные ввозимые ткани пользовались спросом. Ярмут, должно быть, считал балтийскую рыбу отвратительным соперником.

Еще один портовый город, Линн, был важной узловой точкой в бурно развивающейся англо-балтийской торговле, но здесь даже в конце XIV века так и не был сформирован ганзейский контор. Объяснение заключается в том, что граждане Линна сами стремились торговать и не сильно приветствовали ганзейских купцов. Также именно горожане Линна выступали за препятствия Ганзе в торговой монополии на рынке Бергена. В 1303 году ганзейцы даже ввели бойкот порта Линн, который, хотя и не был полностью эффективным, продолжался до 1310 года, когда городские власти согласились на восстановление прежних привилегий купцов. После этого он снова стал центром ганзейской деятельности. Единственным исключением, пожалуй, можно считать купцов из Бремена, чей город лишался ганзейского статуса с 1275 года до 1358 года; к ним отношение было более дружелюбным, с ними, по крайней мере, шла регулярная торговля, пусть и скромная по объемам. Подтверждением тому явился случай с бременским купеческим судном, направлявшимся в Линн, но сделавшим вынужденную остановку у берега близ Гримсби. Судно, неизвестное местным жителям, было арестовано. Его выпустили из порта лишь после того, как бременские ганзейцы вернулись из Линна с письменным разъяснением их принадлежности. Линнские власти ручались в письме за ганзейских купцов, перечисляя их поименно, и заявляли, что хозяин судна и купцы регулярно приезжали в город в течение пяти лет и, более того, считались в Линне «добрыми друзьями и доброжелателями короля» (CCR, 600). Линн также известен своим крупнейшим в истории отношений Ганзы и Англии иском о возмещении ущерба, поданный девятнадцатью крупными торговцами Линна после арестов их судов с грузами в Пруссии в 1385 году. Общая сумма иска составила 1913 фунтов стерлингов 3 шиллинга 4 пенни, хотя позднее сумма была сокращена до 1027 фунтов стерлингов 13 шиллингов 3 пенни (HR, 432). Несмотря на этот случай, многие из числа этих купцов продолжали торговать в Пруссии и заняли видное место в сохранившихся таможенных документах 1390-х годов. Это доказывает, что город ставил свое экономическое процветание на балтийском и норвежском рынках превыше политических задач.

Про товарооборот самого Линна мы можем узнать благодаря ряду уцелевших записей городского казначейства. Так, между 1 апреля 1390 года и 29 сентября 1391 года в порт Линна вошли сорок три ганзейских судна, груженных импортными товарами из материковой Европы. Восемь из них привезли вина из Гаскони, пять кораблей везли соль (вероятно, из Бискайского залива), два судна везли основным грузом миногу. Еще два судна пришли из Норвегии с рыбой (653 фунта стерлингов), четыре из Прибалтики с вяленой сельдью (1355 фунтов стерлингов), остальные двадцать два корабля импортировали разнообразные прибалтийские товары на общую сумму в 1503 фунта стерлингов. Собственных судов Линна явно не хватало для перевозки всех товаров, попадавших в порт города, очевидно, им приходилось нанимать еще большее число иностранных судов как для своего собственного пользования, так и вступать в совместные предприятия с ганзейскими корабелами. Так, для перевозки небольшого (по стоимости) количества прибалтийских товаров требовалось множество иностранных судов. Например, известно, что для импорта товаров всего на сумму 2313 фунтов стерлингов потребовалось задействовать сорок одно судно. Документ дошел до нас частично, и уже невозможно сказать, как точно разделялись эти грузы на английскую и ганзейскую части, но доподлинно известно, что торговцам Линна приписывается 90 процентов от общей суммы. А вот суда, перевозившие этот объемный груз, были в основном ганзейские. Большинство из них принадлежало прусским ганзейцам (Данциг — двадцать пять, Эльбинг — один корабль), два судна из Бремена, три — из Гамбурга, четыре — из Висмара, два штральзундских, одно — из Кампена и три — из Веере. Хорошо видно, что специфика линнской торговли редко оставляла место исключительно ганзейским торговым предприятиям, они были крайне немногочисленны. Единственные действительно существенные поставки чисто ганзейских купеческих групп сделали два судна, принадлежавшие бременской группе (общая сумма импорта — 414 фунтов стерлингов), одно из которых было из Любека с грузом на 136 фунтов стерлингов. Другие пришедшие в Линн четыре судна (Гамбург — два, Висмар — одно, Щецин — одно) имели груз общей стоимостью всего лишь 25 фунтов стерлингов (Гуревич, 1990, 97–131).

Может сложиться представление о Линне как о городе, сильно зависящем от балтийской торговли, оно в полной мере подтверждается сохранившимися данными по экспорту. Так, в период между 30 ноября 1390 года и 29 сентября 1391 года только пять ганзейских судов покинули порт с отличающимися от тканей товарами, хотя даже на этих судах ткань присутствовала как не основной товар (общая стоимость ткани — 190 фунтов стерлингов, все прочие товары — на сумму 145 фунтов) (Кённингэм, 1909, 57). За тот же период семнадцать кораблей отплыли из Линна, груженные одной только тканью на общую сумму 3265 фунтов стерлингов. И хотя мы не можем быть уверены, что абсолютно все эти суда направлялись в Балтику, нет никаких сомнений в том, что большинство из них держали путь туда, так как мы видим их в списках вернувшихся в Линн, груженными балтийской сельдью (Кённингэм, 1909, 59–60).

Доля Линна в торговле с городами Гаскони и портом Кале также значительно выросла за XIV век, главным образом за счет экспорта зерна, средний объем которого составлял около 900 фунтов стерлингов. Английские ткани также экспортировались туда, но их предельная стоимость не превышала общую сумму в 300 фунтов стерлингов. К этому обычно добавлялось небольшое количество реэкспортируемой сельди, предметы галантереи, рис и другие товары в незначительном объеме. Наконец, до нас дошло свидетельство ряда экспортных сделок ганзейцев совместно с гражданами Линна, имевших место с 12 февраля 1396 года по 17 февраля 1397 года. Документ примечателен тем, что экспорт английской ткани здесь регистрируется по количеству экземпляров (153 штуки), а не по ее общей стоимости (Кённингэм, 1909, 84). Вместе с тканью Линн отправил за эти месяцы лишь 17 единиц пряжи (которые вместе не могли стоить больше 300 фунтов стерлингов) на девяти кораблях собственного порта и еще одном ганзейском из Ньюкасла (Petri, 1961, 34–57).

Конец XIV века был, конечно, сложным периодом в заморской торговле Линна, и нет никаких сомнений, что это объясняется в первую очередь массовым арестом английских судов в Данциге в период между февралем и августом 1396 года (Кённингэм, 1909, 44, 86). Можно предположить, что торговля Линна в подавляющем большинстве концентрировалась на прибалтийских рынках, главным образом в Пруссии, поэтому когда случился упомянутый выше политический кризис, горожане Линна и задействованные в Данциге купцы Ганзы неизбежно понесли убытки, что видно из экспортного оборота. Из-за бытовавшей в эти годы широкой практики откупов от налогов (tax-farming) записям казначейства об экспорте, шедшем из Линна до сентября 1394 года, стоит доверять с оглядкой. Тем не менее, с тех пор и до 1399 года средний экспорт города составлял 1602 фунта стерлингов в год. Гораздо более детальные данные по некоторым вышеперечисленным торговым городам, дошедшие до нас, можно увидеть в таблице 2 на примере записей конца XV века.

^{Источник: Ewert und Setzer, 2016, 24–58, 60–81.}

Из прочих английских портов, в которых торговали ганзейские купцы, не все стоят упоминания. Например, в Ньюкасле ганзейский экспорт сукна был настолько небольшим, что в 1390-е годы его объем составлял в среднем 20 фунтов стерлингов в год. С другой стороны, изрядное число сохранившихся подробностей доказывает, что данные по вывозу сукна не являются здесь надежным ориентиром для общей ганзейской торговли, поскольку в исключительных случаях стоимость других видов экспорта часто превышала стоимость сукна. В отличие от Линна, Ньюкасл не стремился торговать на Балтике сам, тут в основном действовали немногочисленные ганзейские купцы (Postan, 1987, 193).

Город же Ипсвич вовсе является чем-то вроде загадки этого периода, так как все его финансовые операции срастаются с Ярмутом и теряются. Одним из важных суконных городов Англии был Колчестер, из которого три купца подавали иски на возмещение ущерба на общую сумму 104 фунта за потери в Пруссии в 1385 году; лишь 43 фунта удалось компенсировать (Britnell, 1986, 54–71).

Сохранившиеся таможенные записи казначейства города Сэндвича регистрируют нечастые и очень небольшие поставки ткани, экспортируемой отсюда ганзейскими купцами; торговля остальными видами товаров и вовсе незначительна (HR, 362).

Только в Саутгемптоне ганзейские купцы, по-видимому, приложили серьезные усилия для основания здесь своего форпоста — контора. Первый экспорт ткани был зарегистрирован в 1382 году и с тех пор до 1399 года в среднем составлял около 20 единиц в год, хотя были и длительные периоды простоя. По счастливой случайности до нас дошел документ казначейства, составленный в течение года с самым большим показателем экспорта для этого города (1390–1391) (Allen, 2016, 38). Из общего количества в 114 единиц сукна за этот год 12 экспортировали на судне Саутгемптона, 89 ушло с купцами на судне Эльбинга и 13 — на судне Любека. Вероятно, Ганза была не так заинтересована в Саутгемптоне для торговли тканью, ее купцов город привлекал в качестве потенциального рынка для сельди. Так, корабли из Кампена привезли сюда значительное количество сельди еще в 1371–1372 годах, и эти купцы пытались поддерживать торговлю вплоть до XV века, несмотря на бремя местных таможенных пошлин, которые, как они жаловались, незаконно взимались с них. Однако единственной документальной нитью, связывающей торговые интересы Саутгемптона с Балтикой, является коллективный иск полудюжины торговцев из Солсбери и винчестерского купца о компенсации потерь в Пруссии в 1385 году на общую сумму 134 фунта стерлингов и 43 фунта соответственно (HR, 112). В деталях к этому делу содержится информация, что товар потерпевших проходил в том числе через порт Саутгемптона. В портах между Сэндвичем и Саутгемптоном не было никакой регулярной торговли, как и в любом другом порту на западе страны — для ганзейцев они не представляли интереса. Очень редко, когда ганзейский судовладелец доставлял груз соли в Бристоль, и хотя документов о подобном импорте до нас не дошло, можно судить о незначительности подобных сделок по непрямым источникам.

Ассортимент товаров, отправлявшихся из провинциальных портов Англии на север Балтики, был гораздо уже, чем товаров, поставлявшихся сюда. Однако, в отличие от английских, ганзейские купцы по крайней мере имели тут долю в экспорте не только шерсти. Единственное, что их действительно интересовало на этом направлении, — это соль и сукно. Соль, экспортируемая из Халла, Бостона и Линна, была очень кстати для ганзейских судов, которым в противном случае пришлось бы возвращаться домой с бесполезным балластом, а также она легко продавалась на рыбных промысловых рынках Сконе. Это отлично объясняет преобладание торговых кораблей из Штральзунда, груженных солью.

В конце XIII века провинциальными городами, занимавшими наиболее заметное место в ганзейской торговле, были Бостон, Линн и Халл, хотя ганзейским интересом пользовались и другие порты восточного побережья Англии. Самые старые и крепкие торговые связи были установлены с первыми двумя городами. Шерсть экспортировалась немцами из Халла по крайней мере еще в 1270-х годах, а в 1294 году общий арест иностранных судов в портах Англии заблокировал гораздо больше ганзейских судов в портах Йоркшира, чем где-либо еще в Англии. Халл и еще один портовый город Рейвенсер, ушедший под воду к 1362 году, были главными конкурентами Бостона и Линна в ганзейской торговле на рубеже тринадцатого и четырнадцатого веков. Общий состав ганзейской торговли варьировался от одного провинциального порта к другому, но во всех них разнообразие товаров, как для экспорта, так и импорта, было шире, чем в Лондоне.

Резюмируя, можно сказать, что интересы Ганзы к рынку Англии были в подавляющем большинстве направлены на Лондон и лишь несколько крупных портов восточного побережья. Поэтому для дальнейшего углубления исследований англо-ганзейских связей поиски в другом месте нерелевантны. Пусть суммарный объем торговли Ганзы все же выше во второстепенных портах Англии, но выстраивается предположение, что деловой акцент деятельности Лиги был сосредоточен на Лондоне из-за его масштаба и размещения там всех органов власти; географическое же расположение столицы в глубь материка по течению Темзы было не лучшим для транспортировки и хранения товаров.

Англо-ганзейские связи как фактор политизации Ганзы

В англо-германских связях внутри Ганзейского союза примечателен сам факт того, что торговые привилегии, которыми пользовались ганзейские купцы, уменьшали как собственные доходы короля, так и доходы его подданных. Удивительно, что вопрос об обладании такими правами не занимал более заметного места, чем это делалось на протяжении большей части средневековья. Так, поначалу английская корона довольствовалась предоставлением торговых льгот просто «купцам Германии» (mercantora Almain), не стремясь более точно определить тех, кто подпадал под эту категорию. Даже когда проблемы, вызванные осуществлением этих свобод, стали напрямую затрагивать местное купечество, король не спешил с четким решением о том, кто именно должен пользоваться торговыми привилегиями. Вместо этого была принята прагматическая политика о запросе к должностным лицам Ганзейского Гильдхолла в Лондоне, чтобы те сообщали, кто являлся членом Лиги, а кто нет. Те, в свою очередь, были склонны признавать почти каждого немецкого купца, оказавшегося в затруднительном положении, членом торговой организации. Право на членство в Ганзе как бы вытекало из гражданства жителей некоторых немецких городов. Так, позднее английские власти заявили, что рождение в торговых городах Ганзы является обязательным условием для членства в Лиге. В источниках начала XIV века к ним относятся города Кёльн, Дортмунд, Мюнстер, Зоест, Оснабрюк, Реклингхаузен, Любек, Гамбург, Грейфсвальд, Готланд и Динант. Все они упоминаются как места, из которых купцы успешно запрашивали корону о защите своих льгот, когда их товары подвергались изъятию. В этот список могут не входить все города, из которых членство в Лиге было почти автоматическим, но было бы ошибочно пытаться этот список слишком расширять, так как членство в то время было открыто не для всех немецких купцов. С другой стороны, важнее подчеркнуть, что деятельность самой Ганзы не была тогда ограничена никакими действиями английской короны (Britnell, 1986, 54–71).

При условии, что граждане определенного числа городов имели право на членство в Ганзе, возникает вопрос о том, автоматически ли они становились членами, когда приезжали в Англию, или же они должны были официально быть приняты в организацию. Если последнее, то являлось ли членство добровольным или обязательным? Очевидно, что членство не было полностью автоматическим, поскольку известно, что существовали исключения или высылки из страны, которые, безусловно, имели место. Так, когда несколько северогерманских кораблей посетили Линн в 1303 году в нарушение ганзейского бойкота города, капитаны и торговцы были вызваны, чтобы предстать перед старшими членами Ганзы на бостонской ярмарке, и получили выбор между крупным штрафом за свое преступление либо изгнанием из организации («extra judicium ac libertatem Teutonicorum ponerentur»). Они выбрали первое (Смирнова, 2010, 41).

К 1300 году немецкая торговая община, обосновавшаяся в Лондоне, насчитывала уже более ста лет. Некоторые из ее членов получили статус граждан города, и эта группа, вероятно, несла основное бремя управления коллективными интересами Ганзы. Ее лидерство основывалось не на численности и не на экономической мощи, а на исторической роли общины и, что более важно, на приближенности к английскому правительству. Во второй половине XIII века доля Германии в провинциальной торговле Англии значительно возросла. Те немецкие купцы, которые, вероятно, бывали реже в провинциальной Англии, зачастую отправляли в провинциальные порты товары под охраной других соплеменников и партнеров; число таких купцов было гораздо больше тех, кто торговал исключительно в Лондоне. При этом участие в лондонской торговле явно не поспевало за общим ростом, а в некоторых секторах наблюдался даже абсолютный спад. В результате торговля лондонских немцев сократилась по сравнению с торговлей в провинциях, а также с торговлей других иностранцев, действовавших в столице. Трудно определить точно, когда эти тенденции были обращены вспять. Ганзейская торговля в Лондоне не увеличивалась до середины четырнадцатого века, хотя общая доля Ганзы в английской торговле, вероятно, получила серьезный импульс на ранних этапах Столетней войны. Помимо очевидного факта, что некоторые национальности купечества были тогда в невыгодном положении, будучи классифицированными как враги, многие немецкие купцы внезапно проявили непривычную готовность одалживать деньги королю, что, естественно, сопровождалось увеличением их торговой прибыли.

В то время как ганзейская доля в торговле английской шерстью начинала свой рост вследствие англо-фламандских торговых споров 1270-х годов, Лига еще больше выиграла от англо-французской войны 1294–1297 гг. и ее последствий. Наряду с уменьшением прямого участия фламандцев в английской торговле, ганзейская торговая экспансия серьезно ослабила крупные итальянские группы купцов, которые доминировали в Англии до этого. Сохранившиеся таможенные отчеты начала XIV века ясно показывают, что по крайней мере в течение короткого периода немцы были самой экономически влиятельной группой иностранных экспортеров в Англии, в частности, об этом говорит рост доли их участия в торговле английской шерстью. Что еще важнее, благодаря англо-французской войне и выдаваемым Ганзой английской короне ссудам на ее ведение, кроме чисто экономических выгод, политический вес Лиги в Англии достиг апогея.

Погашение займов короля принимало форму упразднения для купцов местных надбавок к пошлинам и даров из ввозимых в Англию товаров для местной знати. Ганзейцы, конечно, не получали всего, что им было обещано короной; большинство их жалоб и просьб на тему смягчения местных поборов так и остались не услышаны. Но в конце концов суммы их кредитов короне стали настолько велики, что выплаты долгов дополнялись общим смягчением на таможенный взнос за ввозимые товары и прочими законодательными поблажками, то есть прямо влияли на источники королевских доходов. Хотя ранние ссуды, несомненно, были инициированы как средство получения экспортных лицензий для Ганзы, более поздние суммы займов свидетельствуют о том, что они давались в качестве коммерчески обоснованного вклада в дальнейшее экономическое и политическое усиление Лиги. Это единственный, весьма значимый период в истории англо-ганзейских связей, когда купцы вступали в такие отношения с короной. Серия займов королю Англии продолжалась до 1350 года. Более ранние небольшие ссуды были объединены рядом отдельных ганзейских групп, каждая из которых хотя и не была корпоративным образованием, как итальянские общества, но представляла собой объединение отдельных лиц, группу, которые торговали независимо, но имели деловые связи друг с другом. Так, один из более поздних займов был выдан от имени купца Тидемана Лимберга, сравнительно недавно прибывшего из Дортмунда. Но вряд ли он просто использовал свой собственный капитал — можно с уверенностью предположить, что он пользовался коллективными ресурсами ганзейских купцов и выступал от имени какой-то их группы (Petri, 1961, 84–92).

Все торговые привилегии, которыми пользовались немцы Ганзы в Англии в позднем Средневековье, были полностью юридически обоснованы в 1317 году. Последующие переговоры по этой теме касались толкования существующих уставов в свете меняющихся политических и коммерческих обстоятельств. Для защиты прежних непростых завоеваний купцам требовалась постоянная бдительность. Льготы были плодом прямых переговоров между короной и местным ганзейским сообществом, причем значительные суммы денег переходили из рук в руки в критические моменты. Купеческая община была автономна и в этих вопросах, возможно, действовала совершенно независимо от родных городов своих членов, хотя нет никаких достоверных доказательств этого. Более вероятно, что корона не вела прямых переговоров с городами. Время от времени король писал в отдельные ганзейские города, требуя возмещения ущерба для своих подданных, интересы которых якобы были ущемлены местными торговцами. Используемые формулы не отличаются от тех, что встречаются в письмах, адресованных фламандским городам по аналогичным вопросам. Они не дают никаких указаний на то, что английское правительство в то время знало о том, что немецкие города были частью какой-либо торговой ассоциации. До относительно позднего времени ганзейские купцы в Англии продолжали вести переговоры без внешней помощи или вмешательства, возможно, потому что они предпочитали именно такой подход. Уже в 1360-х годах они смогли без посторонней помощи добиться выполнения требований об иммунитете от экспортной пошлины на английские ткани, введенной в 1347 году. Десять лет спустя купцы обратились за помощью к Ганзейскому сейму в другом споре о налогообложении. Примечательно, что это последовало сразу за Штральзундским договором 1370 года, который успешно завершил открытый военный конфликт Ганзы с Данией и который некоторые ганзейские историки называют одним из важнейших событий в переходном периоде Ганзы (Walford, 1881, 447–476). Однако первое же вмешательство Ганзейского сейма создало политический прецедент, пути назад уже не было. Так, Лондонский контор ганзейцев больше не считался полностью компетентным для сношений с короной.

Смерть Эдуарда III в июне 1377 года привела к коренным изменениям торговых свобод Ганзы и всех других иностранцев в Англии. По меньшей мере было обязательно, чтобы все те, кто желает продолжать пользоваться установленными для них привилегиями, как можно скорее получили бы их подтверждение от нового короля. Так, заседание английского парламента в октябре-ноябре 1377 года дало возможность заинтересованным и близким к короне сторонам лоббировать подтверждение своих собственных привилегий и отмену льгот своих конкурентов. Эта ситуация, естественно, порождала недовольство среди всей английской торговой элиты и поднимала вопрос о ганзейских монополиях и завышении цен на английском рынке.

Задержка по подтверждению имеющихся привилегий у большинства ганзейцев в Англии произвела на Лондонский контор двоякий эффект. С одной стороны, он не мог ссылаться на иммунитет от новых антииностранных налоговых мер в Лондоне, которые выходили за рамки санкционированных парламентом прошлой осенью. Каждому из главных городских управлений было приказано назначить специальных наблюдателей, чтобы чужестранцы не занимались розничной торговлей и не торговали между собой и чтобы они избавлялись от импортируемого товара в течение положенных сорока дней после прибытия судна в порт. С другой стороны, королевские таможенники либо по собственной инициативе, либо по указанию казначейства, стали требовать уплаты обеих пошлин на экспортируемую ткань — как установленную в 1303 году, так и вдобавок пошлину 1347 года. Любекские купцы были вынуждены передать жалобу Лондонского контора прусским городам и Ганзейскому сейму, собиравшемуся тогда в Штральзунде.

Изучением вопроса торговых преференций для иностранных купцов занимался парламент, заседавший в Глостере в октябре и ноябре 1378 года. Тогда было решено, что ввозимые в Англию продовольствие и товары, отнесенные к категории мелких товаров, могут продаваться как в розницу, так и в валовом выражении как в пределах, так и за пределами наделенных избирательными правами районов. Но в городах вино и другие более крупные товары можно было продавать только оптом, и то только местным жителям, а не кому-то другому. Это законодательное определение прав иностранных купцов ставило их в значительно худшее положение, чем в царствование Эдуарда III.

Однако куда более важным стоит считать политическое решение этого съезда парламента, которое он вынес в ответ на ганзейскую петицию с просьбой о восстановлении привилегий (Rot. Parl., 52). Ганзейцам было поставлено условие, что им будет разрешено беспрепятственно торговать в Англии лишь в том случае, если они позволят английским купцам свободно торговать в своих странах. Кроме того, они не должны были противодействовать английским торговым интересам в других местах, таких как Дания и Норвегия. Это было первое выражение английской короной через парламент принципа, что отныне ганзейские привилегии на Британских островах должны зависеть от пользования подобными же правами английским купечеством в Северной и Восточной Европе. В это время англичане были более едины в своей решимости, чем ганзейцы.

Торговые споры с лондонцами осложнялись язвительной напористостью последних; они пытались поднять вопросы, лежащие вне компетенции послов Ганзы, дальнейшие переговоры продолжились с членами английского совета наедине (Rot. Pari., 210–211). Однако переговоры даже в таком формате были на грани возможного, поскольку представители купечества Лиги были уполномочены дать ответы совету лишь на определенные требования английских властей, которые были рассмотрены Ганзейским сеймом в июне (Rot. Pari., 212–213).

Первое требование англичан заключалось в том, что английские купцы должны были свободно торговать в Ревеле, Пернове и Ливонии и во всех других областях, находившихся под юрисдикцией ганзейских городов или «всех тех, кто вообще принадлежал к их обществу».

Второе состояло в том, чтобы англичане имели права покупать, самостоятельно засаливать и закатывать в бочки сельдь в Сконе, после доставляя ее туда, куда они пожелают, без дискриминационного налогообложения.

В-третьих, требовалось, чтобы английские купцы и их имущество не арестовывались на ганзейских землях, что ограждало их тем самым от личных долгов и посягательств ганзейцев.

Последнее требование заключалось в том, чтобы все рынки и предприятия, принадлежавшие Ганзе в Англии, были в обязательном порядке сертифицированы английскими властями.

Таким образом, представителям Ганзейского союза было предложено восстановить бытовавшую ранее торговую хартию, но с необходимыми дополнениями, признающими отныне права англичан на торговлю в Норвегии, Сконе и районах, управляемых Ганзой. Это предложение они отвергли, как и приглашение задержаться в Англии, чтобы дождаться заседания парламента, которое должно было состояться в январе 1380 года. К Рождеству они вернулись в Брюгге, и спор все еще не был разрешен, хотя каждая сторона, возможно, лучше теперь понимала экономико-политические устремления другой.

Когда же парламент собрался в 1380 году, Лондонский контор подал две петиции: одна просила принять решение о восстановлении ганзейских торговых привилегий, другая же была с жалобой на повторное наложение налогов с оборота их товарами (HUB, 671–672).

Когда Ганзейский сейм вновь собрался в июне 1380 года, было решено пойти навстречу англичанам, в результате чего после 23 сентября 1380 года торговые и налоговые послабления были условно возвращены представителям контора в Лондоне. Сейм не уступил ни в одном из четырех пунктов, которые были выдвинуты годом ранее Англией, ни даже той смягченной версии документа, которая была сформирована впоследствии. Все, что теперь получили англичане, — это официальное заявление Ганзы, что английские купцы несомненно должны торговать так же свободно, как это делали немцы в Англии. Но никаких конкретных привилегий не было выписано, ни общих, ни именных, а все ссылки на Норвегию, Сконе и другие места были вовсе исключены из заявления.

Этот конфликт интересов, казалось бы, разрешился в феврале 1381 года, когда король официально ратифицировал концессию Эдуарда III от 8 февраля 1361 года, вернув тем самым ганзейцам торговые привилегии в Англии. Однако в мае 1382 года парламент снова присудил сбор платежей с общего оборота товаров иностранных купцов, и ганзейцы снова подали иск о неприкосновенности ввиду привилегий, но в ноябре королевский совет принял решение против них, и налог с купцов был взят ретроспективно (CCR, 401, 407).

Торговля между Англией и Германией была в то время крайне нестабильна, ганзейским импортерам приходилось откладывать имеющиеся у них капиталы из-за невозможности их репатриации. Английская корона запрещала иностранным купцам вывозить золотые и серебряные монеты из-за разгоревшегося в тот момент кризиса нехватки драгметаллов в Англии. Выходом для ганзейских купцов было перенаправление торговых приоритетов в сторону Нидерландов, в частности во Фландрию.

Продолжающийся рост недовольства со стороны английских купеческих общин делал опасным для Ганзы слишком энергичное политическое сопротивление короне и новым поборам.

Можно предположить, что к этому моменту угроза пиратства и разбоя на море, как консолидирующая все купеческое сообщество сила, по-видимому, уже не была особенно серьезной проблемой. Так в 1380 году из 22 морских инцидентов лишь 6 были связаны с пиратством, 3 — с грабежом товаров после кораблекрушения, 2 — с другими грабежами на суше, 6 — с хищениями, вымогательством и т. п., 1 — с коммерческой халатностью, а остальные 4 — с претензиями к самой короне за захват вина и принудительное обслуживание судов.

12 мая 1385 года английский королевский флот атаковал и ограбил шесть прусских кораблей, стоявших на якоре в устье реки Звин, за что впоследствии требовалась компенсация ущерба с участвовавших в рейде английских купцов, по различным источникам она колеблется в размере от 2188 до 2933 фунтов стерлингов (HUB, 200, 203). Поскольку Англия в то время была в состоянии войны с Фландрией, то подобное нападение представлялось законной акцией против тех, кто торговал с их врагами. Для прусских же купцов Ганзы, конечно, это был непростительный акт пиратства.

Среди англичан, конечно, были и более сдержанные представители, они стремились не превращать спор с Пруссией в конфликт с Ганзой в целом, а разрешить его между собой как можно скорее. Тем не менее переговоры об урегулировании и компенсациях затянулись. Великий магистр долго отказывался ратифицировать Мариенбургский мирный договор (CCR, 151).

Необходимо еще раз подчеркнуть, что в ходе своего спора с Англией Пруссия получила мало поддержки со стороны других членов Ганзы. Торгово-экономические отношения с Англией, которые и так были не в лучшей форме на тот момент, ценились выше внутриганзейских связей.

Когда в феврале 1388 года состоялось очередное заседание английского парламента, лондонский контор пожаловался, что его торговые свободы попираются продолжающимися арестами, а также попытками заставить ганзейцев выплачивать установленные местными властями земельные сборы в размере десятых и пятнадцатых долей. Ответ был не очень удовлетворительным. Было решено скоропортящиеся товары освободить от дополнительных налогообложений, и все явно непрусские товары были также возвращены купцам из-под ареста, но везде, где было хотя бы подозрение на деловые партнерства с прусскими купцами, имущество должно было конфисковываться.

В 1390-е годы наблюдалось общее ухудшение отношений между Англией и Ганзой в целом, вызванное главным образом изменением восприятия Ганзы со стороны короны и английских торговых городов. Однако заседание парламента 1388 года фактически попыталось улучшить статус иностранных торговцев в Англии в целом, возродив статут свободной торговли Эдуарда III и постановив, что никакие льготы или обычаи не должны использоваться против свободы английского рынка. Однако в январе 1393 года ограничения, наложенные на иностранцев в начале нынешнего царствования, были вновь введены, а именно условие, что иностранцы не должны вести дела только между собой и что их розничная торговля в Англии должна быть представлена исключительно продуктами питания (Stats., 82–83).

Налогообложение оставалось главным яблоком раздора между Ганзой и короной. От купцов по-прежнему требовали уплаты сбора с каждых 3 вырученных фунтов стерлингов, и, что было еще более неприятно купцам, все указывало на то, что платеж становится постоянной частью доходов короля, а не временным военным налогом на защиту путей торговли, каковым он якобы являлся изначально. Что еще более важно, при взыскании налогов английское казначейство отказывалось выполнять соглашения 1361 года о суммах на налогообложение торговли тканями. С начала 1380-х годов ганзейские купцы жаловались на то, что некоторые английские торговые города стали взимать надуманные налоги на экспорт английских тканей. В этом случае палата общин вступилась за ганзейцев, постановив, что все новые сборы должны быть приостановлены до вынесения решения следующего парламента (Rot. Pari., 272). 12 ноября 1390 года во время нового заседания парламента был поднят и этот вопрос, и сбор податей возобновился. На осеннем парламенте 1391 года Ганза снова пожаловалась на то, что ее привилегии опять не соблюдаются (HUB, 1074). Но ганзейские купцы не могли долго в одностороннем порядке бойкотировать торговлю английскими тканями, так как это попросту передало бы весь рынок англичанам.

В целом, Ганзейский союз всегда предпочитал дипломатию, а не санкции, но в 1394 году Сейм написал английскому Королевскому совету и пяти английским городам, угрожая, что если ганзейские торговые привилегии не будут восстановлены, то английские купцы будут обременены новыми налогами во владениях Ганзы, в частности в Германии. Однако английское правительство проигнорировало данный ультиматум.

Также Ганзейский сейм просил у короля Англии гарантий, что его подданные перестанут атаковать ганзейские торговые корабли в отместку за ущерб, нанесенный пиратами в водах городов Ганзы. Сейм далее требовал полного возврата положенных льгот и угрожал, что, если он не получит удовлетворения по всем этим пунктам, он не только увеличит налогообложение английских купцов во всех торговых городах Ганзы, но и запретит импорт английской ткани — основного товара Англии. Однако это мнение Ганзейского сейма разделяли не все города. Еще задолго до марта 1395 года Дортмунд, опасаясь за свою собственную торговлю в Англии, написал Любеку, требуя выплаты компенсации англичанам за их потери в ганзейских водах. Утверждение некоторых немцев о том, что английские купцы тогда компенсировали свои потери пиратскими нападениями на другие ганзейские корабли, может быть, и верно, но доказательств этому до нас не дошло.

Представляется, уместно более подробно рассмотреть англо-ганзейские экономико-политические отношения в конце XIV века. Особенностью этого периода по сравнению с началом XIV века является усиление тенденции ограничивать свою торговлю одним портовым городом. Если какой-то один фактор и был ответственен за это изменение, то им стал выход Ганзы из торговли шерстью под давлением английского купечества и короны. Так, ранее крупные экспортеры шерсти отправляли свой товар из Халла, Бостона, Линна или Лондона по мере необходимости, а также ввозили его в любой из этих портовых городов, свободно перемещаясь между ними. Отказавшись же от торговли шерстью, купцы, как правило, ограничивали свой бизнес одним местом, все чаще ведя дела лично.

Провинциальные портовые города Англии перестали пользоваться покровительством широкого круга ганзейских купцов, бывавших тут ранее, и в каждом из них доминировали купцы какого-то одного города или региона, занимавшиеся определенным видом или набором товаров, что тоже сужало торговое разнообразие. Лондон являлся чем-то вроде исключения, так как Вестфалия, Рейнская область, Пруссия, западнобалтийские и североморские города были здесь всегда широко представлены. Когда в 1388 году Лондонскому контору потребовалось найти поручителей для своего коллективного иска, среди восемнадцати выдвинутых имен были десять человек из Кёльна, семеро из Дортмунда и один из Венгрии (HUB, 934, 945).

Стоит также отметить, что это имена купцов, которые снова и снова появляются в сохранившихся таможенных документах и записях деловых сношений с английскими властями в качестве ведущих импортеров и экспортеров. Все они были активно вовлечены в политическую жизнь Ганзы в Англии. Общее же число людей, располагавшихся в то время при Лондонском конторе или живших в других местах Лондона, остается неизвестно. Однако в 1381 году сборщики подушного налога насчитали двадцать восемь торговцев-германцев, которые были освобождены от выплат из-за их льгот.

В результате такой политики Англии ганзейцев, которые в начале XIV века были самой крупной и влиятельной купеческой общиной приезжих, торговавших на Британских островах, к концу XIV века полностью вытеснило английское купечество. Рост доли английских торговцев в экспорте главного товара — тканей — хорошо описан, а его причины объяснены в трудах Э. М. Карус-Уилсон (Wilson, 1967, 239–264).

В XV веке защита ганзейцами полученных ими ранее торговых привилегий стала более важной, чем когда-либо, в свете все более жесткого парламентского законодательства, направленного против иностранных купцов в целом, а также сложившейся политической обстановки в связях Англии и Ганзы. Таможенные пошлины, установленные в далеком 1303 году, все еще взимались, но взаимные привилегии, предоставленные Эдуардом I практически тогда же, были забыты. Только постоянно ссылаясь на правомерность использования торговых преференций Ганзы, предоставленных до и после этой даты, ганзейские купцы могли надеяться получить положенные им послабления от общего для иностранных купцов законодательства. Их призывы к выполнению законов не всегда были успешными.

Угроза ганзейским торговцам не сразу стала очевидной при вступлении на престол Генриха IV, поскольку первый парламент при нем (в октябре 1399 г.) фактически подтвердил их право продавать в Англии продовольствие как в розницу, так и оптом. Все последующие заседания парламента приобрели одинаково враждебный к Ганзе характер. В 1401 и 1402 годах были вновь подняты налоги на вывоз английских тканей и король потребовал более строгого соблюдения этих законов. Еще один закон теперь обязывал ганзейцев расходовать всю выручку от продажи импортных товаров в Англии на английские товары для последующего их экспорта, а не только половину, как было чуть раньше. Позднее при Генрихе IV и его наследниках английский парламент только расширял эти акты. Делалось это не только для того, чтобы обеспечить политическое повиновение, но и для того, чтобы сковать ганзейцев, теперь уже прямых конкурентов, в других направлениях их экономико-политической деятельности. В 1404 году от иностранных импортеров требовалось предоставлять гарантии того, что они продадут свои товары в течение трех месяцев после прибытия в Англию, им запрещалось торговать с другими иностранцами и они должны были быть зарегистрированы в казначействе торгового города, который контролировал их деятельность.

В 1406 году произошло временное смягчение, когда парламентом было принято постановление, что иностранные купцы могут свободно торговать между собой в Лондоне, как в розницу, так и оптом. Но в июне 1407 года король приостановил действие этого статута до тех пор, пока парламент не рассмотрит его более тщательно, а тем временем городские власти запретили такую торговлю. Когда парламент снова собрался в октябре, он подтвердил политическое решение короля и отменил данный статут.

В 1411 году льготный период, разрешенный для продажи импорта, был сокращен с трех месяцев до сорока дней. Усиление этих правил произошло в 1425 году, когда иностранным купцам было приказано в течение сорока дней не только продать свой импорт в Англии, но и купить свою квоту английских товаров под страхом конфискации имущества (Stats., 118).

Резюмируя вышесказанное, можно заключить, что Ганзейский союз, изначально задуманный как чисто экономическое объединение купцов, пройдя сложный путь становления и эволюции, достиг наивысшей точки своего развития в раннее средневековье, когда Лиге пришлось выбирать и свое политическое будущее. Торговля Ганзы в Англии в раннем средневековье была выгодна абсолютно всем участникам, но с развитием торговых сообществ внутри самой Англии появилась заинтересованность уже занятыми ганзейцами рынками; не последнюю роль также играл рост национальной самоидентичности, вследствие которого король и парламент зачастую принимали по торговым делам ганзейцев совершенно политизированные решения. По мере усиления присутствия на подконтрольных Ганзе рынках английских купцов, растет конкуренция, и английские купцы начинают требовать у Ганзы тех же торговых и налоговых привилегий, какими пользуется ганзейское сообщество в Англии. Так, чисто торгово-экономические взаимодействия становятся лишь частью политических. Поначалу связи ганзейцев с английской властью носят чисто рутинный характер, но позже перерастают в постоянный экономико-политический диалог короля и парламента Англии с Лондонским контором, а позднее — с Ганзейским сеймом. Ганзейская протекционистская политика даже на этапе формального упадка Лиги прочно запирала балтийский торговый путь для англичан, что вынудило последних переориентировать в дальнейшем их устремления на североевропейские пути, в частности с выходом к Архангельску.

Западно-ганзейские (в будущем) города, являясь инициаторами зарождения Лиги и фактически создателями Ганзы, формировали этот союз с прицелом прежде всего на Балтийскую торговлю. Однако западное (английское) направление с самого начала и до конца остается важнейшим и в чем-то самодостаточным сегментом ганзейской экономической деятельности.