Гайдук Станко

ВОССТАНИЕ

Нашла коса на камень. Чаша терпения переполнилась.

По всему мачванскому краю разнесся отзвук первого выстрела, и все, кто мог держать в руках оружие, ушли в лес.

Представляете ли вы себе, что это значит, когда пахарь бросает свой плуг и берется за оружие? Это означает борьбу отчаянную, решительную, борьбу до последнего вздоха. Пахарь уже не вернется к плугу, не коснется его рукояти, он даже не вспомнит о своей прежней жизни.

Не узнать теперь этих мирных людей. Взгляды их подобны молниям, а слова — громам.

Уже упоминалось, что Мачва — равнина, которая простирается от Видоевицы до Савы, следовательно, тянется вдоль реки Дрины, отделяющей Боснию от Сербии.

Дрина шумная, бурливая и стремительная река, но неглубокая. По всей реке было множество и конных, и пеших бродов, так что небольшие турецкие отряды в любом месте могли попасть из Боснии в Сербию.

Поэтому Мачве особенно доставалось от турок. Всякий, кому не лень, мог здесь поживиться.

Жители Мачвы мучились и страдали. Каждый новый день походил на предыдущий. Никто не был спокоен за свою жизнь, не говоря уж о трудами нажитом добре. Люди жили в вечном страхе, замирая от каждого шороха.

Выстрел грянул в Шумадии, а именно в Валевской нахии. Отзвук его разнесся далеко вокруг, призывая к себе борцов.

Повстанческие отряды росли как грибы. Стоян Чупич объединил их под своим началом. Став воеводой, он сразу же назначил начальников для охраны границы по Дрине.

В том же 1806 году на Мишаре оказались и мачванские гайдуки с повстанцами. Они бились как львы.

После мишарского боя участники его разошлись по домам и стали партизанить. Катич сделался бимбашой[20], которому подчинялись все, кто охранял границу. Зека начал собирать под свое знамя тех, кто был без роду и племени, для кого погибнуть все равно что выпить стакан ракии. Он обосновался в Парашнице.

Гайдуки выстроили там себе избы, в которых коротали время. Турки боялись их больше, чем регулярной армии. Протоиерей Смилянич партизанил самостоятельно. Это был герой, какие родятся раз в столетие.

Илия Срдан нес караул на Лешни́це, где турки имели обыкновение переходить Дрину.

Я опускаю имена многих героев того времени. Все они заслужили, чтоб их прославила история.

Эти отряды действовали в Мачве. Они пеклись о старых и малых. Остальные возвращались к домашним делам и заботам.

Не проходило дня без мелких стычек. Повстанцам не сиделось на месте. Если турки не заявлялись, они сами искали их. Катич со своими людьми дважды в неделю переходил Дрину, чтоб найти угнетателей в их гнезде. Затеет перестрелку, заманит на свою сторону и бьет их. Каждый раз на помощь ему приходил Зека со своей голытьбой. Земля мачванская была залита кровью и усеяна человеческими костями.

А как жили старые да малые? Там, где проходили турецкие орды, дома и избы стояли пустые. Когда начинались турецкие набеги, воеводы и булюбаши[21] уводили людей в северо-западную часть Мачвы, поближе к Саве, чтобы в случае большой опасности можно было переправиться на лодках на другой берег и укрыться у братьев-сербов в Среме.

Целые села уходили в лес. Повстанцы заботились о еде, во всем остальном полагались на милость божью.

А там, куда турки не заглядывали, люди не трогались с места. Там шла обычная жизнь, правда несколько иная, чем до восстания, но все же у людей была своя крыша над головой, служившая им защитой от бурь и непогоды.

Борьба не прекращалась ни на минуту. Больших сражений не было, но то и дело происходили стычки с отдельными турецкими отрядами. Страх в сердце уступил место жажде мщения. Пришла пора мстить за кровь, пролитую со времен Косова.

ДОМАШНИЙ ПОРОГ

Спустилась ночь. На поле брани стоял запах пороха. Повстанцы отошли в лес, чтобы отдохнуть и выспаться в сени дерев.

— Чупич! — обратился Станко к воеводе. — Отпусти меня домой. Истосковался я по дому и по родным. Мне бы только припасть к своему порогу.

— Ступай, Станко. И возьми с собой Алексу…

Ветерок шевелил зеленую листву, трещали под ногами ветки, птицы своими песнями приветствовали белый день, а с Дрины доносился шум и плеск волн.

От одной мысли, что он спокойно переступит свой порог, у Станко сделалось хорошо на душе. К тому же он увидит мать, братьев, невесток, маленьких племянников. И Елицу, эту красивую и храбрую девушку! Сердце его заходилось от радости.

— Подумай только, отец!.. На ильин день будет ровно шесть лет! Помыкали мы горя…

Есть такая побаска: «Жарились на одной сковородке две рыбы. Одна говорит: «Плохо мне», а другая: «А мне еще хуже!» Так и Алекса. Он знал, что Станко хлебнул горя, но все ж ему казалось, что на его долю выпало больше мучений.

— Еще как, сынок! Сколько мы с твоей матерью натерпелись! Каждый новый день был ненастней прежнего. И не видно им было конца. Люди бегут от тебя, как от чумы. Сколько раз хотелось мне покончить с этой горькой жизнью. Врагу не пожелаю того, что я пережил…

И Алекса стал рассказывать обо всех своих мытарствах. Станко слушал отца, склонив голову.

— И все же господь милостив. Уж коли он дает, то щедрой рукой. Дары его всегда сладки. — Алекса снял шапку и перекрестился. — Вот выгоним турок, и я тебя женю. Только бы дожить до такого счастья! А ты даже не спрашиваешь о ней…

Алекса из-под ресниц взглянул на сына и заговорил о Елице.

— Да будет благословенно молоко, вскормившее ее! Герой-девушка! Знаешь, сынок, когда ты ее привел, мне показалось, что в моем доме взошло солнце. И руки у нее золотые, любое дело в ее руках горит.

Старик на все лады хвалил Елицу.

Но Станко не слушал отца. Он был весь в прошлом. Перед его мысленным взором проходили дни и минуты, проведенные с Елицей. Вспомнилась ему жатва. Они вместе помогали Шокчаничу. Елица, работавшая рядом с ним, пела:

Он изо всех сил старался не отставать от девушки. Обливаясь потом, состязались они от полудня до сумерек, и никто не наработал больше другого.

По мере приближения к селу воспоминания все теснее обступали его. Каждая тропинка, каждый куст был страницей прошлого. Вон под тем раскидистым дубом они когда-то пережидали дождь. На этой тропинке они вели долгие беседы. А из-за того куста она как-то окликнула его, когда он проходил мимо, и показала ему ягненка, которого они вместе долго-долго ласкали.

— Ты любишь ягнят?

— Люблю.

— Погляди-ка, какие у него красивые глаза! И белый цветок на лбу! И смотрит он, как ребенок…

— Правда…

— Мама всегда смеется надо мной, но не ворчит. Я всем им придумываю клички, И не даю резать. Их режут тайком от меня, а я потом горько плачу. Не знаю, как было в детстве, а с тех пор, как выросла, я ни разу не взяла в рот ягнятины…

Подошли к хану. Он был пуст. Нигде ни души, ни колечка дыма над дымовым отверстием.

— Пустырь! — сказал Алекса.

Станко вернулся к действительности. Он взглянул на дом и нахмурился.

— Ты видел мою темницу?

— Видел.

— Заглянем туда?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас: сегодня у меня первый радостный день за шесть лет. Отложим до завтра… послезавтра, когда хочешь, только не сегодня.

— Ну что ж, пошли домой.

— Пошли…

Отец с сыном уже шагали по селу. Вот и их дом. Над ним вьется белый дымок и уходит прямо к небу. Сердце Станко радостно затрепетало.

— Станко, кровь моя! Станко, очи мои! — причитала Петра, припав к сыну.

Поцелуям и объятьям не было конца.

— Дядя! Дядя! — кричали маленькие племянники, повиснув у него на поясе.

Станко целовался со всеми. Сердце его пело от радости и счастья. Елица еще здесь!

— Погодите! — сказал он, снимая шапку. — Мне на «до еще кое с кем поздороваться.

Он подошел к порогу, упал на колени, перекрестился и стал целовать его:

— О гнездо мое… О радость моя! Отец! Мама! Братья! Все! И ты, Елица, и вы, детвора! Сюда!

Когда домашние подошли, он поднялся, обвел всех взглядом и произнес:

— Вы слышали одну мою клятву! Я выполнил ее. А сейчас слушайте другую. Сверкающее солнце, выжги мне глаза, если я до последней капли крови не буду охранять и защищать родное гнездо, которое принесло мне столько радости! А теперь пошли в дом.

И все вошли в горницу.

БОЙ НА МИШАРЕ

В те времена никому не удавалось спокойно сидеть под своей крышей. Если вам приходилось потревожить осиное гнездо, то вы знаете, как весь рой устремляется к вашим глазам. Так и турки. Поколебали их мощь и владычество.

Всколыхнулась сила, явно недооценивавшая те маленькие отряды, у которых подчас и вовсе не было огнестрельного оружия.

Так началась борьба, не утихавшая ни на минуту. Трупы валялись прямо на дорогах. Никто даже не обращал на них внимания.

Все считали, что Чупич хорошо распорядился. Срдан Илия охранял от турок пространство от устья Ядара до Бадовинцев, что в нижнем течении Дрины. Сима Катич — от Бадовинцев до устья Дрины; а дельту Дрины сторожил достойный восхищения герой Зека Селякович, побратим Станко.

Ядро его отряда составила дружина Станко. А именовали его не атаманом, а булюбашой.

Он обосновался в Парашнице и водрузил здесь знамя свободы, под которое призывал всех мстителей. Отряд его рос не по дням, а по часам. Многие ускоки[22] с порабощенной сербской земли вставали под его знамя. Вот как принимал он в свой отряд.

— Откуда ты?

Ответ.

— Как прозываешься?

Опять ответ.

— Почему кинул свой очаг?

— Из-за насильников. Турки поубивали всю семью, а дом сожгли.

— Кто твой враг?

— Каждый, кто носит чалму и молится Магомету.

— И ты пришел ко мне?

— К тебе, булюбаша.

— Ко всяким трудностям привычен?

— Не знаю, как жить в добре.

— Ружьем владеешь?

— Так же, как своей рукой.

— Плаваешь?

— Как утка.

— Ныряешь?

— Как рыба.

— Погибнуть сумеешь?

— Ежели понадобится, то сумею.

— Тогда принимаю!

Лишь таких удальцов принимал Зека в свой отряд. Если желающему вступить в его отряд не хватало хотя бы одного из этих качеств, он не брал его к себе, а отсылал к воеводе Чупичу, чтоб тот подыскал ему подходящее место.

Однажды вечером гайдуки сидели у костра. Зека до слез смеялся над шутками Заврзана. Вдруг появился Верблюд. Завидев его, гайдуки вскочили на ноги. Верблюд молча отвел Зеку в сторону.

Пошептавшись с Верблюдом, Зека крикнул:

— Кто среди вас герой?

— Я! Я! Я! — понеслось со всех сторон.

— Мне нужны ныряльщики.

— Мы все ныряем, — сказал Заврзан.

— Тогда выходите восемь человек. Доплывете до турецких лодок на той стороне… Верблюд, у тебя ведь есть инструмент?

— Здесь восемь сверл, — отвечал Верблюд, снимая со спины белую холщовую сумку. — Больше не нашел.

— Хватит! — сказал Зека и стал раздавать их пловцам. — Вот каждому по сверлу. Плывите к тому берегу и держитесь на воде, пока там не привяжут лодки. А потом сразу начинайте их буравить.

Заврзан весело рассмеялся.

— Вот добрый человек! Даже о рыбьем пропитании заботится! Чья это затея?

— Верблюда, — ответил Зека и продолжал: — А теперь за дело! Будем ждать вас на берегу.

— Пошли, — сказал Заврзан, снимая с себя все лишнее.

Остальные тоже разделись. Заврзан поднял сверло.

— Бог назначил тебя служить пахарю, а сейчас ты служишь воину! Честь и хвала тебе, Верблюд! — И вместе с товарищами он скрылся в кустах.

Наступила темная ночь. Тучи носились по небу, точно серые волки. Там и сям сверкали молнии.

Турки готовились к переправе. Разговаривали они шепотом, ибо знали, что здесь партизанит Зека-булюбаша, одно имя которого повергало их в страх и трепет.

— Ну как?

— Пошли.

— Только тихо. Главное — благополучно добраться до леса, а там уж мы в безопасности.

Отряд приближался к берегу.

— Асо, у тебя хорошие глаза, посмотри, нет ли кого на том берегу.

Асо присел на корточки и вгляделся в темноту.

— Ни один листок не шевелится. Можно спокойно идти.

Турки стали отвязывать лодки. Дрина ревела как бешеная. Если приложишь ухо к воде, то как будто слышится далекий звон.

Кругом стояла гробовая тишина, только вода шумела.

— Что это там? — воскликнул Асо, поглядев в воду. — Сом, да какой огромный! Стоит, как человек.

— Ох, плохая это примета — увидеть рыбу! — вздохнул старый турок. — Переночевать бы здесь, а уж завтра в путь.

— Что, струсил, дед? — раздалось несколько голосов.

— Я говорю, что разумней поступить так! — сказал старик.

— Едем! Едем! — настаивали некоторые.

— У меня дурное предчувствие.

— Ты всегда вещаешь беду, — послышался чей-то голос. — Возвращайся-ка домой, а мы едем.

И турки стали садиться в лодки.

— Так-то лучше, — говорил тот, что упрекал старика. — Если мы ночью доберемся до леса на том берегу, все будет хорошо. А мы доберемся. Нигде ни души. Никто нас не ждет. Лесом дойдем до Шабаца, а как будем в городе, то пусть попробуют сказать, что мы не герои!

Турки отвязали лодки, и вода понесла их. Лодки шли к противоположному берегу, точно огромные реющие птицы.

Турки тихо, неторопливо разговаривают. В руках у них длинные ружья, чтобы в любую минуту ответить на огонь. Им и не снилось, откуда придет опасность.

— Что это? — вскрикнул вдруг дед.

— Что? — закричали со всех сторон.

— Вода хлещет в лодку!

И действительно, в днище сразу в нескольких местах вода била ключом. Вскоре она покрыла все дно, и турки почувствовали, что лодка тонет.

— У нас вода! — неслось из других лодок.

Объятые ужасом, турки забыли, что полагается делать в подобных случаях.

Так продолжалось несколько минут. Вода между тем прибывала. Она поднялась уже выше колен.

Вдруг лодка перевернулась — ее занесло в водовороты, страшные дринские водовороты.

— Мы погибли! — раздался чей-то голос. — Прыгай в воду!

Кто-то прыгнул — и словно в бездну провалился. Только его и видели.

Второго постигла та же участь.

Турки точно окаменели. Лодки погружались в воду, а у них не хватало духу броситься в пасть этому беснующемуся дракону.

— Ох! — вскрикнул старик и исчез в волнах.

— Что это? — испуганно спросил какой-то турок. — Мне показалось, будто его кто-то стянул отсюда.

На другой лодке тоже заохали.

Воздух наполнился стонами и воплями, которые сливались с шумом волн. Гайдуки уже были в лодках. Одного за другим сбрасывали они турок в клокочущую пучину.

Вот и лодки скрылись под водой. Гайдуки поплыли к берегу.

Там их ждал Зека.

— Пошли ко дну? — спросил он.

— Все! — ответил Заврзан. — И лодки, и турки!.. Дрина вела себя молодцом! Видать, я ей так полюбился, что она изо всех сил старалась завлечь меня на дно.

— Хорошо. А теперь в кусты, — распорядился булюбаша.

Не успели гайдуки сдвинуться с места, как к ним подбежал Станко.

— Побратим, — обратился он к Зеке, — мне нужно поговорить с тобой. Тебе привет от Чупича.

Зека и Станко отошли в сторону.

— Турки валят со всех сторон. Их тьма-тьмущая. Одни переправились на Прудах, другие — у Лешницы, третьи — на Подинах. Чупич велел тебе передать, чтоб шел навстречу им к Белотичу.

— Хорошо.

— Еще не все, побратим.

— Что еще, побратим?

— Возьми меня в свой отряд!

Зека обнял его.

— Принимай отряд, побратим!

— Нет! Разве ты плохой командир? Ты творишь чудеса! Да и к чему мне власть? Коли будет нужда, мы всегда договоримся; к тому ж твои люди уже привыкли к тебе.

— Тогда добро пожаловать, побратим! — И Зека дал знак трогаться в путь.

Застонала сырая земля под тяжким бременем. Турецкие орды росли как на дрожжах. Они заполонили Шабацкую крепость и все окрестные поля. Султан из Стамбула решил смять горсточку вчерашних своих рабов.

В конце июля и в начале августа 1806 года непрерывно палили ружья. Из-за порохового дыма и пыли, поднимаемой конскими копытами, нечем было дышать.

Повсюду шла борьба; ожили кусты и чащи; из-за каждого стебля летели пули.

С одной стороны главнокомандующий, вождь Карагео́ргий и воеводы: Лука Лаза́ревич, Стоян Чупич, Ми́лош Поце́рец, Яков Нена́дович, Ци́нцар Янко, Цинцар Марко, Янко Катич из Рогача и многие другие. С другой — Сулейман-паша, по прозванию Кулин-капитан, с боснийскими удальцами: Мехмед-капитаном из Зво́рника, Сина́н-пашой Герцегови́нцем, Муллой Сара́йлией, Беши́рович-Асой и другими.

Армия Карагеоргия по численности значительно уступала турецкой. Она насчитывала пятнадцать тысяч, включая конницу. Между тем у Сулеймана, или Кулина, было свыше пятидесяти тысяч солдат.

На мишарском поле — на той равнине, что на вершине мишарского холма, — Карагеоргий построил редуты. Там он разместил часть пехоты, составлявшей основу его войска, а остальных расставил в лесу. Соединения, находившиеся в траншеях, не вели боя; огонь по туркам открыли маленькие отряды.

Под вечер 31 июля к Карагеоргию привели сдавшегося в плен турка. Карагеоргий разговаривал с Лукой, Яковом и Чупичем, когда ему доложили о перебежчике.

— Приведи его сюда! — приказал Карагеоргий.

Увидев пленного, Чупич всплеснул руками.

— Верблюд!

— Он самый, Стоян.

— Откуда взялся?

— Из города.

— Ты знаешь его? — удивился Карагеоргий.

— Господь с тобой! Его знает вся Мачва.

— Так-так… А что ты делал у турок? — обратился вождь к Верблюду.

— Хотел узнать их планы.

— И узнал?

— Да. Завтра утром Кулин двинет на тебя всю свою рать. Он намерен пробиться к Белграду и потому нападет со стороны дороги. Силища у него огромная, но это ничего не значит. Нас куда меньше, и вооружены мы хуже, но сердца у нас отважнее. Я своими глазами видел, как несколько человек обращали в бегство целый отряд.

— Значит, завтра?

— На рассвете.

— Так-так… Ступай, отдохни.

— Я не знаю усталости.

— Но ты голоден. Иди перекуси и сними этот турецкий наряд.

— Это я как раз и собирался сделать, — сказал Верблюд и исчез в толпе, рассчитывая найти глоток ракии и кусок хлеба.

— Наметим план действий, — сказал Карагеоргий.

Начался военный совет. Лука Лазаревич со своей конницей укроется в лесу слева от поля боя. По знаку из редута, которым будет третий пушечный выстрел, он ударит по турецким флангам и пробьется сквозь них. Янко Катич отведет свой отряд к Ориду и там встретит турецкую силу. Ненадович займет дорогу, ведущую к До́браве, ту самую дорогу, которая теперь соединяет Шабац и Ва́лево. Стоян Чупич и Милош Стои́чевич расположат мачванцев и поцерцев таким образом, чтоб отрезать туркам отступление к Шабацу.

— Так-так… Все ясно? — спросил вождь.

— Все! — ответили воеводы.

— Тогда расходитесь по местам.

Воеводы разошлись.

Наступило первое августа.

С раннего утра загремела музыка, затрубили трубы и забили барабаны. Турки собираются в поход.

Небо хмурится. От Дрины плывет огромная черная туча. Вокруг тишина и покой, один ветерок слегка колышет сухую, блеклую траву. Но земля гудит. Приложишь ухо к земле и сразу услышишь стук копыт.

В редуте идет разговор.

— То, что было раньше, это все так, пустяки.

— Сегодня будет настоящее дело.

— Наконец-то, — заговорил какой-то шутник. — А то сидим, как бабы. Да и турки стали какие-то чудные. Пульнешь в него, а он ноги в руки и в крепость! Просто мечтаю сразиться с добрым молодцем.

— Сдается мне, быть сегодня и молодечеству. Слышь, как гудит.

И действительно, грохот все приближался. Уже можно было различить цокот копыт.

Карагеоргий поднялся на вал.

В эту минуту показалось турецкое войско. Музыка, барабаны и крики сотрясали небо над Мишаром.

Турки шли беззаботно, неся ружья на плечах, точно шесты.

Карагеоргий спокойно шагал по валу. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Взгляд его был прикован к приближающемуся войску.

— Готовься! — сказал он вдруг Пушкарю. И воинам: — А вы откроете огонь после пушечного выстрела. Стреляйте метко. Грех бросать на ветер патроны! Так-так… Сегодня они дороже жизни.

Первые ряды турок были уже совсем близко от укреплений. Карагеоргий вернулся в редут, подошел к пушке, проверил наводку и спокойно, точно с кем-то здоровался, произнес:

— Пли!

Пушкарь поднес фитиль, и пушка грохнула.

Залп едва не оглушил его.

На какую-то долю секунды в турецком войске образовалась брешь. Казалось, упал целый лес. Но как бывает, когда проведешь по воде палкой и через секунду не знаешь, где ты провел, так и турки мигом заполнили пустые места.

Пушкарь опять забил в пушку заряд. Карагеоргий опять проверил наводку.

— Хорошо! Пли!

И снова рявкнула пушка, и снова грянул залп, и снова расстроились и поредели турецкие ряды.

Турки тоже начали стрельбу. Запели пули свою смертную песнь.

— Прекратить огонь! — приказал Карагеоргий. — Стрелять только после пушечного выстрела!

Турки быстро приближались. Уже видны были их лица.

Карагеоргий приказал третий раз выстрелить из пушки. Прогремел выстрел. Карагеоргий вгляделся в лес, что был слева от него.

Вдруг что-то загрохотало, зазвенели сабли, и турецкие ружья умолкли. Турки остановились и оглянулись. И понеслось по войску:

— Нас окружили! Всех перебьют, как мышей!

Зоркий глаз Карагеоргия видел перекошенные от ужаса лица. Вождь ждал этого мгновения. Он вскочил на вал, схватил нож и крикнул:

— За ножи!

И повстанцы ринулись на турок, точно лютые тигры. А те от растерянности не могли двинуться с места.

Один участник сражения рассказывал мне: «Те, у кого были ятаганы, косили ими, как острыми косами; другие кололи ножами».

Поражение турок было очевидным. Они уже опомнились, но ни о каком бое больше не помышляли. Все, как один, бросились они врассыпную. Повстанцы били их прикладами. Здесь, на самом Мишаре, погиб Сулейман — Кулин.

Он схватился с Лукой. Навели они друг на друга пистолеты, но оба промахнулись. Тогда выхватили они сабли, и Кулин переломил саблю Луки у самого эфеса. Лука спрыгнул с коня и бросился в лес. Турки накинулись на богатую сбрую, а Кулин помчался за Лукой. Но парни Луки уложили его ружейными выстрелами.

Разбегается турецкое войско. Воеводы отряжают за ними погоню. Бегут турки кто куда, но везде, даже у самой Савы, настигают их повстанцы.

НА ОТДЫХ

Только лишь в самом конце лета, на праздник успения, Станко вернулся домой. Домашние выбежали ему навстречу.

— Жив?

— Божьей милостью! А вы?

И Станко начал здороваться с родными. На этот раз он поздоровался и с Елицей.

Девушка залилась краской и опустила очи долу, так что на щеки легла тень от ее длинных ресниц.

Станко забыл выпустить ее руку.

Алекса и Петра заулыбались.

— Хорошо, хорошо, — шутливо заметил Алекса. — Отпусти, по крайней мере, ее руку.

Елица как ошпаренная выдернула руку и бросилась в дом, а Станко от стыда так и застыл на месте.

— Э-хе-хе! Хорошо, хорошо. Иди-ка ты в дом! — И Алекса потрепал сына по плечу.

Все пошли в дом.

— Мы вчера вечером тебя ждали, — сказал отец. — И священник был у нас. От Верблюда знаем, что ты жив и здоров. Ведь мы так беспокоились!

Сели у очага. Петра не могла наглядеться на своего совсем уже взрослого сына.

— Расскажи нам, как там было, — попросил Алекса.

— Погоди, дай мне на него досыта наглядеться! — с упреком сказала Петра.

— Одно другому не мешает… Смотри себе на здоровье, а он пусть рассказывает.

И Станко начал подробно и пространно описывать мишарский бой.

Только он вошел в раж, как явились священник с Йованом Юришичем.

— Сидим вот, слушаем Станко, — сообщил Алекса после того, как они поздоровались со всеми. — Ну и жестокий был бой! Геройски гибли люди.

— Да, геройски, — подтвердил Станко.

И ему пришлось начать все сызнова. Священник и Йован слушали его затаив дыхание.

— А что стряслось с Лукой? — спросил отец Милое. — Он погиб?

— Кто? Воевода Лука? Смерть его не берет! — ответил Станко. — Он еще даст туркам жару! Правда, прошел слух, что воевода Лука погиб. Я сам видел, как плакал Чупич. Говорят, Карагеоргий тоже не удержался от слез. Все оплакивали его. Так-то! А он под вечер вышел из лесу, укутанный, как турчанка, и прямо к Карагеоргию.

— А почему его так обмотали? — спросил Йова Юришич.

— Изрешетили его турецкие пули. Тринадцать ран нанесли ему враги!

— Тринадцать?

— Да, тринадцать, но ему все нипочем. Послал его Карагеоргий залечивать раны в Орашачку Аду. И следов от них не осталось.

Станко охотно рассказывал обо всем, что интересовало стариков. Разговор затянулся до обеда.

Накрыли на стол. Священник и Йова поднялись.

— Отобедайте с нами, — попросил их Алекса.

— Нет, сегодня у нас тоже праздник, — отказался священник.

— Завтра уж, — с улыбкой прибавил Йова.

— Ладно, завтра, — согласился Алекса.

Станко попросил отца объяснить, что означают их улыбки.

Гости ушли. Семья села обедать.

Уже под вечер Станко встал из-за стола и пошел прогуляться по саду. В загоне Елица доила коров. Он подошел к ней.

— Доишь?

— Да, — ответила она, отнимая теленка.

— Подержать его? — спросил Станко лишь для того, чтоб как-то начать разговор.

— Подержи.

Он взял теленка за уши и присел на корточки возле нее.

Елица начала доить, и он залюбовался ею. Ему, прошедшему через столько испытаний, легче было начать самый жестокий бой, чем разговор с Елицей. Язык не слушался его.

— Как живешь? — спросил он, лишь бы не молчать.

— Вот…

— Ты скучала по мне?

Она взглянула на него огромными глазами, как бы говорившими: «Зачем спрашиваешь?»

— А я скучал, как дитя по матери!

Девушка доила… Молоко стекало в подойник.

— Столько лет мы путем не перемолвились ни словом, а ты молчишь, когда я тебя спрашиваю!

— А что говорить?

— Ну… вот… — начал он. — Скучала ли ты по мне?

— Зачем спрашиваешь?! Сам знаешь!

— Мало ли, что знаю. Я хочу услышать это из твоих уст. Мы так давно не разговаривали! Шесть лет ты была моей мечтой. Я думал только о тебе… И хочу, чтоб ты сама мне сказала. Скучала по мне?

— Да.

— Очень?

— Как травка по росе. Кабы я тебя не любила, то не пришла бы в твой дом. Сам знаешь, как смотрят у нас на беглую девушку.

Станко был на вершине блаженства.

— Тебя здесь никто не обижал?

— Нет. Меня любят все, от отца до меньшого ребенка. Здесь я нашла то, чего не имела в своей семье…

Елица взяла подойник и пошла в дом.

Наступила ночь. На безоблачном небе, точно росинки на молодой зеленой травке, блещут звезды.

Станко поджидал Елицу в саду.

При каждом шорохе он вздрагивал и вглядывался в темноту.

Наконец в доме все стихло…

Вот и она. Станко издали увидел Елицу и кинулся ей навстречу.

— Как долго! — нетерпеливо воскликнул Станко.

— Пришлось подождать, пока все улягутся.

— Я не на тебя сержусь, а на них. Сядем.

Станко взял ее за руку и повел в глубь сада. Там они сели. Трава была мокрая от росы, но они не обращали на это внимания.

Станко придвинулся к Елице и обвил ее стан своей сильной рукой, но она гневным движением оттолкнула его руку.

— Что с тобой? — удивился Станко.

Она вскочила на ноги.

— Ничего… Не трогай меня!

— Разве я никогда не обнимал тебя?!

— Обнимал… но… сейчас не надо!

— Хорошо! — сказал Станко недовольным тоном и опустил голову.

Удивительный покой разлит вокруг. Ни ветерка. На небе сонно мигают звезды.

Елице стало не по себе. Она вовсе не хотела ссоры.

— Что с тобой? — спросила она, заметив на глазах Станко слезы. — Ты сердишься? Напрасно! Я не хотела тебя обидеть.

Елица помолчала, ожидая ответа. Но Станко безмолвствовал, и тогда она еще раз попросила его:

— Не надо… Не сердись…

— Значит, мне и обнять тебя нельзя?

— Можешь… только не сейчас. Не смотри на меня с укором! Я любила только тебя, тебя одного! Ради тебя я забыла отчий дом, примирилась с проклятием родителей, потому что с тобой и проклятая я буду счастливее, чем с ним благословленная.

Елица зарыдала. Станко почувствовал угрызения совести. Он взял ее за руку и привлек к себе. Елица спрятала лицо у него на плече и слезами оросила расшитый серебром кафтан.

Станко мигом забыл все огорчения. Он обвил руками ее стан и стал осыпать поцелуями ее каштановые волосы.

Вдруг Елица вздрогнула.

— Что ты делаешь?! — в ужасе воскликнула она.

— Не бойся! Завтра родители благословят нас. Кто любит, тот и целуется, — сказал Станко, крепко сжимая ее в своих объятиях.

Уже темнело, когда к Милошу Севичу пожаловали гости. Отец Милое и Йова Юришич привели сюда Алексу, чтоб помирить его с Милошем.

Сзади шел Станко, стройный, как сосна, гордый как сокол. Домочадцы высыпали во двор и стали целовать старикам руки.

На пороге гостей встречал Милош. Он был без шапки.

— Добрый вечер!

— Бог даст добро!

— Рад гостям? — спросил отец Милое.

— Хорошим — всегда.

И повел их в хозяйскую горницу.

Все уселись за, стол, на котором не было ничего, кроме соли в деревянных солонках.

Разговор шел о восстании. Да и о чем еще можно было говорить в те времена?

— Милош, мы пришли… — спохватился вдруг священник.

— По какому делу?

— Думаю, ты и сам догадаешься. Но уж коли ты такой недогадливый, то я скажу. Мы пришли, чтоб помирить вас. — Он показал на Алексу. — Будь на то божья воля и будь мы сами поумнее, все бы сладилось по-хорошему. Но сделанного не воротишь!

— Я не против, отче.

— Тогда скажи, сколько с меня? — спросил Алекса.

— Сколько дашь, — ответил Милош.

— Прекрасно! — сказал Алекса. — Не стоит из-за этого ссориться.

Алекса развязал кошелек и выложил на стол десять дукатов.

— Тебе хватит?

— Хватит.

— Что еще надобно?

— Позову своих.

И Алекса стал оделять каждого из домочадцев.

— А теперь поцелуйтесь, — сказал отец Милое.

И началось целование. Алекса целовался со всеми подряд; Станко лишь с теми, кто был ему ровней: старшим он целовал руку.

— Дети, несите ужин! — распорядился Милош, когда все между собой перецеловались.

В мгновение ока стол уставился разными яствами. Со двора донесся пистолетный выстрел.

— Эх, бог рассудил по-своему! — вздохнул Милош.

— Сами виноваты, — сказал отец Милое. — Дьявол нас попутал поверить этому лгуну. Но что было, то быльем поросло!

— Из песни слова не выкинешь! — возразил Алекса. — Эта история унесла у меня несколько лет жизни. Хотя грех жаловаться, долго я живу на свете. И хорошего, и плохого — всего перевидел.

— Когда думаешь справлять свадьбу? — спросил Милош.

— Скоро. Сейчас медлить нельзя.

— Правильно, — подтвердили остальные.

— Через неделю… Пусть отец Милое обвенчает их…

— Вот и хорошо.

— Договорились?

— Договорились.

Была уже темная ночь, когда сваты разошлись по домам.

СВАДЬБА

Что и говорить, удивительные времена! Где-то гремят ружья и льется потоком кровь, а здесь затевают свадебный пир.

Приготовления идут, как в самое что ни на есть мирное время. В доме радость и веселье.

Баклага увита нитками талеров и цванциков. Кто-нибудь из домашних ставит ее в сумку и обносит всех гостей.

Приглашен кум, а главный сват — Йова Юришич. О шафере Станко позаботился еще в лесу. Даром, что ли, он побратался с Зекой Селяковичем?

Все в доме Алексы веселы — и сам хозяин и его жена, и дети.

Накануне свадьбы домочадцы Алексы сбились с ног. Куда ни кинешь взор, везде кипит работа, все хлопочут, все суетятся. Алекса бегал от одного к другому, напоминая о том, что еще нужно сделать. Петра суетилась среди женщин — у нее тоже хлопот полон рот.

Солнце клонилось к западу; становилось прохладно, но люди не замечали этого.

Станко то и дело поглядывал на ворота. Он ждал своих друзей, обещавших пособить по хозяйству.

— Еще не пришли? — спросил Алекса.

— Кажется, идут…

И правда, в воротах показались Суреп, Заврзан, Йован и Йовица.

— Добрый вечер! — крикнули они.

— Бог даст добро!

— А побратим? — спросил Станко.

— Придет попозже. Ждет Иванко из Сараево.

— Из Сараево?

— Да. Отправился покупать подарки.

Гостей усадили за низкий турецкий стол, который имелся тогда почти в каждом доме.

Подошли женщины. Поздоровавшись, они подали ракию, чтоб, как выразился Алекса, «работнички подкрепились».

Баклага обошла всех несколько раз.

— А теперь за дело! — распорядился Суреп.

— Но… сейчас уж нечего делать. Все переделано. Завтра работы будет по горло.

— Хорошо!

— Дочка! Дай еще ракии! — кричал Алекса.

Мара снова принесла полную баклагу.

Ракия развязала языки. Разные истории и шутки сыпались как из рога изобилия. Как и следовало ожидать, пальма первенства досталась Заврзану. Слушатели повеселели. Не смолкали смех и шутки.

— Пора бы и поужинать, — предложил Алекса.

— Я жду побратима, — сказал Станко.

— Вот он! Легок на помине! — крикнул Заврзан.

Во двор вошел Зека с несколькими товарищами. Он так расфрантился, словно это он шел под венец. Зеленый кафтан ниже колен украшен серебряными бляхами и позолоченными пуговицами. Сараевский пояс расшит серебром, а за ним отделанные серебром пистолеты; пуговки на рукоятках сверкают, как луна; между пистолетами угнездился нож с рукоятью из слоновой кости, на которой переливался зеленый изумруд. В руках Зека держал длинное ружье. Приклад его был оправлен в серебро, а на стволе красовалось более тридцати серебряных колец.

— Добрый вечер! — поздоровался он.

Все мигом вскочили и приветствовали молодца. Потом гости уселись за стол, на котором в мгновение ока появились разные яства. Домочадцы прислуживали гайдукам.

Разговор шел о ратных делах и ежедневных стычках с турками. Спать легли поздней ночью.

Чуть свет Заврзан поднялся и выстрелил из пистолета.

— Вставайте, сваты! — крикнул он во всю мочь.

Домочадцы проснулись, встали и пошли к колодцу умываться. Гости тоже поднялись. Мара принесла воду и полотенце и стала поливать им.

— Судя по рассвету, день будет чудесный, — заметил Алекса.

И правда. Небесная синь все алела, и вот наконец выплыло яркое солнце и брызнуло на землю своими лучами, засверкавшими в капельках росы. Свежий воздух бодрил силы. Сели за стол. Домочадцы подали дымящуюся медовую водку.

— А ну, Суреп, — сказал Заврзан, осушив чарку, — пора за работу.

— Пора, — согласился Суреп.

— А ну, хозяин! Приказывай!

Алекса повел гайдуков во двор, где им предстояло заколоть вола.

Начали собираться соседи. Они подходили к столу, здоровались и предлагали свою помощь. Улучив удобный момент, Станко убежал в дом.

Наступил день.

У дома Алексы одна за другой останавливались телеги. Прибыл кум из Совляка. Все от мала до велика кинулись ему навстречу…

Следом за ним явился главный сват, Йова Юришич. Ему была оказана столь же достойная встреча.

Сели за стол перед домом, к которому то и дело подсаживались самые почетные гости.

Станко отправился одеваться. Наконец он вышел из клети. На нем было столько серебряных украшений, что у кума и сватов заслепило глаза, когда он подошел к ним поздороваться.

Главный сват и кум раздвинулись и посадили Станко между собой. Зека понес в клеть свои дары.

Начался обед. Ели, как водится на свадьбах, руками. Молодежь ела стоя. Гремели выстрелы.

Когда принесли жаркое, Зека вывел из дому Елицу. Она приподняла фату, и все увидели, что щеки ее пылают румянцем. Зека подвел ее сначала к главному свату, а потом к другим гостям. У стариков она целовала руку, а молодых — в щеку. Потом они принялись потчевать сватов.

После обеда главный сват дал знак готовиться.

Молодежь стала запрягать и взнуздывать добрых коней. Палили ружья, и пальба их сливалась с конским ржанием.

— Готово? — крикнул главный сват.

— Готово! — ответили ему.

— Едем!

Поезжане были уже на местах. Йова проскакал мимо сорока всадников и остановился в воротах возле сватов.

— Ну, во имя божье! — сказал он.

И свадебный поезд тронулся.

ОБЫЧНОЕ ДЕЛО

Венчание кончилось. Все расположились возле церкви в ожидании священника. Вдруг, откуда ни возьмись, Верблюд. Алекса вздрогнул — ведь Верблюд не приходит просто так. Однако, не желая показывать гостям своего волнения, направился к нему с веселой улыбкой.

— А уж я не чаял тебя увидеть. Обрадовал ты меня.

— Вот он я. Желаю хорошо повеселиться! Бог даст, и внука дождешься!

— Спасибо! — сказал Алекса, а сам подумал: «А ведь ты не зря явился!..»

— Ты, никак, по делу? — спросил его главный сват.

— Еще бы не по делу — пришел погулять на свадьбе своего Станко! Где баклага?

Принесли баклагу. Верблюд перекрестился и возвел очи горе:

— Дай бог счастья молодым!

И стал пить.

В церковных дверях показался священник. Люди встали.

— Сидите, сидите! — сказал священник. — А, Верблюд…

— Он самый, отче! Благослови. — Верблюд снял шапку и приложился к его руке.

— Господь благословил тебя! На свадьбу пришел?

— Конечно! — И Верблюд улыбнулся.

Подошли Станко, Зека и другие гайдуки.

— Потом поговорим, — шепнул он Зеке и принялся шутить.

Алекса успокоился. Минутную тревогу как рукой сняло; кругом слышались смех и шутки.

— Пора ехать, — сказал главный сват.

Молодежь кинулась к лошадям и телегам. В мгновение ока все было готово.

Верблюд подошел к Зеке:

— От Катича привет.

— Катича?

— Да. Наказал тебе сегодня ночью быть с отрядом на Прудах…

— Что там?

— Пожива! В полночь там пойдет сборщик налогов, так надобно его встретить. Добыча будет знатная. — И Верблюд усмехнулся.

— Катич тоже будет?

— Не знаю. Велел тебе прийти.

— Хорошо.

— Держись как ни в чем не бывало, не порть веселья.

— Иди! Садись! — позвал Зеку главный сват.

Зека подбежал к невесте и сел вместе с ней на телегу к куму. Станко сел с главным сватом. Здесь же нашлось местечко и для священника.

— Верблюда посадите! — крикнул главный сват.

— К нам! К нам! Иди сюда! — неслось со всех телег.

Верблюд сел на ближнюю телегу.

— Все сели?

— Да.

— Трогай! — приказал главный сват.

Дома их ждал накрытый стол. Опять ели и пили. Опять без передышки палили ружья.

Солнце садилось. Зека переглянулся с Верблюдом.

— Пора?

— Пора.

Зека подозвал Станко.

— Побратим! Мы покидаем тебя!

— Почему?

— Катич наказал мне перейти ночью Дрину. Только, чур, никому ни слова! Сейчас я уйду один, а остальные попозже.

— Хорошо!

Зека посидел еще немного, потом встал и начал прощаться.

— Садись, сынок, куда ты? — удивился Алекса.

— Мне пора к дружине, отец. Хоть и хорошо мне с вами, да делу время, а потехе час…

— Не удерживай его, Алекса! — крикнул отец Милое. — Он знает, что делает!

— До свидания, братья!

— До свидания!

И Зека ушел.

Веселье продолжалось. Пили, пели, стреляли и танцевали. Незаметно опускалась ночь. Захмелевшим старикам захотелось послушать гусляра.

— Заврзан! Заврзан!.. — звали со всех сторон.

Но Заврзан не откликался. Других гайдуков тоже нигде не было; Верблюд и тот исчез.

Сваты переглянулись. Настроение у них испортилось.

— Куда они делись? — спросил Алекса.

— Не знаем, — отвечали домочадцы.

— Они давно ушли? — спросил главный сват.

— Не знаем. Мы думали, что они с вами.

Тщетно старался Йова позабавить гостей разными историями. Веселье прекратилось. Умолкли и песни, и ружья. Казалось, будто все эти люди собрались сюда на какой-то совет.

Священник встал из-за стола и кликнул Станко.

— Видно, ночью ожидается бой? — спросил он. — Ты знаешь. Я видел, как ты шептался с Зекой.

— Да, отче, но не здесь, а за Дриной. Только помалкивай об этом.

Священник вернулся на свое место. Разговор за столом вертелся вокруг Зеки и его отряда. Все были мрачные и подавленные.

— Пора по домам! — сказал наконец отец Милое. — Повеселились, и хватит. Что поделаешь, время сейчас такое. Пошли!

Гости стали подниматься.

— Посидите еще! — просил Алекса.

— Спасибо. Сейчас не до веселья. Дай бог детям здоровья и счастья! По теперешним временам мы хорошо повеселились. Спокойной ночи!

Гости начали прощаться. Кум и главный сват распорядились насчет телег.

— Ночевать не останетесь? — удивились Алекса с Петрой.

— Нет! — сказал Йова. — Отец Милое прав: сейчас каждому надо быть дома со своими.

— А завтра придете?

— Нет. Если с божьей помощью доживем до лучших дней, тогда и повеселимся. Спокойной ночи!

Домочадцы провожали гостей.

Алекса вошел в дом. У очага сидели кое-кто из соседей и посыльный Сима.

— Пьете?

— Потягиваем помаленьку.

— Кто-нибудь видел, когда они ушли?

— Никто.

— Да сопутствует им всякая удача! Мара! Позови Станко.

И старик прошел в свою горницу.

Соседи и Сима поднялись — им пора идти.

Была глубокая ночь, когда разошлись последние гости. Женщины прибирали в доме. Петра велела им ложиться. В эту минуту из отцовой горницы вышел Станко.

— Приляжешь, родимый?

— Да, мама…

— Ступай, ступай…

Наступила мертвая тишина. Звезды так дрожали, что казалось, они вот-вот сорвутся с небосвода и улетят в неведомую даль.

Вдруг послышались далекие выстрелы. Станко остановился…

— Именно сегодня! — шептал он. — Непременно сегодня! Когда же для нас, горемык, настанет светлый день? Когда мы сможем по праздникам беззаботно веселиться? Господи, пошлешь ты нам когда-нибудь такой день?!

Нет ответа…

Станко тяжко вздохнул и вошел в клеть… Вот он, день его свадьбы.

ИСКРА ГАСНЕТ

Время шло. Алекса и Петра совсем одряхлели. Со старостью пришли и болезни. Малейший ветерок надолго укладывал их в постель.

Елица ухаживала за ними. Приветливая, сердечная, она всегда старалась разогнать печаль стариков родителей, и они ее благословляли.

Алекса чувствовал приближение смерти. И одышка замучила, и устает быстро.

Как-то раз — день был ветреный — он вернулся со двора, где кормил поросят, весь белый как полотно.

— Что с тобой? — встревожилась Петра.

Алекса подошел к очагу. У него зуб на зуб не попадал.

— Холодно.

— Может, ляжешь?

— Погоди, погреюсь у огня.

Но озноб не проходил.

— Видать, уж не согреться, когда холод от сердца идет, — вздохнул он. — Пойду-ка лягу.

Алекса встал, но старые ноги отказались идти.

— Ну, мой Алекса!.. — проговорил он и невольно засмеялся. — Ноги и те тебя не слушаются. Ела, дитя мое, помоги мне.

Подбежала Елица.

— Идем, отец, ляжешь.

— Я так и хотел. Пошлите за священником.

Елица привела его в горницу, положила на кровать и покрыла одеялами и коврами. Петра села у изголовья. В глазах ее стояли слезы.

— Ну что нюни распустила?! — засмеялся Алекса. — Иль ума решилась? Зачем я тебе такой?

Петра молчала. Алекса взял ее за руку.

— Да ты и впрямь повредилась в уме! Я не умру! Ну, простыл немного, а ты уж сразу в слезы. Только детей пугаешь. Постыдилась бы. А если и умру, так что? Я пожил на свете. Благодарение богу, мы с тобой хорошо жили. Дети у нас — точно яблочки золотые. Переженили их, дождались внуков, напелись и насмеялись вдосталь. А теперь… смерть! Ну и что? Есть из-за чего реветь! Или ты вообразила, что навек останешься на земле? Напрасные надежды! Ты попадешь туда прежде, чем я успею хорошенько осмотреться. Оглянусь по сторонам — а моя старуха тут как тут!

— Все смеешься! — рыдала Петра.

Отворилась дверь, и в горницу вошли священник и Йова Юришич.

— А… Пусть-ка тебе священник скажет! Он ведь святые книги читает.

— Что с тобой? — озабоченно спросил отец Милое, здороваясь с ним за руку.

— Ничего особенного. Вроде бы нигде не болит. Разнежился я от хорошей жизни, вот ко мне все и пристает. Впору просить ноги, чтоб пошли, десны, чтоб жевали, потому как зубов нет, а глаза — чтоб смотрели. Хочу поговорить с тобой напоследок. Спасибо вам с Йовой.

— Йова у меня был, когда прибежал твой постреленок.

— Вот и хорошо! Садитесь. А ты, добрая моя старушка, принеси нам что-нибудь выпить.

— Не надо, — отказались священник и Йова.

— Эх, не надо! Живому человеку всегда надо. Закроются глаза, тогда и не надо будет. Неси, неси!

Петра вышла.

— Позвал я тебя, отче, чтоб умереть по-христиански. Был бы великий грех прожить на свете семьдесят шесть лет и умереть без святого причастия!

— Йова, выйди на минутку, — попросил священник.

Йова вышел. Отец Милое снял с плеча сумку и вытащил из нее книги и завернутую в полотенце просфору.

Он прочел отходную молитву и причастил умирающего.

— Йове можно войти? — спросил Алекса.

Вместо ответа священник позвал Йову в горницу.

— Йова, брат, виноват ли я в чем перед тобой? — спросил Алекса.

— Я перед тобой виноват, а не ты, — ответил Йова.

— Ты искал правду. Да простит тебя за это господь. Прости и ты меня.

Они поцеловались.

Петра вошла в горницу.

— Иди и ты сюда. С тобой делил я на этом свете добро и зло. Прости, если обидел чем. Спасибо тебе! Давай поцелуемся.

Они поцеловались.

— Только, чур, не плакать, — сказал Алекса, увидев на ее глазах слезы. — Не надо. Пусть люди скажут: где еще найдешь такую хорошую жизнь, какую прожили мы? Где еще найдешь таких счастливых родителей, вырастивших здоровых и веселых детей?

— Позову детей, — сказал Йова.

— Зачем? Пусть занимаются своим делом.

— Так ничего и не скажешь им? — спросила Петра.

— А что им говорить! Все они честные и работящие. Дурному мы их не учили. Жить будут в дружбе и хозяйствовать разумно. Да и что вы ко мне привязались? Я вовсе не собираюсь умирать! — И Алекса засмеялся. — Принеси-ка лучше ракии.

— Я принесла. Ты тоже выпьешь?

— Как можно отказаться от ракии?! Подай-ка мне ее, хочу проститься с людьми.

Петра дала ему баклагу.

— Спаси, господи, отче! — и стал пить.

— За спасение Христово! — сказал священник, беря баклагу.

Потом Алекса простился с Йовой.

— А Станко дома? — спросил священник.

— Нет. Он в Парашнице. Придет, поживет несколько дней и опять уходит. Как загрустит, нахмурится, замолчит, я уже знаю — собрался уходить. Привык к лесу, не живется ему под крышей.

— Вы послали за ним? — спросил Йова.

— Да, — ответила Петра.

— Пусть, пусть приходит, раз вы думаете, что так надо. Я же думаю, что его место там, где нужна мужская рука.

Дверь отворилась, и в горницу вбежал Станко.

— Отец! Ты жив?.. — И, сняв шапку, Станко кинулся целовать ему руку.

— Жив, сынок.

— Спасибо господу богу, что привел еще увидеться! Прости и благослови.

Алекса хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Две блестящие слезы скатились с подбородка на дрожащую руку. Он привлек к себе Станко и горячо поцеловал его в голову.

— Что правда, то правда: хорошо жить на свете! — сказал Алекса, смахнув слезы. — И даже с самой трудной жизнью жаль расставаться. Однако приходится. Петра! Позови детей, всех зови! Хочу проститься с ними. В последний раз хочу поцеловать их и приласкать.

Петра вышла из горницы, и вскоре у постели умирающего собралась вся семья. Он целовал всех по порядку: сыновей, невесток, внуков. Милоя, сынишку Станко, положил к себе на колени, но старым костям не под силу была такая тяжесть.

— Возьми его, сношенька, — сказал он Елице.

Алекса снова лег. Дышал он коротко и прерывисто.

Отец Милое попросил женщин с детьми выйти из горницы. Петре он разрешил остаться.

Наступила тишина. Старик повернулся к стене. Время шло.

Наконец священник поднялся.

— Я схожу домой. Скоро приду.

Только он приблизился к двери, как Алекса прошептал:

— Уже скоро…

Отец Милое остановился. Грудь Алексы едва шевелилась, а лицо было желтое, как воск.

— Дайте свечу! — невольно вырвалось у священника.

Все засуетились. Начались причитания. Глаза больного блеснули на миг и тут же погасли. В руку ему вложили зажженную свечу, и слабый огонек осветил лицо, на котором застыла улыбка.

— Кончено! — сказал священник, снимая шапку.

Поднялся плач. Женщины побежали во двор, чтоб объявить о своем горе соседям.

Пришли соседи, чтоб обмыть и обрядить покойника.

Священник и Йова вышли из дому. Медленно опускалась ночь.

НАСУПЛЕННОЕ НЕБО

Алексу похоронили. Много народу провожало его в последний путь. Петра, вернувшись с кладбища, сразу же забилась за печку. Душа ее жаждала тишины и покоя, а из глаз не переставая лились слезы. Она была безутешна в своем горе. Да и как было не плакать — ведь каждая мелочь в доме напоминала ей о муже!

Но живые должны жить. А дом без хозяина — сирота.

На девятый день после поминок семья собралась в хозяйской горнице.

— Мама, — начал Станко, — нам надо выбрать хозяина. Но без тебя мы ничего не станем решать. Скажи, кому быть хозяином?

Старушка молчала.

— Давайте выберем Станко. Его все знают, — предложил Крстивой.

— Я согласна, — сказала Петра.

— Я не согласен, мама! — запротестовал Станко. — Я отбился от дома и плуга. Я гайдук и живу в лесу. А дому нужен хозяин. Иль вы не слышите, как грохочет ружье? Иль не чуете запаха крови — ведь ею полита каждая травинка?! Я иду туда, где льется кровь и пахнет порохом: чад от очага меня задушит. Пусть хозяином будет старший из нас — Крстивой.

— Значит, опять меня покинешь… — всхлипнула Петра.

— Я должен, мама! Должен ради того раба, которого разлучили с матерью. Я видел закованных рабов: все молодые, как капля росы. Турки отняли их у матерей и обрекли на муки и смерть. И я до последнего вздоха буду бороться за освобождение рабов, за то, чтоб они могли вернуться к своим матерям.

Старушка встала. Она дрожала как осиновый лист.

— Ступай, сынок! Я, твоя мать, благословляю тебя.

И плачущая Петра стала осыпать его поцелуями.

— Значит, выбрали хозяином Крстивоя? — спросил Станко.

— Да, — ответили все разом.

— Тогда, Крстивой, брат, береги нашу старую мать и женщин с детьми! Я не могу остаться дома. Насупилось небо над многострадальной Сербией. Каждая мужская рука должна сейчас держать ружье. Нелегко, братья мои, воевать с турецким султаном. Враг обступил нас тесным кольцом. На Каменице погиб Си́нджелич; вот-вот перейдет к туркам Делигра́д; Карагеоргий дерется на Се́нице. Мне сегодня же надо в Ло́зницу. На Лозницу напали турки. Коли, бог даст, побьем их и я останусь цел и невредим, тогда и разговор у нас будет другой. Итак, Крстивой, береги их. Если нагрянут турки, веди всех в Дренову Греду к Раденковичу. Из добра возьми, что сможешь унести. Лес там дремучий, да и Сава близко, так что, в случае чего, переправитесь на тот берег.

Поцеловавшись с братьями, он подошел к матери.

— Благослови меня, мама!

Петра заплакала. Она взяла его руку и приложила ее к своим морщинистым щекам.

— Мужская рука! Защита слабых и гордость матери! Ступай, сынок… Я буду плакать и благословлять тебя. Ступай, сокол мой! Ступай, защищай беззащитных! У них тоже есть матери, которые плачут по ним. Ступай, сынок, ступай!..

Станко поцеловал ей руку и вышел из горницы. Во дворе стояла Елица с белой холщовой сумкой в руках. У Станко по всему телу побежали мурашки.

Он молча прошел мимо жены. Это был знак следовать за ним. Елица вскинула на плечо сумку и пошла за мужем.

Шли молча. Отойдя от дома на порядочное расстояние, Станко остановился. Елица приблизилась к нему. Он взял ее дрожащую руку.

— Что с тобой? Отчего дрожишь?

— Не знаю… — отвечала Елица.

Станко залюбовался ею. Никогда не казалась она ему такой красивой, как сейчас, под лучами утреннего солнца. Сердце его заныло от боли.

— Такая наша доля… — проговорил он.

У Елицы полились слезы.

— Не надо плакать. Всю жизнь я только и вижу одни слезы. А я хочу улыбок и ласк.

Елица вытерла глаза и улыбнулась.

— Так, счастье мое! — сказал Станко и обнял ее. — Улыбайся мне, чтоб я видел твою улыбку и в минуты горького одиночества, и в жестоких боях. Она одна моя утеха и отрада. Слушай же меня, моя желанная. Береги наше дитя, нашего Милоя. Береги его от всякого зла. И ухаживай за матерью. Ей нужны твоя забота и ласка. Что сделаешь для нее — сделаешь для меня. Согласна?

— Согласна! — улыбнулась она.

Станко обнял и поцеловал ее.

— Когда ты смотришь на меня так, я словно возношусь на небо. Будь всегда такой. Слушайся меня. И не прекословь матери. А я тебя щедро одарю. Разодену, как жену паши.

— Мне ничего не надо, только сам возвращайся. Ты мой самый лучший и самый прекрасный дар, другого я не пожелаю. Буду слушаться мать, раз велишь. Но разве я когда ей перечила?

— Да, но прежде жизнь была другая. А теперь…

— А теперь? — спросила она.

— Разве не видишь, как турки жмут нас изо дня в день. От зари до зари кипит кровавый бой. Мы бьем их, но чем больше их гибнет, тем больше прибывает новых. Они растут, как трава из земли.

Елица задрожала.

— Не дрожи, не бойся. Мы будем биться до последней капли крови. Сырая земля застонет под тяжестью мертвых тел.

Елица опустила голову.

— Выше голову, жена моя! В такое уж время мы живем. Потому я так говорю с тобой. Потому наказал беречь сына и приглядывать за матерью.

Елица поцеловала ему руку и помогла взвалить на спину котомку.

Станко словно кто-то гнал вперед. Он стиснул ее руку и промолвил:

— До свидания!

И скрылся в лесу.

Через некоторое время Станко оглянулся. Елица провожала его глазами. Она стояла гордо и прямо, как тот старый дуб, что веками выдерживал ветры и бури и не только не зачах, но стал еще крепче и сильнее.

Станко обернулся еще раз, но Елицы уже не было. С тяжким вздохом пошел он своей дорогой. Ему вспомнились первые дни их любви; вспомнилось то тяжелое прощание, когда он уходил в лес.

И Станко с головою окунулся в прошлое. Он и не заметил, как достиг Парашницы. Товарищи были заняты сборами.

— Куда собрались?

— В дальнюю дорогу! — ответил Зека.

— Куда же?

— В Лозницу.

— Большая сила навалилась, — пояснил Заврзан. — Все, кто способен держать в руках ружье, должны идти туда.

— Выступаем сейчас?

— Да.

— Пойдем вдоль Дрины? — спросил Ногич Зеку.

— Только до Бадовинцев. А оттуда через Царское Поле и Новое Село к местечку.

Гайдуки двинулись в путь.

Шли быстро. Станко понуро шагал рядом с Зекой. День чудесный. Пригревает солнце. С деревьев, точно пух, летят желтые, увядшие листья. То там, то здесь вспорхнет и жалобно защебечет синица. Земля обнажилась, лишь кое-где торчат пучки сухой, поблеклой травы. Осень, полная грусти и очарования, в самом разгаре; поглядишь вокруг, и сразу сердце сожмется от боли, и весь ты содрогнешься, будто тебя коснулась змея.

— Привал! — крикнул Зека.

Отряд остановился.

— Устали?

— Нет.

Станко обвел взглядом их ясные лица, улыбнулся и обратился к Зеке:

— Побратим! Тучи закрыли солнце, но лучи его пробиваются и сквозь тучи. Не будет покоя и султану в Стамбуле, пока есть у Сербии такие сыны. Я уверен в победе!

— Я тоже, — сказал Зека.

И они присели отдохнуть.

ОТЧАЯННАЯ БОРЬБА

Великое множество турок осадило Лозницу. Неунывающий подринский воевода Анта Боги́чевич со своими тысячью двумястами удальцами засел в редуте. Но где было горсточке людей противостоять такой огромной силе?!

Они могли только призвать на помощь братьев.

И братья откликнулись. Со всех сторон потянулись они, чтоб еще раз отразить турецкую силу.

Одним из первых прибыл Зека со своими молодцами.

— Слава богу! — воскликнул Анта. — Видать, господь еще не раздружился с нами. А Стоян? А Сима? Где они?

— Не беспокойся. Придут. Наверное, уже в пути.

— Я сообщил и Луке, и Якову, и Вождю. Турок тьма-тьмущая. Рассветет, выглянешь из редута, и хоть четвертуй меня, если увидишь им конец.

— Значит, их много?

— Много! Как в море песчинок! Шестой день уже сдерживаю их натиск. Берегу и себя, и людей. Каждую минуту вызывают на единоборство. Есть среди них какой-то Муй-ага из Сребрницы. Досаждает мне с утра до ночи! Подходит чуть ли не к самому редуту, строит рожи и вызывает на поединок. А я не отзываюсь — у меня каждый человек на счету, вот он и злится и клянет нас на чем свет стоит.

У Станко закипела кровь.

— Завтра я вступлю с ним в единоборство.

Воевода обнял его:

— Спасибо тебе, добрый молодец! Муй-ага и вправду страшен, но твои глаза блестят страшнее. — И обернулся к Зеке: — Вели своим немножко отдохнуть. Кто знает, что будет завтра? Я расставил посты.

Безлунная, ясная осенняя ночь. Небо усеяли мерцающие звезды; они мигают, словно хотят убаюкать все живое.

Люди лежали, тесно прижавшись друг к другу. Кругом стояла тишина, та мертвенная, гнетущая тишина, от которой так бы и бежал без оглядки. Временами этот мертвящий покой нарушали шаги часовых, которые, устремив взор к звездам, изредка прохаживались перед редутом.

Станко, несмотря на усталость, никак не мог заснуть. Он думал, что стоит ему только улечься, как он тут же забудется сном. Но сон не шел, и он погрузился в размышления.

Сколько надежд было у них, когда они восстали против турок! Где они теперь? Куда делись те ясные, улыбчивые дни, когда он нетерпеливо ждал схватки с турками? Правда, теперь дня не проходит без боя, и сердца их закалились в борьбе…

Тут Станко невольно подумал о себе.

Он в рубашке родился — остался цел и невредим, хотя участвовал во многих битвах. Не коснулись его ни острый нож, ни горячая пуля.

«Может, свинец меня не берет? — размышлял он. — Нет, не берет. Сколько боев! Да еще Лазарь два раза стрелял в меня. Один раз пуля пробила шапку, другой — стукнулась о нож. А ведь он меткий стрелок».

И, поддавшись этой мысли, Станко уже не сомневался в том, что неуязвим для пуль.

«Эх, если б бог дал побольше таких, как я, мы бы бросились на турок, точно волки на овец!»

И он словно бы пронесся сквозь турецкую орду, разя и круша врага, как острый серп спелую пшеницу. Рядом с ним его верные друзья — Зека, Суреп, Крайчин, Заврзан, Ногич, Йова и Йовица. Они кричат, точно на пирушке, и косят, как смерть. Вдруг раздался невообразимый грохот.

Станко вздрогнул и перекрестился.

— Вставай, побратим, вон он! — кричал Зека.

— Кто? — спросонья спросил Станко.

— Муй-ага! Послушай, как он ругается!

— Бабы вы! Неужто нет среди вас мужчины, чтоб выйти ко мне на поединок? Фи! Срам! Спрыгну вот сейчас к вам и надаю всем затрещин! — доносился голос Муй-аги.

Станко поднялся на вал.

Посреди поля сидел огромный человечище с обритой головой и обнаженной косматой грудью.

— Что, турок? Жить тебе надоело?

— Сюда, баба! На бой! Я даже без коня, пришел пешим. Если никто не выйдет, то я вас всех рукой разгоню…

Станко засмеялся и спустился с вала. Умывшись, он перекрестился, взял ружье, ногтем обчистил кремень и проверил спуск.

— Хочешь коня, добрый молодец? — спросил его Богичевич. — Возьми моего скакуна.

— Не надо! Сразимся пешие! Если будет на то божья воля, вернусь с головой Муй-аги!

И он стал подниматься наверх.

Все с затаенным дыханием любовались его ловкими движениями и стройным станом. Вдруг Заврзан вспрыгнул на вал, глянул вниз и крикнул:

— Эй, турок!

— Что тебе? — отозвался Муй-ага.

— Ты простился со своими?

— С какой стати?

— Больше они тебя не увидят. Голова твоя сейчас слетит, как тыква!..

Турок издал вопль и вскочил на ноги. Но тут перед ним вырос Станко и взглядом приковал его к месту.

— Стой!.. — прокатился по всему полю голос Станко.

Видно, страшен был взгляд Станко, если он так смутил Муй-агу! В первую минуту он не мог сказать ни слова.

— Что вопишь здесь, как осел? — загремел Станко.

Турок сразу пришел в себя и дрожащим голосом пролепетал:

— Вызываю тебя на бой…

Станко навел на него ружье.

— Стой! Ни с места! Что тебе здесь надо?

Станко подошел к турку, схватил его за голову и пригнул ее к земле. Правой рукой он выхватил нож, и в тот самый миг, когда острый клинок вонзился в шею Муй-аги, с турецкой стороны грянул ружейный выстрел.

— Погиб!.. — с молниеносной быстротой полетело по редуту.

И гайдуки, точно лютые тигры, вскочили на вал.

Суреп и Заврзан уже держали Станко.

— Что с тобой? Ты ранен?

— Да.

Пальба заглушала их голоса. Суреп взвалил его, как малого ребенка, на свои широкие плечи, а Заврзан поднял торчавший в земле нож.

— Суреп, скорее неси его! Ну и жаркий будет бой!

Бой и вправду был жестокий. Турки никак не могли примириться с нелепой смертью Муй-аги, а сербы считали своим долгом отомстить за рану Станко.

Ожесточились обе стороны…

Суреп принес Станко в редут.

— Что с тобой, побратим?

— Ранен. Кажется, пробита правая рука.

Суреп и Заврзан хлопотали вокруг Станко. Суреп наложил на рану жгут, но кровь не унималась.

— Погоди, — сказал Заврзан.

Он снял с себя пояс, настругал кожи и приложил ее к ране.

— Так! Теперь хорошо! Вечером понесем его к твоей бабке Стойе. Она, как никто, врачует раны. Сколько раз поднимала меня на ноги! — сказал Заврзан Сурепу.

— Знаю, но мне кажется, что раздроблена кость, — сказал Зека.

— Ее травки залечивают любую рану! — заверил его Заврзан. — Не беспокойся!

— Положите побратима в безопасное место, а мы сделаем вылазку на турок. Что ты скажешь, воевода?

— Будь по-твоему, булюбаша! — ответил Богичевич.

Станко положили в конце редута. Зека обвел взглядом своих воинов и выхватил саблю. Потом открыл ворота и крикнул:

— За мной, удальцы!

Перестрелка прекратилась. Слышался звон холодной стали да стоны раненых, от которых содрогалось небо.

Бой шел отчаянный, но разве одолеть такую силищу? Живые вставали на место мертвых. Они стояли неподвижно, ожидая участи, постигшей тех, чьи тела сейчас немилосердно топтали.

Словно волки, пробивались молодцы Зеки сквозь живые стены.

— Рази, Суреп! — кричал Заврзан. — Отомстим же за Станко! Ведь он был атаманом…

Турецкое войско росло как на дрожжах. Казалось, небо рухнуло на землю — так стало темно.

Вдруг Заврзан умолк. Не слышно его ободряющих шуток и смеха.

Гайдуки встревожились. Зека стал оглядываться по сторонам; Суреп испугался; Ногич, Йован, Йовица, Иванко и все остальные содрогнулись.

— Заврзан! — крикнул Суреп.

Но никто не отозвался.

И тут гайдуки снова кинулись на врага. Никто уже не думал о собственной жизни.

И прорвали они силу турецкую, прорвали и пробили тесные ряды точно так же, как бурливая Дрина размывает дороги и насыпи, встречающиеся на ее пути. Турки начали быстро и беспорядочно отступать. Они бежали без оглядки.

— Заврзан! Заврзан!

Но никто не отзывался.

— Может, его взяли в плен? — спросил Иванко.

— Тогда будем гнать их до самой Мачвы! — грянул Зека.

— Вон он! — крикнул Латкович.

Заврзан лежал весь в пыли. Из глубокой раны на лбу хлестала кровь. Латкович склонился над ним.

— Мертв?

— Нет… Дышит…

Латкович хотел поднять Заврзана, но подбежавший Суреп оттолкнул его.

— Я понесу его!

Он взял Заврзана на руки, как ребенка, и понес ко рву.

Турки отошли далеко. Воевода Анта, увидев, что враг опять готовится к бою, крикнул Зеке:

— Вернись в редут! На этот раз мы будем обороняться, хотя они скорее двинутся за Дрину, чем на нас.

Зека повел своих людей назад.

Той ночью Суреп отправился со Станко и Заврзаном на Дренову Греду.

УБЕЖИЩЕ

Старики, женщины и дети покинули свой мирный кров и укрылись в лесной чаще. Да и где еще могли они найти убежище! Небо высоко, а по земле ходит враг. Лес был колыбелью свободы, — так пусть он защитит и слабых.

Дренова Греда была тем самым местом, где сербские крестьяне спасались от неукротимых набегов турок, которые убивали всех подряд, не щадя даже стариков и малых детей.

Более ста семей собралось в этой лесной глухомани.

Ничто не сближает людей так, как общее горе. Тут уж нет места вражде. Все сердца бьются в едином ритме. Тут убеленный сединами дед, тут седая старушка мать. Поутру все целуют им руку.

Каждый взял с собой сколько мог: кто хлеба, кто мяса, кто какой другой снеди, кто одежонку, кто одеяло. И все делилось поровну.

С наступлением холодов старики позаботились о слабых.

Они делали шалаши и строили землянки. Они валили лес и рыли сырую землю. Женщины помогали им как могли. Старый Трчаг, негласный староста убежища, восклицал:

— Так, дети, так! Молодцы! Чья ты будешь, сношенька? — спросил он Елицу, которая, точно богатырь, тащила на себе тяжеленное бревно.

— Я из дома Алексы, — отвечала Елица.

— Жена Станко?

— Да.

— Дай бог тебе здоровья! Что хорошо — то хорошо. Сам хорош, и жена хорошая?..

Елица покраснела и пошла своей дорогой.

В одном конце пищат дети, в другом — охают да ахают старики.

Елица едва улучает минутку, чтоб приглядеть за Петрой. Старушке неможется, хотя никакого недуга у нее нет, просто подкосили ее годы и заботы, и она день ото дня тает, как снег под весенним солнцем.

— Как чувствуешь себя, мама?

— Ничего, доченька! Занимайся делом, обо мне не тревожься. А я уж за внуками пригляжу.

Елица подошла к детям:

— Ступайте к бабушке…

Дни проходили в работе. Вечером съедали скудный ужин и укладывались на сырую землю.

Наступила ночь. Нигде ни звука, лишь один сверчок таинственно поет свою песню, нагоняя на душу еще большую тоску.

Наработавшись за день, Елица спала как убитая. Вдруг Петра подняла голову и стала ее тормошить.

— Елица! Родная!

Елица открыла глаза и спросила спросонья:

— Это ты, мама?

— Да, золотко мое.

— Хочешь пить? Иль озябла? — И Елица сбросила с себя одеяло, чтоб покрыть ее.

— Нет, родная!

— Тебе худо?

Елица встала.

— Садись, дитя мое! Нет… Мне приснился плохой сон!

У Елицы сжалось сердце. Перед глазами у нее пронеслись и поля, и леса, и поле брани.

— Он тебе приснился? — спросила она дрожащим голосом.

— Да.

— Ну?

— Я видела не его, а Сурепа. Подошел он ко мне, положил руку на плечо и говорит: «Ты спишь себе спокойно, а твой сын лежит раненый!» Тут я проснулась…

В эту минуту послышался топот ног. Какие-то люди несли носилки.

Елица окаменела.

— Что это?.. Кто здесь? — спрашивала Петра.

Елица не могла вымолвить ни слова. Люди подходили все ближе. Вот один из них отделился от товарищей и подошел к Елице.

— Что делаешь, Ела? Мать жива?

Это был Станко.

Елица помертвела. Петра хотела было встать, но ноги не держали ее.

— Жива, родимый. Подойди ко мне, я хоть посмотрю на тебя!

Станко поцеловал ей руку.

— А это что?! — вскрикнула мать, показывая на его перевязанную руку.

— Пустяки, мать, ранен.

Лагерь стал просыпаться. Суреп пошел искать свою бабку Стойю.

— А кто на носилках?

— Заврзан… — ответил Станко. — Он тяжело ранен.

Явился Суреп с бабкой Стойей.

— Сюда, бабушка, сюда! Здесь раненые.

Сгорбленная старушка, опираясь на палку, подошла к носилкам.

— Посветите мне!

Суреп вытащил из-за пояса огромную восковую свечу, прижег ее от костра и поднес к раненому.

Заврзан открыл глаза. Старушка склонилась над ним.

— Куда тебя ранили?

— Везде, бабушка.

— Ну… А раны перевязаны?

— Да, — ответил Суреп.

— Погодим до утра. Сейчас не видно. Надо его где-нибудь укрыть, чтоб не застудить раны.

— Вон шалаш…

И Заврзана внесли в шалаш.

— Станко, ты б пошел отдохнуть, — сказал Суреп.

— Я и вправду устал. Прикорну немножко. Увидимся.

Но Петра и Елица не отпустили его. Они принесли в шалаш одеяла и подушки и соорудили раненым такую постель, на какой они еще отродясь не спали.

Петра с невестками ухаживала за ранеными. Всю ее хворь как рукой сняло.

— Они в жару! Смочите тряпки, — распорядилась бабка Стойя.

Через секунду на головы раненых положили мокрые полотенца, и они уснули.

Суреп осмотрелся вокруг.

— Ступайте поспите, — сказал он товарищам, которые принесли Заврзана.

— Тебе тоже не мешает отдохнуть, — сказала ему бабка Стойя.

— Я не устал. Посижу возле них.

Он замолчал. Взгляд его покоился на раненых.

Все стихло. Один сверчок никак не мог угомониться.

Погода испортилась. После полуночи с Дрины задул холодный ветер. По небу поплыли черные тучи. В просветах между ними мерцали звезды. Они старались сиять как можно ярче, но тучи хватали их, как паук муху.

К рассвету пошел дождь, тот противный мелкий дождь, который пронимает до мозга костей и от которого даже душа стынет…

Иззябшие дети подняли плач. Лагерь пробудился. Все засуетились в поисках прибежища. Грустное это было зрелище. Взрослые стали разжигать костры, чтоб согреть детей и свои застывшие сердца.

Дети по-прежнему плакали, напоминая голодных, тоскующих по матери птенцов.

— Боже милостивый! Подержалась бы хорошая погода! — вздыхали старики.

— Хотя бы денек-другой, пока не настроим шалашей и землянок!

— Какой ужас! Бедная Стака… умирает! — проговорила какая-то старушка.

— Она-то пожила на свете. Вон у Живана единственный сын умирает! — вставил кто-то.

Так вот и шло. Стон и плач сотрясали небо.

— Сам бог, прости меня господи, заодно с турками! — воскликнул какой-то старик.

Шум разбудил раненых. Станко открыл глаза и увидел стоявших у постели мать, жену и невесток. Лица их носили следы недавних слез. Суреп тоже был подавлен.

— Что случилось? Почему все плачут?

— Молчи! — сказал Суреп. — Бог творит свое!

Станко хотел встать, но Суреп удержал его в постели.

— Не вставай! Ты все равно не поможешь… На дворе дождь, а разутые-раздетые люди под открытым небом. Лежи.

Станко опустил голову.

— А почему здесь столько одеял? — спросил он после короткого молчания. — Неси их туда!.. — и здоровой рукой стал сбрасывать с себя одеяла.

— Не согреть ими сердец, — с болью промолвил Суреп.

— Ох! Почему я не погиб! — воскликнул Станко и рухнул на постель.

Затрепетало сердце матери. Станко произнес такие страшные слова, что стон застыл на ее устах. Она молчала.

Станко пришел в себя и увидел ее лицо. Увидел убитую горем Елицу. Из глаз его покатились слезы, и он прошептал:

— Простите… Мне сейчас не до своих ран… Это хуже!

А когда занялась заря, он позвал Сурепа.

— Что? — откликнулся тот.

— За дело!

— Какое?

— Сделайте, что сможете! Лопату и топор в руки! К ночи у людей должна быть крыша над головой.

— Хорошо, Станко, — сказал Суреп и вышел из шалаша.

Снаружи доносился его повелительный голос:

— Ты неси сюда ветки! А вы раздобудьте соломы! Ты что руки сложил? А ну, сношенька, давай-ка поживей! Хорошо! Веди сюда мелюзгу! Ты, бабушка, тоже иди сюда. У вас уже все готово? Хорошо! Давай сюда четырех рожениц! Что, еще две? Их тоже! Так!

Рассвело. Неутомимый Суреп везде поспевал. Он и распоряжался и помогал в работе. Под его началом все работали дружно и слаженно.

А бабка Стойя тем временем промыла и перевязала раны Станко и Заврзана.

— Стойя, сестра, — шептала Петра. — Заживет?

— Кость не раздроблена, а только пробита. Заживет! Он молод, кости молодые — не тужи. Тому тоже лучше. Крови потерял много, но раны не опасные. Будь спокойна! С божьей помощью все обойдется!

— Вправила кость?

— Да… да. И стянула. Будь спокойна.

Снова послышались причитания.

— Что случилось? — спросил Станко.

Елица вышла узнать. Вскоре она вернулась.

— Умер какой-то ребенок… — печально сказала она.

— Несчастный народ! — воскликнул Станко. — Боже, до каких пор ты будешь нас мучить? Позовите Сурепа.

Елица снова вышла. Вскоре она вернулась с Сурепом.

— Есть у людей хлеб?

— Очень мало. Я уже разослал за зерном в Раденкович, Баново Поле и Засавицу. Поблизости отсюда есть две мельницы, там и смелем. Скот тоже пригонят.

— Молодец!

— А сейчас складываем печи для выпечки хлеба.

— Хорошо.

— А еще велю раздобыть котлы, чтоб можно было варить похлебку…

— Обо всем позаботился.

— Работы еще непочатый край. Надо вот построить сарай для муки.

— У всех есть крыша над головой?

— Еще нет. Пока только пристроили слабых и больных. Работаем…

На душе у Станко стало легче. Он посмотрел на Сурепа благодарным взглядом и как бы про себя сказал:

— Теперь я могу спокойно болеть.

— Что делаешь? — спросил Суреп Заврзана, лежавшего с открытыми глазами.

— Слушаю, как ты разумно распоряжаешься. Спасибо тебе!

Прошло несколько дней. Суреп с товарищами поработали на славу. Теперь у всех был кров и хлеб.

Люди устали от ненастья. Изо дня в день дул холодный ветер и сыпал мелкий дождик. Воздух был сырой и тяжелый.

Каждую ночь кто-нибудь умирал; каждую новую зарю встречали причитания.

Между тем раненым становилось все лучше.

Бабка Стойя делала свое дело с необычайной серьезностью. Она знала себе цену и держалась с большим достоинством.

— Стойя, сестра! Ему лучше? — всякий раз спрашивала Петра, когда Стойя меняла Станко повязку.

— Лучше, — деловитым тоном отвечала Стойя. — Молодая кровь, здоровое тело. Выздоровеет раньше, чем мы думаем. Погоди, пока наложу ему чистую повязку…

— Он не останется калекой?

— Нет. Видишь, как шевелит пальцами.

Каждое утро, открыв глаза, Станко спрашивал мать или Елицу, нет ли вестей от побратима. Услышав отрицательный ответ, он смыкал веки и умолкал.

Так прошло восемь дней. Заврзан был уже почти здоров. Он выходил из шалаша и смотрел на серое, облачное небо. Станко тоже поправлялся, но, повинуясь приказу бабки Стойи, пока еще лежал в постели.

На девятое утро явился Верблюд. Станко со страхом взирал на Верблюда, не решаясь спросить, что его привело сюда.

— Не волнуйся, — успокоил его Верблюд. — Все в порядке.

— В порядке?

— Лучшего и желать нельзя! Много турок полегло на наших полях, а те, что остались в живых, уж три дня, как убрались восвояси.

Глаза Станко заблестели радостным блеском. Заврзан и Суреп раскинули руки, словно собираясь кого-то обнять.

— Вот видишь, мы тоже не оплошали. Пришли Карагеоргий и Лука, Стоян и Яков. Ну и задали мы туркам жару! Скоро совсем отобьем у них охоту переходить Дрину. А кутерьма была — словами не опишешь!

И Верблюд пошел рассказывать о боях, о приходе воевод, о храбрости Карагеоргия, который вызывал на себя огонь противника и палил из пушки.

Все слушали затаив дыхание. Раненые чувствовали себя совершенно здоровыми.

— Станко, родимый, ляг, — сказала бабка Стойя.

— Не сердись, бабушка! Его слова вылечат меня скорей, чем все твои припарки.

— Говоришь, всех разогнали? — обратился он к Верблюду.

— Всех.

— Значит, в Мачве и духу турецкого не осталось?

— Нет. Стоян сказал, что народ может расходиться по домам.

— О, слава тебе господи! Мой побратим вернулся?

— Сегодня возвращается. Вечером будет в Парашнице. Шлет вам поклон.

— Поклон? Спасибо ему!

— А завтра придет сюда.

Женщины угостили Верблюда ракией. Немного выпив, он поднялся.

— Куда ты?

— Пройдусь по лагерю, может, кого из своих найду.

— Они здесь, — сказал Суреп.

— Все?

— Все.

— Здоровы?

— Слава богу!

Верблюд сел.

— Раз живы-здоровы, то проведаю их потом.

— А было сражение на другой день после нашего ухода? — спросил Суреп.

— Еще какое!

И Верблюд, от внимательного взгляда которого не ускользнула ни одна мелочь, стал описывать его во всех подробностях.

Он говорил так горячо и вдохновенно, как может лишь человек, видевший все своими глазами. Люди жадно ловили каждое его слово.

День будто украли — никто не заметил, как он пролетел. Опустилась темная ночь. Из-за черных туч и ветра она казалась особенно мрачной и зловещей.

Но раненые спали так сладко и спокойно, словно все вокруг них были довольны и счастливы.

Ночную тишину временами нарушали тяжкие вздохи, вырывавшиеся из груди несчастной матери.

ЯСНЫЕ ДНИ

Прошло несколько дней. Раненым было уже намного лучше. Их часто навещали Зека, Ногич и другие. Придут, посидят, поговорят о том о сем и снова уходят к себе в Парашницу. Один Суреп был при них неотлучно. Он решил во что бы то ни стало поставить их на ноги. Бабка Стойя приготовляла снадобья, а ухаживали за ранеными Петра, Елица и другие женщины из дома Станко.

Между тем в Мачве было спокойно. Турки притихли — казалось, им уже не до боев и ратной славы.

Как-то раз Станко спросил Зеку:

— Что сейчас делаете?

— Ничего.

— Как это — ничего?

— А так. Валяемся целыми днями. Даже духом турецким не пахнет! Катич изредка, как говорит Заврзан, устраивает потеху, переходит Дрину и отбирает деньги у сборщиков податей. Вот и все.

— И турки молчат?

— Молчат. Намедни Иванко ходил в Сараево. Ни у кого, говорит, и на уме нет собираться в поход. К тому же зима на носу.

— Потому ты и хотел, чтоб люди разошлись по домам?

— Видишь, побратим, в скором времени набегов не будет. Так чего ради им терпеть голод и холод?

— Я тоже думаю, что можно вернуться, — сказал Суреп.

— Посоветуемся с воеводой, — заключил Зека.

— Посоветуйся.

Но люди не ждали особых распоряжений. Семьи одна за другой покидали лагерь, и над мирными домами опять закурился дымок…

Станко тоже решил вернуться домой. Здоровье его настолько улучшилось, что он уже вставал с постели. Рана заживала, чувствовал он себя хорошо и спал крепко; от лихорадки не осталось и следа.

Заврзан был совсем здоров. Он уже веселился и балагурил, как и прежде. Целыми днями подшучивал он над Сурепом, который от души радовался выздоровлению товарищей и потому нисколько на него не сердился.

Как-то утром он сказал Станко:

— Мне надо поговорить с тобой.

— О чем?

— Мне, брат, надоело здесь. Пойду-ка я в Парашницу.

— А я? Я останусь один?

— Ты не один! Вот…

— Знаю, что ты хочешь сказать, — прервал его Станко. — Разве мой удел вздыхать да плакать с женщинами? Разве не нужны мне мужская компания и мужской разговор?

— Станко прав! — вмешался Суреп. — Мы не можем его оставить! Но мы можем сделать другое.

— Что? — заинтересовался Заврзан.

— Отправиться в Черный Омут. Там всем нам будет лучше.

— Я сам подумывал об этом, — обрадовался Станко. — Мне тоже здесь осточертело. Легче вынести три раны, чем пожить хоть немного в этом аду!

И они порешили вернуться домой.

Люди часто не ценят того, что имеют. Лишь наскитавшись по белу свету, человек начинает понимать, какое это великое благо — иметь свой угол.

Точно добрый старый друг, приветствует тебя высокая стреха и труба с колпаком. Они представляются тебе живыми существами, которые улыбаются тебе и до слез радуются твоему возвращению.

Бедная Петра! Забыв свои хвори и недуги, она из последних сил бодрствовала у постели милого раненого. И ей самой и другим казалось, что она еще достаточно крепка и вынослива.

Но, ступив в свой дом, который построила вместе с покойным мужем, увидев прилегающие к нему большие и малые строения, свои уголки и закутки, всех своих детей, она вдруг как-то сразу сникла. Силы, которые пробуждаются в человеке в последние дни его жизни, когда организм борется со смертью, вдруг оставили ее.

Она ощущала слабость в каждой жилке, чувствовала, как опускаются ее веки, и слышала зов сырой земли.

Она таяла как свеча.

Домашние в слезах стояли у ее постели.

Старушка дышала тяжело и прерывисто, но была еще в полном сознании. Вот она открыла глаза и прошептала:

— О создатель, как ты добр! Привел умереть под родным кровом!

Веки ее сомкнулись.

— Свечу! — крикнул Крстивой.

Елица протянула ему зажженную свечу, и он вложил ее в руку матери. Душа ее уже покинула бренное тело.

И начались причитания.

На десятый день после похорон Станко опоясался оружием и отправился к своему побратиму.

Чем ближе подходил он к Парашнице, тем сильнее колотилось у него сердце. И не удивительно: столько времени не видел он своей дружины, не шутил шутки молодецкие!

Товарищи встретили его как воеводу. Возвращение Станко было для них настоящим праздником. Каждому хотелось побыть с ним рядом и поцеловать его. И Станко целовался со всеми подряд.

— Как дела?

— Хорошо.

Станко поглядел на избушки, словно сложенные из головок сыра.

— А вы тут построились?

— Построились! — сказал Зека.

— Кто ж все это возвел?

— Войко и Петроние. Они мастера на такие дела.

— Молодцы!

Началось веселье. Ели и пили кому сколько хотелось. Один Станко что-то грустил.

— Что с тобой, Станко? — спросил Заврзан, возбужденный и веселый. — Что ты, брат, умолк?

— Оставь его, — сказал Зека. — Знаешь же, что он потерял мать.

— Потерял мать? Но я тоже потерял мать. И сколько нас таких здесь? Что же, прикажешь век лить слезы?

Увидев, что Зека собирается дать ему нахлобучку, Заврзан вскочил.

— Не спеши казнить, дай выговорить! Пусть Станко сам рассудит, прав я или нет! Его мать, царствие ей небесное, пожила на свете. Ни один из нас не доживет до ее лет! Обзавелась домком, вырастила детей, после нее есть кому славить славу, умерла на руках детей, окруженная негой и заботой. Что еще надо человеку? Можно ли желать более прекрасной смерти, если она вообще бывает прекрасна?!

— Ты прав! — согласился с ним Станко.

— А как кончит Станко? И как все мы кончим? Будет ли кому ухаживать за нами? Гей, братья мои! Может, я и не в своем уме, но в глубине души чувствую, что дело говорю. Послушайте меня и не раскаетесь. Кто знает, что готовит нам день или ночь. Сейчас у нас льется вино, а может статься, через минуту будем проливать свою кровь. Потому я и хочу, чтоб все веселились. Ведь веселых минут так мало! Над нами сгустились тучи, но я вижу клочок ясного неба. А я люблю ясное небо! Станко, ты любишь ясное небо?

— Так, Заврзан! Ты прав! В любую минуту можем мы закрыть глаза. Братья! Так давайте веселиться! — вдохновенно воскликнул Станко.

И начались песни и веселье.

1813 ГОД

Так проходили дни. Это были дни молодецкого отдыха, временами прерываемого короткими стычками. Однажды сидели Станко и Зека перед избушкой. Жизнь вокруг них била ключом — все шутили и смеялись до упаду. Зека был в отличном настроении. Только Станко вот уже который день грустил.

— Что с тобой, побратим? — спросил его Зека.

— И сам не знаю. Только на душе у меня так, будто я кого похоронил.

— Отведи душу, человек!

— Я бы не прочь, да не выходит.

— Почему?

— Не умею я объяснить. Взяла меня тоска с того дня, как я услышал плач и стоны. И спать стал плохо. Только закрою глаза, как слышу плач и вижу сгорбленных стариков и старух, собирающих вокруг себя детей, как наседка своих цыплят. Снятся мне возведенные к небу глаза, озабоченные морщинистые лица. Эти люди уж не ждут ничего ни от бога, ни от неба.

— Не говори так, побратим!

— Я б не говорил, кабы не извела меня кручина. Так бы и разревелся, только перед людьми совестно! Ты знаешь, я не из тех, кто льет слезы. Ты видел, как я ломил турок. Так знай же, что по мне лучше самая жестокая битва: лучше сразиться с врагом, чем побывать в лагере беженцев!

— Но что мы можем сделать сейчас?

— Оттого-то меня гложет тоска.

— Лес рубят — щепки летят. Когда поднимается каждая былинка, как мы поднялись против турок, то нельзя оглядываться назад. Знаешь прибаутку, как одному сказали, чтоб шел без оглядки, потому что иначе окаменеет?

— Знаю.

— Тогда не оглядывайся. Ежели есть у тебя другие заботы, то давай вместе поразмыслим, а об этом забудь.

— Есть.

— Какие?

— Я хочу, чтоб наши люди построили в убежищах такие же избушки, чтоб у всех была защита от непогоды.

— Теперь ты говоришь дело. Это мы сделаем, сейчас же. — И крикнул: — Во́йко!

Войко, поглощенный рассказом Заврзана, вздрогнул от неожиданности.

— Слышу, булюбаша!

— Отбери себе людей сколько надо и ступай в Дренову Греду. Построишь там такие же избушки, как здесь.

Суреп встал:

— Погоди, Зека.

— Что?

— Избушки не надо… Их видно. Нам это подходит. Мы ведь всегда готовы оказать туркам достойную встречу. Но там будут старые да малые, а потому лучше построить для них землянки…

— Как ты думаешь? — спросил Зека Станко.

— Ну… ладно.

— Правильно, правильно, землянки! Избушки, они, конечно, удобней, но в теперешние времена разумнее строить землянки, — вступился Заврзан.

— Тогда землянки! — решил Зека.

— Там уже все готово. Надо их только получше покрыть. Войко в таких делах собаку съел, — заметил Суреп.

— Сделаю, не беспокойся! — сказал Войко.

— Тогда бери помощников и ступай.

Войко отобрал себе десять человек и двинулся в Дренову Греду.

Однако ясные дни стояли недолго. На сербском горизонте громоздились черные тучи, сверкали молнии и гремели громы.

Слухи приходили самые безрадостные. Приятных вестей больше не было. Понурились гайдуки, словно смерть коснулась их своей острой косой. Заврзан и тот приуныл. Не стало его веселых шуток, подобных резвым мотылькам: все ушло, все потонуло в каком-то недобром предчувствии.

Зека и Станко редко бывали в Парашнице. То они отправлялись к Чупичу, то к Смиляничу, то к Срдану и Катичу. Говорили шепотом. Все были удручены и озабочены.

Воевода Чупич приказал кметам увести старых и малых в убежища. Опять ожила Дренова Греда.

Опустели дивные села. Домишки стояли хмурые и печальные.

Решили построить укрепление на Прудах, возле брода, которым турки пользовались чаще всего.

Общими усилиями построили редут. То же самое сделал Зека в Парашнице. Но Чупич считал, что место для укреплений выбрано неудачно.

На первом же совете он высказал свое мнение.

— Как же быть? — спросили все, кто был там.

Помолчав немного, Чупич сказал:

— Я так думаю… Верблюд говорит, что их много. Значит, они перейдут Дрину. Но двинуться лесом они не решатся, а будут держаться воды; значит, их надо ждать у Дрины и Савы. Зека встретит их в Парашнице, но ему не сладить с такой силой, и они продвинутся дальше. Ха! Теперь знаю, как быть. Будем строить укрепление на полоске, что между Савой и Засавицей. Там и встретим их!

План этот был одобрен. Чупич немного повеселел.

— Протянем редуты от Савы до Засавицы. Я уже послал к Карагеоргию: он даст нам в помощь Якова с валевцами и Милоша с рудничанами. До прихода Молера с подринцами будем обороняться, а потом перейдем, в наступление. Молер нападет с фланга… Черт меня возьми, если они устоят!

Слова его лились с такой легкостью, что всем казалось, что по-другому и быть не может. Люди воспряли духом.

— Ты послал за Молером? — спросил Смилянич.

— Верблюд ушел еще вчера.

— А когда прибудут Яков с Милошем?

— Через три-четыре дня.

— Дайте мне слово, — попросил Катич.

— Говори! — закричали со всех сторон.

— Я бы не стал строить редут в Парашнице. Лучше сразу занять позицию в Равне. Стоян прав: турки пойдут не по дорогам, а вдоль воды. Но ведь на то и дьявол, чтоб их надоумить. Поверьте мне, они первым делом кинутся в Парашницу. Когда же их лазутчики увидят, что лагерь пуст, то они уж ни за что не войдут в лес. Покинуть Парашницу — это все равно что заманить турок в Равне.

— Разумно говоришь! — сказал Чупич. — Так и сделаем. Отче! — обратился он к Смиляничу. — Пошли кого-нибудь из своих навстречу Якову и Милошу. Пусть ведут их прямо в Равне…

— Хорошо.

И все разошлись, чтоб сделать необходимые приготовления.

РАВНЕ

Никто не знает, почему эта местность получила такое название. Известно лишь, что в 1813 году здесь не было села. Местность была совершенно пустынна, если не принимать в расчет нескольких пасек, принадлежащих жителям окрестных сел. Много позже здесь поселились выходцы из Боснии.

Равне расположено в северной части Мачвы, между двумя реками — Савой и Засавицей, так что в пору весеннего паводка оно целиком оказывается под водой.

На этой-то полоске во всю ширину, согласно плану Чупича, и начали строить редут.

Чупич готовился к решительной схватке с турками. Место это было почти недоступно для врага. Но в случае, если он все же прорвется в редут, побежденным останется только умереть или от острой сабли и пули, или в волнах Савы и Засавицы.

Работа шла полным ходом. Благословенные руки рыли матушку-землю, возводя укрепление, коего назначение — беречь головы его защитников.

И построили редут, равный крепости, редут, который существует и поныне и который еще долго будет говорить чуткому сердцу о героизме и самопожертвовании.

Сделали ворота, вбили острые колья, чтоб остановить турецкую конницу. Все было продумано до последней мелочи, как у хорошего хозяина, заготавливающего на зиму припасы.

Покончив с работой, повстанцы с удовлетворением смотрели на дело рук своих.

— Да это не редут, а целая крепость! — воскликнул Катич.

— Сделано по моему замыслу! — с гордостью заметил Чупич. — Осталось только запастись провизией. Тогда я буду совершенно спокоен.

И он приказал Зеке разослать гайдуков на добычу провианта.

Повстанцы верили в победу и работали засучив рукава. Сердца их трепетали от одной мысли о скорой битве.

Дня через два после святого Пантелеймона прибыл Яков Ненадович с валевцами, а еще через день — Милош Обре́нович с рудничанами. Не охватить было глазом ясных соколов, собравшихся на этой полоске, что между Савой и Засавицей.

Воеводы довольны, воины веселы. Все ждали боя, в успехе которого никто не сомневался. Чупич разработал план действий, и воеводы одобрили его. Поскорей бы явились турки.

И долгожданный день настал.

Небо хмурилось, отовсюду надвигались тучи. Холодный ветер освежал пылающие головы воинов.

На закате к редуту подошел человек в турецком одеянии.

— Верблюд! Верблюд!.. — закричали со всех сторон. — Что принес нам?

— Где Чупич? — спросил Верблюд.

— В редуте, с воеводами.

— Я к нему.

И, не обращая внимания на вопросы любопытных, направился прямо к воротам. Первым его увидел Милош.

— Поглядите-ка!.. Откуда взялся турок?

— Да это не турок, — засмеялся Чупич. — Это Верблюд, ты слышал о нем.

— Да. Так это он?

— Он.

В ту самую минуту к ним подошел Верблюд. Он скрестил на груди руки и отвесил низкий поклон.

— Явился? — спросил Чупич.

— Явился.

— Откуда?

— Из Белины.

— Турки идут?

— Думаю, уже перешли Дрину…

— Много их?

— Как в лесу листьев. Если верить им, сто тысяч.

Воеводы содрогнулись.

— Ты разузнал, куда они двинутся?

— Собирались через Бадовинцы и Клень на Богатич, а потом в Шабац. Но все их планы спутала Парашница. Вчера вечером решили идти вдоль реки.

— Кто ведет их?

— Визирь Деренде́лия.

— Значит, прямо к нам?

— Так говорили.

— Ты устал?

— Нет.

— Голоден?

— Нет.

— Глоток ракии выпьешь?

— Пожалуй.

Чупич дал ему баклагу.

— А теперь отдохни. О турецком войске ни слова.

Верблюд ушел.

Воеводы приуныли. Рассказ Верблюда не на шутку встревожил их.

— Много! Сто тысяч… Много! — как бы про себя проговорил Чупич.

— Кто знает, что их ровно столько? — сказал Яков. — Может, Верблюд преувеличил.

— Наверное, так и есть, — заметил Милош.

— Будь что будет! Будем биться до последнего. Они хотят стереть нас с лица земли.

— Да, — вступился в разговор Яков. — Мне кажется, что они решили окружить нас.

И воеводы снова задумались.

Наступила тихая темная ночь. Небо затянули тучи.

В просветах между ними выглядывали блестящие звезды. Погромыхивало, на западе сверкали зарницы.

В редуте шел разговор.

— Будет дождь.

— Может, и будет.

— Не мешает нам немного освежиться.

— Лучше не надо! Не то как зарядит…

— Ну и что?

— Как — что?! А ружья, а порох? Что станем делать, ежели все намокнет? С колом ринешься на турок?

— Хватит болтать. Поспим-ка лучше.

Постепенно все умолкли.

Но никто не спал. Иные мысли овладели молодцами. Там, в лесах и чащах, оставили они своих детей и родителей. Тяжко человеку, когда у его близких нет ни крова, ни хлеба, когда он и знать не знает, где они и каково им приходится.

Черная ночь набросила свой плащ на все горькие думы. Печаль повисла над полоской земли, ограниченной двумя реками. Одна шумит и волнуется, другая молчит, как покойник. А над ними небо в тучах.

НАБЕГ

С утра моросил дождь. Люди жались друг к другу, стараясь сберечь оружие и порох. По небу носились свинцовые тучи, и дул холодный ветер, так что пришлось разложить костры.

— Везет же нам: того гляди, пойдет снег? — заметил кто-то из Валева.

— Уж это как угодно создателю! — отозвался какой-то рудничанин. — Кабы не ружья и порох, оно бы в холод-то и лучше.

Воеводы вышли из палаток и начали обход своих отрядов.

— Промокли?

— Самую малость, пустяки, — отвечали им.

Вдруг все засуетились. Зека и другие помчались к середине редута, где находились воеводы.

— Турки идут!.. — разнеслось над редутом.

Повстанцы приготовились к бою. Впереди расположился отряд Чупича. Валевцы и рудничане, как резерв, залегли сзади. Воеводы заняли свои места.

Наступила могильная тишина.

Со стороны Вишку́пьи шел грохот.

— Суреп! Будет потеха, — шепнул Заврзан.

Суреп только покачал головой.

— Верблюд и тот сегодня прославится. Что скажешь, Верблюд?

Но он не получил ответа. Верблюд уже исчез.

— Он бежит от пороха, как черт от ладана! — засмеялся Заврзан.

— Не ругайте его! Он такой же герой, как и другие, — серьезно заметил Зека. — Его дело потруднее нашего… Сколько раз он нас выводил на верный путь. А сколько несчастий он предотвратил! Большое это геройство, Заврзан, пробраться в стан врага и разведать его планы! Таким героем, как мы, при желании может быть каждый, но таким, как Верблюд, — не всякому дано!

— Прости, ежели я что плохое сказал! Я не думал плохо.

Грохот все приближался. Острый слух воина уже различал стук копыт.

Повстанцы стояли бледные и безмолвные.

Вдруг грянула музыка, и тихая Сава понесла ее далеко-далеко.

— Они здесь!

— Готовьтесь! — крикнул Чупич. — Стрелять точно по цели!

Размотали ружья, осмотрели их и зарядили. Показались турки. Они шли беззаботно, как на свадьбу.

— Рано!.. — сказал Чупич. — Стрелять, когда подойдут совсем близко! Пусть каждый выберет себе по человеку.

Турки подходили все ближе. Уже видны были их лица.

— Пли! — скомандовал Чупич.

Со свистом и грохотом понеслись ядра и пули. Турецкие ряды разомкнулись. Одни пали, сраженные пулей, других затоптали вздыбленные лошади.

Снова заряжены ружья.

Но турки отступили.

Наступила ночь. Турки больше не появлялись. Трубы и барабаны молчали; доносился лишь стук топора, рубившего лес.

Чупич созвал в свою палатку воевод и всех начальников и приказал им повсюду расставить усиленную охрану, в том числе и у самой воды, чтоб турки не обошли ее. Когда начальники разошлись, он обратился к Якову и Милошу:

— А что вы думаете?

— Я ничего не понимаю! — сказал Яков.

— А я не удивляюсь! — сказал Милош. — Они не ждали сопротивления и потому шли так беззаботно, но, напоровшись на огонь, отступили, чтоб поразмыслить.

— Правильно, — согласился Чупич.

И он пригласил их в палатку на совет.

Между тем начальники выполнили приказ Чупича. Вдоль реки Зека поставил своих молодцев, видевших ночью не хуже, чем днем.

Теперь можно и отдохнуть.

Удивительное дело! Кто был в сражениях, тот знает, как сладко спится после боя. Тут уж не до постели, можно выспаться и на земле, какая б она ни была — сухая, слякотная или промерзшая. И хотя бой был недолгим, все спали как убитые. Темная ночь покрыла воинов своим плащом, точно одеялом; одни лишь часовые и воеводы бодрствовали…

Иванко стоял на посту у Засавицы, недалеко от редута. Его молодые глаза хорошо видели в этой кромешной тьме.

Но кругом было тихо и спокойно. Одна осока шелестела, словно шепталась.

Уши Иванко быстро привыкли к ее говору. Он сидел, вглядываясь в ночной мрак.

Леденящая мертвая тишина давила его, как скала. Он чувствовал, как тяжелеют веки. Чтоб ненароком не заснуть, он вскочил на ноги и стал прохаживаться по берегу.

Вдруг ему показалось, что кто-то плывет. Он вгляделся в реку, но ничего не увидел; однако до слуха его отчетливо доносились всплески.

Он взял ружье наизготовку и снова вгляделся в темноту.

Вода мягко, нежно плескалась о берег.

«Это волны», — подумал Иванко и снова напряг зрение.

Теперь он разглядел в осоке голову.

«Зачем стрелять? — подумал Иванко, опуская ружье. — С одним-то я и так справлюсь!» И он спрятался за кустом у самой воды.

Человек подплывал к берегу так легко и осторожно, что осока почти не шевелилась.

Вот он вылез на берег. Иванко оторопел от изумления.

Это был Верблюд.

Он сразу же направился к кусту, за которым притаился Иванко.

— Откуда ты? — окликнул его Иванко.

— От турок. Мне нужны воеводы. Ты видел меня?

— Видел. И чуть не пристрелил.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Верблюд. — Сослужил бы своим добрую службу! А я тебя давно заприметил! — И он направился к палатке Чупича.

Воеводы не спали. Все трое обдумывали план действий. При виде Верблюда они встрепенулись.

— Откуда взялся? Почему так вымок? — спросил Чупич.

— От турок.

— От турок?!

— Да, прямо из их лагеря. Переплыл Засавицу, чтоб сообщить вам, как у них обстоят дела.

Воеводы вскочили на ноги.

— Как же?

— Позор! Они шли одни, без начальников, и совсем обезумели от страха, когда вы открыли огонь. Чуть было не разбежались кто куда. Говорят: «Ни одна пуля не пропала даром!» Пашам стоило немало труда успокоить их.

— А их воеводы? — спросил Милош.

— Все, начиная с визиря, потеряли головы. Он бы сам бежал без оглядки, кабы не было стыдно.

— Как они сейчас, пришли в себя? — спросил Чупич.

— Как будто. Визирь приказал приставить к ним охрану, чтоб не разбежались.

— Спасибо, Верблюд! — сказал Чупич. — Спасибо за добрые вести! Ступай отдохни. А лучше подожди здесь.

Верблюд вышел из палатки, а воеводы стали совещаться.

— Может быть, пошлем за Молером? — предложил Чупич.

— Очень хорошо! — согласился Яков.

— Только я не стал бы посылать Верблюда, — добавил Милош.

— Почему? — разом спросили Чупич и Яков.

— Он нам здесь пригодится. Второго такого лазутчика у нас нет.

— Ты прав!

— Тогда подумай, кого послать.

— У нас много надежных людей, — заметил Чупич после короткого молчания.

— Знаю, — согласился Яков, — но тут нужен такой, кто знает все стежки-дорожки.

— Лучше Зекиных людей не найдешь. Чем плох Ногич?

— Что ж, пошли его, — сказал Яков. — Я его знаю. Он надежен, как острая сабля.

Стоян кликнул Верблюда:

— Ступай поспи и пошли ко мне Ногича.

Верблюд ушел. Вскоре явился Ногич.

— Ногич! — обратился к нему Стоян. — Хочешь сослужить нам службу? От быстроты твоих ног многое зависит!

— Я готов, Стоян!

— Надо доставить донесение Петру Молеру. Надеешься на себя?

— Надеюсь!

— Даже из-под земли его добудешь?

— Добуду!

— Хорошо! Тогда подожди.

Стоян сел писать письмо Молеру. Воеводы молчали. Закончив письмо, Чупич протянул его Ногичу.

— Вот, неси! Вручи ему в собственные руки и на всякий случай останься при нем.

— Хорошо, Стоян.

— А теперь в дорогу!

— До свидания!

— Счастливого пути!

У воеводы точно гора с плеч свалилась. Все трое с уверенностью смотрели в будущее.

— С суши им нас не взять, будь их даже вдвое больше! — заговорил Чупич. — Со стороны Засавицы тоже. Если кто и попал в ловушку, так это они. — И, взглянув на товарищей, продолжал: — Охрана у нас сильная. Никто сюда не проникнет, разве что мухи или муравьи. Отдохните, если устали. Завтра… новый день и новая судьба!

Яков и Милош простились с ним и разошлись по своим палаткам.

Опять лил дождь, и равномерный стук капель о стенки палатки убаюкал воевод.

ЖЕСТОКИЙ БОЙ

День выдался сырой и дождливый; все небо затянули свинцовые тучи, из которых сыпался мелкий дождь.

Люди сбились у костров, чтоб хоть немного обсохнуть. Говорили осипшими, простуженными голосами; отяжелевшие веки так и норовили закрыть воспаленные глаза.

— Еще два таких денька, и плакал наш порох! — заметил один из повстанцев.

— Ей-богу, дождь зарядил надолго!

— Я спал в редуте, так вот вода меня разбудила.

— Я тоже проснулся в луже!

— О брат! Кто мог сказать, что через три дня так похолодает? — вздохнул кто-то из рудничан.

Вдруг послышался ружейный выстрел. Часовые, охранявшие укрепление, приблизились к редуту.

Лагерь пришел в движение. Разобрали ружья. Воеводы расставили своих людей и приказали приготовиться к бою.

Часовые спустились в редут.

— Идут? — спрашивали воеводы.

— Да. Все двинулись сюда. Слышите, как земля гудит! — отвечали часовые.

И действительно, словно из недр земных шел страшный грохот.

— Бедные турки! — смеялся Чупич, глядя на бледные лица воинов. — Думают запугать нас своим численным превосходством. Всегда они так! Мишар… Лозница. А потом бегут! Правду говорят: «Бой ведет не светлое оружие — бой ведет сердце героя».

И начал подбадривать своих людей.

Это возымело действие. Разговор оживился, глаза посветлели, а лица прояснились.

Показались первые вражеские ряды.

Чупич предвидел жаркую битву. Он знал, что турки постараются взять редут. Сердце его бешено колотилось, по телу пробегала легкая дрожь.

Все готово. Воины взяли на прицел по одному турку и ждут приказа. Пушкарь стоит возле пушки с зажженным фитилем и тоже ждет приказа, чтобы поднести его к затравке.

— Мужайтесь, братья! — кричал Чупич. — Не спешите! Поспешишь — людей насмешишь! Нет, врагу не войти так просто в нашу крепость — ведь у нас и вправду крепость, а не редут. Внимание!

Турки между тем приближались.

— Огонь! — приказал он пушкарю.

Пушка грохнула, и ядра разорвали турецкие ряды.

Началась бешеная пальба. Ружья щелкали, как кукурузные зерна на жаровне. Взметнулись кверху дымовые тучи. Загудело, загрохотало, зашумело в ушах, заиграли мускулы, воспламенились сердца.

Бой был поистине жестокий. Турки неслись к редуту как безумные и находили здесь свою смерть. Поляна возле редута сплошь усеялась трупами. Ружейный грохот перемежался со стонами раненых.

Турки отошли. Наступила тишина.

— Вот как я воюю! — воскликнул Чупич. — А теперь, воевода Яков, пусть твои люди займут передовую позицию.

Яков отдал приказ.

— А чтоб не прекращать огня, пусть те, что сзади, заряжают ружья.

Зарядили ружья. Каждый стрелок имел теперь по четыре-пять ружей.

— Как там турки? — спросил кто-то. — Не убежали?

— Нет. Готовятся к новой атаке, но мы их не боимся. Метко стреляйте! Замрите!

Разговор прекратился. Воцарилась гробовая тишина. Слышался только шелест листвы на деревьях.

И вдруг земля загудела.

— Конница! — сказал Чупич.

Он не ошибся. В бой вступила знаменитая турецкая конница, которая всегда наводит ужас на противника. Под каждым всадником арабский конь, рукава засучены, в руках — острые сабли, все молодцы как на подбор.

Точно безумные неслись они к редуту. Небо дрожало от конского ржания.

— Готовься! — приказал Чупич.

Пушкарь поднес фитиль.

— Пли!

Следом за пушкой запалили ружья. Опять пошел оглушительный грохот, опять глаза застелил туман, опять отчаянная схватка, схватка между небом и землей.

Не час и не два длилась эта битва. Всадники наступали. Дважды подходили они вплотную к редуту и каждый раз оставляли здесь множество трупов. Кто приблизился к редуту, тот уже не увидит гордой Боснии, не обнимет мать и сестру, не поцелует любимую.

Стоны раненых и ржание лошадей перекрывали грохот ружей. Таких кровопролитных сражений еще не знал свет. Никто из сидевших в редуте не видел столько кровавых тел.

Турки снова отступили.

Воеводы весело ходили по рядам, похлопывая каждого воина по плечу и восклицая:

— Молодец!

Людьми овладел воинственный дух. Они так и рвались в атаку на турок. Но воеводы сдерживали их пыл.

— Ни в коем случае! — говорил Чупич. — В редуте мы неуязвимы; а если выйдем отсюда, то вмиг станем мертвецами или рабами! Отсюда ни на шаг! Турок куда больше, чем нас. И, будь нас еще меньше, здесь мы все равно были бы сильнее. Пусть турки ведут на нас не одну только Боснию, а всю Азию — мы и с ней сладим так же, как хорошие зубы с ореховой скорлупой. Займитесь-ка лучше чисткой ружей!

— Правильно! Так! — закричали со всех сторон.

И воины начали чистить оружие, которое порядком загрязнилось в жестоком бою.

Работали быстро, так как враг мог появиться в любую минуту.

Но турки не спешили.

Воеводы собрались посреди редута.

— Как вы думаете, они предпримут новую атаку? — спросил Чупич.

— Вряд ли! — сказал Милош. — Хватит с них!

— А мне кажется, предпримут, — возразил Яков.

— Нет, нет! — утверждал Милош.

— Уж я-то знаю турок! Не любят они оставаться в долгу…

— Пока не обожгутся!

Сербы считали, что как следует поколотили турок, и все же приготовились к новому бою. И люди, и пушки, и ружья — все было в полной боевой готовности. Оставалось только ждать вражеской атаки.

Воеводы ходили по редуту, подбадривали людей. Но вскоре они убедились, что закаленные, привычные к бою воины не нуждаются в этом. Они ждали лишь малейшего шороха; глаза их горели лихорадочным огнем.

У самых ворот расположился Зека со своими молодцами. Подошел Чупич:

— Что делаете, люди добрые?

— Ждем, воевода! — ответил Зека.

— Надеюсь, они здорово обожглись.

— Да… Выгляни-ка из редута.

— Вижу.

— Послушай, воевода.

— Что, булюбаша?

— Хочу тебя попросить…

— Говори. Такому молодцу ни в чем нет отказа.

— Тогда разреши нам в разгар битвы выйти из редута.

— Выйти?

— Да.

Чупич задумался. Ведь у него так мало людей. Нет, он не может пустить их на верную смерть.

Зека понял его колебания.

— Воевода! — сказал он. — Бой для меня не бой, если я хоть немного не поработаю ножом.

— Так, так! Зека правду говорит! — закричали гайдуки.

Чупич махнул рукой:

— Ну что ж… Да хранит вас господь!

— Спасибо, воевода!

— Спасибо! Спасибо! — загремело вокруг Чупича.

В эту минуту загудела земля.

— Турки идут! — послышалось отовсюду.

Чупич пошел по редуту, чтоб подбодрить людей. Яков и Милош сделали то же.

Наконец показались турки. Это было море людей; они двигались, точно огромная волна, готовая накрыть собой все и вся.

Их встретили залпы ружей и пушек.

И снова пал мрак, снова дрогнули дубравы, снова поле огласилось криками и стонами. Воеводы носились по редуту, подбадривая воинов.

Но турки не останавливались; их конница приблизилась к самому редуту. Теперь это был не порыв отчаяния, а заранее обдуманная атака. Всадники падали, как груши с дерева, а другие топтали их, словно они не были людьми.

В разгар боя Зека взглянул на Станко, глаза которого горели от возбуждения.

— Ну как, побратим?

— Я давно готов! — И Станко тотчас же выхватил нож.

Зека кликнул дружину и открыл ворота.

И полетели гайдуки, точно ясные соколы. В мгновение ока смешались они с турками.

И прежде лилась кровь, но теперь она полилась ручьями. Турки пришли в замешательство. Никто уже не помышлял об атаке — все думали о собственном спасении.

И растаяли турки, как вешний снег; разбежались кто куда. Одни кинулись к Засавице, другие — к Саве, а иные без оглядки побежали назад.

Не остановить уже это расстроенное, охваченное ужасом войско. Начальники и те старались поскорей унести отсюда ноги.

Поле перед редутом опустело. Ружья умолкли.

— Стой! — крикнул Зека.

— Что? — удивился Заврзан.

— Назад.

— Я думал…

— Хватит! — распорядился Зека.

— Ладно, ты прав, — согласился Заврзан. — Пошли в редут.

Товарищи встретили их как нельзя лучше. Воеводы целовались с ними, а Чупич готов был всех сразу заключить в свои объятия.

— Говорил же я: пока у меня есть Зека со своими молодцами, я мог бы пойти даже на Стамбул! Не я Ли вам сказал, что туркам не сломить нас! Будь их даже вдвое больше, за пятнадцать дней перебьем всех до одного! — восклицал Чупич.

Дым поднимался к затянутому тучами небу, с которого сыпался мелкий дождь; не успел он разойтись, как наступила ночь.

Начальники расставили часовых. Воеводы пошли к себе.

«Когда это кончится?» — думал Чупич. Войдя в палатку, он сразу повалился на постель и прошептал:

— Боже, когда же кончится этот дождь?! Мы-то не растаем, но вот порох вымокнет, если он не перестанет…

Но в ответ на его мольбы дождевые капли настойчиво стучали по палатке.

УЖАС

Дождь не переставал. И в редуте, и вокруг него образовались огромные лужи. Воины всю ночь не спали — до самого утра бродили они по редуту в поисках сухого места.

Наступил день, хмурый, как лик покойника. Воеводы приуныли. Всех томило предчувствие чего-то страшного, неотвратимого.

И оно пришло… По лагерю разнеслась весть, что порох промок весь до крупинки. Говорили об этом шепотом, холодея от ужаса и страха…

Воеводы собрались в палатке Чупича. Лица их покрывала смертельная бледность, в глазах светилось беспокойство.

— Что же делать? — спросил Милош.

— Надо раздобыть порох, — ответил Чупич.

— Где?

— Пошлем в Митровицу. Может быть, там есть.

— Значит, ты не уверен, что он там есть?

— Нет, не уверен.

— Так мы пропали! — воскликнул Яков.

— Раз так, я увожу своих людей! — резко сказал Милош.

— Куда?

— Пусть расходятся по домам! Я не согласен идти на такую силищу без пороха.

Чупич ломал руки.

— Что же делать? — воскликнул он.

— Что делать? Если турки узнают, что мы безоружны, нам каюк. Посылай скорей за порохом.

Чупич подумал немного и велел позвать Зеку.

— Я пришел, воевода, — сказал Зека, входя в палатку.

— Позови Сурепа.

Зека вышел и вскоре вернулся с Сурепом.

— Стано́йло!

— Слышу, воевода! — ответил Суреп.

— Мне нужен человек, который сумеет умереть молча.

— Хорошо, воевода!

— Пойдешь в Сре́мскую Митровицу.

— Хорошо.

— У нас нет пороха. Постарайся найти его, и как можно больше. Вот деньги… — И бросил ему полный кошель дукатов.

Суреп взял деньги и зашагал в сторону села Засавицы.

— Зека! Собери начальников…

Через несколько минут все были в сборе. Яков и Милош сидели с озабоченным видом. Стоян прохаживался взад-вперед.

— У нас нет пороха. Что делать?

Все понурились. Воцарилась тишина.

— Немного найдется в моей палатке. А тот, что был в траншеях, весь пропал. Вода добралась до него.

— Хватит и этого.

— Как это — хватит? — удивился Милош. — Тут и по пуле на каждого не придётся.

— Пустим в ход ножи! — воскликнул Зека. Глаза у него горели.

— Оставь-ка свое ребячество, — сказал Милош. — Это тебе не отряд разметать! Силища тут огромная.

— Мы и силищу встречали!

— Да, когда был порох.

— Суреп принесет пороху.

— Допустим, что и принесет. Но если турки до того пронюхают про нашу беду?.. Если они неожиданно атакуют нас, как вчера? Не говори глупости, Зека!

— Так что же ты предлагаешь? — спросил Зека.

— Я, братья, решил отступить. — И Милош обвел взглядом всех, кто был здесь.

— Отступить?! — вскипел Зека.

— Здесь нас ждет бессмысленная смерть. Турки сильнее. У них есть все: и ружья, и пушки, и порох, и провиант. У нас ничего нет.

— Правильно говорит… — выделилось из общего гула.

— Мы нужны Сербии! Не победим здесь, то победим в другом месте! Если они одолеют нас сегодня, то мы их завтра… — И Милош опять окинул всех взглядом.

— Так! — согласилось несколько человек.

Другие еще размышляли.

— Не совсем так, Милош! — вмешался Чупич. — Я не думаю оставлять редут.

— Но я тебе, брат, не баран, чтоб ждать, когда турки меня прирежут!

— Мы тоже не бараны! — взорвался Чупич. — Я собрал людей на совет, а не ради ссоры!

— Что ж, — сказал Милош, — тогда делай как знаешь. Я отступаюсь!

— Я послал за порохом.

— Послал! А найдет он, сколько нам надо? А если туркам придет охота двинуться на нас сейчас?..

— Они обожглись и больше не полезут на рожон.

— Это бабушка надвое сказала!.. — отрезал Милош. — Я не льщу себя такими надеждами, когда сражаюсь с турками! Вы как хотите, а я со своими людьми ухожу! Они еще мне пригодятся.

Милош встал, глянул на своих и сказал:

— Кто хочет, ступай за мной!

И он вышел из палатки. Его люди последовали за ним.

Стоян дрожал от гнева, однако в глубине души он сознавал, что Милош прав. И он, умевший переговорить самого искусного оратора, не мог возразить ему ни слова; он чувствовал, что говорит не то, говорит слова, недостойные умного человека, тем более в такой момент, когда речь идет о человеческих жизнях.

Стоян взглянул на Якова. И тот в раздумье… Начальники тоже потупились. Один Зека разговорился.

— Идите! — кипятился он. — Все идите! Я остаюсь! Я остаюсь здесь со своим отрядом! Я превращу Равне в Косово!

И он обвел всех взглядом.

В эту минуту в палатку влетел Верблюд. Вода стекала с него ручьями. Лицо было бледнее смерти, в глазах застыл ужас.

При виде его все замерли. Чупич первый пришел в себя. Он кинулся к Верблюду и схватил его за плечо.

— Что случилось?

— Значит, это правда? — спросил Верблюд.

— Что?

— У вас нет пороха.

— Нет, но Суреп пошел за ним в Митровицу.

— Поздно! — крикнул Верблюд.

— Поздно?!

— Поздно! Турки уже знают об этом. Им сказал кто-то с того берега, какой-то капитан. Они уже хотели отправиться восвояси — такой их взял страх после Зекиной вылазки. Боялись каждого шороха.

— А теперь? — спросил Чупич.

— А теперь точно взбесились! Готовятся к атаке. Едва вырвался оттуда, чтоб сообщить вам об этом. Сам решай, как быть!

Стоян посмотрел на Якова и начальников.

— Что делать? — спросил он сдавленным голосом.

Яков встал.

— Стоян, брат! Против силы сам бог бессилен. Ты знаешь, что я готов биться до последней капли крови, но раз мы безоружны… Лучше отступить!

— Отступить! Отступить! — загремели со всех сторон.

Стоян почернел. Его ближайшие соратники и те за отступление.

— Итак, отступаем? — простонал он.

— Отступаем!

— Я против! — грянул Зека. — Я не отойду отсюда ни на шаг, пока меня всего не искромсают на куски!

— Что ты один сделаешь? — спросил Яков.

— Воевода! Об этом вы услышите! Раз вы решили уходить, то уходите поскорей! Ступайте! У вас есть дома, жены, дети; у меня нет ничего, кроме горячего желания мстить туркам! И я буду им мстить! До сегодняшнего дня от моей руки пало много насильников, но сегодня, конечно, если дьявол напустит их на нас, — сегодня я сотворю такое чудо, о котором будут рассказывать, пока жив хоть один серб! А вы идите, прячьтесь! До свидания!

И он вышел из палатки.

В палатке стояла гробовая тишина. У всех в ушах звенели слова Зеки. Чупич первый пришел в себя:

— Не передумали?

— Нет!

— Тогда ступайте каждый к своим людям и начинайте отступление. Кто хочет податься за реку, пусть ляжет на спину и возьмет в рот кувшинку — вода сама перенесет его.

Начальники ушли. Чупич опять позвал Зеку.

— Добрый молодец! — На глаза у него навернулись слезы. — Да будет благословенно молоко, вскормившее тебя! Но, Зека, брат, подумай хорошенько! Не лучше ль все же отступить?

— Не говори так! — вскипел Зека. — Я любил и почитал тебя, как отца родного. Не говори так, не то я тебя возненавижу! К чему мне жизнь? Что она дала мне? Чего мне ждать от турок? Как женщина, покорно дам отрубить себе руки? Никогда, воевода!

— Ты можешь перейти Саву.

— Однажды я переплыл Дрину и нашел отряд, мстивший за несчастных рабов. Сегодня я перейду Саву, чтоб сесть на шею какому-нибудь бедняку, — нет! Да я и не создан для мирной жизни. Битвы мне нужны как воздух: без них я сам не свой! Не говори так, воевода!

— Но…

Зека махнул рукой.

— Решено! Я со своей дружиной остаюсь здесь. Остаюсь, чтоб погибнуть! Мы уже дали клятву! Ничто не заставит нас нарушить ее!

— А порох? — спросил Чупич.

— Есть кое-что… А когда выйдет весь, выдернем из-за пояса ножи, бросимся на турок, и будь что будет!

— У меня тоже кое-что уцелело! — И Чупич показал на две бочки, стоявшие в углу палатки.

Зека просиял:

— За это спасибо! Будь турок вдвое больше, я продержусь целых четыре часа. Дай мне руку, воевода, я ее поцелую.

— Поцелуемся, добрый молодец! Простимся и простим друг друга. В этом мире мы уже не увидимся. А ведь я начальник. Может, когда и обидел тебя ненароком. Прости!

— Прости и ты меня, и да простит тебя господь! — говорил Зека, целуясь с ним.

Оба вышли из палатки.

Жутко было смотреть, как пустеет редут. Люди уходили быстро, поспешно, забыв о друзьях и товарищах. На всех лицах был написан ужас и страх.

У Чупича полились слезы.

Зека еще раз протянул ему руку:

— Прощай, воевода!

— Прощай, добрый молодец!

Зека пошел в редут сказать своим, чтоб перетащили из палатки порох. Чупич в безмолвном отчаянии смотрел, как рассыпается сила, которой он владел, которая еще вчера была его гордостью и славой. А сегодня? Сегодня…

У него не хватило духу додумать эту мысль до конца. Как безумный бросился от нее прочь…

И прыгнул в Саву. Вынырнув на поверхность, он услышал, как гудит земля.

«Турки!» — подумал он и поплыл к другому берегу.

ДИВЫ

Зека вернулся в редут. Товарищи встретили его весело. Заврзан был вне себя от радости. Огорчало его лишь отсутствие Сурепа.

«Придет же он», — утешал он сам себя.

У Станко забилось сердце…

— Скорей бы! — воскликнул он, завидев Зеку. — Слышишь грохот? Это они! Я уж и забыл, когда мы в последний раз спокойно сражались. Вечно кто-то стоит над душой, приказывает, когда бросаться на врага, а когда вложить ножи в ножны. А теперь мы словно вернулись к тем счастливым временам, когда мы царили в наших лесах!

— Братья, все ко мне! — крикнул Зека.

Гайдуки обступили его.

— Говорю вам еще раз: драться будем до последней капли крови! Кому хочется жить, пусть уходит. Я никого не держу.

Гайдуки молчали.

— Все остаетесь? — спросил Зека.

— Все!

Голос Зеки смягчился.

— Тогда, братья, простим друг друга. Люди мы, и могли ненароком обидеть друг друга. Бывает, что и сам не заметишь, как обидишь товарища. Так давайте же, братья, обнимемся и простим друг другу все обиды! Огромная сила идет на нас, близок наш смертный час! — Голос его повысился до крика: — В последний раз говорю: кому жизнь дорога, кому есть для кого жить, тот пусть уходит!

Все молчали. Заврзан обернулся: прислонившись к стенке редута, стоял Верблюд.

— Пусть Верблюд уходит, другие не хотят!

— Го́ните меня? — спросил Верблюд. — Ваша дружина меня стыдится?

— Я думал… — серьезно начал Заврзан.

— Меня не интересует, что ты думал. Думаешь, залах пороха мне не по нутру?

— Прости, Верблюд! Я так и думал. Но…

— Я остаюсь с вами! Я свое дело сделал, и теперь мне остается одно — умереть геройской смертью вместе с героями, если, конечно, вы меня принимаете.

Зека обнял его.

— Что ты на меня так смотришь? Я правду говорю! Я свое дело сделал. Кому я теперь нужен? Кому рассказывать о злодействах турок? Кого призывать к защите бедняков? Больше некого. Здесь все, в ком бьется храброе и мужественное сердце! С вами делил я горе и печаль, с вами хочу и умереть! Не думайте, что я мастак только вынюхивать да шпионить. Держать в руках ружье и нож я тоже умею!

Зека, Станко, Заврзан, Йован, Йовица — все целовались и обнимались с Верблюдом. Этот человек словно вдохнул в них новую жизнь и новую силу.

Вдруг раздался грохот. Все вздрогнули… Поляну перед редутом заполнили турки.

— Спокойно, соколы! Стреляйте так, чтоб каждая пуля принесла смерть тому, кто поклялся уничтожить наше племя!

А пока Зека говорил, эти исполины, что так смело смотрели в глаза смерти, разбрелись по редуту…

— Пли!

И грянуло…

Началась невиданная дотоле битва. Расхрабрившиеся турки шли прямо к редуту, но взять его им никак не удавалось.

Станко пребывал в каком-то странном состоянии духа. Он заряжал ружье, целился и стрелял, но мыслями был далеко отсюда.

Перед глазами у него стоял образ прекрасной женщины с ребенком на руках.

Они улыбались ему. Станко видел их так явственно, что ничего иного уже не замечал. А их ласковые слова заглушали грохот, от которого сотрясались небеса.

Станко машинально заряжал ружье и стрелял и, к собственному удивлению, не сделал ни единого промаха.

Справа от него гордый, как бог, Зека, слева — Заврзан, который, точно воробушек, воркует с Верблюдом. Вот он снял с пояса баклажку и говорит Верблюду:

— Выпьем-ка за помин души вон того на серой лошади — чалма с него слетела, и затылок блестит, как медный противень, а еще того черномазого красавца, что рядом с ним.

— Давай! — согласился Верблюд.

— Эх, черт бы вас побрал!

— Пусть забирает!

Приложились к баклаге и нацелились. Грянули выстрелы. Турки упали с коней.

— Здо́рово! — воскликнул Верблюд.

— А теперь вон тех, — смеялся Заврзан. — Кто это весь в серебре?

— Ви́даич из Белины, — ответил Верблюд.

— Значит, его и соседа.

Снова выстрелы, снова радостные возгласы.

Не час и не два длился этот кровавый бой, и турки начали отступать, ибо потеряли много беков и военачальников.

— Клянусь богом, побратим, — со смехом заговорил Зека, — мы еще отколошматим их!

Станко, бывший еще во власти грез, как-то машинально ответил:

— Конечно…

Ему стало грустно оттого, что турки отступили, — ведь, пока шел бой, он мог спокойно предаваться своим мечтам; теперь же приходилось отвечать на вопросы, которые так и сыпались на него со всех сторон.

Заврзан вгляделся в Саву.

— Что ты там высматриваешь? — спросил его Латкович.

— Жду Сурепа. Эх, будь он сейчас здесь, мы б устроили потеху! Слушай, Верблюд, взял бы ты его к себе в компаньоны?

— Еще бы! — с улыбкой ответил Верблюд. — Он бы мне пригодился.

— Таких торговцев еще свет не видел.

— А чем они торгуют? — заинтересовались все, кто был здесь.

— Ружья на прицел! — крикнул Зека.

Прямо к редуту неслась турецкая конница.

В мгновение ока все легли на землю. Воцарилась тишина. Слышался лишь сотрясающий землю стук копыт и щелканье затворов.

Нет ничего дороже и ничего дешевле человеческой жизни. Груши и те не трясут так остервенело, как в пылу битвы убивают людей… Люди падали, точно снопы, каждая пуля уносила жизнь. Над полем брани не смолкали стоны и лошадиное ржание. Яркое солнышко, только что выглянувшее на небе, покрыл черный плащ, не пропускавший ни единого светлого лучика.

Но бой не утихал. Турецкие начальники саблями гнали своих к редуту. Защитники его все более воодушевлялись.

Станко перебегал с места на место и стрелял. Зека, прямой, как сосна, чуть не пел от радости, что его маленький отряд задает туркам такого жару.

Верблюд стрелял с одного места. Он делал это с таким спокойствием, точно молол зерно на своей мельнице.

Три раза наступали турки и три раза отходили. Заврзан громко смеялся, видя, как они поворачивают назад.

— Зека! Того гляди, докатятся до самой Боснии.

Кто знает, как долго билась бы эта горсточка соколов, будь у них порох! Но порох кончился.

Как раз в это время турки предприняли четвертую атаку.

— Пороха нет! За ножи! — кричит Заврзан.

Все уже готовы были броситься в атаку, но тут поднялся Верблюд.

— Погодите, — сказал он.

— Почему? — удивились товарищи.

— Атака от нас не уйдет. Используем до конца все свои возможности. Пусть кто-нибудь пойдет со мной.

— Что он придумал? — спросил Станко Зеку.

— Видно, что-нибудь умное, — ответил Зека и выделил Верблюду несколько человек.

— А вы пока ложитесь! — И Верблюд ушел.

Через некоторое время маленький отряд вернулся. Каждый нес по два улья.

Раздался дружный смех.

Верблюд взял улей и встал у самого вала.

— Подпустите турок поближе, — прошептал он.

Повстанцы притихли. Турки заулюлюкали и понеслись. Лошади взвились на дыбы, норовя прыгнуть в редут.

И тут в них полетели ульи.

И опять пошла кутерьма. Разгневанные пчелы делали свое дело. Они гнали и людей и коней в волны Савы и Засавицы. Исчерпав весь запас ульев, Верблюд взглянул на Зеку и сказал:

— А теперь открывай ворота…

— Сейчас! Братья, простимся еще раз! — крикнул Зека.

И все стали целоваться, словно тут шел не смертный бой, а свадебный пир.

— Братья и молодцы! Хотите биться до последнего?

— Хотим!

— Тогда вперед!

Он отворил ворота, и все, кто был здесь, бросились на турок с ножами. И смешались с ними.

Слышались только возгласы:

— Ха! Не давай! Держи вон того! Прощайте, братья! Отомстите за меня!

И закипела жестокая битва.

— Молодец, Верблюд! — кричит Заврзан. — Станко, вот потеха! Погляди-ка, что вытворяет Зека! А весельчак Ушан, никак, погиб? Ну, уж я отомщу за тебя!

И вонзил нож в турка, отрубившего голову Ушану, но и сам получил удар в спину. Умолкли уста, смешившие отряд.

— Заврзан погиб! — крикнул Станко Зеке. — Пошли на них!

И бросился в самую гущу турок. Вскоре он вернулся со сломанным ножом.

А отряд все тает и тает. Уже их только десяток, и то безоружных. Начали орудовать ружьями, как колами. Станко в отчаянии посмотрел на небо. Взгляд его упал на штабеля дров, которые они переправили сюда из-за Савы за несколько дней до сражения. Его осенило:

— Побратим! Вон наше оружие!

В мгновение ока все вооружились поленьями.

И дружно предприняли еще одну атаку. Вскоре все стихло…

Турки заняли Равне…

Шумит Сава — это волны ее рассказывают были о героях. Молчит Засавица, точно старый грешник, из которого и слова не вытянешь, а чибисы на ней так же безмолвны, как и рыба в ее водах. Однако существует нечто такое, что вошло в историю, затмив собой ее самые блестящие примеры; что возвысилось над всем остальным и по праву встало рядом с Фермопилами. Это редут на Равне. Как памятник седой старины, зарос он лопухом и бурьяном, но по-прежнему веет от него гордостью и величием.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В первой половине XIV века Сербское княжество было одним из крупнейших феодальных государств Балканского полуострова. Сербский князь Стефан Душан Сильный расширил свои владения от берегов Эгейского моря на юге почти до рек Дуная и Савы на севере, от долин Струмы и Тимока на востоке до реки Дрины на западе. Соперничая с некогда могущественной, а к тому времени уже ослабевшей в результате разрушительных крестовых походов, натиска турок и внутренних усобиц Византийской империей, Душан в 1345 году в городе Скопле провозгласил себя «царем сербов и греков». 16 апреля 1346 года в Скопле глава сербской церкви — патриарх «сербов и греков» Иоани́кий в торжественной обстановке короновал Душана на царство.

Но Душану не было суждено осуществить свои планы — завоевать Византию и сделать столицей своего царства город Константинополь. В декабре 1355 года он внезапно умер. После его смерти приглушенные на время феодальные усобицы разгорелись с новой силой.

Наследникам Душана, его сыну Урошу и внуку Лазарю, приходилось лавировать между сильными противниками — Венецианской республикой на западе, Венгерским королевством на севере и грозной Османской империей, неудержимо двигавшейся на Балканы с востока.

Во второй половине 80-х годов XIV века турецкий султан Мура́т I предпринял поход против Сербии. Искусно используя соперничество между отдельными сербскими феодалами, привлекая на свою сторону одних, сокрушая при их поддержке других, Мурат в 1389 году подошел к владениям князя Лазаря, поспешно собравшего войско для решительного сражения с турецкими завоевателями.

14 июня 1389 года на Косовом поле близ древнего города Приштины расположились два враждебных войска — турецкое, возглавляемое султаном Муратом I, и сербско-боснийское во главе с князем Лазарем.

Мурат основательно подготовился к своему походу. Он подтянул войска из Малой Азии, набрал большую армию на Балканах.

В ночь накануне битвы в стан Мурата пробрался сербский юноша Милош Обилии и потребовал, чтобы его провели к султану. Турки, полагая, что имеют дело с обычным перебежчиком, отвели Милоша к Мурату. Оказавшись лицом к лицу с грозным завоевателем, Милош на глазах у его сыновей и свиты убил Мурата, надеясь, что этим он внесет расстройство в ряды врагов.

Но Милош (он был немедленно убит) напрасно пожертвовал своей жизнью. Сын Мурата Баязи́д действовал быстро и решительно: он немедленно взял всю власть в свои руки, а для того, чтобы закрепить ее, приказал убить своего брата Якуба.

На следующий день, 15 июня 1389 года, Баязид разбил сербско-боснийское войско. Князь Лазарь попал в плен и был казнен.

Битва на Косовом поле положила начало завоеванию Сербии турками. И хотя на полное освоение сербских земель османами потребовалось еще целое столетие, именно битва на Косовом поле, имевшая решающее значение, осталась в народной памяти как трагическое событие в истории сербского народа, открывшее мрачную эпоху пятивекового турецкого ига.

К концу XVI века весь Балканский полуостров был завоеван османами.

В XVII веке турки еще больше расширили свои владения, захватив на севере Венгрию, а на западе почти всю Хорватию. В 1683 году турецкое войско стояло под стенами австрийской столицы Вены, но было отбито соединенными австро-польскими войсками под командованием искусного полководца польского короля Яна Собе́сского. После «венской войны» турецким завоевателям пришлось оставить Венгрию, и к началу XVIII века крайней северной границей турецких владений в Европе становится река Сава.

Основанная на завоеваниях Турецкая империя имела четкую военно-феодальную организацию. Вся она была разбита на провинции — эяле́ты, во главе которых стояли визири. Эялеты делились на санджа́ки (или пашалыки) с пашой во главе. Санджаки делились на округа — нахии. Власть в нахии осуществлял муселим с отрядом янычар.

Завоеванная земля либо оставалась во владении султана (по турецким законам султан был верховным и единственным собственником всех земель в империи), либо передавалась в пользование воинам султанской конницы, так называемым сипахи́ (в Сербии их называли спахиями), при условии несения ими военной службы. Спахий получал поместье вместе с жившими в нем крестьянами.

К началу XVIII века сербские земли составляли так называемый Белградский пашалык с центром в Белграде, разделенный на двенадцать нахий. В пашалыке имелось несколько крепостей — Белград, Шабац, Смедерово, Ужице, Сокол, — в которых были расквартированы турецкие гарнизоны. Как правило, спахии не жили в своих поместьях, а проживали в крепостях или укрепленных городках (паланках). В свои поместья они наведывались два раза в год — весной и осенью — для сбора десятины, которую платили им сербские крестьяне. Кроме десятины спахию, крестьяне платили различные налоги султану и многочисленным его чиновникам, начиная от паши и кончая сборщиком налогов.

К этому времени завоеванная Сербия по национальному и социальному составу населения представляла собой весьма своеобразную картину. Население состояло как бы из двух слоев: внизу было сербское крестьянство, вверху — турецкий феодальный класс (спахии, чиновничество, мусульманское духовенство, янычары из гарнизонов крепостей). Эти два слоя, подобно маслу и воде в одном сосуде, не смешивались друг с другом. По мусульманским законам христианин, кто бы он ни был — крестьянин, ремесленник или купец, — был райя, то есть принадлежал к лишенному всех прав податному сословию, во всех отношениях подчиненному любому турку-мусульманину.

Большинство сербского населения к тому времени составляло крестьянство, так как в ходе турецкого завоевания сербский феодальный класс был частично истреблен, частично бежал из страны; наконец, часть сербских феодалов перешла в ислам (то есть приняла мусульманство), навсегда порвав со своим народом и полностью влившись в турецкий феодальный класс. Сербские купцы и ремесленники, ранее составлявшие население городов, в большинстве своем покинули страну, где из-за произвола и насилий турецких чиновников они не имели условий для своей деятельности. Таким образом в городах жили турецкие феодалы и их чиновничий и военный аппарат, а в деревне — сербские крестьяне и немногочисленное сербское духовенство.

В этих своеобразных условиях связующим звеном между сербским крестьянством и турецкими господами, спахиями и султанскими чиновниками, стали сербские кнезы и кметы — выборные сельские старейшины.

Кнезы и кметы решали мелкие споры между жителями села. Кнез распределял налоги по дворам, собирал их и передавал туркам, а также выполнял другие обязанности по управлению селом. Как правило, кнезы скрывали от турок подлинные размеры крестьянских доходов и численность населения, что давало возможность уменьшить размеры налогов, приходившихся на каждую семью.

Турецкий гнет чрезвычайно затормозил развитие Сербии, отбросил ее в экономическом, политическом и культурном отношении на сотни лет назад. Захирело сербское ремесло, пришли в упадок рудники, в которых еще в XIV–XV веках добывались золото, серебро, железо, свинец и другие металлы. Многочисленные войны, которые турки вели на территории Сербии, разорили страну. Сербы предпочитали селиться не в плодородных долинах, не поблизости от больших международных путей, по которым двигались турецкие войска, проезжали султанские вельможи со своей алчной свитой, а в глухих лесах и горах, в ущельях — подальше от турок, всякая встреча с которыми грозила сербскому крестьянину бедой.

В связи с этим пришло в упадок земледелие. Плодородные земли в долинах рек лежали необработанными.

Крестьянин сеял лишь столько, сколько ему было нужно для уплаты десятины спахию и удовлетворения своих скромных потребностей.

Сербское крестьянство было почти поголовно неграмотным. Читать и писать умело лишь немногочисленное духовенство да очень немногие из зажиточных крестьян, занимавшиеся торговлей. Народные эпические песни, которые распевали бродячие певцы-гусляры, были единственным видом литературы, доступным народу. Из этих песен сербы узнавали о героическом прошлом своего народа, черпали силы и бодрость.

Турецкий гнет был оскорбительным и унизительным для гордого, свободолюбивого народа. По турецким законам сербы не имели права носить оружие, одеваться в красивую одежду, иметь хороших коней. При встрече с любым мусульманином серб был обязан сойти с дороги и низким поклоном приветствовать завоевателя.

Если турки, сколько бы их ни было, проезжали через деревню и оставались там на ночлег, крестьяне обязаны были кормить и людей и лошадей, разумеется, бесплатно. Любой турок мог забрать у серба понравившуюся ему вещь. За убийство сербов турки не несли наказания, так как конфликты между сербами и турками разбирал турецкий суд, который обычно принимал сторону мусульманина.

В этих условиях широкое распространение в сербском народе получила такая форма протеста против турецкого гнета, как гайдучество. Часто, не выдержав насилий и издевательств, сербы убивали турецких чиновников — сборщиков податей, янычарских начальников, спахиев и т. д. За это виновному грозила страшная казнь. Скрываясь от преследований, он уходил в лес, становился гайдуком. Гайдуки объединялись в отряды, которые, скрываясь в лесах и горах, нападали на проезжавших по дорогам турок. Гайдуки были подлинными народными мстителями и поэтому пользовались поддержкой народа, скрывавшего их от преследователей и снабжавшего продовольствием. О смелых борцах за честь и достоинство народа — гайдуках — сложено немало прекрасных народных песен.

Объявленные турецкими властями вне закона, сербские гайдуки сами порывали с установленными турецкими законами обычаями. Гордостью гайдука было роскошное платье, богатое оружие, чистокровный конь, отнятые в бою у врага.

Как правило, деятельность гайдуцких отрядов оживлялась к весне, когда леса, покрываясь листвой, становились для них надежным убежищем. С наступлением зимы гайдуки обычно расходились по своим друзьям и знакомым, очень часто нанимаясь в работники к зажиточным крестьянам где-нибудь подальше от родного дома, там, где их никто не знал, заранее назначив день и место сбора следующей весной.

Если счастье изменяло гайдуку и он попадал в руки врагов, на пощаду он не рассчитывал. Турецкие власти жестоко расправлялись с гайдуками, а головы казненных выставлялись на шестах у крепостных стен. Гайдуки старались мужественно переносить все пытки. Гайдуцкий кодекс чести предписывал пленному петь во время пыток песни, чтобы палачи видели, что он не страшится мучений и даже самой смерти.

В XVII и начале XVIII века Сербия была ареной частых войн между Австрией и Турцией. В этих войнах принимали участие и сербские гайдуки, отряды которых, присоединяясь к австрийским войскам, наносили чувствительные удары туркам. Но войны кончались, и гайдукам вновь приходилось возвращаться к своей полной повседневных опасностей, трудной жизни.

Нужны были крупные внутренние потрясения и мощная поддержка извне, чтобы при столь колоссальном неравенстве сил маленькая Сербия смогла освободиться от гнета могущественной Турецкой империи. Такими крупными событиями явились всенародные восстания сербов против турок 1804–1813 и 1815 годов. Большую помощь сербскому народу в его справедливой освободительной борьбе оказала Россия.

Действие исторического романа «Гайдук Станко» приходится на начало XIX столетия — годы, чрезвычайно богатые событиями, имевшими решающее значение для судеб сербского народа.

В 1788 году началась очередная австро-турецкая война. Надеясь, что эта война облегчит положение сербского народа, что Сербия наконец будет присоединена к Австрии[23], сербы приняли активное участие в боевых действиях против турок. Отряды добровольцев, в рядах которых было много опытных и закаленных в боях гайдуков, отважно сражались против ненавистного врага.

Но после трех лет войны, которую Австрия, кстати говоря, вела очень вяло и нерешительно, в 1791 году воюющие стороны подписали мир, оставивший все по-прежнему. Весть о том, что Сербия остается под властью Турции, вызвала в народе горькое разочарование. Многие люди, воевавшие против турок, опасаясь мести с их стороны, переселились в Австрию, многие скрывались в лесах.

В первые годы после войны положение в Сербии несколько улучшилось. Турецкий султан Селим III, собиравшийся реорганизовать Турецкую империю на европейский манер, начал вводить некоторые реформы. Однако реформы Селима вызвали яростное сопротивление реакционных феодальных кругов, в первую очередь янычарского войска, которое Селим решил упразднить и заменить новым войском, вооруженным и обученным по-европейски. В ряде балканских стран местные турецкие феодалы отказались подчиниться Селиму. В Турции наступило время феодальной анархии.

В этой обстановке в 1801 году янычары, не признававшие реформ Селима III, совершили в Сербии переворот, захватили в плен, а затем и убили приверженца султанских реформ белградского пашу Хаджи Мустафу. Четыре мятежных янычарских начальника — дахии разделили весь Белградский пашалык на уделы, ввели в стране жестокий режим эксплуатации и террора.

Для надзора над крестьянами, для выколачивания налогов, для принуждения крестьян к работе на новых начальников, которые изгнали многих старых спахиев и присвоили себе их поместья, повсюду были назначены управляющие — субаши. В селах, на проезжих дорогах и т. д. были построены постоялые дворы (ханы), в них и поселились субаши, нередко имевшие под своим началом несколько десятков янычар.

Субаши не только помогали своим господам грабить сербский народ[24], присутствие субаши в селе оскорбляло национальные и религиозные чувства народа, а его вмешательство в жизнь села вносило раздоры и смуту, что ослабляло сопротивление крестьян все усиливающейся эксплуатации.

Правление дахиев, как это обычно бывает с правлением временщиков, сопровождалось безудержным террором и насилием, оскорблениями и издевательствами. В стране нарастало недовольство, началась подготовка к вооруженному восстанию против дахиев, которое намечалось на весну 1804 года. Однако в январе этого года в руки дахиев попало письмо, написанное оберкнезом Валевской нахии Алексой Ненадовичем и адресованное его другу в Австрии, где он говорил о готовящемся восстании и просил прислать оружие, порох и свинец.

Дахии решили опередить сербов и, не дожидаясь начала восстания, обезглавить сербский народ, истребить всех известных в народе людей, которые в случае восстания смогли бы оказаться в числе его руководителей. 23 января (4 февраля нов. ст.) белградские дахии разослали по всему пашалыку отряды янычар, которые хватали и сажали в тюрьмы либо убивали на месте кнезов, священников, купцов, зажиточных крестьян. Одним из первых погиб Алекса Ненадович. Всего дахии истребили свыше семидесяти человек.

«Сеча кнезов» — так назвал народ кровавую расправу дахиев с цветом тогдашнего сербского общества — вызвала всенародный взрыв. Весь народ взялся за оружие. По всему Белградскому пашалыку создавались повстанческие отряды. Во главе многих из них были известные в народе гайдуки — Ста́ное Гла́ваш, Джо́рдже Чу́рчия и другие.

Готовя свою кровавую «сечу кнезов», дахии собирались одним из первых убить Георгия Петровича из Тополы, известного в народе под именем Черный Георгий или Карагеоргий.

В молодости Карагеоргий был гайдуком. В австротурецкую войну 1788–1791 годов командовал отрядом, воевавшим против турок. После войны несколько лет скрывался в Австрии, потом вернулся в Сербию.

Это был суровый воин, горячо любивший свой народ и ненавидевший угнетателей.

На собрании повстанцев в селе Ора́шаце Карагеоргий единодушно был избран руководителем всех повстанческих войск. С его именем связана самоотверженная вооруженная борьба сербского народа против турецких угнетателей, длившаяся почти десять лет — с февраля 1804 по сентябрь 1813 года — и вошедшая в историю освободительного движения сербов как Первое сербское восстание.

Огромную помощь сербскому народу в его освободительной борьбе оказала Россия. Во время русско-турецкой войны, продолжавшейся с декабря 1806 по май 1812 года, русские войска вместе с сербскими повстанцами неоднократно сражались против общего врага — под Шту́биком в восточной Сербии (1807), под Ясикой и на Варва́ринском поле в южной Сербии (1810), под Лозницей и Лешницей в Шаба́цкой нахии (1811) и др. Россия оказала помощь сербским повстанцам деньгами и вооружением. Русские мастера учили сербов лить пушки, русские врачи оказывали на поле боя помощь раненым повстанцам. Все это способствовало укреплению традиционной дружбы братских славянских народов.

В 1812 году русско-турецкая война закончилась победой России. В мае главнокомандующий Дунайской армией М. И. Кутузов в Бухаресте подписал мирный договор с Турцией, которая обязалась предоставить Сербии внутреннюю автономию. Но, воспользовавшись тем, что Россия вела войну с Наполеоном, Турция в 1813 году нарушила Бухарестский мирный договор. Турецкие войска с трех сторон напали на Сербию и восстановили свою власть.

…В романе Янко Веселиновича «Гайдук Станко» рассказывается о героической борьбе сербского народа против турецкого ига. Но в нем мы не находим отражения основных событий Первого сербского восстания. Все внимание автора сосредоточено на Мачве, расположенной на северо-западе Сербии, на стыке границ с Австрией и Боснией. Поэтому автор и упоминает лишь о тех событиях, которые произошли на территории Мачвы, да и то далеко не о всех. Так, в романе есть описание битвы на Мишаре (август 1806 года), во время которой соединенные войска сербских повстанцев под общим командованием Карагеоргия разгромили вторгшиеся в Мачву из Боснии турецкие войска во главе со знаменитым Кулин-капитаном. Однако Веселинович не говорит об осаде и взятии Шабаца в 1807 году, о битвах под Лозницей и Лешницей в 1811 году и о многих других интересных событиях. А многие исторические личности из Шабацкой нахии — Сима Катич, Антоние Богичевич, протоиерей Никола Смилянич и некоторые другие — лишь только упомянуты.

Основное достоинство произведения Янко Веселиновича в глубокой и верной передаче духа эпохи. Турецкий гнет, бесправное положение сербского народа, народный протест против угнетателей показаны ярко и образно. Автор хорошо знает быт, обычаи своего народа и изображает их с большой любовью.

Главный пафос романа «Гайдук Станко» — в утверждении права народа на свободу. Образы героев книги — Станко, его подруги Елицы и их верных друзей гайдуков, отдавших жизнь за лучшее будущее своего народа, — полюбились многим поколениям югославских читателей. Мы надеемся, что их полюбят и юные советские читатели.

В. Зеленин