Генерал мёртвой армии

Глава первая

На чужую землю падал дождь вперемешку со снегом. Из-за слякоти мокрым было все: бетонные дорожки аэродрома, крыши зданий, охранники. Она покрывала поле и холмы, блестела на черном асфальте автострады. Как будто и не ранняя осень; монотонный дождь показался бы печальным кому угодно, что уж говорить о генерале, прибывшем в Албанию, чтобы собрать разбросанные по разным ее уголкам останки солдат, погибших во время последней мировой войны. Переговоры между двумя правительствами начались еще весной, но заключительные соглашения были подписаны только в начале августа, во время первых затяжных осадков. И вот уже осень — время безраздельного господства дождя. Генералу было об этом известно. Перед поездкой он, среди прочего, узнал кое-что и о климате Албании. Генерал выяснил, что осень здесь сырая и дождливая. Но даже если бы в прочитанных им книгах было написано, что осенью в Албании сухо и солнечно, дождь не стал бы для него неожиданностью. Отнюдь нет. Причина была проста: ему всегда казалось, что подобную миссию можно выполнить только под проливным дождем.

Генерал долго не мог оторваться от иллюминатора, разглядывая угрожающую панораму гор. Их острые вершины, казалось, вот-вот проткнут брюхо самолета. Земля, вставшая на дыбы. Быстро скользившие внизу темные плато были укутаны туманом. В глубине пропастей и на крутых склонах, во всех концах ледяного плоскогорья покоилась под дождем целая армия, и он летел, чтобы поднять ее из могил. Сейчас, впервые увидев внизу чужую землю, он гораздо отчетливее ощутил тот смутный страх, который испытывал вот уже несколько месяцев и который был вызван ощущением беспомощности, связанным с его миссией. Армия была там, внизу, вне времени, окаменевшая, застывшая под землей. Он принял на себя обязанность извлечь из грязи эту армию. Это вызывало у него страх. В его миссии было что-то противоестественное, ему предстояло погрузиться в непроглядный мрак, в абсолютную тишину, в небытие. Последствия могли быть самыми неожиданными.

Земля, показавшаяся наконец там, внизу, не вернула ему уверенность в себе, а, напротив, лишь усилила страх, добавив к спокойному безразличию мертвых свое равнодушное презрение. Даже не просто презрение, а нечто большее. Этот сумасшедший бег сквозь туман изломанных, словно в приступе боли, горных склонов явно выражал враждебность.

На мгновение задача показалась ему невыполнимой. Но он, хотя и с трудом, все же постарался взять себя в руки. Тягостному чувству, вызванному угрожающим видом гор, он попытался противопоставить чувство гордости за свою миссию. Фразы из речей и газетных статей, обрывки разговоров, гимны, кадры из фильмов, торжественные церемонии, страницы воспоминаний, звон колоколов — все, что таилось в глубинах подсознания, медленно поднималось на поверхность. Тысячи матерей там, на родине, ждут, когда он привезет им останки сыновей. И он сделает это. Он с честью выполнит свою великую и святую задачу. Он ничего не упустит. Ни один погибший не должен быть забыт, ни один не должен остаться в чужой земле. О, это воистину высокая миссия! Во время полета он вновь и вновь повторял про себя слова, сказанные ему перед отъездом одной почтенной высокопоставленной дамой: «Словно гордая одинокая птица, полетишь ты над этими трагичными горами и вырвешь из цепких когтей их ущелий наших несчастных сыновей».

И вот теперь полет подходил к концу. Когда горы остались позади и внизу потянулись долины, а затем равнина, генерал вздохнул с облегчением.

Самолет покатил по мокрой посадочной полосе. Слева и справа мелькали, удаляясь, красные и фиолетовые огоньки. Голые деревья, военный в шинели, другой военный, столь же неподвижный, как и первый, — все пролетело мимо и исчезло, словно испугавшись чего-то. И только встречающие плотной группой приближались к самолету.

Генерал сошел с трапа первым. За ним — сопровождавший его священник. Сырой ветер с силой хлестнул им в лица, и они подняли воротники.

Через полчаса машины уже мчались в сторону Тираны.

Генерал повернулся к священнику, молча глядевшему в окно. На лице у того застыло безразличие. Генерал понял, что говорить им, собственно, не о чем, и закурил сигарету. Снова посмотрел вдаль. Контуры чужой земли казались искаженными и разорванными на части струившейся по стеклу водой.

Издали донесся паровозный гудок. Генерал попробовал угадать, откуда появится поезд — с его стороны или со стороны священника. Поезд появился с его стороны. Генерал проводил его взглядом, пока состав не растворился в тумане. Он снова повернулся к священнику, но лицо у того по-прежнему ничего не выражало. Генерал вновь осознал, что сказать ему нечего. Более того, он вдруг понял, что ему даже размышлять ни о чем не хочется. Он все уже обдумал во время перелета. А сейчас он устал. Лучше вообще не забивать голову новыми мыслями. Хватит. Лучше посмотреть в маленькое зеркальце, в порядке ли у него мундир.

Когда они прибыли в Тирану, уже вечерело. Сквозь висевший над землей туман проглядывали огоньки, угадывались очертания дворцов, силуэты облетевших деревьев в городских парках. Генерал оживился. Через окно машины он разглядывал многочисленных пешеходов, спешивших куда-то под дождем. Как много зонтиков, подумал он. Ему хотелось заговорить со священником, молчание уже наскучило, но он не знал, что сказать. Из своего окна он увидел церковь, чуть дальше — мечеть. Со стороны священника высились недостроенные дворцы, одетые в строительные леса. Подъемные краны шевелились в тумане, словно фантастические чудовища с красными светящимися глазами. Генерал показал священнику церковь и мечеть, но тот не проявил к ним ни малейшего интереса. Значит, его трудно заинтересовать чем-то посторонним, подумал генерал. Настроение у него вроде бы улучшилось, вот только поговорить было не с кем. Сопровождавший их албанец сидел впереди, а встречавшие их в аэропорту депутат Народного собрания и представитель министерства ехали сзади в другой машине.

В отеле «Дайти» генерал, уже в хорошем расположении духа, поднялся в свой номер и переоделся. Затем спустился в холл и заказал телефонный разговор с домом.

Генерал, священник и три албанца ужинали вместе. Они беседовали о разных пустяках, старательно избегая политических тем. Генерал был вежлив и чрезвычайно серьезен. Священник в основном молчал. Генерал дал понять, что главный здесь он, а не молчаливый священник. Он рассуждал о прекрасных традициях, созданных человечеством в связи с погребением воинов. Упомянул о греках и троянцах, хоронивших убитых с невероятной пышностью в перерывах между боями. Он был очень воодушевлен своей миссией. Он во что бы то ни стало выполнит свой нелегкий, но святой долг. Тысячи матерей ждут своих сыновей. Вот уже двадцать с лишним лет длится это ожидание. Разумеется, сейчас оно немного другое, чем когда была надежда, что их сыновья вернутся домой живыми, но ведь и мертвых тоже ждут. Он вернет матерям останки их сыновей, которыми генералы бездарно командовали во время войны. Он гордится, что это поручили именно ему, и сделает все, даже невозможное.

— Господин генерал, телефон…

Генерал энергично поднялся.

— Прошу прощения, господа, — и широкими шагами он направился к стойке портье.

Вернулся он со столь же величественным видом. Он весь сиял. За столом пили коньяк и кофе. Беседа понемногу оживилась. Генерал снова дал понять, что именно он руководит этой миссией, поскольку священник, хотя и имеет звание полковника, в данном случае всего лишь представитель церкви. Он был главным и мог начать разговор на любую тему: о коньяках, столицах, сигаретах. Чувствовал он себя превосходно, ему все нравилось — гостиничный зал, тяжелые портьеры, эта чужая, даже слишком чужая музыка. Ему и самому стало странно, отчего вдруг он почувствовал такую любовь ко всему окружающему — от мягких кресел до автомата для приготовления кофе эспрессо, издававшего приятный звук. Возможно, даже и не любовь, а нечто большее — преждевременную тоску о том, с чем ему, похоже, придется надолго расстаться.

Генералу было весело. Очень весело. Он и сам не знал, отчего вдруг его захлестнула волна радости. Это была радость путника, обретшего пристанище после долгой опасной дороги, да еще в плохую погоду. Маленькая рюмка коньяку все дальше отгоняла от него угрюмую, угрожающую панораму темных гор, даже здесь, за столом, все еще возникавшую перед ним тревожным видением. «Словно гордая и одинокая птица…» Он вдруг ощутил себя всемогущим. Тела десятков тысяч солдат столько лет дожидались его в земле, и вот он явился, чтобы они восстали из грязи и вернулись к родным и близким. Он явился, как новый Христос, но снабженный картами, списками и точными данными. Явился, чтобы вырвать у смерти и забвения останки солдат, которых другие генералы бесконечными колоннами вели к неудачам и гибели. Он пойдет от могилы к могиле, по всем прежним полям сражений, чтобы найти всех потерянных. В своей битве с цепкой глиной он не будет знать поражений, ведь он обладает магической силой точных, тщательно проверенных данных.

Он представляет здесь великую цивилизованную державу, и миссия его воистину величественна. В ней есть что-то от величия греков и троянцев, что-то от воспетых Гомером погребальных церемоний. Они просто откроют рты от изумления, албанцы, не выпускающие из рук зонтиков!

Генерал выпил еще рюмку. С этой самой ночи каждый день, каждый вечер там далеко, на его родине, все, кто ждет, будут говорить о нем: он сейчас ищет. Мы ходим в кино, в рестораны, гуляем, а он бредет по чужой земле и ищет наших несчастных сыновей. Ищет и раскапывает могилы. Ох и тяжелая у него работа, но он справится. Не зря мы послали его. Да поможет ему Бог!

Глава вторая

Эксгумация армии началась 29 октября в 14.00.

Кирка издала глухой звук. Священник перекрестился. Генерал отдал честь. Старый рабочий высоко поднял кирку и снова вонзил ее в землю.

Ну вот и началось, с волнением подумал генерал, наблюдая, как первые влажные комья земли отлетают к их ногам. Это была первая могила, которую они вскрывали. Все замерли вокруг в ожидании. Албанский эксперт, стройный светловолосый юноша с худощавым лицом, что-то помечал в блокноте. Двое рабочих курили сигареты, третий сосал трубку, а еще один, самый молодой, стоял и задумчиво наблюдал за происходящим, облокотившись на ручку кирки. Они внимательно следили за происходящим, нужно было ознакомиться с процедурой, которую предстояло соблюдать при проведении раскопок. Все детали оговаривались в пунктах 7 и 8 четвертого приложения к договору.

Генерал не мог отвести взгляда от горки, которая понемногу росла под ногами у рабочего. Комья были черные, мягкие, от них шел пар.

Вот она, чужая земля, сказал он себе. Земля как земля. Та же черная грязь, что и везде, те же камешки в ней, те же корни и такой же пар. И тем не менее чужая.

По шоссе у них за спиной изредка проносились машины. Кладбище было рядом с дорогой, как и большинство солдатских кладбищ, по другую сторону паслись коровы, то и дело нарушая своим мычанием тишину долины.

Генерал слегка нервничал. Груда земли все росла, через четверть часа рабочий стоял в яме уже по колено. Потом он вылез и какое-то время отдыхал, пока другой рабочий выгребал лопатой разрыхленную землю.

Высоко в небе летела стая диких гусей.

По шоссе неспешно шел крестьянин, ведя лошадь под уздцы.

— Бог в помощь! — сказал он, не поняв, похоже, чем они занимаются. Никто из стоявших вокруг могилы не ответил ему, и крестьянин пошел дальше.

Генерал смотрел то на разрытую могилу, то на лица рабочих-албанцев. Они были спокойны и серьезны.

О чем, интересно, они думают? Ведь этим пятерым предстоит извлечь из земли целую армию.

Но по их лицам ничего нельзя было понять. Двое из них снова закурили, третий все еще сосал свою трубку, а самый молодой продолжал стоять, опершись на ручку кирки, и мысли его, похоже, были далеко отсюда.

Старый рабочий теперь уже был по пояс в яме, и эксперт что-то объяснял ему. Они что-то обсудили, и рабочий снова принялся копать.

— Что он говорит? — спросил генерал.

— Я не расслышал, — ответил священник.

Остальные стояли молча, как на похоронах.

— Хорошо еще, что дождя нет! — сказал священник.

Генерал поднял глаза. Горизонт был затянут дымкой, и далеко, очень далеко в небо вздымались не то горные вершины, не то клочья тумана.

Рабочий копал все глубже. Генерал смотрел на его седую голову, двигавшуюся в такт ударам кирки. Видно, он самый опытный из них, подумал генерал. Не зря его назначили бригадиром. Генералу хотелось, чтобы рабочий копал быстрее, чтобы все могилы были вскрыты как можно скорее и как можно скорее были найдены все павшие. Ему не терпелось, чтобы и остальные рабочие тоже принялись за дело. Тогда он достанет списки, и в списках будет появляться все больше крестиков, и каждый крестик будет обозначать найденного солдата.

Удары кирки теперь доносились издалека, словно с того света, и генерал всем своим существом внезапно ощутил тревогу.

А если там не окажется солдата? — подумал он. А если карты неточны и мы вынуждены будем копать в двух местах, в трех, в десяти — чтобы отыскать один-единственный скелет?

— А если мы здесь ничего не найдем? — спросил он священника.

— Будем копать снова. Заплатим вдвое.

— Дело не в деньгах. Главное — найти.

— Должны найти, — ответил священник. — Не можем не найти.

Генерал с беспокойством заглянул ему в глаза.

— Такое впечатление, что тут никогда и не было войны, — проговорил он, — лишь паслись эти бурые спокойные коровы.

— Так всегда кажется по прошествии времени, — сказал священник, — после войны прошло уже двадцать лет.

— Это верно, уже много времени прошло. Поэтому я и беспокоюсь.

— Не стоит, — успокоил его священник. — Земля тут надежная, что в нее попало, она хранит долгие годы.

— Да, пожалуй. Сам не знаю, почему мне не верится, что они где-то здесь рядом, на глубине всего двух метров, под нашими ногами.

— Просто вы не были тут во время войны, — сказал священник.

— Это было ужасно?

Священник кивнул.

Теперь старый рабочий почти целиком скрылся под землей. Все еще теснее сгрудились вокруг. Эксперт, низко склонившись над краем ямы, все время что-то говорил ему, показывая куда-то рукой.

В земле было много маленьких камешков, глухо скрежетавших о железо лопаты. Генералу вспоминались обрывки историй, рассказанных ему ветеранами войны, — они часто приходили к нему домой перед его отъездом, чтобы узнать о разбросанных по всей Албании могилах своих друзей.

— Мне кажется, здесь мы ничего не найдем, — произнес генерал, пытаясь скрыть тревогу.

— Неизвестно, — ответил священник. — Надежда еще есть.

— Во время войны не хоронили так глубоко.

— Может быть, это не первая могила, — сказал священник. — Часто случалось, что перезахоранивали во второй раз, а то и в третий.

— Возможно. Но если могилы будут такими глубокими, мы никогда не закончим.

— Если понадобится, будем нанимать еще и временных рабочих.

— Возможно. Ну, что они там делают? — спросил генерал. — Все еще ничего нет?

— Это уже максимальная глубина, — ответил священник. — Сейчас должны найти, если там вообще хоть что-то есть.

— Похоже, начало у нас не очень удачное.

— Может, почва сдвинулась, — проговорил священник. — Не исключено, что на карте не обозначена сейсмичная зона.

Эксперт еще ниже склонился над ямой, а остальные подошли поближе.

— Нашел. — Голос старого рабочего доносился глухо и еле слышно, потому что говорил он низко опустив голову к самому дну ямы.

— Нашел, — повторил священник.

Генерал с облегчением вздохнул. Землекопы оживились. Самый молодой, тот, что стоял с задумчивым видом, опершись на ручку кирки, попросил у товарища сигарету и закурил.

Старый рабочий начал поднимать на лопате кости. В них не было ничего пугающего. Облепленные мягкими комьями глины, они походили на кусочки сухого дерева. Приятно пахло свежевскопанной землей.

— Дезинфектант! — крикнул эксперт. — Принесите дезинфектант!

Двое рабочих бросились к грузовику.

Среди костей эксперт обнаружил какой-то небольшой предмет.

— Вот медальон, — сказал он и, захватив пинцетом, показал его генералу. — Не прикасайтесь к нему, пожалуйста.

Генерал нагнулся, всматриваясь, и с трудом различил изображение святой Марии.

— Медальон наших солдат, — медленно проговорил он.

После дезинфекции эксперт измерил по очереди несколько костей и принялся что-то высчитывать в своем блокноте, криво держа авторучку в тонких пальцах.

— Рост — метр семьдесят три, — сказал он наконец.

— Точно, — подтвердил генерал, сверившись со списком.

— Упакуйте кости, — велел эксперт рабочим.

Генерал не сводил глаз со старого рабочего, — тот отошел на обочину, уселся на камень и, достав кисет с табаком, принялся неторопливо сворачивать сигарету. Вид у него был усталый.

Интересно, почему этот человек так на меня смотрит? — пробормотал про себя генерал.

Через несколько минут рабочие принялись копать в пяти местах одновременно.

Глава без номера

Генерал потер лоб рукой.

— Тут какая-то ошибка, — сказал он, — мы зашли в тупик.

— Надо еще раз посмотреть карты.

— Здесь непонятно. Перепутаны обозначения высот.

— А чего еще ждать от плана расположения могил, набросанного наспех, в самый разгар отступления.

— Естественно.

— А если попробовать немного правее? Куда ведет проселочная дорога?

— На территорию соседней фермы.

— Попытаемся еще раз, вон там.

— Бесполезно.

— Ну и грязь!

— Все равно нужно попробовать еще раз, правее.

— Тот проселок никуда нас не приведет.

— Это уже не поиски, а какая-то паника.

— Что?

— Чертова грязь!

— Топчемся на месте.

Их шаги и обеспокоенные голоса стихли в поле.

Глава третья

Через три недели они вернулись. Был вечер. Их защитного цвета автомобиль остановился у входа в отель «Дайти» под высокими елями. Генерал вышел первым. Вид у него был усталый, измученный, даже черты лица заострились. Его взгляд упал на машину. Хоть бы грязь стерли, с неудовольствием подумал он. Он знал, что шофер не виноват, но не мог сдержать раздражения.

Генерал быстро взбежал по ступенькам, взял письма, пришедшие на его имя, заказал телефонный разговор с домом и направился в свой номер.

Священник тоже пошел к себе.

Через час они сидели за столом в зале на первом этаже. Оба приняли ванну и переоделись.

Генерал заказал ракию. Священник попросил какао. Была суббота. Снизу, из таверны, доносилась музыка. Время от времени юноши и девушки проходили через зал в таверну и обратно. В холле тоже было людно. Темные шторы и массивные кресла с высокими спинками придавали интерьеру солидность.

— Вот и завершился наш первый маршрут, — сказал генерал.

Они говорили все о том же, о чем уже говорили десятки раз во время утомительной многодневной поездки. Гадали, успеют ли закончить всё за год, как было запланировано, обсуждали неожиданно возникавшие проблемы, неприятные сюрпризы, которые преподносила им погода.

— В горах нам придется туго.

— Это верно.

— Завтра я снова займусь картами и пересмотрю план нашего второго маршрута.

— Лишь бы погода не испортилась!

— Ничего не поделаешь. Осень.

Священник неторопливо пил какао, держа чашечку двумя длинными пальцами.

А он красив, подумал генерал, украдкой разглядывая его неподвижный чеканный профиль. Затем, совершенно неожиданно, ему в голову пришла мысль: интересно, было ли у него что-то с вдовой полковника? Между ними наверняка что-то было. Она очень красива, а на пляже казалась просто ослепительной. Когда генерал упомянул имя священника, она покраснела и опустила глаза. Что же, черт возьми, между ними было? — снова спросил себя генерал, не сводя с него взгляда.

— А ведь полковника Z. мы так и не нашли, — произнес он с беспокойством.

— Может, еще найдем, — священник потупился. — Я верю, мы найдем его.

— Будет трудно, как всегда, когда обстоятельства исчезновения неизвестны.

— Конечно, трудно, — сухо согласился священник, — но мы только начали. У нас еще достаточно времени.

Что же у него было с вдовой полковника? — подумал генерал. Любопытно, насколько далеко может зайти этот святой отец в отношениях с женщиной.

— Мы должны найти останки полковника во что бы то ни стало, — сказал генерал. — Он единственный из старших офицеров, чей прах еще не перевезен на родину. Его семья так переживает, особенно супруга…

— Да, — согласился священник, — она очень переживает.

— Вы видели прекрасное надгробие из мрамора, которое приготовили для полковника?

— Да, — кивнул священник, — мне показали его перед нашим отъездом.

— Величественный памятник, вокруг посажены красные и белые розы, — сказал генерал. — Только в могиле ничего нет.

Довольно долго они молчали. Генерал пил ракию и смотрел на бурлившую вокруг чужую жизнь. Он вдруг почувствовал себя одиноким. Одиноким среди солдатских могил. Хотя как раз о братских могилах вспоминать он не хотел. Ни за что. Довольно он насмотрелся на них за последние три недели. Три недели подряд, днем и ночью, ежечасно, ежесекундно наедине с ними. Теперь нужно забыть о них, освободиться. Он едва дождался дня отдыха. Была суббота. Ему хотелось расслабиться, развлечься. Он оживился. В конце концов, это его естественное право.

Снизу доносились приглушенные звуки музыки. Там, в таверне, пили и танцевали.

— Нам нужно хорошенько развлечься, — медленно проговорил он, после некоторого раздумья заменив слово «повеселиться» словом «развлечься».

Священник поднял на него глаза. Нет.

И верно. Ведь он — генерал иностранной армии, тем более выполняющий возложенную на него правительственную миссию. Да еще столь скорбную! Кроме того, вокруг был тот самый народ, с которым его солдаты бились насмерть.

Генерал посмотрел на пепельницу, наполненную сигаретными окурками. Он вдруг четко осознал, что впереди у него много недель и месяцев утомительных скитаний и больше он не повторит этих слов. Попытка восстания была немедленно подавлена. Отныне и навсегда он будет вместе с ними. Все время.

Да, он очень устал. От всех этих разбитых дорог, залитых водой могил — то одиноких, то образовавших целые кладбища, — осточертевшей грязи, полуразрушенных укреплений (от дотов, как и от солдат, остались только скелеты). Вдобавок путаница с могилами солдат других армий, протоколы, бесконечные никому не нужные бумаги, утомительное хождение по кабинетам местных бюрократов. Как все перемешалось! Особенно трудно было различить убитых из разных армий. Свидетели часто противоречили друг другу; старики путали события и войны. Наверняка ничего известно не было. Только земля знала правду.

Генерал опрокинул еще рюмку.

— Сарай этот, там, в поле, — пробормотал он про себя. — И мрачный кладовщик…

Перед тем как въехать в Тирану, они прошли процедуру своеобразной капитуляции, где-то на окраине города сдав своих солдат на сборный пункт, в барак, построенный специально для этой цели.

— Барак, охранник… и собака у ворот…

Священник промолчал.

Во время предварительных переговоров с албанскими чиновниками одним из самых сложных при обсуждении вопросов был запрет провозить найденные останки через города. Они так и не поняли, по какой причине албанцы столь категорично настаивали на этом, но в конце концов были вынуждены уступить. И каждый раз, когда перед въездом в какой-нибудь город им приходилось делать крюк и искать этот унылый барак, стоявший посреди каменистой пустыни, генерал с ненавистью что-то бормотал сквозь зубы.

Даже сейчас, вспомнив об этом, он глубоко вздохнул.

В зале, как обычно, было тихо, лишь в дальнем углу несколько молодых парней о чем-то оживленно беседовали, время от времени взрываясь смехом. Видны были только их спины. Напротив сидела парочка — похоже, жених с невестой. Они больше смотрели друг на друга, чем разговаривали. У юноши был череп правильной формы, большой выпуклый лоб и довольно массивная нижняя челюсть. Альпийский тип, подумал генерал.

За стойкой стоял официант. Его круглая голова, казалось, застыла между двумя блюдами с апельсинами и яблоками.

Вошел невысокий мужчина с портфелем в руках и сел за столик рядом с радиоприемником.

— Как всегда, — бросил он официанту.

Пока официант варил кофе, мужчина достал из портфеля толстую тетрадь и принялся писать. У него было узкое лицо, скулы почти не выдавались. Когда он затягивался сигаретой, щеки западали, четко обрисовывая строение челюстей.

— Да, вот они, албанцы! — воскликнул генерал, словно продолжая прерванный на полуслове разговор. — Совершенно обычные люди. Даже трудно представить, что во время войны они становились похожи на безумцев.

— О, видели бы вы, в кого они превращаются, стоит им взять в руки оружие!

— Подумать только — ведь их так мало!

— Не так уж и мало, — возразил священник.

Вошел еще один человек, у него лоб был выпуклым.

— Что за чертову работу взвалили на нас? — проговорил генерал. — Когда я смотрю на человеческое лицо на улице или в кафе, то невольно представляю себе не головы, а черепа.

— Простите, но мне кажется, вы пьете несколько больше, чем нужно, — участливо произнес священник и посмотрел на него. В это мгновение генералу показалось, что серые глаза священника цветом похожи на экран телевизора, стоявшего в конце зала. Словно телевизор, который никогда не включают, подумал генерал. Или вернее, у которого на экране все время одна и та же программа, где совершенно непонятно, что происходит.

Генерал принялся разглядывать прозрачную рюмку, вертя ее в руках.

— И что мне, по-вашему, делать? — нервно спросил он. — Что прикажете мне делать? Может, взять фотоаппарат и начать перед ним позировать, чтобы после возвращения показывать жене фотографии? Или завести дневник и записывать любопытные случаи? А? Что посоветуете?

— Я не говорил ничего подобного. Я лишь сказал, что не стоит столько пить.

— А я понять не могу, почему вы не пьете. Меня это просто изумляет.

— Я вообще непьющий, — сказал священник.

— Странно, что не начали пить сейчас. Пить каждую ночь, как я, чтобы забыть увиденное днем.

— А зачем мне забывать то, что я вижу днем? — удивился священник.

— Потому что у нас одна родина с этими несчастными, — генерал ткнул пальцем в свой портфель. — Вам их не жалко?

— Не пытайтесь меня оскорбить, — нахмурился священник. — Я тоже патриот.

Генерал улыбнулся.

— А знаете что? — сказал он. — В последние три дня я заметил, что наши разговоры похожи на скучные диалоги некоторых современных драм.

Священник тоже улыбнулся.

— Ничего не поделаешь. Так или иначе любые разговоры напоминают отрывки из драм или комедий.

— Вам нравится современный театр?

— В общем да.

Генерал посмотрел ему в глаза, но тут же отвел взгляд.

— Бедные солдаты, — произнес он неожиданно, словно проснувшись. — У меня болит душа за них. Словно я подобрал чужих брошенных детей. Таких иногда любят сильнее, чем собственных. Что я могу для них сделать?

— И у меня болит душа, — признался священник. — Она просто отравлена ядом ненависти.

— На самом деле мы, со всеми нашими списками и протоколами, совершенно бессильны. Мы бредем, бредем вслед за их смертью, выискиваем их поодиночке. Как мы дошли до этого?

— Судьба!

Генерал кивнул.

Опять словно в драме, подумал он.

Этот священник, похоже, сделан из металла. А все-таки очень любопытно, насколько холоден он был с очаровательной вдовой полковника Z., пробормотал он про себя. Не сводя глаз с его лица, он попытался представить, как мог себя вести священник с такой женщиной, как он снимал свое черное одеяние, перед тем как склониться к ее коленям… Интересно, священник ей действительно нравился, или… Если, конечно, между ними и в самом деле что-то было… А ему-то что до этого, в конце концов?

Генерал прислушался к звукам огромного радиоприемника, стоявшего в зале. Албанский язык казался ему грубым. Он часто ловил обрывки разговоров крестьян, помогавших им вскрывать могилы. И убитые наверняка слышали этот роковой язык, подумал он. Сейчас, похоже, передавали новости, потому что диктор повторяла знакомые слова: Тель-Авив, Бонн, Лаос.

Много на свете всяких городов, подумал он, и снова ему вспомнились солдаты разных армий, воевавших в Албании. Дощечки, проржавевшие жестянки, кресты, камни, криво нацарапанные имена. Большинство могил вообще были без табличек. У некоторых солдат и могил не было. Их сваливали в общие ямы, прямо в грязь. Были и такие, которым даже и ям не досталось, они значились только в списках.

Останки одного солдата они обнаружили в музее крошечного городка на юге страны. Музей организовали несколько местных энтузиастов. В древней городской крепости, в глубоком подземелье они нашли, помимо прочего, человеческие кости. Несколько недель подряд в городской кофейне доморощенные археологи выдвигали самые разнообразные гипотезы по этому поводу. Двое из них даже написали дольно смелую, хотя и путаную статью и собирались опубликовать ее в каком-нибудь журнале, когда в городок прибыла группа, занимавшаяся поисками погибших военнослужащих. Эксперт случайно заглянул в музей и сразу опознал скелет по медальону. (В статье археологов-любителей об этом медальоне высказывались две гипотезы: либо это иллирийское украшение, либо монета римских времен.) Визит эксперта в музей положил конец всем дискуссиям. Одно было непонятно: как умудрился солдат забраться в нехоженые подземные лабиринты крепости и зачем?

Он спросил об этом священника, но тот с трудом припомнил всю эту историю.

— Да, действительно, — кивнул генерал. — Столько было всяких историй, и большинство из них удивительно похожи. Как и имена. Списки и в самом деле просто бесконечные, и иногда мне кажется, что я вообще ничего не смогу вспомнить.

— Обычный солдат, как все прочие, — сказал священник.

— К чему теперь все эти имена и прозвища? — спросил генерал. — Да и в конце концов, какое может быть имя у груды костей?

Священник покачал головой, словно говоря: «Что ж тут поделаешь».

— У них и имена должны быть одинаковыми, как и медальоны, которые они носили на шее, — продолжал генерал.

Священник не ответил. Из таверны доносилась музыка; генерал непрерывно курил.

— Сколько наших они убили, — пробормотал генерал словно сквозь сон.

— Это верно.

— Но и мы тоже много убили.

Священник промолчал.

— Мы тоже убили их немало, — повторил генерал. — Их могилы повсюду. Если бы тут были могилы только наших солдат, это был бы ужасный позор для нас.

Священник покачал головой так, что непонятно было, соглашается он или нет.

— Хоть какое-то утешение, — сказал генерал.

Священник снова покачал головой, словно говоря: «Ну что ж тут поделаешь».

— Я не понял, вы согласны или нет? — переспросил генерал. — Ведь это утешение для нас, разве нет?

Священник развел руками.

— Я верующий, — сказал он, — я не могу одобрить убийство.

— О, — воскликнул генерал.

Двое влюбленных встали из-за стола и вышли.

— Мы дрались с ними насмерть, — продолжал генерал, — Им прямо не терпелось броситься в кровавую схватку.

— Это вполне объяснимо, — сказал священник. — Речь идет вовсе не о сознательной храбрости. Все дело в их психике.

— Не понял, — переспросил генерал.

— Все очень просто, — продолжал священник. — На войне одни повинуются разуму, в большей или меньшей степени, а другие — примитивным инстинктам.

— Продолжайте, — сказал генерал.

Ему показалось, что священник колеблется, стоит ли обсуждать это дальше.

— Албанцы — отсталый и дикий народ. Новорожденному кладут в колыбель ружье, так что оружие становится неотъемлемой частью их бытия.

— Похоже, — заметил генерал, — что они и зонтики носят словно винтовки.

— Оружие с самого раннего детства — часть их бытия, — продолжал священник, — и, как основной элемент их жизни, оказывает прямое влияние на формирование психики албанца.

— Надо же.

— И естественно, что человек, который всей душой любит какую-то вещь, хочет употребить ее в дело. А для чего лучше всего можно использовать винтовку?

— Ну, это понятно: чтобы убивать людей, — сказал генерал.

— Вот именно. Албанцы всегда испытывали желание убивать или быть убитыми. Когда им не с кем было воевать, они убивали друг друга. Вы слышали про их обычай кровной мести?

— Да.

— Воевать их заставляет древний инстинкт. Это необходимость, обусловленная их природой. В мирное время они становятся вялыми и сонными, словно змеи зимой. Только на войне они реализуют себя в полной мере.

Генерал кивнул.

— Война — нормальное состояние для этой страны. Албанцы на войне злобны, агрессивны и чрезвычайно опасны.

— Другими словами, этот народ, со своей жаждой уничтожения или самоуничтожения, обречен на исчезновение, — сказал генерал.

— Разумеется.

Генерал выпил еще. Язык у него заплетался.

— Вы ненавидите албанцев? — вдруг спросил он.

Священник печально улыбнулся.

— Нет. Почему вы так решили?

Генерал наклонился к нему. Священник слегка поморщился, почувствовав запах спиртного.

— Как это почему? — тихо проговорил генерал, словно делился какой-то тайной. — Мы оба их ненавидим, но помалкиваем до поры до времени, вот так вот…

Глава четвертая

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и генерал, закрыв дверь своего номера, уселся возле торшера. Ему не спалось, хотя было уже поздно. На столе лежал портфель. Генерал протянул руку и открыл его. Достал списки с именами солдат и стал перелистывать. Это была внушительная стопка, состоявшая из сшитых по четыре, пять или десять листов вместе. Он бегло просматривал уже, наверное, в сотый раз написанные наверху большими буквами названия: «Полк „Слава“», «Вторая дивизия», «Железная дивизия», «Батальон горных стрелков», «Четвертый гвардейский полк», «Третий горнострелковый батальон», «Дивизия „Победа“», «Седьмая пехотная дивизия», «Голубой батальон (карательный)»… Последнее название привлекло его внимание. В самом начале списка значилось имя полковника Z., а ниже перечислялись по алфавиту имена солдат, разбитые по ротам и взводам. «Голубой батальон» — красивое название, подумал он.

Списки начали печатать весной. В длинных кабинетах министерства возле больших окон сидели молоденькие машинистки, одетые и причесанные по последней моде, и барабанили тонкими пальчиками по клавишам пишущих машинок. Тра-та-та-та-та-та. Они словно строчили из пулеметов, презрительно прищурившись накрашенными глазами.

Он отложил в сторону основные списки и достал другие, испещренные пометками и крестиками на полях. Это были рабочие списки, для поисков останков. Имена в них были сгруппированы не по воинским частям, а по месту гибели, и рядом с именем каждого солдата указывались координаты с привязкой к топографическим картам, а также рост и характерные особенности зубов. Уже найденные помечались крестиками. Крестиков пока было мало.

Он вспомнил, что нужно перенести крестики в основные списки. Но было уже поздно.

Не зная, чем бы еще заняться, он вновь принялся перечитывать бумаги. В рабочих списках географическим названиям в скобках давался перевод, и все эти имена долин, ущелий, плоскогорий, рек, городов звучали странно и пугающе. Долина Глухого. Ручей Невесты. Пять Колодцев. Церковь Псалма. Могила Матери Шеро. Провал Филина. Пустоши Насе Гики. Ложбина Кукушки. Ему казалось, что все они поделили между собой его солдат, кому-то досталось больше, кому-то меньше. А теперь пришел он, чтобы отобрать у них добычу.

Взгляд его снова остановился на перечне «пропавших без вести», его тоже возглавляло имя полковника Z. Полковник Z., метр восемьдесят два, на первом зубе справа золотая коронка, прочитал он, затем просмотрел весь список. Метр семьдесят четыре, отсутствуют два боковых зуба; метр шестьдесят пять, удалены верхние коренные зубы; метр девяносто, металлический мост на передних зубах; метр семьдесят один, зубов полный комплект; два метра десять. Наверняка самый высокий в этом списке, подумал он. Интересно, какой рост у самого высокого из всех списков? А вот какой рост у самого маленького, известно точно: по уставу метр пятьдесят один. Самые высокие обычно были из Четвертого гвардейского полка, а самые маленькие — горные стрелки. На какую ерунду он тратил время!

Он погасил свет и лег. Заснуть, однако, никак не удавалось. Не надо было пить этот чертов кофе на ночь, пробормотал он.

Он разглядывал противоположную стену, по которой время от времени скользили отсветы фар проезжавших по бульвару машин. Свет проходил узкими полосками сквозь щели жалюзи, и генералу казалось, что перед ним рентгеновский аппарат, где просвечивают каких-то людей, и они сразу уходят, уступая место следующим.

Там на столе разбросаны списки, подумал он, и по коже побежали мурашки. Была бы сейчас рядом с ним жена. Они лежали бы рядом в темноте и тихо разговаривали, и он рассказал бы ей все. Она, правда, испугалась бы, как тогда, перед самым его отъездом в Албанию.

Какие это были необычные дни, что-то новое, неведомое вторгалось в его жизнь. Едва начались первые осенние дожди и он вернулся с курорта, к нему пришел первый посетитель. Генерал работал в своем кабинете, когда служанка сообщила, что кто-то дожидается его в гостиной.

Незнакомец стоял возле окна. Уже смеркалось, и в воздухе дрожали смутные тени самых причудливых форм. Когда скрипнула дверь, он повернулся и глухо поздоровался.

— Простите, что беспокою вас. — Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я узнал, что вы скоро отправляетесь в Албанию, чтобы вернуть на родину останки наших солдат.

— Да, — подтвердил генерал. — Через две недели.

— У меня к вам просьба, — продолжал незнакомец, достав из кармана пиджака потрепанную, затертую карту Албании. — Я был в армии и воевал там два года.

— В какой части? — спросил генерал.

— «Железная дивизия», Пятый батальон, пулеметная рота.

— Продолжайте, — сказал генерал.

Незнакомец склонился над старой картой и показал пальцем.

— Вот здесь во время крупной зимней операции наш батальон был разбит, и мы, те, кому удалось спастись, рассеялись ночью в разных направлениях. Со мной был раненый товарищ, и к рассвету он умер на околице брошенного села, куда я его доволок. Я похоронил его как смог за маленькой церковью и ушел. Так получилось. Никто не знает, где он похоронен, поэтому я и пришел к вам, чтобы вы, когда будете проезжать через те места, нашли бы и его и привезли сюда, как и всех остальных.

— Его имя наверняка должно быть в списках пропавших без вести, — сказал генерал. — Списки очень точные, но, разумеется, вы правильно сделали, что пришли, поскольку найти пропавших без вести почти невозможно, разве что случайно.

— Я сделал набросок, как сумел, — сообщил незнакомец и достал листок бумаги, на котором было изображено нечто напоминающее церковь, от нее отходили две стрелки, указывавшие на пометку с красной надписью «Могила». — Тут рядом источник, — продолжал он, — а дальше, справа, два кипариса, вот тут. — И он сделал еще одну пометку рядом с церковью.

— Хорошо, — сказал генерал. — Благодарю вас.

— Это я должен вас благодарить, — ответил посетитель. — За моего лучшего друга. — Он хотел еще что-то добавить, может быть, вспомнил какие-то подробности или хотел рассказать какой-то малозначительный эпизод, но строгий, официальный тон генерала остановил его, и он прервал фразу на полуслове.

Незнакомец ушел, и генерал даже не узнал, кто он, чем занимается и как его зовут. Но все только начиналось. Каждый вечер, когда он возвращался домой, в гостиной его дожидалось множество незнакомцев. Это были самые разные люди: вдовы, старики родители, ветераны, — все они сидели с одним и тем же робким выражением на лице. Потом стали приезжать и из других городов и регионов страны, они еще больше волновались, сидя в гостиной, и с трудом могли объяснить, что им нужно, поскольку их сведения о погибших в Албании родственниках были еще более туманными и приблизительными.

Генерал все тщательно записывал и всем повторял одно и то же:

— Не беспокойтесь, списки, составленные военным министерством, очень точны. Тем не менее я записал ваши сведения; может быть, они нам помогут.

Посетители благодарили его и уходили, а на следующий день появлялись новые, в промокшей одежде, с опаской ступавшие на толстый ковер, на котором оставались их мокрые следы. Одни беспокоились, внесены ли в списки, не забыты ли их погибшие родственники, другие показывали телеграммы, полученные во время войны от командования, и в телеграммах были дата и место, где солдат «пал за родину», а иные не верили, что их погибших родственников найдут по каким-то спискам, и уходили в отчаянии.

Каждый посетитель рассказывал свою историю, и генерал был вынужден выслушивать их всех по очереди — от женщин, повторно вышедших замуж и теперь втайне интересовавшихся первыми мужьями, до модно одетых двадцатилетних парней, никогда не видевших своих отцов-солдат.

В последнюю неделю посетителей стало еще больше. Теперь, когда он возвращался из министерства, гостиная была уже заполнена людьми, напоминавшими ему больных, терпеливо ждущих своей очереди в приемном покое поликлиники, только здесь было намного тише. Люди молча сидели, часами разглядывая узоры на ковре.

Крестьяне, приехавшие издалека, ставили под ногами торбы; а первое, что бросалось в глаза генералу снаружи, у ворот, когда он парковал машину, были прислоненные к железной ограде велосипеды и очень редко — стоявший у тротуара автомобиль. Генерал сразу входил в гостиную, пропахшую тяжелым запахом промокшей одежды, к которому примешивался порой аромат духов какой-нибудь элегантной дамы, и все почтительно вставали, не нарушая молчания, да и непонятно было, что нужно говорить в такой ситуации.

Потом, пообедав, он шел в гостиную и выслушивал всех по очереди. Как похожи были их рассказы. И истории погибших солдат были настолько похожи одна на другую, что генералу порой казалось, будто вчерашний день повторяется заново в кошмарном сне. Женщины, потерявшие мужей или сыновей, не могли сдержать рыданий. Нервы у генерала стали сдавать.

— Перестаньте плакать! — накричал он как-то на одну женщину. — Здесь вам не похоронное бюро. Хватит. Ваш сын пал на поле боя, там, куда его послала родина.

В другой раз высокий мужчина, едва перешагнув порог, громко заявил:

— Вся эта ваша миссия — сплошное лицемерие. Генерал побледнел от гнева.

— Так могут говорить только продажные твари. Вон отсюда!

Как-то раз среди других посетителей он увидел старую женщину с маленькой девочкой. Старушка была совершенно дряхлой.

— У меня там сын, — произнесла та слабым голосом, — единственный сын. — Она достала платок и, развернув его трясущимися руками, извлекла пожелтевшую от времени телеграмму и протянула генералу. Он прочитал стандартное извещение командования, сообщавшего о смерти ее сына, и взгляд его задержался на последней фразе: «пал за родину под Сталинградом».

— Уважаемая, — стал медленно объяснять ей генерал, — я еду в Албанию, а не в Россию.

Старуха посмотрела на него тусклыми глазами, но, похоже, ничего не поняла.

— Я тебя вот о чем попрошу, — проговорила она, — ты уж узнай, где и как он был убит, кто был рядом с ним и подал ему воды, когда он отдавал Богу душу, и что он завещал, умирая.

Генерал попытался было еще раз объяснить ей, куда едет, но старуха ничего не понимала и повторяла одно и то же. Сидевшие в гостиной молча переглядывались между собой.

— Идите, матушка, — наконец сказал ей ласково какой-то мужчина, — господин генерал все сделает так, как вы сказали.

Старуха поблагодарила и ушла, опираясь на палку и держась другой рукой за девочку.

На следующий день мрачного вида мужчина дождался, пока уйдут все остальные.

— Я был генералом, — произнес он с вызовом, — и воевал в Албании.

Они смотрели друг на друга с явной неприязнью. Один — потому что видел перед собой бывшего генерала разгромленной армии, другой — потому что перед ним был генерал, получивший это звание в мирное время.

— Что вам угодно? — холодно спросил генерал.

— Собственно говоря, ничего, — ответил тот. — На самом деле я и не жду от вас ничего особенного. По правде говоря, я не верю в эту затею. В конце концов, все это просто смешно. Но раз уж вы взялись за это, доведите все до конца, черт побери.

— Выражайтесь яснее, — сказал генерал.

— Мне больше нечего добавить. Я лишь хотел предупредить, чтобы вы были осторожны. И не забывали про гордость. Не склонили бы головы перед ними. Они будут провоцировать вас, может быть, даже издеваться над вами, но вы должны суметь дать им достойный ответ. Вы должны быть бдительны. Они попытаются осквернить прах наших солдат. Уж я-то их знаю. Они часто насмехались над нами. Даже тогда. Представьте, что будет теперь!

— Я ни в коем случае не допущу ничего подобного, — ответил генерал.

Гость посмотрел на него с сожалением, словно хотел сказать «бедняга», и ушел не попрощавшись.

Три последних дня в гостиной было не протолкнуться. Генерал устал, он хотел уехать как можно скорее. Жена его держалась из последних сил.

— Отказался бы ты от всего этого, — сказала она ему однажды ночью, когда они лежали без сна, — мне кажется, что в наш дом вошла смерть.

Он успокоил ее как мог и спал в ту ночь очень плохо. Ему казалось, что он завтра отправляется на войну.

Последних посетителей он встретил утром в день отъезда. В аэропорт нужно было приехать рано, и генерал, выйдя в сад, чтобы открыть ворота гаража, увидел двух человек, спавших у ограды, завернувшись в домотканые одеяла. Это были дед с внуком, прибывшие с другого конца страны. Добирались они очень долго и, приехав на последнем поезде уже после полуночи, не осмелились стучать в ворота в такое время и улеглись спать прямо на тротуаре, чтобы дождаться утра.

В последний раз генерал повторил свое обычное: «Списки тщательно проверены, не беспокойтесь, мы его найдем», и старик крестьянин с благодарностью кивал. Одеяла приехавших валялись у ограды — они не успели их убрать, когда неожиданно были разбужены скрипом ворот.

На этом закончились наконец последние две недели перед поездкой в Албанию.

Глава пятая

Они снова были в пути. Шел мелкий дождь. Уже неделю они колесили по суровой малонаселенной местности. Легковая машина впереди, за ней — грузовик с вещами и рабочими из министерства коммунального хозяйства. По дороге попадались крестьяне в черной одежде из толстого домотканого сукна. Они шли пешком, ехали верхом или тряслись в кузовах грузовиков. Генерал внимательно рассматривал рельеф местности. Он пытался представить, как проходили сражения в этих краях, какой тактики придерживались противники в прошедших войнах и как вообще воевали албанцы.

В деревянном ларьке в центре селения продавались газеты. У маленького окошечка толпились люди. Кто-то читал, стоя рядом с ларьком, кто-то разворачивал газету на ходу.

— Албанцы очень любят читать газеты, — сказал генерал.

Священник пошевелился в своем углу.

— Это потому, что они стараются быть в курсе политических новостей. После разрыва с Советским Союзом они остались в Европе совершенно изолированными.

— Как и всегда.

— Сейчас они живут в условиях блокады.

— Такая маленькая и бедная страна, а тут еще и блокада… Удивительно!

— Вряд ли они смогут это выдержать.

— Что за народ! — сказал генерал. — Мне кажется, такие народы легче покорить не насилием, а красотой.

Священник рассмеялся.

— Почему вы смеетесь?

Священник снова рассмеялся, но ничего не ответил.

Генерал разглядывал угрюмый пейзаж, укутанный туманом. Голое, ровное плоскогорье, сплошь покрытое множеством мелких и больших камней. Он почувствовал, что в душу к нему закрадывается тоска. Вот уже две недели он не видел ничего, кроме этих каменистых плоскогорий. В их суровой обнаженности ему мерещилась какая-то мрачная тайна.

— Трагическая страна, — сказал он. — Даже одежда у них траурная. Эти черные джокэ[1], эти юбки. Посмотрите!

— Вижу.

— Разве все это не трагично?

— А послушайте, какие у них песни! Тоскливые, мрачные! Это связано с судьбой этой страны. В течение многих веков она была очень тяжелой.

Машина спускалась по горной дороге. Похолодало. Время от времени им навстречу с гудением проносились грузовики. На склоне горы шло строительство. Место было пустынное, и в тумане строительная площадка казалась гигантской.

— Медеплавильный завод, — объяснил священник.

Периодически на перекрестках снова стали появляться доты. Амбразуры смотрели прямо на дорогу. Каждый раз, когда машина сворачивала, на какое-то время она попадала в зону обстрела, и генерал не отрывал глаз от узких амбразур, из которых по капле сочилась вода.

Миновали, говорил он себе, когда машина проезжала дальше, но на следующем повороте из-под земли вырастал новый дот, и опять автомобиль на несколько секунд попадал под обстрел. Генерал смотрел на воду, струившуюся по стеклу, и порой, стоило ему только задремать, ему казалось, что стекла разлетаются на тысячи осколков, и он открывал глаза. Но заброшенные доты безмолвствовали. Если внимательно присмотреться, издали они были похожи на египетские изваяния с загадочным или презрительным выражением лица, в зависимости от расположения амбразур. Если амбразура была вертикальной, у дота был суровый и угрожающий вид, как у злого духа. Дот с горизонтальной амбразурой выглядел безразлично-пренебрежительным.

К обеду они спустились в долину, в расположенное возле шоссе село. Дождь прекратился. Как обычно, машину тут же окружили дети. Громко перекликаясь, они сбегались из всех переулков. Чуть дальше остановился грузовик с рабочими, и те, спрыгнув на землю, принялись разминать онемевшие руки и ноги.

Крестьяне замедляли шаг и разглядывали иностранцев. Похоже, они знали, зачем те прибыли. Это было заметно по их лицам. Особенно по лицам женщин. Генерал теперь хорошо знал это холодное выражение глаз местных жителей. При виде нас они вспоминают оккупацию, подумал он. И чем более кровопролитные бои шли в этих краях, тем враждебнее их лица.

Возле села, на пустыре было множество могил, окруженных низкой, кое-где обвалившейся стеной. Генерал плотнее закутался в длинный плащ. Священник издали походил на большой черный крест. Совершенно ясно, как они попали в окружение, подумал генерал. Наверняка пытались прорваться через мост, там их всех и уложили. Как звали того идиота-офицера, который их сюда завел?

Эксперт-албанец заполнял свои обычные бумажки. Чуть дальше, совсем рядом с селом, было еще несколько могил, увенчанных красными звездами. Генерал сразу узнал могилы «павших героев», как здесь называли партизанские захоронения. Там вместе с албанцами лежали в земле семеро его соотечественников. На табличках с красными звездами были написаны, со множеством ошибок, имена солдат, национальность и дата смерти, у всех одна и та же. А на каменной плите высечено: «Эти иностранные солдаты героически сражались на стороне албанских партизан и пали в бою с „Голубым батальоном“ 17 марта 1943 года».

— Опять «Голубой батальон», — пробормотал генерал, пробираясь между могилами. — Уже второй раз мы выходим на след полковника Z. В этом селе, судя по спискам, похоронены два солдата из его батальона.

— Нужно будет расспросить о полковнике, — сказал священник.

Тем временем к кладбищу подошли несколько местных жителей, мужчин. Чуть позже к ним присоединились женщины в типичной для этих мест одежде. И те и другие смотрели с подозрением. Дети о чем-то шептались друг с другом, покачивая светловолосыми головками. В полной тишине все следили за людьми, ходившими внутри ограды.

Подошла старая женщина с бочонком на спине.

— Они их заберут? — тихо спросила она.

— Заберут, — шепотом ответили ей сразу несколько человек.

Старуха стояла, не снимая бочонка со спины, и вместе со всеми наблюдала за рабочими. Затем подошла поближе и обратилась к ним:

— Сынки, скажите им, чтобы они не смешивали этих с остальными. Мы оплакали их как положено, как своих собственных сыновей.

Генерал и священник посмотрели на женщину, но она повернулась и пошла прочь; какое-то время еще было видно, как покачивается у нее на спине бочонок, потом она скрылась в переулке.

Крестьяне стояли возле кладбища так тихо, словно там никого не было. Они сосредоточенно следили за всеми передвижениями людей, ходивших с поднятыми от холода воротниками взад-вперед внутри ограды, словно безуспешно пытавшихся что-то найти.

— Раскопки на обоих кладбищах начнем завтра, — сказал генерал. — Сегодня попробуем найти двух солдат «Голубого батальона» и сбитого летчика.

О летчике знали все. Обломки сбитого самолета до сих пор виднелись в поле, с другой стороны села, а летчика крестьяне похоронили возле самолета. Но никаких следов могилы не сохранилось, кроме большого камня, обозначавшего, скорее всего, то место, где находилась голова покойника, а самолет превратился в груду ржавых железяк. Один крестьянин рассказал, что они потихоньку сняли с самолета все мало-мальски ценное, начиная с резиновых шин, использовавшихся во время войны для освещения, и кончая тяжелыми металлическими деталями.

Двое рабочих остались копать, а остальная группа вернулась обратно в село.

Дождь какое-то время назад прекратился, но на разбитых телегами улицах села было полно луж. Тут и там стояли наполовину скормленные скоту мокрые стога сена. Вдали, между кипарисами, виднелась колокольня старой церкви. Откуда-то доносился грохот трактора.

Пообедали они в машине, а затем пошли выпить кофе в клуб кооператива. Там было сильно накурено. Маленький радиоприемник был включен на полную громкость. Крестьянам приходилось разговаривать во весь голос. В их облике угадывались жители долины. Выгоревшие на солнце волосы, обветренная кожа. И речь их звучала по-другому: более мягко, мелодично.

Генерал пил кофе и рассматривал лозунги, написанные на стене красными буквами. Можно было понять такие слова, как «ревизионизм» и «пленум», а также имя Энвера Ходжи под какой-то цитатой.

Последним в клубе появился эксперт, сопровождаемый молодым юношей в коричневом пиджаке. Они подошли к столику, за которым сидели генерал и священник, и эксперт представил их друг другу.

Юноша внимательно и, казалось, с некоторым удивлением оглядел иностранцев и посмотрел на эксперта.

— Дело вот в чем, — сказал эксперт, — на этой неделе мы будем проводить раскопки двух военных кладбищ возле вашего села. У нас есть свои рабочие, но все-таки, чтобы ускорить дело, было бы неплохо, если бы вы нам, по возможности, помогли.

Юноша замялся.

— Мы сейчас очень заняты. У нас вспашка, да и с табаком еще не управились. Так что…

— Это займет всего несколько дней, — заверил эксперт. — К тому же учтите, что членам кооператива будут платить. Они (эксперт кивнул в сторону генерала и священника) платят по тридцать новых леков за каждую вскрытую могилу и по пятьдесят леков за каждую могилу, где будут найдены останки.

— Мы хорошо платим, — вмешался генерал.

— Не в том дело, — пояснил председатель. — Вопрос в том, одобрит ли правительство такую работу, вот что я хочу сказать…

— Об этом не беспокойтесь, — успокоил его эксперт. — У меня есть бумага из Совета министров. Вот.

Председатель прочитал документ и задумался.

— Я могу вам дать десять человек на три-четыре дня, не больше.

Генерал поблагодарил его, и они поднялись.

О двух солдатах «Голубого батальона», убитых и похороненных здесь, никто ничего не знал.

Больше часа они с албанским экспертом искали, сверяясь с пометками на топографической карте, точное место погребения. Оно оказалось под кооперативным телятником, и после того, как телят оттеснили в сторону, рабочие начали раскопки. Телята смотрели на посторонних спокойными красивыми глазами. В хлеву вкусно пахло сеном.

Еще до наступления вечера нашли и летчика, и двух солдат. Летчика обнаружили почти сразу, а из-за солдат пришлось перекопать весь телятник, и после того, как останки наконец-то извлекли, хлев выглядел так, словно подвергся бомбардировке.

Рабочие принялись не спеша выравнивать землю. Ночевать они должны были в селе, а генерал, священник и эксперт решили отправиться в небольшой городок по соседству, чтобы провести ночь там.

Пока они собрались, наступил вечер. Автомобиль медленно ехал по главной улице села, выхватывая фарами из темноты стоявшие вдоль дороги тополя, возвращавшиеся с поля телеги, обнесенные плетнями дворы.

— Остановите машину, — неожиданно сказал священник, когда они проезжали мимо захоронения.

Водитель затормозил.

— В чем дело? — спросил эксперт.

Священник показал рукой на стену, огораживавшую кладбище.

Он открыл дверцу и вышел. Генерал последовал за ним, с силой захлопнув дверцу. Вышел и эксперт.

— Что все это значит? — громко спросил генерал, показывая рукой на стену. На ней куском угля большими кривыми буквами было написано: «Враги получили свое».

Эксперт пожал плечами.

— Кто-то написал после обеда, — ответил он. — Утром этого не было.

— Это и так понятно, — сказал генерал, — нам хотелось бы знать, кто и с какими целями устраивает подобные… провокации. Просто позор, что…

— Не вижу ничего позорного, — спокойно возразил эксперт.

Священник достал блокнот и, похоже, принялся переписывать в него фразу со стены.

— То есть как это — ничего позорного? — воскликнул генерал. — Подобная фраза на ограде кладбища, где похоронены павшие во время войны. Я этого так не оставлю. Это грубое оскорбление. Безобразная выходка.

Эксперт резко повернулся к нему.

— Двадцать лет назад вы писали фашистские лозунги на груди наших повешенных товарищей, а теперь вас возмущает невинная фраза, написанная наверняка каким-нибудь школьником.

— Речь не о том, что было двадцать лет назад, — перебил его генерал.

— В конце концов, это общеизвестно.

— Речь не о том, что было двадцать лет назад.

— Вы часто рассуждаете о греках и троянцах. Почему бы нам не поговорить о том, что было двадцать лет назад?

— Это бесконечный разговор, — сказал генерал. — И совершенно неуместный здесь.

Все трое быстро направились к машине. Дверцы захлопнулись одна за другой с резким стуком, словно по кузову ударил град, и шофер рванул с места. Но они не проехали и пяти минут, как у выезда из села, на деревянном мосту, дорогу им загородила телега, у которой отвалилось колесо. Возле нее суетились два крестьянина.

Пока они пытались приделать на место колесо, крестьянин спросил эксперта:

— А сам-то откуда будешь?

Эксперт ответил.

— Мы уже слышали, зачем вы приехали, — сказал крестьянин, — сегодня бабы в селе лишь об этом и болтают. Как только машины увидели, так и завели разговоры.

— Ну давай же, черт тебя побери, — выругался второй, насаживая колесо.

— Говорили, что выкопают из могил своих солдат, иностранцев, и отправят их на родину, — спокойно продолжал крестьянин. — А вместе с ними вытащат на свет божий и убитых баллистов[2], и их тоже отправят за границу. Это правда?

Эксперт засмеялся.

— Мы так слышали, — сказал крестьянин. — Чтобы они и после смерти были неразлучны. В те времена союзники и сейчас тоже. Так говорили.

Эксперт снова засмеялся.

— Это неправда, — сказал он. — Никто не собирается заниматься убитыми баллистами.

— Ну давай же, черт! — снова воскликнул второй крестьянин. Колесо никак не удавалось надеть на ось.

Вдали лаяли собаки. Кто-то шел со стороны поля с фонарем в руке. Свет фонаря беспокойно мелькал во мраке.

— Что, колесо соскочило? — спросил подошедший, высоко поднимая фонарь и с удивлением разглядывая машину и иностранцев.

Он постоял еще немного, потом пожелал им спокойной ночи и ушел. Отсветы его фонаря мелькали еще какое-то время на стогах, стоявших возле дороги. Продолжали лаять собаки.

— Ты постоянно этим занимаешься? — спросил крестьянин эксперта.

— Да, уже какое-то время.

Крестьянин глубоко вздохнул.

— Тяжелое это дело.

Шофер насвистывал недавно ставшую популярной песенку. Колесо наконец встало на место.

— Добрый вечер! — поздоровались с ними крестьяне, возвращавшиеся с поля с мотыгами в руках.

Телега наконец освободила дорогу, и автомобиль рванул с места.

Октябрьская ночь опустилась на долину. Луна, до того безуспешно пытавшаяся пробиться сквозь тучи, пропитала своим светом пористую пелену облаков и тумана, и те, размягченные и насыщенные лунным сиянием, не могли уже больше удерживать его внутри себя, и оно стало просачиваться, спокойно и равномерно освещая всю бескрайнюю равнину. Небо теперь жирно блестело, и от этого уходящая за горизонт долина и шоссе казались залитыми молоком.

Глава шестая

Машина остановилась перед «Албтуристом». На мокрых улицах в свете витрин можно было заметить редких прохожих. Ночной ветер обжигал, и генерал со священником поспешили войти в гостиничный холл. Туристский сезон уже закончился, и свободных комнат было много, даже с видом на озеро.

Генерал подошел к окну и отдернул занавеску. Озера не было видно. Вдали над равниной разливалась все та же тревожная белизна лунного света. Генерал сел возле кровати и закурил.

Вскоре в дверь постучал священник.

— Внизу, в ресторане, ужинает тот самый генерал-лейтенант, которого мы встретили пару недель назад в горах, — сообщил он.

Эксперт, ожидавший их внизу, поделился той же новостью.

— Они, похоже, проводят раскопки в этом городе.

Две недели назад, когда их машина ехала по шоссе, пересекавшему широкое плоскогорье, генерал, сидевший неподвижно и периодически погружавшийся в полудремоту, заметил вдруг нечто совершенно невообразимое.

На равнине несколько рабочих, таких же, как и у них, раскапывали землю в четырех-пяти местах одновременно. Чуть дальше стоял легковой автомобиль, и за ним — крытый грузовик. Автомобиль и грузовик были точь-в-точь такие же, как и их автомобиль и грузовик. Возле машины стоял военный в плаще, а спиной к шоссе повернулся еще один человек, одетый в черное.

Что это? — подумал генерал, оцепенев. Уж не сон ли? Ему показалось, что он увидел на плоскогорье самого себя, священника и рабочих. На мгновение он зажмурил глаза, затем протер рукой запотевшее стекло. Видение было реальностью.

— Взгляните туда, — тихо сказал он священнику. Тот повернулся и не смог скрыть удивления.

— Остановите, пожалуйста, — попросил генерал шофера.

Водитель остановил машину. Генерал показал рукой направо.

— Посмотрите туда, — сказал он эксперту.

Тот повернулся и слегка прищурился, словно для того, чтобы получше рассмотреть.

— Кто это такие? Что они делают? — спросил генерал.

— Похоже, то же самое, что и мы: проводят раскопки.

— Как же это? Как они могут проводить раскопки без нашего ведома?

— Они ищут своих, — ответил эксперт.

— О боже, я решил, что у меня галлюцинация.

— Наше правительство заключило договор с их страной на год раньше, но они сильно запоздали с подготовкой и приступили только этим летом, — продолжал эксперт.

— Понятно. Он генерал?

— Генерал-лейтенант. И с ним глава муниципалитета.

Генерал улыбнулся.

— Не хватает только генерала с муллой, — сказал он.

— А что тут удивительного? — улыбнулся эксперт. — Однажды и турки могут здесь появиться.

Пока они разговаривали, те двое, что стояли у шоссе, повернулись в их сторону и с любопытством стали их разглядывать.

— Выйдем, — предложил генерал, открывая дверцу машины. — Это ведь наши коллеги. Неплохо бы с ними познакомиться.

— А зачем? — спросил священник.

— Можем обменяться опытом, — ответил со смехом генерал.

Когда они подошли, генерал заметил, что у генерал-лейтенанта нет правой руки. В левой он держал толстую черную трубку. Штатский оказался здоровяком с большой лысиной.

Они познакомились и поговорили немного на плохом английском, пока водители грузовиков что-то оживленно обсуждали и рылись в инструментах.

Через десять минут они распрощались и уехали.

До сегодняшнего дня они с ними больше не сталкивались.

— Вон они где, — сказал генерал, входя в ресторан. Те издали кивнули им в знак приветствия.

Ужинали почти в полном молчании. Эксперт со священником время от времени перебрасывались ничего не значащими фразами, а генерал сидел мрачный, словно его кто-то обидел.

После ужина эксперт пошел наверх в свой номер, а генерал и священник вернулись в холл гостиницы. Там в дальнем углу сидели и курили генерал-лейтенант и мэр.

— Каждый вечер тут сидим, — поделился мэр. — Уже целую неделю торчим в этом городе, и по вечерам делать совершенно нечего. Куда тут пойдешь? Летом, говорят, здесь красиво. Можно прогуляться на озеро, даже танцплощадка есть, а сейчас иностранных туристов нет, а с озера днем и ночью дует ледяной ветер.

— Мы могли бы прибыть в этот город намного раньше, — сказал генерал-лейтенант, — но еще шли футбольные матчи, и нам не разрешали проводить раскопки на стадионе, пока не закончится чемпионат.

— Подумать только, какое странное препятствие! — воскликнул штатский.

— Все правильно, — сказал генерал-лейтенант. — Хотя, конечно, мы могли начать вскрывать могилы по краям стадиона, а не на футбольном поле, но все равно, нам вряд ли было бы приятно слушать вопли болельщиков по поводу забитого гола, когда мы извлекаем останки.

— Им тоже, полагаю, вряд ли было бы приятно глядеть на раскопанные могилы, — заметил генерал.

— Как раз наоборот, — возразил штатский. — Думаю, они получили бы от этого большое удовольствие.

— Может, и получили бы, — сказал генерал-лейтенант. — И все же я не дал бы руку на отсечение, что так оно и есть.

Генерал взглянул на его единственную руку, в которой он держал трубку, и на пустой рукав кителя, заправленный в карман. Наверняка ампутирована выше локтя, подумал он. Мысль об этом почему-то беспокоила его уже некоторое время.

— Я не понимаю, как вообще можно было строить стадион на могилах! — воскликнул священник. — Это запрещено международным правом. Вы должны были выразить протест.

— Мы выразили, — сказал генерал-лейтенант, — но оказалось, что наших солдат хоронили не они, а наши собственные войска, и, что самое скверное, хоронили ночью; никто об этом и не знал.

— Не слишком я в это верю, — заметил штатский.

— Я тоже сначала не верил, но не могу дать руку на отсечение, что это ложь, — сказал генерал-лейтенант.

Взгляд генерала снова упал на его пустой рукав.

— С нами ничего подобного не случалось.

— Где вы сейчас проводите раскопки? — спросил штатский.

Генерал назвал место.

— Похоже, у вас есть точные списки. А мы составляли их на основании устных свидетельств.

— Можно сказать, ищем в тумане, — добавил штатский.

— Трудно вам будет.

— Чрезвычайно, — подтвердил генерал-лейтенант. — Наверняка мы найдем всего несколько сот солдат, причем большинство из них даже опознать не сможем.

— Да, опознание это проблема, если нет точных списков.

— Вам, конечно, известен рост каждого солдата и есть данные о зубах?

— Да, — подтвердил священник.

— Кроме того, все ваши солдаты носили специальный медальон, насколько мне известно.

— Верно.

— А в наших списках не у всех даже рост отмечен, и это сильно затрудняет работу.

— Слава богу, нам часто помогает пряжка от ремня, — заметил штатский.

В холл вошли два молодых человека и опустились в кресла возле больших стеклянных дверей, ведущих в сад, за которым начиналось озеро.

— Каким средством вы обрабатываете останки? — спросил штатский.

— «Универсал-62».

— Хороший дезинфектант. Но самый лучший, как известно, только один: земля.

— Верно. Но бывает, что и земля не справляется с этим.

— Вам доводилось находить неразложившиеся трупы?

— Конечно.

— И нам тоже.

— Они представляют большую опасность.

— Опасность заражения есть всегда. Иногда микробы много лет сохраняют жизнеспособность, а во время эксгумации активизируются.

— У вас не было несчастных случаев?

— Пока нет.

— Хотите кофе? — спросил генерал-лейтенант.

— Я — нет, благодарю вас, — ответил священник. — Я пойду спать.

— Я тоже пойду наверх, — сказал штатский. — Мне еще нужно написать письмо.

Они пожелали генералам спокойной ночи и направились к застеленной красным ковром лестнице. В холле было тихо. Только в другом углу о чем-то беседовали двое молодых людей, оттуда изредка долетали отдельные слова.

Генерал смотрел на стеклянные двери, за которыми теперь простирался мрак.

— Мы устали, — сказал он, — и кто знает, как нам еще предстоит устать.

— Скверная местность.

— Просто ужасная. Раз уж мне довелось руководить такой работой, я решил попутно изучить некоторые вопросы тактики ведения современного боя в горных районах. Однако не очень пока продвигается. Такая местность…

Его собеседник делал вид, что слушает, но мысли его, похоже, были далеко.

— Вот что занятно, — проговорил генерал-лейтенант. — На стадион, где мы сейчас копаем, регулярно приходит красивая девушка и ждет своего жениха, пока тот тренируется. В дождь она надевает голубой плащ и сидит в уголке под опорами трибуны, молча наблюдая за игроками. Пустой стадион кажется угрюмым. Бетонные трибуны блестят под дождем. По краям поля — зияющие ямы. И только она прекрасна — в своем прозрачном голубом плаще. Когда она там, я стою и смотрю на нее, пока рабочие совсем рядом раскапывают могилы, и здесь, в этом городе, для меня это единственное развлечение.

— Она не испугалась, когда увидела, как извлекают кости? — спросил генерал.

— Ничуть, — ответил тот. — Она отвернулась и стала смотреть в другую сторону, где ее жених гонял по полю мяч.

Довольно долго они молчали; курили, развалившись в тяжелых креслах.

— Мы величайшие эксгуматоры в мире, — усмехнулся генерал. — Где бы ни были спрятаны наши мертвые солдаты, мы их найдем. Им от нас не скрыться.

Генерал-лейтенант пристально посмотрел на него.

— Знаете, — сказал он, — вот уже много ночей подряд я вижу один и тот же сон.

— Меня тоже мучают кошмары.

— Мне снится, что я на стадионе, где продолжаются раскопки, — продолжал генерал-лейтенант. — Только стадион будто бы гораздо больше, а на трибунах полно людей. Среди них и девушка в голубом плаще. Как только мы вскрываем очередную могилу, толпа взрывается бурными овациями, весь стадион встает и хором выкрикивает имя убитого. Я пытаюсь разобрать имя, но не могу, потому что гул толпы доносится глухо, как раскаты грома. Представьте себе только — со мной такое почти каждую ночь.

— Такое бывает, когда человек постоянно думает об одном и том же, — сказал генерал.

— Да, да, верно. Идентификация останков остается нашей главной проблемой.

Генералу вспомнился его собственный сон, в чем-то похожий. Ему приснилось, будто он состарился и его назначили сторожем на кладбище, охранять «братские могилы», как раз те, куда перезахоронили солдат, найденных им в Албании. Кладбище было огромным, просто бесконечным, и между могилами бродили тысячи людей с какими-то странными телеграммами в руках и искали своих близких. Но, похоже, им никак не удавалось найти нужные могилы, и тогда они начинали угрожать ему, вся многотысячная толпа, и его охватывал ужас. Но именно в этот момент священник бил в колокол, все они исчезали, и он просыпался.

Генерал хотел было пересказать свой сон, но передумал, побоявшись, что тот сочтет его выдумкой.

— Тяжелая нам предстоит работа, — сказал он.

— Да, — ответил ему генерал-лейтенант. — То, чем мы занимаемся, в каком-то смысле еще одна война.

— Возможно, даже хуже.

Они помолчали.

— Вы сталкивались с провокациями? — спросил генерал.

— Нет, не доводилось, за исключением одного случая, когда мальчишки закидали нас камнями.

— Закидали камнями? — генерал засмеялся и, наклонившись к его уху, с плохо скрытой иронией спросил: — Что же вы такое натворили?

— Ну, дело было довольно запутанное, — ответил тот. — Мы по ошибке вскрыли несколько могил албанцев, которые приняли за свои.

— Неужели?

— Идиотский случай. Даже вспоминать не хочется. Выпьем еще кофе?

— Мы до утра не сможем заснуть.

— Велика беда — не будут сниться кошмары. В конце концов, отвратительно, когда что-то повторяется.

Генерал кивнул.

— Это верно.

Они заказали кофе.

Глава без номера

Ну что еще тебе написать? Все остальное — монотонные будни. Дождь и грязь и списки, протоколы, разные вычисления и догадки, целая мрачная технология. Кроме того, в последнее время со мной происходит что-то странное. Стоит мне увидеть кого-нибудь, как сразу, совершенно непроизвольно, начинаю мысленно убирать сначала волосы, потом щеки, веки, глаза как нечто ненужное, мешающее мне проникнуть в суть человека; и представляю его без всего этого, только с черепом и зубами (из всего, что имеет отношение к лицу, лишь они остаются неизменными). Понимаешь? Мне кажется, будто я оказался в царстве кальция.

Глава седьмая

— Это случилось в начале войны, — начал на ломаном английском кафеджи. Когда-то он работал в баре в Нью-Йорке, и казалось, что гомон и утомление ночного бара навсегда впитались в его речь. Генерал попросил, чтобы историю проститутки ему рассказал кто-нибудь из жителей этого древнего каменного города, затерянного в горах. Все сошлись во мнении, что никто не расскажет об этом лучше кафеджи, хотя тот заикается и по-английски говорит плохо.

Неважно, что он заикается, сказал себе генерал, и неважно, что говорит он на безобразном английском. Разве все, чем мы занимаемся, не столь же безобразно?

На имя проститутки они наткнулись утром на военном кладбище на городской окраине. Она была единственной женщиной среди найденных до сих пор погибших, и генерал захотел услышать ее историю, когда ему сказали, что со смертью этой женщины связана целая история.

Генерал еще издали заметил белую плиту. Она резко выделялась среди сгнивших и почерневших крестов, казавшихся еще более покосившимися на ее фоне, как казались еще более ржавыми каски.

— Мраморная плита, — сказал генерал. — Старший офицер? Может быть, полковник Z.?

Они подошли к могиле и прочли высеченную надпись: «Пала за родину». На плите были написаны имя, фамилия и место рождения какой-то женщины. Генерал никому не сказал, что она родом из его мест.

— Это случилось в самом начале, — заговорил кафеджи таким голосом, словно обращался к большой толпе. Поскольку он уже рассказывал эту историю множество раз, у него выработался определенный стиль изложения, с многочисленными отступлениями, в которых он излагал свое мнение о событиях. Риторика его, однако, не достигала высот настоящего драматического искусства. — Я одним из первых услышал эту новость, — продолжал он, — не то чтобы я уж очень интересовался подобными вещами, просто я работаю в кофейне и всегда раньше всех узнаю о любом событии в городе. Так случилось и в тот день. В кофейне было полно народу, когда разнеслась эта весть; неизвестно даже, кто ее принес. Одни уверяли, что солдат, отправлявшийся на греческий фронт, — ночь он провел в городской гостинице и напился там до бесчувствия. Другие говорили, что Ляме Спири, у этого разгильдяя одно только на уме. Впрочем, неважно. Мы были настолько удивлены и потрясены такой новостью, что даже не задумались о том, пьяный ли солдат ее принес или этот балабол Ляме Спири.

Нас, правда, тогда трудно было чем-то изумить, время было военное, и о каких только безумных вещах нам не доводилось слышать. Мы думали, что нас уже ничем не удивишь с того самого дня, когда на улочках нашего города впервые появились пушки с длинными стволами, проехавшие по мостовой с таким грохотом, что казалось, вот-вот город рухнет. А потом и того хуже: мы видели воздушный бой, происходивший прямо над нашими головами, и много еще чего после этого.

Затем одно время только и было разговоров что о сбитом на окраине города английском летчике. Я собственными глазами видел руку пилота — единственное, что от него осталось. Ее показывали народу на площади перед муниципалитетом вместе с обгоревшим куском рубашки. Рука была похожа на желтую деревяшку, а на среднем пальце было кольцо, которое еще не успели снять.

Так что мы действительно всякого наслышались и привыкли к неожиданностям, и все же слух о том, что у нас откроют публичный дом, потряс всех. Мы ждали чего угодно, но только не подобной новости. Это было настолько неожиданно, что большинство даже и не поверили сначала. Город наш очень старый, видел всякие времена и разные обычаи, но к такому он не был готов. И как мог, достигнув почтенной старости, стерпеть такой позор наш древний город, проживший с честью всю свою жизнь? Как? Все были совершенно растеряны. Что-то неведомое, страшное вырвалось в нашу жизнь, в придачу к оккупации, казармам с чужими солдатами, бомбежкам, голоду. Мы не понимали, что это тоже было частью войны, как были частью войны бомбежки, казармы и голод.

На следующий день после того, как разнесся слух, делегация стариков отправилась в муниципалитет, и той же ночью другая группа собралась в кафе, чтобы составить письмо наместнику короля в Тиране. Они просидели несколько часов вон там, за тем столом, непрерывно писали что-то, зачеркивали, снова писали, а все остальные, столпившись вокруг, заказывали кофе, курили, уходили по своим делам, снова возвращались и спрашивали, как продвигается работа над письмом. Но написать такое письмо не так просто. У многих дома уже забеспокоились и посылали детей посмотреть, не перепились ли мужчины в кафе, ведь мало кто думал, что написать письмо, пусть даже и самому наместнику короля, окажется настолько мучительно трудно.

Никогда я еще не закрывал кофейню так поздно, как той ночью. В конце концов письмо было закончено, и кто-то прочитал его вслух. Я плохо помню, о чем именно там говорилось. Знаю только, что перечислялось по порядку множество причин, по которым самые уважаемые горожане просили наместника отменить решение об открытии публичного дома, дабы спасти честь нашего города, настолько древнего, что история его терялась в глубине веков, и при этом сохранившего незапятнанную репутацию.

На следующий день письмо отправили.

Надо признать, некоторые выступали против этого письма и вообще против любых писем и прошений в адрес оккупантов. Но мы их не послушались, надеялись, что письмо поможет. В самом начале войны мы еще многого не понимали или понимали неправильно, да и все вокруг было неправильно.

Нашу просьбу не приняли во внимание. Через несколько дней пришла телеграмма: «Публичный дом будет открыт поскольку имеет стратегический характер точка». Старик телеграфист, прочитавший телеграмму первым, сначала вообще ничего не понял. Некоторые уверяли, что это секретный военный код из тех, где сам черт не сможет ничего расшифровать. К примеру, читаешь в телеграмме слова «этническая Албания», а за ними скрывается толстая жена мэра, ну и так далее. Следуя этой логике, кто-то сказал, что мы вообще зря беспокоились все это время, потому что якобы на самом деле речь шла об открытии вовсе не публичного дома, а второго фронта!

Однако успокаиваться нам не стоило. Очень быстро выяснилось: будет открыт действительно бордель, а никакой не второй фронт.

Через несколько дней мы узнали и подробности. Публичный дом откроют оккупационные власти, а девушек привезут из-за границы.

В те дни в городе ни о чем другом не говорили. Те немногие из мужчин, кто побывал на заработках в других странах, рассказывали прелюбопытные вещи. Понятно, что это были откровенные небылицы. Они рассуждали о японских гейшах и португальских проститутках так, словно и страны эти знали как свои пять пальцев, и со всеми шлюхами в мире были знакомы лично.

Слушатели осуждающе покачивали головами, они беспокоились о своих сыновьях, ну и, конечно, зятьях. А дома жены наверняка переживали еще сильнее, и трудно сказать, за кого они больше волновались — за сыновей или за мужей. Старики видели в происходящем мрачное предзнаменование и с тяжелым сердцем ждали от Всевышнего еще более суровых испытаний. Впрочем, наверняка кто-то и радовался, люди-то всякие бывают, но никто не осмелился открыто показать свою радость. Некоторые мужчины не ладили со своими женами, но были и откровенные бабники, особенно молодые парни, читавшие целыми днями романы про любовь, а вечерами не знавшие, чем себя занять. Кто-то пытался утешить себя и других тем, что впредь оккупанты не будут приставать к нашим девушкам, потому что у них будут свои собственные. Но это было слабым утешением.

Наконец прибыли они. Их привезли на зеленом военном грузовике. Как сейчас помню. Уже смеркалось, и в кофейне было полно народу. Сначала я не понял, почему вдруг все вскочили и столпились у окон, выходивших на площадь. Потом некоторые выбежали на улицу, а оставшиеся недоумевали, что происходит. Многие столики опустели. И из другой кофейни, напротив, посетители тоже высыпали на тротуар и стояли смотрели. Машина остановилась у единственного в нашем городе памятника, они выбрались из кузова и с удивлением озирались вокруг. Их было шестеро, изможденных долгой дорогой. На них таращились со всех сторон, словно на диковинных зверей, а они смотрели спокойно, более того, кто-то из них даже презрительно улыбался. Может быть, они изумлялись, как это их вдруг занесло в такой странный каменный город, потому что в сумерках наш город действительно кажется сказочным — крепостные башни и молчаливые, вздымающиеся ввысь минареты, крытые металлом шпили которых сверкают в последних лучах заходящего солнца.

Тем временем на площади уже было полно народу. Кто-то обращался к ним с иностранными словами, которым научился у солдат. Остальные молчали. Трудно было понять, что творилось в наших душах в тот момент. Одно только мы отлично поняли в тот вечер. Мы поняли, что все эти россказни о шлюхах из Токио или Гонолулу не имели никакого отношения к тому, что мы видели перед собой, что тут было нечто совершенно другое, гораздо более сложное и печальное.

Их небольшая группа, сопровождаемая несколькими иностранцами и сотрудником мэрии, словно покорное стадо, направилась к городской гостинице. Там и провели первую ночь диковинные гостьи нашего города.

На следующий день их разместили в двухэтажном доме с садом, в самом центре города. У ворот вывесили небольшую табличку с расписанием — для гражданских и для военных. Эту табличку мы все только потом разглядели, потому что в первые дни улица опустела, словно во время эпидемии холеры. Особенно тяжело пришлось жителям переулка. Кто мог, переехал, те, у кого были свои дворы, через задние калитки выходили в соседний переулок. Остальным, хочешь не хочешь, пришлось примириться с неизбежным. Только упрямые старики, а в особенности старухи перестали выходить из домов. Велели передать своим подружкам: и я не выйду, и вы ко мне не приходите, и поклялись, что и носа из дома больше не покажут, разве что их в гробу вынесут на кладбище. Ну, так оно и было бы, поскольку наших старух никто не переупрямит, да, именно так оно и было бы, не переменись все из-за другого гроба. Но потерпите немного.

Так что переулок этот в наших глазах стал словно зачумленным. Все испытывали к нему такое отвращение, что даже потом, когда вся эта история закончилась, если нам доводилось пройти по нему, он всегда казался нам каким-то совершенно чужим, опозоренным, словно изнасилованная женщина, на которой надолго остается отпечаток перенесенного ею позора.

И действительно, для всех нас это были самые мрачные и беспокойные дни. В нашем городе никогда не было женщин легкого поведения, а семейные скандалы на почве ревности или измены случались крайне редко. И вдруг, совершенно неожиданно, такая язва в самом центре города. Беспокойство, охватившее всех, когда пришла эта новость, и сравнить даже нельзя было с тем, что они испытывали сейчас, когда публичный дом и в самом деле открыли. Мужчины теперь расходились по домам рано, и кофейня быстро пустела. Женщины просто с ума сходили от подозрений, стоило мужьям где-то задержаться. Они были словно опухоль в самом центре города. Все нервничали, а взоры многих мужчин и молодых парней, казалось, периодически затуманивались.

Понятное дело, сначала туда никто не ходил, и наверняка они были очень удивлены и обсуждали между собой, что это за странный народ, который совершенно не интересуется женщинами. А может быть, они и сами поняли, что в этой стране они чужие, что они — всего лишь часть оккупационных войск.

Как и следовало ожидать, первым, кто отправился в публичный дом, был этот отъявленный охламон Ляме Карецо Спири. Он зашел туда после обеда, и известие об этом мгновенно облетело весь город, так что, когда он оттуда вышел, из всех окон на него уже таращились, словно на воскресшего Христа. Ляме Карецо Спири гордо шествовал по улице, нимало не смущаясь. Уходя, он даже помахал на прощание рукой одной из них, сидевшей у окна. И тут какая-то старуха из соседнего дома выплеснула на него ведро воды. А проститутки вышли на крыльцо и наблюдали, посмеиваясь, за множеством людей, собравшихся у окон в домах напротив. Старухи аж в лице переменились и принялись осыпать их проклятиями, отчаянно жестикулируя (у нас в городе обычно трясут раскрытой пятерней в сторону того, кого проклинают). Но они, похоже, ничего не понимали и смеялись.

Вот как оно поначалу было. А потом и к этому все привыкли. Были даже такие, что ходили туда тайком, воровским манером, как у нас говорят, чтобы провести с ними ночку. Прошло какое-то время, и они вошли, если можно так выразиться, в нашу жизнь.

По вечерам они часто выходили на крыльцо, курили, потерянно глядя на возвышающиеся со всех сторон горы, и наверняка вспоминали свою далекую родину. Подолгу сидели так в полумраке, пока муэдзин с минарета монотонно тянул призыв к вечерней молитве, а горожане возвращались с базара домой.

Прошло еще какое-то время, и мы уже не испытывали к ним никакой ненависти. Некоторые их даже жалели.

Казалось, в городе начали понемногу привыкать к их присутствию. Теперь уже не закипали страсти, если кто-то встречал их случайно в лавке или по воскресеньям в церкви, лишь старухи молились день и ночь, чтобы на этот проклятый дом упала «бомба инглиза». Думаю, что порой и они сами хотели того же.

Совсем недалеко отсюда проходил итало-греческий фронт, и по ночам до нас доносился грохот пушек. Наш город был перевалочным пунктом, где останавливались и свежие, направлявшиеся на фронт войска, и возвращавшиеся с фронта.

Часто на воротах публичного дома появлялось объявление: «Завтра гражданские не обслуживаются», и все знали, что на следующий день на фронте будет передвижение войск. Объявление, понятное дело, вешали совершенно напрасно, потому что никто туда и не совался, если там были солдаты, один Ляме Карецо Спири, этот бездельник, таскался в любое время, когда ему только на ум взбредет.

В такие дни мы ходили туда, чтобы посмотреть на вернувшихся с передовой солдат, выстроившихся в длинную очередь перед воротами, грязных и небритых, в давно не стиранной одежде. Они терпеливо стояли, даже если шел дождь, и наверняка их легче было выбить из траншей, чем из этой длинной, кривой и тоскливой очереди, казавшейся просто бесконечной. Пока они так мокли под дождем, они отпускали похабные шуточки, вычесывали вшей, грязно ругались и ссорились, спорили, кто сколько времени проведет внутри. Можно представить, насколько тяжело было им, но они должны были подчиняться, ведь, в конце концов, они состояли на службе в армии.

Обычно к вечеру очередь заметно уменьшалась, а когда наконец уходил последний солдат, ворота закрывались и все затихало. Назавтра после таких изматывающих дней они выглядели совершенно изможденными — желто-серые лица, растерянные как никогда глаза. Казалось, что вернувшиеся с фронта солдаты всю свою тоску, и дождь, и окопную грязь, и горечь отступления оставляли у несчастных девушек и шли дальше уже налегке, довольные, скинувшие с плеч тяжесть, а они оставались здесь, в нашем городе, вблизи фронта, и ожидали следующую партию солдат, чтобы до конца испить горький яд поражения.

Может, так оно и продолжалось бы и не случилось бы ничего особенного, потому что жизнь есть жизнь, в конце концов. Может, они прожили бы всю войну в нашем городе, проводя унылые дни, принимая бесконечные очереди солдат, неизвестно откуда заброшенных к ним судьбой. Может, так оно все и было бы, если бы однажды сын Рамиза Курти не отказался от невесты.

Город у нас маленький, и подобные события — нечто из ряда вон выходящее. Особенно если принять во внимание, что вряд ли найдешь город, где разводов меньше, чем у нас. Из-за разрыва сына Рамиза с невестой произошел настоящий скандал. Много ночей подряд в доме Рамиза Курти собиралась вся его родня, старики обсуждали случившееся, угрозами пытаясь заставить парня вернуться к невесте. Но тот уперся и ничего не хотел слышать. Хуже того, он даже не говорил, в чем причина такого резкого охлаждения. Он сидел целыми днями мрачный как ворон, и чем дальше, тем больше худел и бледнел, словно на него напустили порчу.

Между тем семья девушки дважды посылала людей к Рамизу Курти, чтобы добиться объяснений. И поскольку никаких объяснений им так и не дали, уходили они озлобленными, и угрозы их становились все более недвусмысленными. Это означало одно: после слов заговорит оружие, и оружие действительно выстрелило, но не так, как все ожидали.

Именно в те дни, когда обе семьи завершали последние переговоры, осознавая, что их старая дружба, рожденная при помолвке мальчика и девочки, когда те еще были в колыбели, вот-вот перейдет во вражду, во вражду долгую и смертельную, стала известна подлинная причина разрыва. Причина очень простая и столь же постыдная: сын Рамиза Курти ходил в публичный дом. Ходил он всегда к одной и той же.

Позднее мы часто ломали голову и пытались понять, что за отношения у него были с той иностранкой. Может, он ее на самом деле любил? А может, и она его любила? Никому не известно, что между ними было. Правду так никто и не узнал.

В тот день, когда слух об этом разлетелся, сразу после захода солнца Рамиз Курти, желтый как воск, без шапки, с палкой в руках, спустился из верхнего квартала и направился к публичному дому. Глаза у него застыли, словно вмерзли в лед, да и двигался он как замороженный. Вы только представьте, как, должно быть, удивились они, увидев бледного старика, распахнувшего палкой железные ворота. Когда старик поднялся по ступенькам, одна из них захихикала было, но смех отчего-то застыл у всех на губах, и в гостиной воцарилось гробовое молчание. Старик указал палкой на ту, к которой ходил его сын (говорят, он узнал ее по прическе), и девушка покорно направилась в свою комнату, подумав, что он обычный посетитель. Старик пошел за ней. Затем, собираясь уже раздеваться, она подняла голову и увидела его похожее на маску искаженное лицо с застывшим на нем ужасным выражением. Она закричала от ужаса. Может, старик и не стал бы палить из своего револьвера, если бы не этот крик. Крик словно вывел его из оцепенения. Старик трижды выстрелил, бросил оружие и, шатаясь, словно пьяный, ушел под визг женщин.

Рамиза Курти повесили через три дня. Сын его скрылся.

Случилось это все в октябре, и из горных ущелий днем и ночью непрерывно дул холодный ветер. Тем не менее убитой устроили пышные похороны — с венками, музыкой и ружейным салютом. Фашисты согнали целую толпу из тех, кто оказался в тот момент на улице и в кофейнях, и заставили их сопровождать процессию до кладбища. Мы шли молча, и ветер обжигал наши лица. Ее везли на военной машине, в красивом гробу, отделанном красной тканью. Оркестр играл похоронный марш, и ее подруги плакали.

Никогда еще наш город не провожал гроб с иностранкой, тем более с женщиной подобного сорта. Мы словно онемели, окаменели. В душах у нас была пустота. Кто знает, какие беды заставили несчастную забраться так далеко, вслед за солдатами в касках, бравшими одну линию обороны задругой, пока она не попала в наш город, где ей суждено было погибнуть, принеся и другим множество несчастий. Может быть, и она мечтала как-то устроить свою жизнь, потому что каждый задумывается о своей жизни, какой бы жалкой она ни была.

Ее похоронили на военном кладбище и на могилу положили ту мраморную плиту, которую вы видели утром, с обычными словами «пала за родину», точно такими же, как и у всех солдат.

Через несколько дней пришел приказ, и публичный дом закрыли. Как сейчас помню то холодное утро, когда они с чемоданами в руках собрались на площади перед муниципалитетом и ждали военную машину, которая должна была их увезти. Прохожие останавливались на тротуаре и смотрели на них. Они стояли, прижимаясь друг к дружке и дрожа от холода.

Когда они забрались в кузов и машина тронулась, кое-кто помахал им на прощание рукой, ну так, вроде бы нехотя. И они тоже помахали, но не так, как обычно машут руками подобные женщины, совсем по-другому, устало, с отчаянием. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись вдали, но не чувствовали никакого облегчения оттого, что они уехали. Ведь мы всегда думали: вот уедут они, и это будет такой праздник для нас, мы такой пир закатим. Но получилось все совсем не так. Они-то уехали, это верно, но все остальное осталось.

Кто знает, куда их отправили, наверняка в какой-нибудь богом забытый городок, где останавливались на ночь войска, идущие на передовую, и войска, возвращавшиеся оттуда. И наверняка жизнь их снова наполнилась бесконечными очередями усталых и грязных солдат, оставлявших им всю скорбь и грязь войны.

Глава восьмая

Генерал стоял у входа в палатку и смотрел то на рабочих, вскрывавших могилы, то на сгущавшийся над плоскогорьем туман. Иногда он опускался так низко, что казалось, касается верха палатки.

У кладбища не было четких границ. Ручьи, словно змеи, извивались вокруг него, старясь откусить побольше земли и унести ее с собой вниз, в долину. Благодаря воткнутым в землю флажкам издали было видно, где проводились раскопки. Время от времени все собирались вокруг одной из ям, и это означало, что найден еще один солдат. Кто-нибудь из рабочих, обычно самый молодой, бежал за дезинфектантом, а еще один спешил к грузовику за мешком. Генерал ясно представлял, как эксперт, склонившись сейчас над костями, измеряет их, а священник отмечает крестиком имя солдата в списке. Если результаты измерений не совпадали с данными, указанными в списке, возле крестика появлялся знак вопроса.

Если группа, собравшаяся вокруг останков, сразу не расходилась, у генерала возникало ощущение сосущей пустоты под ложечкой. Значит, они измеряют останки еще раз. Значит, в списке добавится еще один знак вопроса.

Затем рабочий, бегавший к грузовику, возвращался с прозрачным мешком, голубым нейлоновым мешком с белыми полосками и черной лентой, производства фирмы «Олимпия», изготовленным по специальному заказу. Эксперт, зажав в длинных пальцах пинцет, опускал медальон в металлическую коробку.

Однажды нас проверили, у всех ли целы медальоны. Кто-то донес, что он свой выкинул. Где у тебя медальон? — спросил его лейтенант, когда он расстегнул гимнастерку и обнажил грудь. Не знаю, ответил он, потерялся. Потерялся? А мне сказали, что ты сам его выкинул. Сволочь. Сдохнешь как собака, и никто даже твой труп не опознает. А отвечать за всё нам. Марш в карцер, заорал он. Через два дня ему выдали новый медальон.

Когда толпа расходилась, это означало, что останки уже покоятся в нейлоновом мешке, на котором написано имя солдата и порядковый номер по списку. Рабочий, принесший мешок, уносил его обратно в грузовик, теперь уже наполненным.

Издали вновь доносились удары рабочих по влажной земле, ритмичные, утомительные. От этих звуков генерала клонило в сон. Интересно, кто он, этот солдат, которого сейчас нашли? — спрашивал себя генерал каждый раз, когда все собирались у одной из могил. И всякий раз ему вспоминалось множество мрачных лиц, там, далеко, у него дома, в гостиной в те дождливые дни после его возвращения с курорта. Все посетители рассказывали о своих родственниках, кто-то вкратце, кто-то более подробно. У некоторых были с собой кипы фотографий, совершенно ненужных, детских, свадебных, или фотографий с друзьями в таверне. Другие приносили пачки писем, а у кого-то не было ничего, кроме короткой телеграммы от военного министерства.

Генерал плотнее запахнул шинель и посмотрел на северо-восток. Памятник стоит там, сказал он себе. У развалин, там, на перекрестке двух дорог, где журчит поток воды, падающей с запруды заброшенной мельницы.

Когда туман начал рассеиваться, ему показалось, что памятник вот-вот откроется взгляду, высокий и узкий, облицованный плитками белого камня, а за ним — стены разрушенного дома, развалины, груды черных камней и дальше, на околице села, сгоревшая, заброшенная мельница с журчащим ручьем, лишь его нельзя было сжечь и уничтожить. На фронтоне памятника было высечено неровными буквами: «Здесь прошел недоброй памяти „Голубой батальон“, который сжег и утопил в крови это село, убил женщин и детей, а мужчин повесил на телеграфных столбах. Народ воздвиг этот памятник, чтобы увековечить память о погибших». Новое село отстроили ниже, и только столбы, старые, снизу вымазанные смолой, некоторые — с дополнительными опорами сбоку, те самые столбы, на которых полковник Z. собственноручно, как рассказывали, вешал людей, стояли на прежних местах, одни выше, другие ниже, и провода уходили в бесконечность.

Но и телеграфные столбы окутывала белая пелена тумана, и в той стороне ничего не было видно. Казалось, на памятник, на телеграфные столбы, на старую мельницу и на полуразрушенные стены набросили белое полотно, словно перед торжественным открытием.

— Вы простудитесь, — сказал священник, входя в палатку. — Воздух очень сырой.

Генерал тоже зашел внутрь. Пора было обедать.

— Ну, как дела?

— Хорошо, — ответил священник. — Если завтра начнут работать наемные из заречного села, то думаю, через четыре дня отправимся дальше.

— Наверняка придут все, кроме женщин, которые считают грехом раскапывать могилы.

— Может быть, они тоже придут. Возможно, такая работа приносит им тайное удовлетворение.

— Вряд ли, — сказал генерал. — Кто может испытывать удовольствие, раскапывая могилы?

— Для них это своего рода запоздалая месть.

Генерал пожал плечами.

— Кроме того, это выгодное занятие, — продолжал священник, — мы хорошо платим, и всего за несколько дней работы крестьянин может купить небольшой радиоприемник. Они очень любят слушать радио.

— Я это заметил, — сказал генерал, зевнув. — Палатка эта уже опостылела, — добавил он через некоторое время.

— С каждым днем становится все холоднее. Надеюсь, мы в последний раз ставим палатку в такой местности.

— По-моему, есть еще одна точка, высоко в горах, возле стратегического шоссе, теперь заброшенного.

— Да?

— Там похоронены солдаты, охранявшие дорогу или мост, не помню точно, — сказал генерал. — Я подумываю, не оставить ли их на следующее лето. Кто же суется в горы в это время!

Снаружи послышался шум мотора. Священник вышел посмотреть.

— Что там? — спросил генерал, когда священник вернулся.

— Ничего, — сказал тот. — Привезли новые баллоны с дезинфектантом.

Генерал достал термосы. В молчании они пообедали сухим пайком, и генерал улегся на раскладушку. Священник открыл книгу и стал читать.

Книга, пробормотал генерал, словно увидел что-то необычное. Он и сам предпринимал попытки читать, но это оказалось просто невозможно. Возьми с собой несколько книг, предложила ему жена в последний день. Только что-нибудь развлекательное, несерьезное. Любовные романы? — спросил он со смехом. А почему бы и нет, ответила она. Мрачного у тебя и так будет сколько хочешь.

Что же, черт побери, было у него со вдовой полковника? — спросил он себя, разглядывая профиль священника и его мягкие, без малейших признаков седины волосы.

И красотка же она была! — он заложил руки за голову и разглядывал наклонную крышу палатки, по которой снова забарабанили капли дождя.

Небо было голубым-голубым, подумал он, и она была так прекрасна под этим небом, что хотелось спросить с невольным раздражением: ну для чего нужны такие красивые женщины?

Казалось, все это происходило давным-давно, а вовсе не в августе этого года, в один из тех чудесных вечеров, когда солнце краснеет, как огромный усталый глаз, и над горизонтом начинают дрожать первые вечерние тени, легкие и неясные. Набережная была полна гуляющими. Вся их компания сидела на террасе большого отеля и любовалась заходящим солнцем, лодками и чайками, покачивавшимися на волнах. В сумерках, когда вспыхивали огромные неоновые вывески отеля и дансингов, они вставали и шли гулять по берегу вместе с детьми или садились на скамейки у самой воды.

В тот вечер на террасе было много народа, бутылки, пронизанные лучами солнца, сверкали и переливались пурпурным цветом. О чем они говорили? Он уже не мог припомнить. Это был один из тех разговоров, что начинаются с утра и продолжаются до ночи и после которых не остается ничего, кроме пустых бокалов на столе.

Когда они вот так сидели, он почувствовал, что за соседним столиком кто-то его упорно разглядывает. Он медленно повернулся и впервые увидел ее глаза, затем заметил глаза какой-то старухи и еще чьи-то. Там, кажется, что-то сказали в его адрес, покивали и снова уставились на него в упор, а женщина слегка улыбнулась. Затем неожиданно один из мужчин встал и подошел, явно волнуясь.

— Господин генерал!

Так он впервые познакомился с семьей полковника Z. Они приехали на курорт специально, чтобы встретиться с ним. Молодая красивая вдова, мать-старушка и два кузена. Они искали его.

— Мы узнали, что именно вам поручили эту деликатную и святую миссию, — сказала старая дама, — и мы счастливы познакомиться с вами.

— Для этого мы и приехали.

— Мы искали его всю войну, — продолжала старуха. — Трижды мы посылали людей, чтобы его найти, и трижды они возвращались с пустыми руками. Четвертый нас обманул, взял деньги и скрылся. Когда мы услышали, что туда поедете вы, у нас снова затеплилась надежда. О, мы очень надеемся на вас, сын мой, очень надеемся.

— Я постараюсь, госпожа. Сделаю все возможное.

— Он был такой молодой, такой замечательный, — сказала старуха, и глаза ее наполнились слезами. — Все говорили, что он станет гением в военной области. То же самое повторил и военный министр, когда приехал к нам в дом с соболезнованиями. Он сказал, что это большая потеря, очень тяжелая для всех потеря. Но он был моим сыном, и больше всех горевала я, прости, Бети. Ты, конечно, тоже, дорогая. Ты сохранила ему верность, оказалась достойной его. Помнишь, когда он приехал из Албании в отпуск на две недели? Всего на две недели, и вашу свадьбу пришлось справить второпях, потому что времени совершенно не было. У него было такое важное задание, что он не мог покинуть больше чем на две недели эту проклятую страну. Ты помнишь, Бети?

— Да, матушка, помню.

— Помнишь, как ты стояла у лестницы и плакала, пока он надевал мундир, а я пыталась успокоить тебя, да и себя саму тоже, и вдруг позвонили из военного министерства? Самолет вылетал через полчаса, и он сбежал по ступенькам, поцеловал тебя и меня и исчез. Ох, простите, — сказала старуха, — простите, что я все болтаю, я так сентиментальна, — и смахнула слезу. — Я всегда была такой.

В последующие дни они еще больше сдружились, и семья полковника присоединилась к их компании. Они ходили вместе играть в теннис, купаться, кататься на лодках, вместе проводили вечера в дансингах на берегу. Жене генерала не понравилось новое знакомство, но виду она не подавала. Ей не нравилось, что он часто прогуливался с Бети вдоль берега моря, не нравилось, как он вел себя в ее присутствии. Хотела бы я знать, о чем ты с ней так долго разговариваешь? О полковнике? А почему бы и нет? Когда старуха целыми днями только о нем и твердит, это я еще могу понять, а она… Нехорошо так говорить. У них общая беда. Они попросили меня оказать им услугу. Нужно отнестись к этому по-человечески. Ах, по-человечески… Я не понимаю твоей иронии. И вообще, я считаю иронию совершенно неуместной, когда речь идет о таких вещах, о смерти. Ну довольно. Всей этой чрезмерной страсти к погибшему двадцать лет назад мужу, с которым она жила всего две недели, есть одно простое объяснение… Да ладно, знаю я, что ты хочешь сказать: богатство старухи графини, наследство. Хватит, я не хочу больше это слушать. Мой долг — найти и привезти останки полковника. Ни о чем другом я и знать не хочу.

Затем Бети неожиданно исчезла на пару дней, а когда вернулась, он заметил, что взгляд ее стал холодным и усталым.

— Куда вы исчезли? — спросил он ее, встретив возле отеля. Она была в купальнике и в темных очках от солнца, закрывающих пол-лица. Он заметил, несмотря на ее загар, что она покраснела, назвав имя священника.

Она стала рассказывать, что свекровь хотела непременно лично попросить священника за своего сына и как она нашла наконец его по домашнему адресу, и свекровь успокоилась и…

Он ее не слушал. Словно оцепенев, он смотрел на ее почти обнаженное тело и именно тогда впервые спросил себя: что позволял себе с ней священник?

Затем пролетело еще много солнечных дней, и старая мать полковника по-прежнему рассказывала о добродетелях сына, который был надеждой всего военного министерства, и о древности своего рода, а Бети время от времени исчезала с курорта и, когда возвращалась, выглядела усталой и холодной, и он опять задавал себе все тот же вопрос.

Компания их по-прежнему сидела днем на просторной террасе отеля, они пили прохладительные напитки, а киноактриса, их недавняя знакомая, часто говорила ему:

— Вы, господин генерал, кажетесь мне самым странным человеком на всем курорте. На вас словно накинут таинственный покров, и стоит мне только представить, что после всех этих чудесных дней вы поедете туда, в Албанию, собирать убитых, у меня от ужаса мурашки по спине бегают. Вы мне напоминаете героя баллады одного немецкого поэта, которого мы проходили в школе, я, правда, не помню его имени. Вы точь-в-точь как герой этой баллады, который встает из могилы и скачет при лунном свете. Иногда я боюсь, что вы ночью постучите ко мне в окно. Нет, это просто ужасно!

И он смеялся, думая о своем, остальные восхищались закатом, а старуха, мать полковника, повторяла одно и то же:

— Как он любил все прекрасное в этом мире! — и утирала слезы.

Бети была все такой же прекрасной и загадочной, как и раньше, а небо — таким же голубым, и только на горизонте время от времени стали появляться тучи, черные дождевые тучи, направлявшиеся на восток, в сторону Албании…

Генерал встал. В палатке никого не было. Дождь больше не стучал по крыше, и, похоже, снаружи возобновились раскопки. Он вышел из палатки и увидел, что вокруг был все тот же сырой туман, покрывавший каменные склоны. Он понаблюдал за воробьями, порхавшими у самой земли, затем ему показалось, что туман стал сползать на северо-восток, туда, где должны были находиться памятник и старые телеграфные столбы с исчезающими в бесконечности пространства проводами.

Глава девятая

Священник зажег керосиновую лампу и повесил ее над столиком. Их тени задрожали, переламываясь надвое наверху, там, где сходились крутые плоскости крыши палатки.

— Холодно, — сказал генерал, — проклятая сырость до костей пронизывает.

Священник принялся вскрывать консервную банку.

— Придется терпеть до завтра.

— Жду не дождусь, когда мы отправимся дальше. Я сам себе кажусь дикарем, и, кроме того, мы просто заросли грязью.

— Было бы хоть чуть-чуть потеплее.

— Такую работу нужно начинать летом, — сказал генерал.

Он знал, что летом это было невозможно, но ему казалось, что он испытывает облегчение, выпуская пар таким образом.

— Погода действительно неподходящая, — согласился священник. — Переговоры тогда слишком уж затянулись. Дипломатические проблемы.

— Чертовы проблемы, — буркнул генерал.

Он развернул на столе подробный топографический план кладбища и стал делать на нем пометки.

— Где сейчас, интересно, те двое, наши коллеги? Может, все еще раскапывают тот стадион?

— Тяжело им, — сказал священник. — У них полная неразбериха.

— А у нас кругом полный порядок. Мы самые современные в мире могилокопатели.

Священник промолчал.

— Только вот грязью заросли по уши, — добавил генерал.

Снаружи, из ночной тьмы, донеслась песня. Начавшись медленно, еле слышно, рожденная низкими, приглушенными голосами, песня все больше и больше набирала силу, и вот она уже взлетела и разбилась о палатку, как разбивается дождь или ветер в такие осенние ночи, и показалось, что палатка вздрогнула под ее тяжестью.

— Это поют рабочие, — сказал генерал, оторвавшись от карты.

Оба прислушались.

— У албанцев в некоторых районах есть такой обычай, — сказал священник. — Если трое-четверо мужчин собираются вместе, они всегда поют. Древний обычай.

— Может, это потому, что нынче субботний вечер.

— Может быть. Кроме того, они получили сегодня деньги и наверняка купили у какого-нибудь прохожего бутылку ракии.

— Я тоже заметил, что они не прочь пропустить время от времени по стаканчику, — кивнул генерал. — Похоже, и их тоска взяла от такой работы.

— Когда выпьют, они обычно начинают рассказывать всякие истории, — продолжал священник. — Самый старый из них рассказывает о войне.

— Он был партизаном?

— Похоже, да.

— Тогда эта работа неизбежно должна напоминать ему о годах войны.

— Разумеется, — согласился священник. — И песня для него в такой момент — потребность души. Что может доставить большую радость старому воину, чем извлечение из могил останков бывших врагов? Это своего рода продолжение войны.

Мелодия лилась медленная и протяжная, хор голосов словно окутывал ее со всех сторон теплой мягкой гуной[3], защищая от мрака и ночной сырости. Затем хор медленно растаял, и теперь звучал только один голос.

— Он, — сказал генерал. — Слышите? О чем говорится в этой песне?

— Это старинная солдатская песня.

— Довольно мрачная. Вы можете разобрать слова?

— Конечно. В ней говорится об албанском солдате, убитом в арабской пустыне. Когда Албания была под турками, албанцев посылали на военную службу в самые далекие края.

— Ах да. Вы мне говорили.

— Если хотите, я вам переведу слова.

— Будьте любезны.

Священник прислушался.

— Довольно трудно перевести точно, но говорится в ней примерно следующее: я погиб и останусь здесь, о мои камарады, останусь здесь, на безымянной высоте за мостом Кябэ.

— Значит, это песня о пустыне, — проговорил, словно сквозь сон, генерал, и перед его мысленным взором ослепительным ковром расстелилась бесконечная пустыня. И вновь он мучительно брел по этому ковру, как и многие годы тому назад, и вновь на нем была форма лейтенанта.

— Пожелайте от моего имени здоровья моей матушке, — продолжал переводить священник, — передайте ей, раз такое дело, чтобы продала черного вола.

Мелодия замирала, казалось, она вот-вот оборвется, затем оживала, поддерживаемая мощным хором, возвращалась и обрушивалась на покатые стенки палатки.

— Если мать спросит вас обо мне…

— Ха, — сказал генерал, — интересно, что они скажут матери?

Священник снова вслушался.

— Смысл примерно такой, — продолжал он, — если мать спросит вас обо мне, скажите ей, твой сын, мол, взял в жены трех женщин, то есть в него попали три пули, и что на свадьбу его пришло много родственников и знакомых, то есть ворон и галок, которые начали клевать жениха.

— Ужас какой! — воскликнул генерал.

— Я же вам говорил.

Мелодия, набирая силу, взмывала все выше и выше, словно стремилась достичь последнего предела, и вдруг неожиданно оборвалась.

— Сейчас снова запоют, — сказал священник. — Если уж начали, конца тому не будет.

Он оказался прав. Сначала зазвучал один-единственный голос — высокий, проникновенный голос старого рабочего, затем к нему присоединился еще один, и наконец хор накинул гуну на плечи песни, и та взметнулась, воцарившись над ночью.

Какое-то время они слушали молча.

— А эта? — спросил генерал. — О чем эта песня?

— О прошедшей войне, — ответил священник.

— Просто о войне?

— Нет. Насколько можно разобрать слова, коммунист погибает, окруженный нашими войсками. Песня о нем.

— Может, это тот, бросившийся на танк, памятники которому мы видели в двух-трех местах?

— Вряд ли. Иначе в песне так и было бы сказано.

В соседней палатке затянули новую песню.

— Есть что-то рвущее душу в этих заунывных, протяжных песнях, — заметил генерал.

— Вот именно — рвущее душу. Примитивные напевы.

— У меня от них мороз по коже. Вернее, они нагоняют на меня ужас.

— У них весь фольклор такой, — сказал священник.

— Один черт разберет, какой смысл народы вкладывают в свои песни, — проговорил генерал. — Можно без особого труда раскопать их землю, а вот углубиться в их душу не получится ни за что.

Священник не ответил, и они довольно долго молчали. Песня, все такая же заунывная, не смолкала, и генералу казалось, что они окружены ею со всех сторон.

— И долго они будут так петь? — спросил генерал.

— Не знаю, — ответил священник. — Может быть, до утра.

— Послушайте, — сказал генерал, — если они в какой-нибудь из своих песен будут намекать на нас, обязательно обратите внимание.

— Разумеется, — пообещал священник и взглянул на часы. — Уже поздно.

— Мне не спится, — сказал генерал. — Давайте выпьем — может, тогда и нам захочется спеть, — добавил он со смехом.

Священник пожал плечами, словно говоря: вы же знаете, что я не пью.

Генерал мрачно кивнул.

— Самое подходящее время начать пить, — сказал он. — Зима. Палатка в горах. Одиночество.

Песня то затихала, то снова взмывала под небеса, и он достал из большой сумки бутылку.

— Ничего не поделаешь, — продолжал он, — буду пить один. — И его огромная тень скользила по стене палатки, пока он наполнял рюмку.

Священник лег спать.

Генерал выпил две рюмки, затем встал, разжег примус и поставил на него кофейник. Он давно уже привык сам варить себе кофе, когда оставался в одиночестве. Кофе показался ему горьким.

Он посидел немного, скрестив руки на груди, абсолютно ни о чем не думая, потом вышел из палатки. Продолжал накрапывать мелкий дождь, и ночь была такой непроглядно-черной, что генералу показалось, будто время и пространство исчезли. К его удивлению, рабочие прервали пение, однако, неизвестно почему, он со страхом ждал, что они вот-вот запоют снова.

И в самом деле, немного погодя песня вознеслась над мраком, словно неприступная башня. Голос старого рабочего поднимался над остальными, все выше и выше, пока не повис на какой-то миг в воздухе, а потом неожиданно оборвался и упал, затерявшись среди других голосов, как искра, прилетевшая обратно в очаг.

Где-то вдали сверкнула молния, и на мгновение генерал увидел белую палатку и рядом с ней огромный грузовик, накренившийся на неровной почве, отчего казалось, что он вот-вот сползет вниз по крутому склону. Затем все вновь поглотил мрак.

Он слушал песню и пытался понять, о чем она. Это была протяжная и печальная песня. Она тянулась и тянулась…

Может быть, он вспоминает своих погибших товарищей, подумал генерал. Один из посетителей тогда, в гостиной, сказал ему, что они часто в своих песнях вспоминали погибших товарищей. Кто знает, что в голове у этого старого землекопа, подумал генерал. Раскапывает могилу за могилой и воскрешает свои военные воспоминания, одно за другим.

Наверняка тот его ненавидел. Он видел ненависть в его глазах. Да по-другому и быть не могло. Их обоих, смертельных врагов, эта работа сковала вместе, словно двух быков, впряженных в одно ярмо. Черный бык и еще один черный бык. Если один радуется, другой горюет. Землекоп, раскапывающий могилы шесть дней, а в седьмой день поющий песни. Генерал, который шесть дней делает то же самое и у которого нет ни умения, ни желания петь в седьмой.

Он попробовал представить, какой могла бы быть его собственная песня о солдатах, которых он собирал, и с горечью покачал головой. Похоронный вопль, не иначе.

Глава десятая

Остаток ночи генерал провел в беспокойном сне.

Утром его разбудили голоса рабочих, которые извлекали из промерзшей земли костыли для растяжек и укладывали палатку в кузов грузовика поверх ящиков с останками. Водители прогревали моторы машин.

Священник поднялся раньше и варил кофе. Отсветы маленького голубого пламени дрожали на его лице. Сквозь щель в палатку пробивался слабый утренний свет.

Генерал ощутил вдруг тоску по дому.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответил священник. — Как спалось?

— Плохо. Было очень холодно, особенно после полуночи.

— Хотите кофе? Можете не вставать.

— Да. Спасибо.

Священник протянул ему чашку с горячим кофе, и генерал поблагодарил его еще раз.

Вскоре они вышли, и рабочие принялись сворачивать их палатку. Дождь закончился, но земля промокла, и ямы на кладбище были наполовину заполнены водой.

На востоке за высокой пеленой облаков над горизонтом поднималось мутное пятно солнца, то ярко вспыхивая, то вновь заволакиваясь туманом.

В машине было жарко, и генерал задремал.

Они ехали уже больше двух часов, когда шофер неожиданно затормозил.

Генерал протер запотевшее стекло и увидел посреди дороги мальчика в черной тесной одежде, жестом просившего машину остановиться. Грузовик с визгом затормозил в двух шагах от него.

Водитель легковушки высунул голову из окна.

— Парень, у нас нет места, — сказал он.

Но тот стал что-то быстро объяснять, показывая рукой в сторону от дороги.

— Кто это? — спросил священник.

Генерал приподнялся, чтобы лучше видеть. Возле шоссе, на большом камне, сидел старик крестьянин в накинутой на плечи черной гуне. Рядом лежал деревянный ящик. Чуть дальше, у самой дороги, неподвижно стоял осел, весь забрызганный грязью.

— Что все это значит? — спросил генерал.

— Кто его знает. Сейчас разберемся, — ответил священник.

Эксперт уже вылез из грузовика и разговаривал с крестьянами. Старик с большим трудом встал. Эксперт вернулся к машине.

— Ну? — спросил генерал.

— Солдат, — сообщил эксперт.

— Наш?

— Да. — Эксперт показал рукой на ящик. — Он работал у этого крестьянина, а потом его убили.

Генерал вылез из машины. За ним вышел священник.

— Я не совсем понял, — сказал священник, который первым подошел к крестьянину.

— Солдат служил на мельнице у этого крестьянина, — повторил эксперт. — Затем его убили.

— А-а, — кивнул священник, — наверное, это дезертир.

Эксперт задал вопрос крестьянину, тот ответил.

— Дезертир, — подтвердил эксперт.

Генерал, не слышавший разговора, медленно и с суровым видом подошел к ним. Он всегда старался так держаться, когда ему приходилось общаться с албанскими крестьянами в одежде из домотканого сукна и в опингах[4].

— В чем дело? — спросил генерал. Теперь, когда тоскливые холодные дни в горах остались позади и он был в новом мундире, к нему вернулось ощущение собственной значимости.

У крестьянина было худое лицо и серые глаза. Он спокойно достал кисет, набил табаком трубку и высек кремнем огонь. Генерал заметил, что пальцы у него сухие и морщинистые. Мальчик застыл с вытаращенными от удивления глазами прямо перед генералом.

— Мы тут уже три часа, — проговорил крестьянин. — Из села мы до рассвета вышли. Вчера мне сказали, что машины здесь проедут, и я решил прийти сюда вместе с внуком, дождаться вас. Мы уже остановили много машин, но все водители говорили нам, что это не они перевозят мертвых. Мало того, двое из них решили, что я сумасшедший.

— Вы его хоронили? — спросил генерал.

— Да, — ответил старик. — Кто же еще стал бы его хоронить? Он жил у нас.

— Значит, жил у вас, — повторил генерал. — Но мне, если позволите, хотелось бы знать, в каких отношениях вы с ним находились. Что общего мог иметь с вами солдат большой регулярной армии; я имею в виду, что ему было от вас нужно и как могло случиться, что он добровольно находился среди вас? Вы ведь крестьянин, не так ли?

Эксперт постарался перевести его слова как можно проще и понятнее.

Крестьянин вынул трубку изо рта и посмотрел генералу в глаза.

— Он был моим батраком, — произнес он. — Об этом все село знает.

Генерал изменился в лице и покраснел от гнева. Только сейчас до него дошло, в чем дело. Он исподлобья взглянул на крестьянина, словно говоря, продолжай, что же ты замолчал, и закурил сигарету, сломав при этом несколько спичек.

— Это дезертир, — объяснил священник, — из тех, что работали… помощниками, если не сказать батраками, у албанцев.

Генерал поморщился.

— Как его звали? — спросил эксперт.

— Не знаю, — сказал крестьянин. — Мы звали его солдатом до самого конца.

— Когда вы извлекли останки? — спросил эксперт.

— Позавчера, — ответил крестьянин. — Услышал, что вы их собираете, и решил откопать и передать вам. Пусть он, бедняга, покоится на своей родине, решил я.

— Не находили ли вы на его теле медальон?

— Медаль? — удивленно переспросил мельник. — Нет, сынок, он был не из тех, что получают медали. Для работы он еще годился, а уж для войны совсем никудышный был.

— Нет, папаша, не медаль, — перебил его с улыбкой эксперт, — медальон. Круглая штука такая, вроде монеты, с лицом святой Марии.

Крестьянин пожал плечами.

— Нет, ничего такого я не находил. Кости собрал все до одной, но больше ничего не было.

— Вы поступили достойно, — произнес священник. — Вы исполнили свой христианский долг.

— А кто бы еще это сделал? — ответил крестьянин. — Тут и говорить не о чем, это выпало на мою долю.

— Мы благодарим вас, — сказал священник, — от имени матери этого солдата.

Старик подошел к священнику, похоже, тот показался ему приятным и вежливым человеком, и стал что-то объяснять, показывая время от времени на грубо сколоченный из толстых дубовых досок гроб.

— Гроб я сделал вчера, а сегодня еще до рассвета мы вместе с внуком отправились в путь. Еле добрались от мельницы сюда. Чистое болото повсюду. Осел два раза свалился в грязь; посмотри, на что он теперь похож.

Священник внимательно его слушал.

— А солдата вы убили? — неожиданно спросил он спокойным голосом, глядя тому прямо в глаза.

Крестьянин от удивления вынул трубку изо рта, словно она ему мешала говорить. Затем принужденно рассмеялся.

— Ты в себе? Зачем же мне его убивать?

Священник тоже улыбнулся, словно говоря «всякое случалось».

Мельник, не обращаясь ни к кому конкретно, принялся было рассказывать о том, как солдата убили каратели из «Голубого батальона» той памятной осенью. Затем, вспомнив, похоже, вопрос священника, задумался.

— Зачем они так говорят, сынок? — тихо спросил он эксперта.

— Они иностранцы, отец, у них другие обычаи.

— Человек надрывается, такой путь проделывает, а они…

— Да-а, забота на тебя свалилась, папаша, — произнес один из рабочих, выпрыгнувших из грузовика, чтобы погрузить гроб. — Ну а теперь будь здоров, нам пора ехать.

Пока старик крестьянин разговаривал с экспертом, а рабочие поднимали гроб в кузов, генерал, который собирался уже сесть в машину, неожиданно вернулся.

— Он требует вознаграждения? — спросил он эксперта.

Тот покраснел.

— Нет.

— Он имеет полное право, — сказал генерал. — Мы готовы заплатить.

— Он не требует никакого вознаграждения, — повторил эксперт.

Генерал, который решил, что нашел способ хоть как-то отомстить за оскорбление, нанесенное ему крестьянином, настаивал.

— Тем не менее переведите ему, что мы хотим его вознаградить.

Эксперт замялся.

— Мы хотели бы вознаградить вас за труды, — мягко обратился священник к мельнику. — Сколько вы хотите получить?

Мельник нахмурился и покачал головой.

— Ничего, — отрезал он.

— Как бы то ни было, вы трудились, потратили несколько часов, не говоря уже о досках для гроба…

— Ничего, — повторил мельник.

— Но вы столько времени содержали этого солдата. Мы можем произвести расчет.

Крестьянин сердито выбил трубку.

— Я сам остался ему должен, — проговорил он, — я ведь не заплатил ему за работу. Хотите, вам отдам?

Мельник повернулся и направился к своему ослу.

Когда машина уже трогалась, мальчик что-то шепнул деду, и старик махнул рукой в сторону машины.

— Подождите, черти, чуть не забыл. У меня ведь кое-что от него осталось, я хочу вам отдать, — и засунул руку под гуну.

— Требует денег, — сказал генерал, увидев, что старик машет ему, — видите? Я так и знал.

— Что еще? — спросил вышедший из машины эксперт.

— Тетрадка, — ответил старик. — Он иногда писал в ней что-то. Вот она.

Эксперт протянул руку и взял тетрадь. Это была обычная школьная тетрадь, исписанная мелким почерком.

— Там, должно быть, его завещание, — сказал старик, — иначе я вам и не отдал бы ее. Кто знает, что бедняга в ней нацарапал! Может, он кому завещал овец и коз. Мне не довелось его расспросить. Хотя, если у него и был скот, его давно уже сожрали волки.

— Спасибо! — поблагодарил эксперт. — Здесь наверняка есть его имя.

— Мы звали его «солдат», — повторил старик. — Никто и не подумал спросить у него имя.

Эксперт сел в машину.

— Счастливого пути! — сказал старик эксперту. — Будьте здоровы.

— Опять дневник, — сказал генерал, перелистывая врученную ему экспертом тетрадь. — Какой это по счету найденный нами дневник?

— Шестой, — ответил священник.

Машины тронулись одна за другой. Повернув назад голову, генерал увидел, что старик постоял немного, глядя им вслед, потом повернулся, потянул за собой осла и отправился с внуком в обратный путь.

Глава одиннадцатая

Генерал, устроившись в машине поудобнее, от нечего делать открыл дневник. Первой страницы не было (у большинства найденных ими дневников не было первых страниц). Однако, начав читать, генерал понял, что не хватает всего нескольких фраз. Похоже, на большей части первой страницы неизвестный указал свои данные, а затем, пожалев об этом, вырвал ее.

Генерал принялся читать:

Глава двенадцатая

На этом записи кончались. В конце стояла еще одна дата — «7 сентября 1943», но затем неизвестно почему он ее зачеркнул. Похоже, он решил бросить дневник, потому что ему не о чем было писать, а может, просто надоело это занятие.

Генерал с презрением кинул дневник на сиденье.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил священник.

— Записки сентиментального нытика.

Священник взял тетрадь и раскрыл на первой странице.

— Свое имя он нигде не написал, — сказал генерал. — Только свой рост. Метр восемьдесят два.

— Да у него рост полковника Z., — заметил священник.

Они переглянулись.

— Никаких других данных нет, — проговорил генерал. — Имя собаки он упомянул, а свое собственное — нет.

— Странно!

— Там есть что-то о «Голубом батальоне», но о полковнике Z. он не упоминает.

Священник принялся читать.

Генерал попытался представить, что могло быть написано на последних страницах этого дневника, на основании того, что крестьянин рассказал священнику, как в этих краях прошел «Голубой батальон», они уже порядком озверели и однажды вечером нагрянули на мельницу, поскольку им наверняка донесли, что там работает дезертир. И как потом они нашли прятавшегося среди мешков с мукой солдата, и тот был весь белый, обсыпанный мукой, словно раньше времени завернулся в погребальный саван, как потом его вывели, подталкивая стволами, и как он пятился, отступая все дальше и дальше, пока не дошел до ручья, и наверняка свалился бы в воду, если бы продолжал пятиться, но не успел, потому что его расстреляли в двух шагах от ручья, так что, когда он упал, только его голова оказалась в воде, и как, наконец, вокруг головы покойника образовался небольшой бурун, словно в ручей упал камень, и как неспешное течение расправило мокрые волосы и они шевелились в воде, будто причудливые черные водоросли.

Вот и все, что было, подумал генерал, затягиваясь сигаретой.

— Ну? — спросил генерал через час, когда священник закрыл тетрадку.

Священник пожал плечами.

— Обычный дневник, — сказал он.

Они помолчали, хотя знали, что оба думают о прочитанном.

— Вы прочли, что он там написал о ручье? — спросил генерал. — Ему казалось, что он нашел там спасение, а там его ждала смерть.

Священник промолчал.

Генерал нажал на клаксон. Дорогу переходило большое стадо овец. Два пастуха длинными посохами пытались разделить стадо надвое, чтобы дать машинам проехать.

— Спустились на зимние пастбища, — сказал священник.

Генерал разглядывал высоких пастухов, одетых в длинные черные бурки с капюшонами.

— Помните тех двух лейтенантов, которые докатились до того, что пасли овец в албанском селе? Из какого батальона они были? Мне кажется, из горных стрелков.

— Не припоминаю, — ответил священник.

— Странная метаморфоза произошла с нашей армией в Албании, — продолжал генерал. — Воистину странная. Или, точнее, постыдная.

— Это верно, — согласился священник. — Бывали курьезные случаи.

— Да мы и сами нередко сталкивались с подобными историями. Сколько раз нам приходилось краснеть от стыда, когда мы слышали, что наши вояки опустились до того, что стирали белье или сторожили кур у албанских крестьян. Два часа назад этот пастух или мельник, черт его знает, кто он там, попортил мне крови.

Священник кивнул.

— Вы сказали, что бывали курьезные случаи, но это не столько курьезно, сколько, прежде всего, прискорбно.

— На войне трудно отделить смешное от трагического, а героическое от прискорбного.

— Кое-кто еще пытается их выгораживать, — сказал генерал. — Они хотят оправдать наших солдат, оказавшихся здесь после капитуляции. Судов нет, порты закрыты. Что было делать этим несчастным? В конце концов, нужен хоть кусок хлеба, чтобы не помереть от голода. На кусок хлеба заработай, но честь своей страны не марай, — воскликнул генерал с возмущением. — Офицер великой армии, пусть даже и побежденной, соглашается стеречь кур!

— Многие из них начали с того, что продали свое оружие, — сказал священник. — Они его продавали или обменивали на торбу кукурузы или пару яиц.

— Ведь вас в то время здесь не было, не так ли?

— Нет, — подтвердил священник, — меня здесь не было, но мне рассказывали. Мне рассказывали, как револьвер меняли на кусок хлеба, потому что албанцам револьверы не нравились, они больше ценили винтовки. Винтовки стоили дороже, вплоть до мешка хлеба. А пулеметы, автоматы и гранаты солдаты отдавали почти даром, меняя на драные опинги, пару луковиц или в лучшем случае на полкило творога.

— Это просто ужасно! — воскликнул генерал.

Священник хотел продолжить, но генерал вновь перебил его:

— Поэтому албанцы так и норовят над нами поиздеваться. Помните, как меня оскорбил этот пастух или мельник, кто он там был?

— Они обожают оружие. Для них просто немыслимо продать винтовку и уж тем более обменять ее на кусок хлеба.

— А тяжелое вооружение? — спросил генерал.

— Тяжелое вооружение, хотя оно и не имело никакой практической ценности, можно было подобрать где угодно. Тогда совершенно никого не удивлял вид осла, который тащит за собой зенитный пулемет.

— Это просто ужасно! — повторил генерал.

— В тот год в Албании произошло больше несчастных случаев, чем когда бы то ни было, — продолжал священник. — Дети играли с оружием и, поссорившись между собой, нередко вышибали друг другу мозги гранатой. Бывало и так: повздорят днем соседские бабы из-за какой-нибудь ерунды, как это у женщин случается, а ночью из окна или с чердака уже строчит пулемет.

— Мне кажется, вы преувеличиваете, — сказал генерал.

— Ничуть. Это был тяжелый психоз, — продолжал священник. — Албанцев будто одурманили. Все их древние пороки ожили, и они стали опасны как никогда.

— Возможно, из-за того, что они едва успели выбраться из схватки, в которой были ранены, — предположил генерал. — Так бывает с тиграми, когда в них попадает первая пуля. Кроме того, тогда, как мне кажется, албанцы готовились к новым опасностям. Соседи могли напасть на них в любой момент.

— Албанцы всегда преувеличивают угрожающую им опасность, — заметил священник.

— Одного я никак не могу понять, — сказал генерал, — почему они не расправились с нашими солдатами после капитуляции? Даже наоборот, защищали от наших бывших союзников, которые расстреливали их на месте без разговоров. Вы это помните?

— Конечно, — подтвердил священник.

— Так плачевно закончилась для нашей армии албанская кампания, — сказал генерал. — Все наши военные с оружием, званиями, мундирами, медалями превратились в слуг, батраков, нянек. Мне стыдно становится, когда я подумаю, чем они занимались. Вы помните, нам рассказывали об одном полковнике?

— Да, — сказал священник. — Мне даже пришло в голову, уж не стал ли и полковник Z. пастухом у какого-нибудь крестьянина. Может, он до сих пор еще пасет коз.

Генерал не верил своим ушам. Священник, до настоящего момента поражавший его своим самообладанием, насмехался над покойником?

— Было бы забавно взглянуть на Бети в такой ситуации, — проговорил генерал.

Он ждал, что священник до конца разделается со своим соперником, но тот, похоже, пожалел, что переборщил, и умолк.

Оставшуюся часть пути они проехали молча. Дороги были усыпаны опавшей листвой. Желтые листья ветер сметал в сторону, а гнилые лежали почти неподвижно. Порой они застывали, словно парализованные, отяжелевшие от воды и грязи, побуревшие, и, казалось, терпеливо дожидались смерти.

Автомобиль несся, сминая их своими колесами.

Глава без номера

Машины подъезжали к пригороду столицы. По обеим сторонам дороги кое-где видны были здания ферм, маленький аэропорт, на площадке которого стояли несколько вертолетов, оборудование какой-то радиостанции.

Неожиданно машины съехали с шоссе и одна за другой свернули на проселочную дорогу. Местность внезапно изменилась. Это была низина, заболоченная глинистая целина. Кое-где виднелись редкие кусты. Старый телефонный столб и больше ничего. Посреди пустыря стоял длинный сарай, обитый серыми досками. Машины остановились перед ним. Огромная лохматая собака, сидевшая у входа, принялась лаять.

Дверь сарая медленно открылась, и оттуда появился, кашляя, высокий человек в длинном пальто, сплошь покрытом заплатками. Это был кладовщик.

Рабочие выгружали из грузовика большие ящики. Эксперт вошел в сарай вместе с кладовщиком. Генерал и священник последовали за ними.

В сарае было холодно. Сочившийся в окна слабый свет падал на нейлоновые мешки, рядами лежавшие на длинных деревянных полках.

Рабочие занесли ящики в сарай. Кладовщик принялся доставать из них и считать нейлоновые мешки. Он складывал их на полки, бормоча про себя номера, словно хотел выучить их наизусть.

— Этот не приму, — сказал он, когда рабочие принесли тяжелый гроб, который им передал крестьянин на дороге. Эксперт попытался его переубедить. — Нет, — повторил кладовщик. — Он нестандартный.

Рабочие отнесли ящик обратно в кузов грузовика.

Когда все закончилось, кладовщик взял с полки тетрадь в перепачканной обложке. Он неловко перелистывал страницы, два-три раза подышав на пальцы, чтобы согреть их.

— Тут, — сказал он эксперту.

Эксперт записал что-то, затем расписался. Передача останков завершилась.

Глава тринадцатая

Много дней спустя они снова сидели за столом друг против друга в зале отеля «Дайти». Снизу, из таверны, опять доносилась музыка, а где-то совсем рядом генерал ощущал кипение чужой жизни. Он еще больше осунулся, и в глазах его застыла боль.

— Сегодня ночью я плохо спал, — сказал генерал, — и видел во сне ту проститутку. Вы помните, что о ней рассказал хозяин кофейни?

— Конечно.

— Она мне приснилась мертвой, в гробу. А снаружи, перед воротами публичного дома, выстроилась огромная очередь из солдат, тоже в гробах.

— Скверный сон.

— А во сне мне это показалось совершенно нормальным. Я проходил мимо и спрашиваю: «Эти солдаты, в очереди, они прибыли с фронта или отправляются на фронт?» Одни отвечают, что прибыли, другие — что отправляются, а я тогда говорю: «Те, что на фронт, пусть не ждут, пусть повоюют сначала, тогда и они будут иметь право отдохнуть, а те, что с фронта, пусть ждут в очереди».

— Скверный сон, — повторил священник.

— Потом я увидел полковника Z. Вы думаете, мой рост — метр восемьдесят два? — спросил он с издевательским смехом. Ошибаетесь, господа, вовсе не такой. А какой же? — спросил я. Он снова засмеялся, а потом говорит капризно, не скажу. — Генерал достал сигареты. — Вот так.

— Это от усталости.

— Да. В этот раз мы сильно устали. Хуже, чем на прошлых маршрутах.

— Ничего не поделаешь, — сказал священник. — Будет еще тяжелее.

— Мы как средневековые бродяги. Идешь, идешь, а дороге нет конца. А они там, — генерал махнул рукой в ту сторону, где, по его представлению, находилась их родина, — они думают, что у нас покойники сами из земли выскакивают, как на пружинках, — продолжал он со злостью. — Они ничего не понимают.

— Они не виноваты, — проговорил священник.

Генерал забарабанил пальцами по столу.

— Мне кажется, вы читали старинные хроники, — сказал он. — Не доводилось вам сталкиваться с чем-нибудь подобным?

— Нет, — ответил священник, не уточняя, имел ли он в виду, что не читал старинные хроники, или же ему не доводилось сталкиваться с чем-то подобным.

— Значит, хроники молчат.

— Может, прогуляемся? — предложил священник. — Погода сегодня хорошая.

Они спустились по ступенькам гостиницы и направились в сторону университета. На Большом бульваре было необычно оживленное движение. Огоньки машин разделялись у моста, на пересечении с бульваром Марселя Кашена. Часть машин заворачивала налево, где располагалось большинство иностранных посольств, другие ехали в сторону площади Скандербега.

Они дошли до здания Совета министров и повернули обратно. По обеим сторонам бульвара рабочие выкапывали мимозы и вместо них сажали в большие ямы ели.

— Готовятся к празднику, — заметил священник, — даже по ночам работают.

У ступенек перед отелем они встретили главу муниципалитета. Он был один.

— А где мой коллега? — спросил генерал.

— В Центральной Албании. Мы еще продолжаем там поиски в нескольких местах. А вы?

— Мы пару дней отдохнем.

Беседуя, они поднялись по ступенькам. Мэр распрощался с ними и вошел в лифт, а генерал и священник снова отправились в зал.

Генерал заказал фернет и закурил. Затем налил себе рюмку и выпил. Перед глазами снова заплясали видения отвратительных пустырей и вскрытых могил.

Генерал захмелел.

У меня теперь целая армия мертвецов, подумал он. Только теперь у них вместо униформы нейлоновые мешки. Голубые мешки с двумя белыми полосками и черной лентой, производства «Олимпии», по специальному заказу. Сначала их набралось на несколько отделений. Затем из них были сформированы роты, потом батальоны, и вот уже завершалось формирование полков и дивизий. Целая армия, одетая в нейлон.

— Что мне с ними делать? — спросил он вполголоса.

— Вы плохо выглядите, — заметил священник. — Может, у вас начинается лихорадка?

— Со мной все в порядке, — сказал генерал, чувствуя, что фернет ударил ему в голову быстрее обычного, возможно от усталости. — Со мной все в порядке, — повторил он. — Просто я хочу выпить, — и он опрокинул еще одну рюмку. — Просто я хочу выпить, а вы, священник или полковник, черт вас разберет, кто вы такой, мне мешаете. Что вам от меня нужно? А?

Генерал вдруг стал грубить.

— Терпеть не могу, когда за мной следят. Что вам от меня нужно, говорите, — он почти кричал.

Худощавый мужчина, который, как всегда, сидел возле радиоприемника и что-то писал, повернулся в их сторону.

— Абсолютно ничего, господин генерал. Я вам нисколько не мешаю и тем более не собираюсь за вами следить, — холодно ответил священник.

— Тогда сидите и смотрите, как я пью.

— Не будем устраивать здесь скандал, — проговорил священник.

Генерал выпил еще. Больше священник не будет ему мешать. В конце концов, главный здесь он.

Генерал вернулся мыслями к своей армии. К своей армии, голубой, с двумя белыми полосками и черной лентой. Что мне с ней делать? — подумал он. У меня очень много солдат, и, конечно, им холодно в их нейлоновых шинелях. Очень много. Бездарные генералы бросили их на полях войны, оставили их всех на меня. Я мог бы выиграть с ними множество сражений.

Он попытался вспомнить битвы, которые изучал в академии, и представить, в каких из них он мог бы победить со своими солдатами. На пачке сигарет он стал рисовать схемы, обозначая позиции, рубежи атак, направления главных ударов. Священник молча смотрел на его каракули и пил какао. Генерал начал с древних времен. Сперва он окружил Цезаря, затем остановил войска Карла Великого, после чего, благодаря ловкому маневру, внезапно появился перед Наполеоном и вынудил его отступить. Но что-то ему в этом не нравилось. Не нравилось потому, что он мог выиграть все сражения минувших веков благодаря превосходству современных вооружений, а не своему таланту полководца. Тогда он стал вспоминать недавние войны. Высадил десант на многих берегах и окружил несколько столиц. Своих одетых в голубой нейлон солдат он перебросил с берегов Нормандии на 38-ю параллель в Корее. Он послал их в гибельные джунгли Вьетнама, но и оттуда они вышли целыми и невредимыми. Он изменил исход нескольких битв, которые история считала проигранными. Он побеждал, потому что не бросал в грязи своих солдат. Он умело руководил ими. Он специально изучал методы ведения боевых действий в горных условиях. Кроме того, его солдаты храбры, невероятно храбры. Они храбры, потому что им больше нечего терять, подумал он и выпил еще. Пачка сигарет была вся покрыта каракулями, и ему снова вспомнилась одна из войн. Как-то раз ему пришлось отступить, но он бросил в бой резервы мертвецов, оставшихся неопознанными (а они в бою были яростнее всех), и победил.

— Вот так, — пробормотал он удовлетворенно. — Кто осмелится бросить вызов Великой Нейлоновой Армии?

Он был совершенно пьян.

Глава четырнадцатая

Генерал чувствовал себя совершенно разбитым. Открыл ставни. Утро было холодным, небо — серым и неподвижным. Он облокотился на подоконник и почувствовал легкое головокружение. Мне нехорошо, подумал он.

Он взглянул в окно. Конец осени. Парк напротив совершенно облетел. На зеленые скамейки наверняка давно уже никто не садился. На них лежали листья. Но и они быстро сгнивали. Генерал был хорошо знаком с униформой всех армий, входящих в НАТО. Однако только сейчас он осознал, что цвета мундиров лишь повторяли меняющиеся цвета осенних листьев.

В центре парка, возле танцплощадки, были свалены в груду мокрые стулья. Опустевшая танцплощадка казалась большой и печальной. На том месте, где располагался оркестр, и везде вокруг лежали листья. Дворник метлой сметал их в кучу.

Мне нехорошо, повторил про себя генерал, спускаясь к завтраку.

— Вы плохо выглядите, — сказал ему священник, когда они сели за стол. — Наверное, вам нужно какое-то время отдохнуть.

— Я и сам не знаю, что со мной, — ответил генерал. — Но мне действительно нехорошо. По-моему, вчера вечером я вас нечаянно обидел. Приношу свои извинения, я был пьян.

— Ничего, — участливо произнес священник.

— Что за чертова погода?

— Может, мне лучше отправиться завтра одному? Думаю, на побережье поиски будут намного легче, чем в горных районах, — предложил священник.

— Я тоже так думаю.

— А вы немного отдохните. Хорошо бы вам вечером сходить в оперу. Иногда здесь бывают симфонические концерты.

— Я плохо сплю, — сказал генерал. — Мне нужно принимать успокоительное.

Они вышли на бульвар и стали прогуливаться по широкому тротуару под высокими елями, стоявшими перед гостиницей. Мимо стайками проносились юноши и девушки, похоже студенты университета.

— Что же это за проклятая работа нам досталась? — произнес генерал, словно продолжая прерванный на полуслове разговор. — Мне легче было бы вскрывать египетские гробницы, чем раскапывать тут землю на два метра в глубину, чтобы извлечь этих солдат.

— Вы об этом слишком много думаете, — сказал священник. — Может, потому и чувствуете себя неважно.

— Война здесь была непохожа на обычные войны, — сказал генерал, — потому что шла здесь не на фронтах. Она, словно червь, проникала повсюду, кроме того, сама суть ее была совершенно иной.

— Это оттого, что албанцы по своей природе словно созданы для войны, — сказал священник. — Они принимают ее всей душой, естественно и с таким энтузиазмом, что в самое короткое время она отравляет им кровь, подобно алкоголю. Их психика…

— Вы мне об этом уже как-то рассказывали, — перебил его генерал.

— Да, я помню. Наверное, я вас утомил.

— Ничуть. Я слушаю вас с большим интересом. Вы говорили о воинственной психике албанцев.

— Да, — сказал священник. — Она сформировалась очень давно. В течение всей своей истории албанцы не выпускали оружия из рук. Патриархальные горцы, буквально до вчерашнего дня жившие в средневековье, всегда располагали самым современным оружием. Представляете, какой контраст? Я уже говорил вам, что без войны и без оружия этот народ выродился бы, у него постепенно отмерли бы его корни.

— А благодаря оружию и войнам он расцветет?

— Они так думают, но на самом деле из-за оружия они вымрут еще быстрее.

— То есть вы полагаете, что война для них — своего рода утренняя гимнастика, позволяющая размять мышцы и прочистить легкие?

— Но только на какое-то время, — сказал священник.

— Это значит, что, с оружием или без оружия, этот народ обречен на исчезновение?

— Похоже на то, — согласился священник. — Исконное стремление албанцев к войне их нынешнее правительство выдвинуло на первый план в своей политике, их соседям повезло, что албанцев всего несколько миллионов.

Генерал закурил.

— Помните песни, которые пели рабочие, когда мы ночевали в палатке в горах? Помните, какую печаль и тоску вызывали они у нас?

— Помню, — ответил генерал. — Есть вещи, которые трудно забыть.

— Они пели в основном о разрушении и смерти, — продолжал священник. — Это типично для всего их искусства. Подобное можно обнаружить и в песнях, и в одежде, и во всем. В той или иной мере это особенность всех балканских народов, но у албанцев она более ярко выражена. Даже их национальный флаг символизирует кровь и траур.

— Вы так увлеченно об этом рассказываете! — воскликнул генерал.

— Я давно интересуюсь этим. Оскар Уайльд писал где-то, что представители низших классов испытывают потребность совершать преступления, поскольку преступления доставляют им сильные ощущения, которые мы, остальные, находим в искусстве. Это высказывание вполне можно отнести к албанцам, только слово «преступление» нужно заменить на слово «война» или «кровная месть». Давайте будем объективны, среди албанцев мало обычных преступников. Убийства они обычно совершают, следуя своим древним обычаям. Кровная месть у них — это как театральная пьеса, написанная по всем канонам трагедии, с прологом, нарастающим драматизмом и эпилогом, который немыслим без смерти. Их кровная месть подобна бешеному быку, который крушит все на своем пути, если сорвется с привязи. Они тем не менее в соответствии со своей этикой вешают этому быку на шею множество украшений и побрякушек, чтобы, когда бык сорвется и начнет сеять повсюду смерть, это несло не только смерть, но еще и эстетическое наслаждение.

Генерал внимательно слушал.

— Жизнь албанца напоминает спектакль, — продолжал священник, — поставленный в соответствии с древними обычаями. Албанец живет и умирает как на сцене, единственное отличие в том, что сценой являются равнины или горы, где у всех на виду проходит его жизнь. Зачастую он умирает только потому, что этого требуют некие правила, а не из-за каких-то объективных причин. Жизнь, поддержание которой среди этих скал требует неимоверных страданий и усилий, жизнь, которую не смогли победить холод, голод или горные лавины, неожиданно обрывается из-за неосторожно сказанного слова, неудачной шутки, пылкого взора, брошенного на женщину. Кровная месть часто свершается бесстрастно, лишь потому, что этого требует обычай. И когда кровник убивает свою жертву, он всего лишь выполняет требование определенного пункта неписаного кодекса. Эти древние правила всю жизнь опутывают им ноги, словно веревки, пока однажды албанцы не запутаются окончательно, упадут и больше не поднимутся. Так что в течение многих столетий албанцы всего лишь играли роли в кровавой театральной пьесе.

Они услышали за спиной чьи-то шаги и оглянулись. Это был эксперт.

— Я искал вас в гостинице, — сказал он.

— Что-нибудь случилось?

— Завтра нужно еще раз сверить некоторые протоколы в министерстве.

Священник внимательно посмотрел на эксперта. Он пытался понять, слышал тот его последние слова или нет.

— Мы разговаривали о ваших старинных обычаях, — спокойно сказал он.

Эксперт улыбнулся.

— Он мне рассказывал о кровной мести, — сказал генерал. — Очень занимательно с точки зрения этнопсихологии.

— Не могу с вами согласиться, — перебил его эксперт. — Некоторые иностранцы думают, что кровная месть может объяснить психологию албанца, но все это, извините меня, полная ерунда.

— Вот как? — удивился священник.

— Кое-кто за рубежом усердно раздувает проблему кровной мести, преследуя определенные цели.

— Эта проблема представляет научный интерес, — возразил священник.

— Я так не считаю. Истинная их цель — обосновать идею о необходимости уничтожения албанского народа.

— О, я в это не верю, не верю, — сказал священник, холодно улыбнувшись.

Эксперт прошел с ними еще несколько шагов, потом распрощался и ушел.

— Что за выражения, — сказал священник.

— Вы пытаетесь трактовать некоторые вопросы, опираясь только на психологию, но, думаю, есть еще исторические и военные предпосылки, — сказал генерал. — Знаете, кого мне напоминает этот народ? Дикого зверя, который, почувствовав опасность, перед тем, как напасть, находится в невероятном возбуждении, мышцы у него напряжены, и все чувства обострены до предела. Мне кажется, этот народ слишком часто сталкивался с опасностью и такое состояние тревоги стало их второй натурой.

— То, о чем вы говорите, они как раз и называют бдительностью, — сказал священник.

Он продолжал рассуждать, но генерал его больше не слушал.

— По-моему, мы слишком много говорим о них, — сказал он наконец. — Какое нам, собственно, дело? Перебьют они друг друга чуть раньше или чуть позже?

Священник развел руками.

— Не лучше ли нам заняться своими проблемами, — продолжал генерал, — собственной чертовой работой, которая высосала у нас всю душу, а конца ей так и не видно? Вы не замечаете, что мы топчемся на месте? Вам не кажется, что есть в ней нечто мрачное, какая-то роковая обреченность?

— Нет, — сказал священник, — не думаю. Это высокая миссия.

— Мы как опухоль, пустившая метастазы, — продолжал генерал, — только мешаем людям, не даем им работать.

— Вы говорите о том случае, когда из-за наших раскопок на несколько дней задержался пуск водопровода?

— Нет, — ответил генерал, — не только. Есть что-то противоестественное, отталкивающее в том, что мы делаем.

— Не могу с вами согласиться, — сказал священник.

— А вы никогда не задумывались, что, возможно, солдаты, которых мы ищем с таким усердием, этого вовсе не хотели бы?

— Это нонсенс, — сказал священник. — Наша миссия настолько гуманна, что любой мог бы гордиться участием в ней.

Генерал подумал, что тот сейчас заведет речь о духовном служении и о потустороннем свете, вспыхивающем там, где начинаются владения смерти. Но лицо священника оставалось суровым.

— И тем не менее есть в ней что-то ненормальное, какая-то насмешка.

— Нет, — возразил священник. — Ничего подобного. Возможно, у вас, как у военного, есть свои причины ощущать душевное беспокойство.

— И что же это за причины? — спросил генерал.

— Стоит ли нам это обсуждать? Возможно, вы и сами не хотите их осознать?

Генерал натянуто улыбнулся.

— Опять психология? Мне кажется, вы одержимы психоанализом. Я знаю, о нем много идет разговоров, но если честно, я так толком и не разобрался, что это такое. Мы, военные, не большие любители подобных тонкостей.

— Ну что ж, — священник сделал жест, словно говоря «кому что нравится».

— И тем не менее, — продолжал генерал, — как же вы объясняете мое тяжелое душевное состояние? Я люблю слушать ваши рассуждения, вы красиво говорите. Даю вам слово, я не обижусь, что бы вы ни сказали.

— Если вы настаиваете, могу поделиться своим мнением по этому поводу, — спокойно проговорил священник. — На вашу психику постоянное давление оказывает один факт: в глубине души вы сожалеете, что это не вы командовали нашими войсками в Албании. Считаете, будь это вы, возможно, все пошло бы по-другому, вы не привели бы солдат к разгрому и гибели, а смогли бы их спасти. Поэтому вы часто разворачиваете карты и часами сидите над ними. Вы страдаете из-за каждой проигранной операции, переживаете заново каждое поражение и подсознательно ставите себя на место злосчастных офицеров, постоянно представляя себе совершенно невозможное: как поражения превращаются в победы.

— Довольно, — прервал его генерал. — Уж не принимаете ли вы меня за психически больного?

Священник улыбнулся.

Генерал помрачнел.

— У меня нет никаких скрытых мотивов, — медленно проговорил он. — Я вовсе не наивная девушка, полагающая, будто собирать останки солдат — это нечто вроде оперетты. Я прекрасно знал, что это грязная и тяжелая работа.

Он говорил правду. С самого начала он понял, что перед ним стоит экстраординарная задача. Как сказал ему министр, в этом деле ему должны помочь любовь и ненависть. Когда он вернулся домой из военного министерства, в тот день, когда на него возложили эту миссию, в душе у него играла музыка. Музыка одновременно печальная и торжественная. Затем он открыл досье и принялся перелистывать бумаги. Он ощутил, как из этих длинных, бесконечных списков на него дохнул ветер ненависти и мести. Он подошел к глобусу и нашел Албанию. Он испытал невольную радость оттого, что она оказалась такой маленькой — всего лишь точкой на глобусе. Затем он содрогнулся от ненависти. Эта маленькая точка погубила столько наших прекрасных и храбрых сыновей. Ему не терпелось как можно скорее отправиться в эту, как рассказывали, дикую и отсталую страну. Он бы явился к этому народу, который представлялся ему в виде толпы первобытных аборигенов, и презрительным взглядом дал бы понять: посмотрите, что вы натворили, дикари. Он рисовал в воображении торжественную отправку останков солдат на родину и мысленно видел удивленные, смущенные глаза албанцев, — так смотрит человек, нечаянно разбивший ценную вазу и теперь с сожалением разглядывающий осколки.

— И все же я испытывал гордость, — проговорил генерал усталым голосом, продолжая нить своих размышлений, — мы пронесли бы сквозь эту толпу гробы наших солдат, доказав им, что даже наша смерть прекраснее их жизни. Да, именно так я тогда думал. Но мы прибыли сюда, и все оказалось по-другому. Вам это известно даже лучше, чем мне. Сначала исчезла гордость, потом величавость, затем рассеялись и остальные иллюзии, и вот теперь мы бредем тут среди всеобщего безразличия, два жалких шута, продолжающих играть в войну, более несчастных, чем все, кто воевал и был побежден в этой стране. Разве не так?

Священник ничего не ответил, и генерал пожалел, что разоткровенничался.

Некоторое время они шли молча, на тротуар падали и падали последние листья. Генералу было плохо и одиноко. Он не хотел больше говорить на эту тему. Он с большей охотой обсудил бы тоскливые дни, проведенные среди ущелий, под проливным дождем и пронизывающим ветром, ледяные взгляды крестьян, одетых в черную домотканую одежду, ту ночь, когда священник испуганно закричал во сне; поле боя, исчезнувшее под водохранилищем новой гидроэлектростанции, так что могилы тоже оказались под водой, и в сумраке вода казалась красной, кроваво-красной, и, наконец, тот череп, у которого все зубы были золотыми, и когда рабочие достали его, зубы засверкали на солнце, и почудилось, что череп цинично насмехается над происходящим.

В канавах по обе стороны дороги было полно желтых листьев, а статуи большого парка, казалось, мерзли среди голых деревьев.

Поднявшись на вершину, они увидели раскинувшееся среди холмов искусственное озеро, длинное, со множеством больших и маленьких заводей. На вершине холма стояла церковь, к ней тесно прижалась круглая танцплощадка, вокруг которой вздымались высокие кипарисы, шелестевшие на ветру. Неподалеку были свалены в большую кучу пустые ящики с надписью «Пиво Корча».

Они повернулись к озеру спиной и стали разглядывать Тирану. Плащ генерала трещал от ветра.

Генерал смотрел на Большой бульвар, разделявший город на две части. Раскачивавшийся тополь закрывал одной из веток то здание Совета министров, то здание Центрального комитета. Когда порывы усиливались, ветка пролетала над большими городскими часами, словно приклеенными к минарету, и закрывала часть площади Скандербега, почти доставая до Национального банка.

— В той книге об Албании говорилось, что Большой бульвар Тираны был построен таким образом, чтобы напоминать имперскую секиру, — проговорил генерал, показывая рукой вдаль. — Я уже несколько минут пытаюсь уловить сходство, но совершенно его не нахожу.

— Всмотритесь внимательнее, — сказал священник, — бульвар — это ручка секиры, высокое здание ректората — конец рукояти, торчащий над обоими лезвиями, Институт искусств напоминает заднее узкое лезвие, а стадион, — священник показал рукой направо, — переднее закругленное лезвие.

— Одним словом, это как бы наша печать, поставленная в центре их столицы.

— После войны, когда коммунисты впервые поднялись в воздух на самолете, они заметили сходство и, конечно, постарались его ликвидировать, хотя это было и нелегко.

Они шли мимо церкви по асфальтированной дорожке. Возле нее на одной из скамеек сидели парень и девушка. Она с затуманенным взглядом положила голову ему на плечо, а он гладил ее колени.

— Пойдемте обратно, — сказал генерал. — У меня замерзла спина.

Глава пятнадцатая

Машины свернули с шоссе и поехали прямо по полю вдоль виноградников. У генерала на коленях лежала карта, и время от времени он вглядывался в окрестности. Он знал, что сейчас в кабине грузовика, ехавшего следом, эксперт держит на коленях такую же карту и тоже пытается как можно точнее определить место, где им нужно остановиться.

— Скажите ему, чтобы он ехал к тополям, — сказал генерал.

Священник перевел его слова шоферу.

Когда они вышли из машины, дул сильный ветер, тополя шумели. Священник пошел впереди к тому месту, где должны были находиться могилы, и вдруг удивленно вскрикнул.

— Что случилось? — спросил, подходя к нему, генерал.

— Взгляните, — сказал священник. — Взгляните туда.

Генерал посмотрел в ту сторону.

— Что это значит? — возмущенно воскликнул он.

Под тополями виднелись два ряда ям, соединявшихся в виде буквы V. Ямы, похоже, вырыли неделю или две назад, потому что они наполовину уже были залиты водой.

— Ничего не понимаю, — сказал священник.

— Кто-то вскрыл могилы до нашего приезда. — Голос генерала дрожал от гнева.

— Вон идет эксперт, — проговорил священник. — Посмотрим, что он нам скажет.

— Что случилось? — спросил подошедший эксперт.

Генерал молча показал ему рукой на ямы. Эксперт взглянул туда и пожал плечами.

— Странно, — медленно произнес он.

— Кто-то вскрыл могилы без разрешения и без нашего ведома, — сказал священник. — Что вы можете сказать по этому поводу?

Эксперт снова пожал плечами.

— Когда же прекратятся эти провокации? — воскликнул генерал. — Я это так не оставлю.

— В данный момент ничего не могу вам сказать, — ответил эксперт. — Но я все выясню. Пожалуйста, потерпите немного.

— Хорошо, — раздраженно буркнул генерал.

Подошедшие к ним рабочие и оба шофера тоже смотрели с удивлением.

Эксперт снова пересчитал ямы и повертел в руках топографическую карту.

— Послушай, — обратился он к водителю грузовика. — Сгоняй-ка на ферму и привези кого-нибудь с собой, все равно кого. Скажи, что мы из Совета министров и у нас важное дело. В данный момент я ничего не могу вам сказать, — повторил он, повернувшись к генералу. — Но могу заверить, что, если кто-то осмелился сделать такое, чтобы оскорбить вас, он понесет наказание.

— С какой бы целью это ни было сделано, — сказал священник, — это святотатство.

Рабочие в это время стояли перед могилами и обсуждали их необычное расположение.

— Впервые вижу такое захоронение, в виде буквы V! — проговорил один из них.

— Так обычно летят журавли, клином, — сказал старый рабочий. — Видели, как они улетают осенью?

Послышался шум мотора приближающегося грузовика. В кабине, кроме водителя, сидел еще один человек.

— Теперь, я надеюсь, все выяснится, — сказал эксперт.

Водитель вышел первым и открыл дверь незнакомцу. Тот спрыгнул и внимательно оглядел всех по очереди.

— Вы работаете на ферме? — спросил его эксперт.

— Да.

— Вам что-нибудь известно про эти солдатские могилы?

— То же, что и всем, — ответил тот.

— А именно?

— Ну что. Могилы иностранных солдат. Уже лет двадцать с лишним тут.

— Но как объяснить…

— Десять дней назад приехали и раскопали их.

— Вот именно это мы и хотим знать, — перебил его эксперт. — Кто раскопал могилы десять дней назад?

Человек снова окинул взглядом по очереди рабочих, генерала, священника, затем машины.

— Вы видели тех людей, что вскрывали могилы? — настаивал эксперт.

Тот помедлил с ответом.

— Вы меня за придурка принимаете? — неожиданно спросил он.

— Как? Что это значит?

— Вам лучше знать.

Эксперт пожал плечами. Наступила гнетущая тишина.

— Прошу, ответь коротко и ясно: кто вскрыл могилы десять дней назад?

Крестьянин с презрением посмотрел на него.

— Вы же и вскрыли, — процедил он сквозь зубы.

Лоб у эксперта покрылся испариной.

— Вот вы все, — повторил тот и обвел рукой рабочих, генерала, священника и водителей.

Они переглянулись.

— Где ты такого подобрал? — тихо спросил кто-то водителя грузовика.

— Послушай, — сказал эксперт, — нехорошо…

— Ты это брось, — сказал человек, и глаза его гневно блеснули, — хватит надо мной издеваться. Думаешь, если ты образованный, так можно с другими представления устраивать?

Он окинул всех гневным взглядом, повернулся и пошел прочь.

— Товарищ, подожди, — позвал его старый рабочий.

— Эй, ты, ну-ка постой, — крикнул водитель грузовика.

— И не стыдно вам, — сказал человек, повернувшись. — Думаете, все вокруг идиоты? Думаете, мы вас не видели, когда вы приехали сюда десять дней назад и копали тут с утра до вечера?

— Этого нам только не хватало, — тихо проговорил священник.

— Кто копал? Мы?

— Ну а кто еще! Вот на этой самой зеленой машине приехали и на этом крытом грузовике.

— Подожди-ка, — неожиданно сказал эксперт, — вы были тут, когда производились раскопки?

— Нет. Мы издали вас видели.

Эксперт поднял голову.

— Кажется, я понял, — произнес он. — Наверняка это были те, другие. Вот не было хлопот!

— Так в чем же дело? — спросил генерал.

— Мне кажется, до нас тут побывали тот генерал-лейтенант со штатским.

— Это их рук дело?

— Я просто уверен. Другого объяснения нет.

Крестьянин, энергично жестикулируя, что-то рассказывал рабочим и водителям.

— Как такое может быть? — удивился генерал.

— У них нет ни карт, ни точных данных. Наверное, они решили, что это могилы их солдат.

— Но ведь они могли спросить у местных жителей. И кроме того — медальоны, — сказал священник.

— Мне тоже это кажется странным, — согласился эксперт, покусывая нижнюю губу.

— Это серьезное нарушение закона, — настаивал генерал.

— У них такое уже не в первый раз, — сказал эксперт. — Мне говорили, что где-то на юге они вскрыли по ошибке две могилы баллистов, а в другом месте разрыли старое мусульманское кладбище.

— И забрали оттуда останки?

— Да.

— Просто в голове не укладывается! — воскликнул генерал.

— Они в своем уме? Зачем им это нужно?

— Возможно, объяснение имеется, — проговорил эксперт задумчиво. — У меня есть предположение…

— Какое?

Эксперт колебался.

— Простите, не могу вам сейчас ничего сказать.

— Они, наверное, вконец запутались, — предположил генерал. — Может быть, у них не получается ничего найти, вот и начали грабить чужие могилы.

— Они ведь сами нам говорили, что действуют наугад.

— Самое скверное, что они сразу вывозят из страны найденные останки, — сказал эксперт.

— Дальше уже некуда, — сказал генерал. — То есть мы никак не сможем отобрать у них кости этих одиннадцати?

— Мне кажется, это будет довольно трудно, если останки уже отправлены.

— То есть останки наших солдат вместо их родственников получат семьи в другой стране? — воскликнул генерал. — С ума можно сойти!

— Похоже, они многим пообещали лично, — сказал священник, — и поскольку…

— И поскольку не могут найти своих, то давайте, господа, красть чужих где только можно. Прекрасно, что уж тут сказать!

Генерал прошелся вдоль ям.

— Поехали, — сказал он неожиданно, — что нам тут теперь делать?

Они сели в машины и поехали в сторону моря, как раз туда, куда показывало острием захоронение в виде буквы V.

Глава шестнадцатая

Побережье было темным и безлюдным. Бетонные доты вырастали из мокрого песка. Большинство из них пострадали от обстрелов и безжалостного времени. Из щелей, словно ребра, торчала проржавевшая арматура.

С моря дул холодный ветер.

Генерал смотрел на север, туда, где на побережье белели виллы начинавшейся пляжной зоны, летние станции железной дороги, высились дома отдыха и отели, в большинстве своем сейчас закрытые.

Они собирали здесь останки солдат, погибших в первый день войны. Уже неделю они двигались вдоль побережья, останавливаясь в тех пунктах, где происходила высадка войск. В каждом таком пункте было свое кладбище.

Он хорошо помнил первый день войны, весну 1939 года. Он тогда был в Африке. Вечером по радио передали сообщение: доблестные фашистские войска высадились в Албании. Албанский народ радостно, с цветами, встретил дивизии, принесшие ему цивилизацию.

Затем они получили газеты и, чуть позже, журналы, в которых было много фотографий и репортажей о высадке. Они читали о прекрасной весне, выдавшейся в этом году, о прозрачной чистоте моря и неба в Албании, о пляжах, о любви албанок, о старинных народных костюмах и танцах. По радио ежедневно передавали новости, и по ночам солдаты мечтали, чтобы их перевели туда, на чудесное мирное побережье, под вечные оливы.

Генерал вспомнил, как и сам тогда мечтал, чтобы его перевели в Албанию.

И все-таки судьба распорядилась так, что и мне довелось повоевать здесь, хотя и значительно позже, подумал он. Именно сейчас, двадцать лет спустя, в мирное время.

Он никак не мог решить, что для него было бы лучше.

Рабочие, побросав инструменты поверх ящиков, забрались в грузовик.

Машины тронулись.

Они ехали мимо казавшихся сейчас печальными и заброшенными вилл, с окнами, закрытыми ставнями. Вдоль моря тянулись танцплощадки, со столами и стульями, сваленными в кучи, друг на друга, словно никому больше не нужные воспоминания о лете.

— Здесь повсюду доты, — заметил генерал.

— Им нравится повторять, что Албания — это крепость на берегу Адриатики, — сказал священник.

Генерал отвернулся от берега.

— Вы говорили, что море всегда приносило албанцам несчастья и поэтому они его не любят.

— Верно, — подтвердил священник. — Албанцы словно те существа, которые боятся воды. Им нравится прятаться в скалах и горах. Там они чувствуют себя в безопасности.

Они постепенно удалялись от береговой линии, и уже не видны были ни летние станции железной дороги, ни белые виллы, разбросанные то тут, то там.

— Нам осталось найти всего одного солдата, погибшего в первый день войны, — сказал генерал. — Если это самый первый убитый на войне, в чем я сомневаюсь, то можно сказать, что именно этот несчастный подал всем остальным пример, как говорят местные старики.

— Солдат, погибший в самый первый день… — повторил священник. — Затем нам предстоит еще один тяжелый маршрут, если не ошибаюсь, в предгорьях.

— Совершенно верно, — сказал генерал. — Затем еще два выезда. Потом еще один, предпоследний. А затем последний, — он глубоко вздохнул. — Еще рано думать о возвращении. Слишком рано.

Священник кивнул, соглашаясь.

Тебе-то не терпится, пробормотал про себя генерал. Тебя ждут.

— Давненько мы не встречали наших собратьев, — произнес он вслух.

— Кто знает, где они сейчас копают!

— Наверняка опять на каком-нибудь стадионе, если не на бульваре!

— Дела у них, должно быть, идут неважно, — предположил священник. — Бедолаги!

— Мне до них дела нет, — сказал генерал. — Главное, чтобы они у нас опять не украли какого-нибудь солдата.

Некоторое время оба молчали.

Католический монастырь, где был похоронен одинокий солдат, находился на небольшом холме, у подножия которого дорога раздваивалась.

Они поднялись по склону. Впереди шли генерал со священником, за ними остальные с инструментами в руках.

Перед монастырем было несколько старых могил с каменными крестами и надписями на латыни. Ворота были закрыты. Над аркой были высечены в камне слова: Societas Jesus.

Эксперт долго стучал в ворота, пока не послышались шаги. Седой монах в сутане показался на пороге.

Священник внимательно оглядел странную компанию, и ему понадобилось какое-то время, чтобы понять наконец, о чем идет речь.

— Государственное предписание и дозволение монсеньора у нас с собой, — пояснил эксперт.

Монах внимательно изучил бумаги и, читая их своими бесцветными глазами, шевелил губами, словно что-то жевал.

— Хорошо, — сказал он. — Я сам отведу вас к могиле.

Все последовали за ним вдоль внешней стены монастыря и зашли с задней стороны, где была церковь.

— Вот могила, — показал он.

Могила была скромной, с каменным крестом и каской у изголовья. С каски со временем слезла вся краска, края ее вросли в землю, и весной ее наверняка скрывала пробивающаяся молодая трава.

Один из рабочих лопатой убрал каску. Двое других принялись выворачивать каменный крест, а остальные приготовились копать.

— Как получилось, что здесь всего одна могила? — спросил генерал.

— Этого солдата убил Ник Мартини, — проговорил старый падре слабым глухим голосом.

Когда старик произнес имя Ника Мартини, генерал вопросительно взглянул на священника.

— Какой-то неизвестный местный горец, — пояснил тот.

Дрожащей рукой падре показал туда, откуда, видимо, стрелял этот горец.

— Здесь велись какие-нибудь боевые действия? — спросил генерал.

— Нет, — ответил падре. — Вся эта местность, отсюда и до моря, — сплошные солончаки. Никому и в голову не пришло, что войска могут высадиться в такой глухомани. А Ника Мартини, сына Мартина Ники, он знал.

Он говорил так, словно остальным эта история была известна во всех подробностях.

— Когда я увидел, как он несется по дороге, хотя у него и было ружье на плече, мне и в голову не пришло, что он собирается воевать, потому что горцы всегда так ходят, а по выражению лица нипочем не догадаешься, идут они на базар или на поминки.

Заметив, что его слушают, падре рассказал, как встретил Ника Мартини и спросил его: куда ты идешь, Ник Мартини? А тот ответил: стрелять из ружья. Затем о том, как они вдвоем поднялись на колокольню, откуда был виден берег, почерневший от высадившихся войск. И как он тогда сказал ему: ты не можешь стрелять из Божьего дома, Ник. И как рассердился Ник, и как падре пришлось пригрозить ему отлучением от церкви, и как в конце концов горец ушел в сторону холма и обосновался там.

— Он и в самом деле сражался? — спросил генерал.

— Да, господин. Он стрелял из ружья довольно долго, пока по нему не ударили из миномета.

— Его убили?

— Нет. Мы тоже сначала так подумали, когда его ружье умолкло. Но через некоторое время он словно из-под земли выскочил и снова принялся стрелять, уже с соседнего холма. Там и погиб этот бедолага, — сказал падре, показав на могилу, которую они вскрывали.

— А потом? — спросил генерал. — Что было с этим горцем? Он остался жив?

— Ник Мартини? — Старый священник посмотрел своими выцветшими потухшими глазами в сторону холмов. — Нет, погиб. В тот день он сражался в одиночку еще в трех-четырех местах, пока не выбился из сил. Говорят, когда у него кончились патроны и он увидел, что грузовики с солдатами едут в сторону Тираны, он испустил страшный вопль, как у нас кричат горцы, когда кто-нибудь умирает. Его окружили со всех сторон и изрубили кинжалами.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— У Ника Мартини нет могилы, — сказал старый священник, который, наверное, подумал, что теперь они будут искать и его могилу. — Ни знака, ни креста. Только песня осталась о нем. Ее часто поют, особенно в предгорьях, в тех двух селах, — он показал дрожащей рукой куда-то на северо-запад. — В прошлом году приезжала экспедиция из Института фольклора. Среди собранных песен была, если не ошибаюсь, и песня о Нике Мартини. Так потом фольклористы перегрызлись между собой. Некоторые говорили, что она на самом деле гораздо более древняя, но ошибочно ее назвали песней о Нике Мартини. Другие уверяли, что с песнями всегда так: они все старые, как пни. Только ветки и листья на них вырастают новые.

Старик продолжал что-то говорить, но его уже давно никто не слушал.

— Странно, — произнес генерал полчаса спустя, когда их машина ехала в сторону Тираны. — Как может вступить в бой один-единственный человек?

— Они считают особой доблестью воевать в одиночку, — сказал священник. — И тому, кто воюет в одиночку, достается больше славы.

Генерал закурил и вздохнул.

— Закончился еще один день войны, — тихо сказал он.

Священник промолчал. Он смотрел на поля, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги. Их уже обожгли первые осенние ветра. Чуть дальше, на этот раз справа, простиралась Адриатика, широкая и безграничная.

Вдоль побережья тянулась цепочка невысоких округлых холмов. На их склонах, рядом с виноградниками, были могилы местных жителей, убитых в первый день войны.

Из обрывочных рассказов им удалось составить представление о том, что произошло в тот день на берегах двух морей, омывающих Албанию. Повсюду разнеслась весть, что враг пришел с моря, и из всех краин отправились в путь мужчины — группами по пять, десять, двадцать человек, с ружьями в руках — воевать. Они приходили издалека, не дожидаясь, пока их кто-нибудь позовет, преодолевали ущелья и ледники, чтобы спуститься в долины, и в их движении к морю было что-то древнее, некий инстинкт, растворенный в крови и передававшийся из поколения в поколение, из тех легендарных времен, когда зло всегда выходило из моря, как ужасный дракон, и нужно было уничтожить его прямо на берегу, пока оно не успело зацепиться своими когтями за землю. Это был вечный страх перед голубыми водами и перед открытыми просторами вообще, потому что зло всегда появлялось из долин, и они, спускаясь с гор, чтобы соединиться с остатками королевской армии, еще продолжавшей сопротивляться, едва почуяв запах моря и ощутив его безбрежное пространство, сразу же ощущали опасность, сливавшуюся в их восприятии с шумом волн в одно целое, в музыку битвы.

Так спускались в тот день десятки подобных групп. Затем на побережье они смешивались, люди в шляпах и очках — с высокими горцами из глухих селений, до сих пор жившими в средневековье, среди которых много было таких, кто не представлял даже, какое государство на них напало и с каким врагом они воюют, потому что это не имело для них никакого значения. Главным было то, что зло вышло из моря, и нужно было сбросить его обратно в море. Большинство из них никогда раньше не видели моря, и наверняка, когда перед ними вдруг открылась Адриатика, они пораженно воскликнули: «Ну и красота!», изумляясь тому, что оттуда могло появиться зло. Затем они презрительно оглядывали чернеющие вдали крейсеры с гигантскими орудиями, нацеленными на берег, проносящиеся над самой головой самолеты, десантные суда и сразу же, не медля, вступали в бой, как этого требовал древний обычай, и погибали один за другим, кто-то раньше, кто-то позже.

К концу дня подоспели те, кто шел из самых дальних горных селений. Даже не передохнув после долгой утомительной дороги, не задумываясь о том, что у них не было совершенно никаких шансов, они тут же вступали в бой, когда солнце уже садилось, в тот самый час заката, когда оккупанты мощными помпами уже смывали кровь с улиц захваченного Дурреса.

Запоздавшие горцы продолжали прибывать до наступления темноты, среди них были и одиночки, появлявшиеся словно тени на вершинах холмов, их, выхваченных из мрака резким светом прожекторов, тут же скашивали пулеметы, и тела их оставались лежать до утра, с волосами, влажными от ночной росы.

На следующий день их хоронили прямо там, где их настигла смерть, и могилы были разбросаны той весной повсюду, словно стадо овец разбрелось по прибрежным холмам, и никто не знал их имен и даже откуда они, чтобы, если уж имя неизвестно, написать на изголовье хотя бы название краины. Знали только, что приходили они отовсюду, начиная с тех мест, где в случае чьей-то смерти плачут только женщины, и заканчивая самыми северными высокогорьями, где покойников, по обычаю, оплакивают мужчины и где не только весь род одевается в черное, но в черное драпируют и каменную куллу[7] убитого, и после этого затягивают песню, и в тот раз в песне наверняка было что-то о море, о далеком и коварном море.