Генерал мёртвой армии

Весну сменило лето. Сквозь чужую землю пробивалась молодая трава. Она покрывала холмы, пышным зеленым ковром устилала долины и склоны гор и, не ведая преград, упорно захватывала каждый клочок земли.

Все начало лета генерал и священник, за которыми следовали албанский эксперт и рабочие, безостановочно колесили по дорогам Албании. Но им так и не удалось эксгумировать всю армию. Разгар лета они провели в пути, и за все лето им довелось отдохнуть не больше двух недель, потому что дела шли не очень хорошо.

На пресс-конференции, которую он провел у себя на родине перед тем, как во второй раз отправиться в Албанию, он даже не пытался скрыть от журналистов свою озабоченность. Да, он действительно запросил у албанского правительства разрешение продлить сроки поисковой экспедиции. Да, действительно, поиски затянулись дольше, чем планировалось. Да, вне всяких сомнений, возникли непредвиденные трудности. Нет, дело вовсе не в проблемах, создаваемых местным правительством. Нет, никаких проволочек со стороны нашего правительства тоже нет, деньги выделяются в достаточном количестве.

Журналисты, задававшие вопросы, как всегда, были бесцеремонны и во всем искали подвох. Отвечая им, он с трудом сдерживался, чтобы не обрушить на них весь свой сарказм: легко тут задавать вопросы, ребята. А вот хоть разок прокатитесь со мной по этим ущельям…

Стараясь быть предельно кратким, он должен был все же упомянуть о некоторых сложностях. Он ничего не говорил о недружелюбии местных жителей, о тоскливых песнях, об отсутствии взаимопонимания, он лишь вновь перечислил все остальное: сильнопересеченная местность, суровая альпийская зима, оросительные каналы, которые, как, вероятно, им всем известно, в коммунистических странах строят гораздо больших размеров, чем это необходимо, прошлогоднее землетрясение, повредившее много могил.

Стоило ему упомянуть о землетрясении, в зале впервые наступила тишина. И по характеру этой тишины на какое-то мгновение ему показалось, что контакт с залом совершенно утрачен: ни он, ни присутствовавшие в зале уже не слышали друг друга.

То же ощущение внезапно наступившей глухоты он испытал, когда впервые наткнулся в албанских архивах на данные о последствиях землетрясения. Неожиданным ударом оно встряхнуло покойников за год до его прилета в Албанию. Невольно поверишь, что это было своего рода предупреждение спящим, чтобы заранее известить их о его прибытии…

Пресс-конференция, как и вся суматоха этих дней: столпотворение у него дома, письма, телеграммы, звонки по телефону — все это осталось позади невнятным гулом, когда он вместе со священником в конце августа вновь сел на самолет, вылетавший в Албанию.

Вид из иллюминатора был прежний, столь же враждебный, как и в прошлый раз, и на пустынной посадочной полосе их ждали все те же люди, и произносили они те же самые слова, с той же холодной улыбкой и с теми же грамматическими ошибками, что и год назад.

Глава семнадцатая

Взгляд генерала на мгновение задержался на фразе: «Обычно мы дни напролет стоим у перил моста и курим». Он хотел было вычеркнуть ее из письма, но рука застыла в воздухе. Он криво усмехнулся, словно признавая свое поражение, и, оставив эту фразу в неприкосновенности, дописал письмо жене до конца.

С тех пор как он обратил внимание, что не только во время беседы с кем-нибудь, но уже практически постоянно у него невольно вырываются переполняющие его сознание обрывки чужих фраз, разговоров посетителей в гостиной у него дома, отрывки из писем или дневников погибших солдат, он пытался бороться с этим наваждением. Но оно, словно поток, прорвавший плотину, было таким сильным, что слова, фразы, а иногда целые рассказы тех, кто давно уже истлел в могиле, чем дальше, тем больше овладевали его сознанием. Они вытесняли все остальное, и он чувствовал, что с каждым днем постепенно уступает.

Порой он успокаивал себя тем, что ничего другого и ожидать не приходилось. Более того, опасение, что, используя слова и фразы покойников, он и сам как бы становится частью потустороннего мира, было уже совершенно бессмысленным. Он и так уже принадлежал им, медленно, день за днем и сезон за сезоном погружаясь в эту вселенную, из которой, что бы он ни делал, выбраться уже не мог.

Теперь он постепенно привыкал к ней, более того, бывали дни, когда вместо прежнего тягостного беспокойства он ощущал своего рода умиротворение. И одновременно с этим холодную радость оттого, что этот мир принял его.

Генерал курил, сидя на обломке бетонного блока. Рабочие копали на скользком склоне, у опор моста. Повсюду были разбросаны куски бетона с торчащей из них ржавой перекрученной арматурой. Новый мост был выстроен в нескольких десятках метров ниже по течению, там, где проходила новая дорога. Старая горная дорога уже заросла кустарником.

Взрыв наверняка был просто ужасным, подумал он. Мост разорвало посередине, и тяжелые куски бетона долетели до самого дота и даже дальше, усыпав берег ручья. Возле моста стоял старый деревянный сарай, над входом которого еще можно было разобрать полустершуюся надпись «Кофе — Оранжад».

Неделю назад, когда они приехали сюда, сарай, так же как мост, дот и часть автострады, был разрушен. В рубероиде, покрывавшем крышу, в нескольких местах зияли дыры, часть досок оторвана. Но два дня спустя из соседнего городка прибыл продавец автолавки. Он привез с собой сигареты, коньяк и кофеварку. Это с его стороны была выгодная затея, потому что кроме пяти постоянных рабочих они наняли еще семь временных, и всем им, включая водителей, эксперта и священника с генералом, предстояло провести здесь две долгие утомительные недели. Продавец обосновался в старом сарае, прибив предварительно пару-тройку досок и придавив камнями куски рубероида, чтобы они не болтались на ветру.

Сарай внес оживление в их жизнь. По утрам рабочие, прежде чем приступить к делу, пили кофе или пропускали по рюмке фернета. Днем вокруг вертелись крестьяне, часами напролет глазевшие на раскопки.

И сейчас генерал наблюдал за тем, как двое из них что-то объясняли старому рабочему, показывая руками куда-то в сторону опоры моста.

Кто из них стрелял в часовых? — задавал себе вопрос генерал всякий раз, когда кто-то из местных входил в сарай или выходил оттуда. Они провели здесь уже неделю, и генерал узнавал уже большинство в лицо.

Священник с экспертом поднимались по склону. Вершины гор были укутаны туманом.

— Ужасная погода, — сказал генерал.

Священник кивнул, соглашаясь.

— У албанцев есть пословица: «В плохую погоду иди к хорошему другу».

— В таком случае нам надеяться не на что, — заметил генерал, — ибо и мы не стучим, и они не отворят нам.

— Что ж поделаешь.

— Застряли мы у этого чертова моста, и никак нам с места не сдвинуться. Мне осточертел этот пейзаж и эти крестьяне, которые так и вертятся вокруг, наблюдая, как мы эксгумируем покойников.

— Вертятся, — согласился священник. — Похоже, все это доставляет им удовольствие.

— Они были знакомы с солдатами, охранявшими мост, жили с ними бок о бок довольно долго, меняли яйца на патроны, кто-то из них наверняка стрелял в часовых. Теперь, ясное дело, они испытывают удовольствие, глазея на раскопки.

— Они ходят вокруг с таким видом, словно хотят похвастаться перед нами тем, что убили часовых, — сказал священник. — Вы обратили внимание на того старика с торчащими усами, который приходит каждое утро, у него еще такой огромный револьвер на поясе?

Генерал нахмурился.

— Это тот, у которого на груди висит пара медалей, он еще ходит так, высоко задрав голову? Конечно, обратил. Эксперт мне сказал, что он потерял сына на войне.

— Вот как?

— Он очень старый. Говорят, как только он услышал о нашем приезде, он надел медали, прицепил револьвер и вышел из дому. Теперь он это делает каждый день.

— Даже на рабочих-албанцев он смотрит с презрением, — продолжал священник. — Позавчера эксперт спросил его о чем-то, так он даже не ответил.

— Фанатичный старик. Похоже, он даже их считает нашими союзниками. Знаете что, — понизил голос генерал, — нужно быть готовыми ко всему. Я опасаюсь подобных психопатов. Вот взбредет ему что-нибудь в голову, он вытащит свой револьвер и начнет палить среди бела дня!

— Да что угодно может произойти, — согласился священник. — От такого сумасшедшего неизвестно чего ожидать.

Вдали, в горном ущелье, громыхнули раскаты грома.

Генерал закурил.

— Мне, в общем-то, понятен интерес этих крестьян к раскопкам, — сказал он. — Солдат, охранявший в свое время этот мост, кое-что рассказал мне перед отъездом. Сейчас вот я сидел, и мне, наверное, уже в десятый раз вспомнились его слова.

— Мы напомнили им о войне, — проговорил священник.

— Естественно. Судьба этого маленького села во время войны оказалась связана с мостом. Он принес им беду. После того как его взорвали, каратели устроили здесь резню. Если бы не было моста, жизнь в этой оторванной от мира деревушке пошла бы совсем по-другому. Но в начале войны мост починили, и случилось то, что случилось. И вдруг совершенно неожиданно появляемся мы и ищем останки часовых, охранявших мост. Это всколыхнуло их воспоминания, вот они и зашевелились. Крутятся вокруг, покупают сигареты в сарае, да и сам сарай больше, чем что бы то ни было, воссоздает атмосферу тех лет.

Священник внимательно его слушал.

— Время, повернувшее вспять… Хм, это всегда нож с обоюдоострым лезвием, — произнес он наконец.

Генералу показалось, что тот не хочет больше говорить на эту тему.

После обеда генерал снова взялся за списки. Теперь в них было множество самых разных пометок на полях. Неопознанный. Высота 1184. Смотри протокол вскрытия могилы. Неопознанный. Отсутствует голова. Смотри протокол вскрытия могилы. Неопознанный. Правая рука короче. Высота 1099. Номер 19, 301. Дважды отмечен как убитый. Зубы не соответствуют. Неопознанный.

К вечеру заморосил мелкий дождь. Рабочие сидели в холодном прокуренном сарае и смотрели на дождь.

Глава восемнадцатая

Вечером старый рабочий заболел. Он почувствовал недомогание еще днем, но не придал этому значения. Когда стало смеркаться, он, бледный как полотно, сказал, что ему нужно прилечь. Все решили, что он простудился. Его отвели в дом одного из крестьян и уложили возле самого очага, где развели сильный огонь. Но к ночи ему стало хуже.

Еще толком не рассвело, когда эксперт разбудил генерала и попросил машину.

— Бригадиру плохо. Нужно немедленно отвезти его в ближайшую больницу.

Священник тоже проснулся.

— А что с ним? — спросил он. — Похоже, он еще вчера после обеда неважно себя чувствовал.

— Не знаю, — ответил эксперт. — Боюсь, что это инфекция. На левой руке у него небольшая царапина.

— Инфекция? — Генерал поднял голову. Эксперт вышел.

— Что бы это могло быть? — спросил генерал.

— Я опасаюсь, что у него действительно заражение, — сказал священник. — Вчера вечером лицо у него было землистым.

— Этого нам только не хватало!

— Может быть, оцарапался ржавой пуговицей или острым обломком кости.

— Но он очень опытный рабочий. Это он учил других, как следует вести раскопки.

— Он мог и не обратить внимания, — проговорил священник. — Возможно, руки у него были в грязи, вот он и не заметил царапину.

— Нужно было отправить его еще вчера вечером.

— Один участок дороги в ужасном состоянии.

И днем с трудом можно проехать.

— И тем не менее.

— И сегодня еще не поздно. Надеюсь, там нет ничего опасного. Сейчас есть сильные средства против инфекции.

Генерал снова завернулся в одеяло.

— Как там погода? — спросил он.

— Все затянуто тучами, — ответил священник.

Когда они вышли, несколько рабочих уже принялись за работу. Остальные пили кофе, стоя возле сарая.

— Без эксперта все застопорится, — сказал священник. — Рабочие не знают, где копать.

— Думаете, и другие скелеты могут оказаться инфицированными?

— Вполне вероятно.

— Может, засыпать вскрытые могилы известью? — предложил генерал.

— Нужно спросить эксперта. Он в этом разбирается.

Они пошли в сарай и попросили кофе.

— Двадцать лет микроб дремлет в земле и вдруг активизируется. Ужасно, — сказал генерал.

— Именно так, — сказал священник. — Как только он вступает в контакт с воздухом и солнцем, сразу оживает.

— Словно дикий зверь, проснувшийся после зимней спячки.

Священник маленькими глотками пил кофе.

— Похоже, после обеда пойдет дождь.

— Какой унылый день.

День и в самом деле выдался унылым. До обеда они бесцельно болтались, не зная, чем заняться. Днем снова пошел дождь.

— Если что-нибудь случится, мы должны будем платить его семье, — сказал генерал.

— Пожизненную пенсию?

— Да. Так записано в контракте. Кажется, пункт четыре, параграф одиннадцать.

Священник зашел в палатку и вернулся с кипой бумаг в руках.

— Так и есть, вы правы, — подтвердил он, — пункт четыре, параграф одиннадцать. Пожизненная компенсация, если произойдет несчастный случай.

— Может быть, он выкарабкается.

— Дай бог.

Эксперт вернулся утром на следующий день. Водитель грузовика первым заметил машину, с трудом ползущую по горной дороге.

— Едут, — крикнул он, — вернулись.

Генерал, священник и рабочие тут же вышли из сарая, где прятались от дождя.

Объезжая валявшиеся посреди дороги камни, вверх по склону медленно полз защитного цвета автомобиль.

— Должно быть, поправился, — сказал кто-то.

Когда машина подъехала ближе, они увидели, что она вся заляпана грязью.

Эксперт вышел первым. Он был бледен, ни на кого не смотрел. Он высунул из машины одну ногу, затем вторую и обвел всех отсутствующим взглядом, словно мысли его были где-то далеко.

— Ну? Что случилось? — прервал кто-то молчание. — Где Джолека?

Эксперт повернулся в его сторону, словно вопрос удивил его.

— Джолека? Умер, — медленно проговорил он.

— Умер? Что ты такое говоришь?..

Водитель, вышедший из машины вслед за ним, сделал несколько неуверенных шагов, словно пьяный. Глаза у него покраснели, а руки были в грязи.

— Что? Не верите? — хрипло крикнул он. — Сходите в больничный морг, чтобы убедиться…

Потребовалось какое-то время, чтобы все угомонились и перестали перебивать друг друга.

— Когда? — спросил кто-то.

— В полночь.

— У него было ужасное заражение, — сказал эксперт, словно разговаривая сам с собой.

Все молча шли к сараю.

— Свари-ка им кофе, не видишь, что ли, в каком они состоянии? — крикнул кто-то продавцу.

— Может, еще и коньяку? Вам не помешает.

— Давай и коньяк.

— Расскажи нам, братец, как все это случилось?

Шофер выпил рюмку до дна.

— Налей-ка нам еще по одной, — попросил он продавца. — Ужасная ночь. Пока мы туда ехали, он всю дорогу молчал. Его то бросало в жар, то бил озноб. Потом у него стала кружиться голова. Ложись, сказали мы ему, и он лег, но все равно никак не мог найти себе места. Я гнал вовсю. Одному богу известно, как мы не перевернулись где-нибудь. Скажи, Джолека, как ты себя чувствуешь, спрашивали мы его несколько раз, но он даже рта не мог раскрыть, только смотрел на нас, словно говоря: плохо, братцы, плохо. Наконец добрались до города. Немедленно устроили его в больницу. Приходили туда каждые полчаса и спрашивали, как он. Врачи были очень обеспокоены. Раньше нужно было его привезти, сказал один из них. Мы поняли, что дело плохо. Мы хотели навестить его, но нас не пустили. Наступила ночь. Мы бродили из одного кафе в другое. В гостиницу идти не хотелось. Часов около одиннадцати мы снова пошли в больницу узнать, как он там. И очень удивились, когда нам велели зайти. Как он? — спросили мы санитара. Скверно, сказал тот. До утра не доживет. Тогда мы поняли, почему нас пустили. Он умирал. Лицо у него совсем потемнело. Время от времени начинались судороги. Увидев нас, он кивнул. Потом посмотрел на царапину на руке, словно хотел сказать: «Это все из-за тебя, пакость этакая». Около полуночи началась агония. Он очень страдал, бедняга, пока не отдал душу! Вот так вот все и произошло. Налей-ка еще, бога ради! Черт бы побрал эту работу. Эх!

В сарае стало тихо. Было слышно, как стучит по крыше полуоторванный кусок рубероида.

— Просто не верится, — сказал кто-то. — Был человек, и вот нет его.

— Ушел от нас Джолека. И как это могло случиться?

— Хороший был человек, добрый, простой.

— Кто его жене скажет?

— Ох, и не говори.

— Ей, бедняге, не по душе была эта работа. Будто предвидела беду. Когда закончатся все эти могилы? — писала ему все время. А он ей отвечал: еще немного, и закончатся.

— Бедная, — проговорил водитель. — Я как-то привез ей письмо, и она мне поплакалась, очень уж беспокоилась, сердце чуяло беду. Она столько лет ждала его во время войны, и теперь ей казалось, словно он снова ушел в горы воевать.

— Ему нравилось иногда говорить полушутя: я, мол, разобрался с фашистами, когда они были живыми, а теперь вот снова занимаюсь ими.

— Эх, он столько лет воевал с ними, победил, а в конце концов все-таки погиб из-за них. Чертова работа!

— Они ему отомстили, честное слово.

— Отомстили через двадцать лет. Он их убил пулей, а они его пуговицей, подло, из-за спины.

— Враг — он всегда враг, даже мертвый.

— Это точно.

— А эти два черных ворона стоят и молчат, — хрипло сказал водитель, с ненавистью глядя в сторону священника и генерала, стоявших в своих длинных плащах у развалин моста. — Ну что, довольны теперь, а?

— Тихо! — остановил его кто-то. — Не сходи с ума, Лило!

В сарае снова наступила глубокая тишина, слышно было только, как ветер треплет кусок рубероида.

— Убили они его, — проговорил кто-то печально. — Отняли у нас Джолеку.

Ночь выдалась на редкость мрачной. Генералу пришлось дважды принять снотворное, прежде чем ему удалось сомкнуть глаза. Сон у него был беспокойный, прерывистый.

Только что случившаяся смерть вывела его из равновесия. Периодически, между приступами забытья, ему казалось, что он в полной мере осознает все неисчислимые последствия этого несчастья.

Это была свежая смерть, поэтому она представлялась ему совершенно неприемлемой и предвещавшей невообразимые беды. Она была абсолютно чужеродной в этом холодном царстве песка, скрывавшем в себе смерти вот уже более чем двадцатилетней давности.

Генерал ощущал беспричинный страх. Пока он вертелся на своей походной раскладушке, ему два-три раза послышалось, что священник тихо молится.

Глава без номера

Ничего. Еще до того, как эксперт произнес это слово, священник уже понял это сам.

— Ничего, — сказал тот устало, осторожно ступая по большим комьям глины.

— Странно, — проговорил священник.

— Копаем теперь еще в двух местах, по сторонам. Где-нибудь здесь должны найти.

К ним подошел генерал. Сапоги у него были вымазаны красной липкой глиной. Он задал тот же вопрос, что и все остальные.

— Ничего, — ответил эксперт.

— Мы будем вынуждены прекратить его поиски, — сказал генерал. — В каком он был звании?

— Лейтенант.

— Кто знает, куда он мог уползти, раненный.

Редкие капли дождя падали на кучи рыжей земли вокруг ям. Рабочие копали до полудня, пока один из них не закричал издали:

— Нашли!

Эксперт быстрым шагом, почти бегом, поспешил к свежей яме. Священник пошел следом за ним.

Они довольно долго суетились у ямы, и наконец священник вернулся с расстроенным выражением лица.

— Зря старались, — проговорил он устало. — Это не наш.

— Что? — переспросил генерал.

— Эксперт говорит, что это, скорее всего, английский летчик.

К ним подошел эксперт.

— Зря старались, — сказал он.

— Что будем делать? — спросил один из рабочих.

— Поехали, — сказал генерал. — Нам тут больше нечего делать.

— А куда девать англичанина? — спросил эксперт.

— Закопайте снова, — ответил священник. — Ничего не поделаешь.

— Да, делать нечего, — повторил генерал. — Закапывайте.

Эксперт взглянул еще раз на яму.

— Закапывайте обратно, — сказал он рабочим.

Двое рабочих сбросили останки в яму и начали засыпать ее землей, в то время как остальные уже уходили прочь. Когда генерал оглянулся в первый раз, они еще работали, и издали было видно, как поднимались и опускались лопаты. Чуть погодя, когда генерал снова обернулся, они, похоже, уже закончили и спускались по склону с лопатами в руках, от только что вскрытой могилы не осталось и следа.

— День потерян впустую, — сказал генерал. — Совершенно впустую.

Глава без номера

Косточка за косточкой, позвонок за позвонком собирался скелет гигантского пресмыкающегося. Кое-где пока были пробелы. Еще многие оставались неопознанными. Когда из братской могилы извлекали останки последнего трубача, генералу показалось, что он слышит одинокий звук его трубы.

Братские могилы для генерала обернулись настоящим кошмаром. К счастью, их было всего три, и с двумя из них в конце концов разобрались. Осталась третья, самая сложная, на краю пустынного плоскогорья.

Месяц назад они потеряли в этой зоне несколько дней, введенные в заблуждение показаниями одного крестьянина, который настаивал, что видел собственными глазами большое количество останков в пещерах возле разрушенной крепости. Хотя все оружие растащили давным-давно, с первого взгляда было очевидно, что это солдаты совершенно другой эпохи. Эксперту не понадобилось много времени, чтобы убедить генерала отказаться от обследования. Ни на одном скелете не было ни одного медальона с изображением святой Марии, сказал он, протянув ему кусочек железа в виде звезды со множеством лучей.

Ничего другого, кроме этого значка, найти не удалось, и, насколько было известно эксперту, это был знак «мунаджима», то есть астролога турецкой армии.

Генерал подержал в руке железную звезду, удивляясь, что могло понадобиться астрологу в глубоких пещерах, там, где для общения со звездами было наименее подходящее место из всех возможных.

Глава без номера

Третья, и последняя, братская могила находилась в месте, именуемом Поляна Глухого. Данные о ней были самые смутные, из-за чего сон у генерала испортился еще три месяца назад, когда они находились очень далеко отсюда. Затем она практически лишила генерала сна на протяжении двух недель, когда они приближались к месту. Естественно, про последнюю неделю, когда он по крохам собирал данные об этом захоронении, и говорить нечего. Голова у него болела непрерывно. Клубок, который, казалось, вот-вот размотается, вдруг запутывался еще сильнее, словно в кошмарном сне. Все данные об этой могиле были абсолютно противоречивыми. Информация военного министерства у него на родине, свидетельства военных, письма, в которых были упоминания о ней, какой-то телефонный разговор двадцатилетней давности, репортаж в местной печати о затоплении этой зоны, рассказы деревенских стариков, показания греческого солдата, отбывшего срок в албанской тюрьме, о том, что он слышал от сидевшего вместе с ним сокамерника-албанца, россказни цыган, показания одного полицейского, рассказ шизофреника — все это нагромождалось одно на другое словно специально для того, чтобы создать как можно больше противоречий.

Порой он успокаивал себя тем, что, в конце концов, эта яма просто мелочь в масштабе бесконечных раскопок. Но на следующий день вновь осознавал, что, пока он не разберется с этой ямой, работа не может считаться законченной. Ему казалось, что в ней, словно в одном узле, переплеталось все: его собственное беспокойство, возможность вернуть душевное равновесие и сон, полковник Z. и неразрывно связанные с ним проблемы.

Кое-кто из местных жителей уверял, будто это захоронение относится к первой военной зиме, другие утверждали, что к более позднему времени. Некоторые обвиняли во всем бродячих цыган, искавших медальоны, которые они считали серебряными, и сваливших в спешке трупы в одну кучу. По поводу наводнения мнения также расходились. Разлив реки и в самом деле создал определенные проблемы, но они были типичными для всех захоронений в этой крайне. Кое-где еще до сих пор продолжались судебные разбирательства. Что касается цыган, всем известно, что, если где-то возникают проблемы, в них всегда обвиняют цыган. Слава богу, хоть на евреев в этой стране ничего не сваливают. Уж поверьте мне, никто не говорит правды, потому что все ее боятся. Эта огромная могила всегда тут была. Просто когда-то в ней было больше свободных мест, чем занятых. И она всегда тут будет, словно придорожная гостиница. Лично я, не стану скрывать, чувствую, она всех нас ждет. Да что вы его слушаете, господа, не видите, что ли, он сумасшедший? Спросите лучше старика Хила, он живая память этой деревни. Спасибо, сынок, я уже совсем дряхлый, даже если захочу, не совру… Я больше с землей разговариваю, чем с людьми… Земля никогда не обманет… на ней каждый год вырастает трава… и всех нас принимает… как нам и обещала… Эта могила на Поляне Глухого… Правды там нет… Там нет ничего, кроме пустоты и мрака… Или, вернее, там есть нечто, о чем вы, живые, и понятия не имеете… Лучше меня и не спрашивайте… Если бы я и хотел вам рассказать, все равно язык бы не повернулся… Лучше не надо…

Глава без номера

Жили-были однажды генерал и священник, и отправились они за удачей. Нет, не за удачей они отправились. Они отправились собирать кости солдат, убитых во время большой войны. Шли они, шли по высоким горам и бескрайним равнинам и все искали и собирали эти кости. Место было суровое, нехорошее. Не переставая дули ветры и лили дожди. Но они не свернули со своего пути и шли все дальше. Собрали они, сколько собрали, и вернулись пересчитать собранных. Получилось, что многих еще не хватает. Тогда обули они опинги и надели гуны и снова отправились в путь. Шли они, шли, преодолели множество гор и множество плоскогорий. Погода была суровая, скверная. Устали они, из сил выбились, просто всю душу им вымотала эта работа. Ни ветер, ни снег не говорили им, где лежат солдаты, которых они искали. Собрали они, сколько собрали, и снова вернулись, чтобы пересчитать собранных. Пересчитали, и получилось, что многих они еще не нашли. Тогда, усталые и измученные, опять отправились они в дорогу, в долгую дорогу. Шли они, шли, и не было этой дороге конца. Была зима, падал снег.

А медведь?

И тогда вышел им навстречу медведь.

Обычно сказка, которую генерал повторял про себя каждый вечер и которую собирался рассказать после возвращения домой одной из своих внучек, заканчивалась ее вопросом «а медведь?». Маленькая внучка, как и большинство малышей, всегда задавала такие вопросы, когда слушала сказки.

Глава девятнадцатая

Наконец на десятый день они тронулись вниз. Автострада спускалась все ниже и ниже, оставляя позади плоскогорья и облака.

Это был их последний маршрут, самый сложный. Дальние краины из-за зимы казались совсем оторванными от мира. То тут, то там показывались замерзшие деревеньки, и чудилось, что им не терпится как можно скорее вновь спрятаться в тумане.

Горы, с их трагичными расщелинами, которые не скрывались под снегом, а лишь становились еще более угрожающими, вроде бы оставались позади и вдруг внезапно появлялись сбоку, совсем рядом. И все же их мрачная тень понемногу смягчалась. Высившиеся кое-где обрывистые скалы и утесы казались все более одинокими, оторвавшимися от настоящих гор. У их подножий бригады молодых парней и девушек поднимали целину. Снег то переставал, то вновь падал, безразличный ко всему снег, словно излучавший какое-то тусклое сияние.

Когда горные стрелки, которых они искали, нашли свою смерть, шел точно такой же снег. Совсем не такой, каким он казался им сначала: благородным, легким и пушистым; снег стал для них таким же отвратительным, как и грязь. И, сделав непереносимыми последние часы жизни солдат, погибших двадцать лет назад, так же, если не больше, он мешал тем, кто занимался поисками их останков. Он старательно укрыл все вокруг и явно не хотел, чтобы кто-то нашел утаенное им.

Это безмолвное препятствие, к которому генерал уже успел привыкнуть, чем дальше, тем больше казалось ему чем-то естественным. Похоже, что неестественным было как раз его упорное стремление извлечь тела, к которым они, снег и грязь, тоже, возможно, успели уже привыкнуть.

Позволь нам уйти отсюда, о Господи, чтобы не случилось никаких неожиданностей, постоянно молился он про себя. Он прибыл сюда издалека, чтобы нарушить великий сон целой армии. Вооруженный картами, списками, железными инструментами, он ударил по почве над ними, не будучи уверенным в том, хотят ли они, чтобы их тревожили.

Автострада крутилась змеей, обвивала каждую возвышенность, спускаясь все ниже, а ему казалось, что она вертится на месте. Ему постоянно чудилось, что они едут там же, где уже проехали днем раньше, и у него все больше крепла уверенность в том, что эта горная дорога так и будет немилосердно извиваться и никуда в результате не приведет. Он уже перестал верить цифрам на километровых указателях, некоторые из которых были сломаны, а другие после падения были небрежно водружены на место и стояли теперь криво, а порой и вниз головой. Страх, что вот именно сейчас, когда работа подходила к концу, ему так и не удастся выбраться из этих гор, охватывал его все чаще, особенно в сумерки.

Две последние ночи они провели в деревнях, где непрерывно выли собаки. Затем наступил рассвет того дня, когда они должны были извлечь последнего солдата. Генерала не оставляло какое-то мрачное предчувствие. Ему казалось, что хотя бы этого солдата следует оставить земле. Он был почти уверен, что она требует такой жертвы после того, как они тревожили ее, немилосердно ковыряясь в ней два года подряд.

Это настолько глубоко засело ему в голову, что если бы он не опасался священника и албанца-эксперта, то нашел бы какой-нибудь предлог, чтобы уехать часом раньше, так и не вскрыв могилу этого альпийского стрелка.

С потерянным видом он смотрел на рабочих, долбивших промерзшую землю. Они все время дышали на руки, пытаясь их отогреть, и он думал, что вот так, этими самыми руками и при помощи этих самых инструментов, они извлекли из земли всю армию.

Последний удар железа по земле прозвучал в его ушах словно выстрел. Немного погодя эксперт прокричал издали: «Метр шестьдесят три. Точно как в списке!»

Мысль о том, что ему следовало быть с землей более щедрым, смешивалась с сожалением, что земле, очевидно, и не нужна была такая милостыня, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах она не может оказаться побежденной. Еще покоились у нее на груди десятки ненайденных солдат, и что бы ни произошло, кто бы еще ни пришел их искать, она оставит себе все, что сочтет своим…

Так он пытался успокоить себя, но стоило показаться у дороги дощечке с надписью «Осторожно! Снежные лавины!», и страх тут же вернулся. Ни музыка, лившаяся из автомобильного приемника, ни тем более новости не могли заставить его мозг отбросить прочь совершенно невероятные фантазии. Среди них самой безумной была мысль о том, что его могут заставить капитулировать и сдать армию, собранную им с таким невероятным трудом. И тогда они вдвоем со священником, мрачные бродяги, вновь отправились бы в путь — с холма на холм, из ущелья в ущелье, чтобы вернуть обратно все до одного скелеты туда, откуда они их извлекли.

Он тряхнул головой, чтобы освободиться от этого полубредового состояния. Теперь все уже позади, пробормотал он практически вслух.

Это и в самом деле был последний день, и они спускались вниз. Сухой, без малейших признаков таяния, горный снег понемногу сменялся мягким снегом предгорий, а чуть ниже, в долинах, словно старый знакомый, их встречал дождь.

Скоро он вернется на родину. Останками до завершения всех процедур займутся другие. Его работа заканчивалась, это был последний маршрут. Потом чиновники и бухгалтеры обеих стран будут заседать целыми днями, составляя бумаги и производя вычисления, пока не подготовят заключительный протокол. Тем временем будет организован официальный банкет для представителей обеих сторон, где произнесут короткие официальные речи, и после банкета состоится большая панихида за упокой душ погибших солдат. Агентства новостей сообщат об окончании их миссии, и он снова будет выступать на пресс-конференции перед сотнями нахальных журналистов.

Тем временем никому не известные столяры изготовят тысячи небольших гробов в соответствии с размерами, оговоренными в соглашении. Пункт 17, приложения В и D. Гробы деревянные, двухслойная фанера, 70 на 40 на 30 сантиметров. Окрашенные белой масляной краской. Цифры наносятся черной краской.

А в сарае, там, на убогом пустыре на окраине Тираны, мрачный Харон в своем длинном заплатанном пальто откроет в последний раз толстую тетрадь, подышав на замерзшие пальцы. Мифологический пес будет угрожающе сидеть у входа, в то время как подчиненные Харона аккуратно положат в каждый гроб по нейлоновому мешку. Перемешаются роты, батальоны, полки в бесконечном нагромождении гробов. Затеряется среди отрядов солдат единственная женщина, лишившаяся уже всех женских признаков, потому что, в конце концов, только специалист по анатомии мог бы определить по черепу, был покойник мужчиной или женщиной.

Вереница грузовиков с гробами, сопровождаемая, скорее всего, парой мотоциклов дорожной полиции, направится в порт Дурреса. Там всё перегрузят на теплоход, и теплоход медленно отчалит, чтобы доставить на родину всю эту огромную армию, превратившуюся в несколько тонн фосфора и кальция.

Затем там, на другом берегу, их вновь выгрузят, чтобы отправить каждый гробик по своему адресу. Вероятно, многие семьи будут ждать прибытия останков прямо в порту, там, откуда армия когда-то отправилась в путь, провожаемая цветами, прощальными взмахами рук и слезами на глазах. В контейнерах, зацепленных крюками подъемных кранов, их будут сгружать большими партиями: по двести, по четыреста, а может быть, и целыми батальонами, прямо на землю. А уже оттуда армия исчезнет без следа. Мешки «Олимпии» будут погружены в почтовые вагоны, в грузовики, автобусы, на велосипеды, мотоциклы, в автомобили, лимузины или просто на спины людей, чтобы разъехаться в разные стороны и никогда уже больше не оказаться вместе.

Те, кого так и не нашли, останутся в Албании. Может быть, позднее прибудет какая-нибудь другая делегация и их снова станут искать. Пропавших бесследно было около сорока, с полковником Z. во главе. Новая экспедиция снова пройдет по бесконечным утомительным маршрутам, пока не соберет их всех по одному. Что, интересно, подумает о нем тот офицер, который возглавит делегацию? Будет сваливать на него все свои проблемы, как часто поступают с предшественниками, или смиренно склонит перед ним голову? Осторожно, мысленно обращался генерал к неизвестному ему полковнику или капитану (в конце концов, не станут же они посылать еще одного генерала из-за сорока человек). Осторожно, парень, сорок пропавших без вести могут доставить больше проблем, чем сорокатысячная армия.

Дорога спускалась все ниже и ниже. Кольца ее постепенно расширялись, и генералу показалось, что наконец-то все узлы начали развязываться. В душе у него воцарилось относительное спокойствие.

Пока они спускались, генерал время от времени оборачивался. Горы все больше удалялись. Очертания их становились все менее угрожающими. Генерал глядел на них, словно хотел им сказать: все, больше вы не будете на меня давить. Я вырвался из вашей власти, вырвался. Но потом, когда он задремал в машине, его вдруг охватил смутный страх. Ему почудилось, что горы протягивают к нему свою ледяную руку, чтобы вернуть его в свои ущелья, где ветер воет, словно в аду.

Но он никогда не вернется туда.

Никогда.

Последний приступ страха он испытал как раз в тот момент, когда осознал, что они наконец-то спустились в долину. Рев мотора пробудил его от дремоты, и он с ужасом увидел, что вместо долгожданной долины перед ними высится узкое горное ущелье. Машина, вместо того чтобы катиться под уклон, с натугой ползла вверх, прямо в ущелье. Он хотел уже крикнуть водителю: стой, куда ты нас везешь, ты повернул обратно в горы? Но, взглянув на спокойное лицо священника, сидевшего рядом, сдержался. Застыв, он не сводил глаз с отвесных склонов, обрамлявших ущелье, в которое они въезжали, словно в ворота.

Успокойся, уговаривал он сам себя. На дорогах Албании неожиданные спуски и подъемы — обычное дело.

Когда въехали в ущелье, он убедился, что был прав. Сверху видны были рассыпанные по предгорью дома большого села, в сторону которого машина спускалась теперь с большой скоростью.

И все же этого мгновения между дремотой и пробуждением оказалось достаточно, чтобы молниеносно, как возникают кошмары, нанести генералу последний в его скитаниях удар: горы, которые, казалось, уже отпустили его, оставили в покое, в последний момент, на самой границе, где заканчивалась их власть, решили вернуть его обратно. Возможно, он совершил какую-то ошибку, когда находился среди них, нарушил, вероятно, какие-то вековые традиции. И теперь, чтобы исправить эту ошибку, ему нужно было что-то сделать. Возможно, вернуть часть армии. Или всю найденную армию. Или… или… остаться самому в заложниках, чтобы армию отпустили…

Нервы у меня явно не в порядке, пробормотал он про себя, не сводя глаз с деревенских дымоходов. Он ощутил, что эти печные трубы лучше, чем любое успокоительное, могут принести мир в его душу.

— Деревня, — сказал он священнику, тоже внимательно смотревшему в окно.

— Да. Большое село, — ответил тот. — Кажется, нам придется здесь заночевать.

Они спустились в село, и наступил вечер. Впервые за последние десять дней генерал улыбнулся. Наконец-то все это закончилось. Эту ночь, как и говорил священник, они проведут здесь, а завтра утром отправятся в Тирану. И через несколько дней на родину. Теплая волна радости, пусть еще пока робкой, подкатила к сердцу.

В деревне еще не зажглись огни. Машина проехала по глинистой дороге, за ней бежала ватага ребятишек.

Генерал смотрел сквозь стекло на мелькавшие впереди маленькие ноги, потом обернулся, поглядел на мальчишек, бежавших сзади, и рассмеялся. Он уже давно заметил, что любопытство у детей всегда вызывает именно он, а не священник. Хотя он прекрасно понимал, что причина повышенного внимания — его военная форма, ему было это приятно. Особенно сегодня.

Ощущение величественности, трепыхавшееся еще где-то, попыталось поднять голову.

Шумный кортеж, проехав через все село, остановился перед зданием конторы кооператива. Водитель и албанец-эксперт взбежали по ступенькам. Позади автомобиля остановился грузовик, и рабочие один за другим спрыгнули на землю. Детвора, однако, и на грузовик не обратила никакого внимания. Они заглядывали в окна автомобиля, пытаясь рассмотреть тех двоих, что остались сидеть внутри, но видели только черные неподвижные фигуры. Один из них курил. Красный огонек сигареты — единственное, что можно было разглядеть снаружи. Он время от времени тускло освещал щеки под черным козырьком военной фуражки. Лица малышей, крайне изумленные, все сильнее прижимались к стеклам автомобиля.

— Есть подозрение, что именно в этом селе пропал без вести полковник Z. — произнес священник, перелистывая свой блокнот.

— Возможно, — ответил генерал.

— Нужно будет расспросить о нем, — сказал священник. — Следует что-то предпринять.

Генерал несколько раз подряд затянулся сигаретой.

— Сказать по правде, сегодня я не хочу об этом думать, — медленно проговорил он. — Сегодня я вообще не хочу заниматься никакими поисками. Я благодарю Бога, что вся эта морока наконец закончилась, а вы опять ко мне пристаете.

— Это наш долг, — возразил священник.

— Конечно, конечно, но сейчас я даже думать об этом не хочу. Сегодня великий вечер. Вы меня просто удивляете. Сегодня у нас праздник. Я хочу расслабиться. Ванная с горячей водой. Вот что является главным предметом моих мечтаний сегодня вечером. Пол-армии… полцарства за ванную, — добавил он со смехом.

Настроение у генерала было просто отличное. Ужасные скитания закончились. Нет, не скитания. Это был марш-бросок сквозь тьму и смерть. Как это говорилось в старинной песне швейцарских солдат? «Вся наша жизнь — лишь путь сквозь мрак и зиму».

Генерал потирал руки.

Ему удалось вырваться. Теперь он может издали равнодушно взирать на безжалостные горы.

«Словно одинокая гордая птица…» Он сейчас не мог припомнить прощальную фразу, сказанную той знатной дамой.

Эксперт вышел из здания правления.

— Вы будете ночевать в том доме, вот там, — и показал рукой на небольшой домик с деревянным крыльцом.

Дом был двухэтажный, с двориком, и из окна видно было село. Генерал слышал звон ведра и разговоры женщин, набиравших неподалеку воду из колодца, мычание коров, где-то включили радио, и снова до него донеслись голоса детей, носившихся по площади.

И эта последняя ночь прошла бы так же, как и все остальные, и не случилось бы ничего особенного, о чем можно было бы впоследствии вспомнить, если бы генерал просто подышал вечером этим особым воздухом албанских сел, наполненным легким, почти неуловимым ароматом, который он теперь легко отличил бы от всех прочих. Священник пошел расспрашивать о полковнике Z., а генерал разглядывал из окна женщин, набиравших воду у колодца. Все шло бы как всегда, если бы вдруг издали, откуда-то из центра села, не послышались звуки барабана и скрипки, наполнившие деревенскую ночь чем-то таинственным и прекрасным.

Генерал узнал свадебный барабан. Если бы не конец осени, он скорее решил бы, что удары барабана возвещают о совершенно противоположном печальном событии. Но был конец осени, а он прочитал в книге об Албании, что албанские крестьяне обычно устраивают свадьбы осенью, сразу после завершения уборочных работ. А они вот уже второй год ездили по селам как раз в разгар свадебного сезона. Сейчас уже на носу была зима, и игрались последние свадьбы, которые по тем или иным причинам задержались.

Генералу часто доводилось слушать по ночам, как вдали рокот барабана пробивается сквозь шум дождя и пиликает скрипка, то радостно, то невыразимо печально, как играют обычно в этих краях. Засунув голову под одеяло и все же продолжая слышать эту музыку, генерал думал о том, насколько чужим может быть человек в другой стране. Более чужим, чем деревья, растущие вдоль дороги, хотя они деревья, а не люди. И уж конечно более чужим, чем овцы, пастушьи собаки или телята с колокольчиками на шее, звеневшими по вечерам.

Итак, и этот вечер, хотя в этот вечер и играли свадьбу, прошел бы как любой другой вечер, если бы генерал, подумав все это, просто выслушал бы рассказ священника о том, как тот пытался искать полковника Z., как пошел в клуб и уселся за стол вместе с крестьянами, что ему говорили местные об исчезновении полковника и сколь сомнительным это все ему представлялось. Но последний вечер был необычным вечером, и генерала не слишком интересовало то, что говорил священник.

— Ну хватит уже, — перебил он священника уже в третий раз. — Хватит уже об этом! Нам нужно немного отдохнуть. И немного развлечься… Разве нет?

Священник не ответил. Он сидел с сердитым видом и, похоже, решил рта больше не раскрывать.

— Сегодня такая чудесная ночь. Немного музыки, немного коньяку…

— А куда тут пойдешь? — заговорил в конце концов священник. — Здесь нет никаких заведений, кроме клуба кооператива. Вы же знаете, что у них за клубы.

Но генерал даже не дослушал его до конца. Он сказал нечто такое, что просто изумило священника. Нечто такое, с чем он ни в коем случае не мог согласиться. Впервые за все это время он возражал столь резко. Но генерал в крайне грубой форме дал ему понять, что главный здесь он и что в случае необходимости он может ему просто приказать, как своему подчиненному.

— Мы гордимся своей миссией, не правда ли? Вы сами это столько раз повторяли. Сегодня мы завершили эту… эту святую… миссию. Два года подряд мы надрывались, бродя по этим горам и ущельям. Мы заслужили немного отдыха. Вы, может быть, и не хотите. А я этого хочу. Хочу расслабиться, послушать музыку, сходить в театр. Вы ведь говорили, что их свадьбы похожи на театральные представления, разве нет? Или вы рассказывали только о похоронах? Неважно. Важно то, что я сегодня хочу развлечься. Если бы сегодня были поминки, мы пошли бы на поминки. Разве нет? Кроме того, по вашим словам, албанцы просто патологически гостеприимны, так что в любом случае мы абсолютно ничем не рискуем.

Пока он говорил, священник не сводил с него ледяного взгляда. Генерал говорил без умолку, словно боялся тишины. Но в конце концов тишина все же наступила. Глубокая, как могила.

— Нет, — медленно произнес священник, показав рукой туда, где, как ему казалось, играли свадьбу. — Нам нельзя туда идти. У нас траур. Нельзя об этом забывать.

Не бросай нас. Это был до боли знакомый призыв. Полтора года подряд, то слабее, то сильнее, генерал постоянно слышал этот призыв скелетов. Они хотели, чтобы он оставался рядом с ними. Ради них он на целых два года забыл о нормальной жизни. Стоило ему только попытаться оставить их, хотя бы на несколько часов, как он тут же ощущал их глухое недовольное бормотание. Он был их генералом, но вот именно сегодня он взбунтовался против них.

Последняя мысль его поразила… Генерал поднимает бунт против собственной армии… Всегда происходило как раз наоборот: войска восставали против генерала… Но в этом всеобщем хаосе все было шиворот-навыворот.

Священник так и стоял с вытянутой рукой.

— Я ни о чем не забываю, — проговорил хриплым голосом генерал. — Я просто хочу, чтобы мы немного развеялись.

Не дожидаясь ответа, он надел длинный плащ и вышел.

Священник последовал за ним.

Глава двадцатая

Свадьбу играли в доме в самом центре села. Еще издали они увидели яркие огни, в свете которых дождь, казалось, шел еще сильнее. Несмотря на непогоду, ворота дома были распахнуты, и на широком крыльце стояли люди. Весь переулок рядом с домом был оживлен, полон шорохов и разных звуков. Они молча шли вдвоем, в длинных черных плащах, и в переулке слышны были их шаги — тяжелая поступь генерала, широко шагавшего, не разбирая дороги, прямо по лужам, и легкая быстрая походка священника.

На мгновение они остановились у входа, где под навесом курили и тихо переговаривались несколько празднично одетых молодых парней. Затем вошли внутрь, генерал первым, священник за ним. В доме было полно женщин и детей, стоял сильный шум. Барабан смолк, и где-то в глубине дома стали слышны голоса мужчин. В прихожей произошла небольшая заминка: кто-то поспешил в комнату и что-то сказал, к ним навстречу вышел старик, явно удивленный. Он приветствовал их, приложив руку к сердцу, и помог им снять плащи, которые повесил рядом с крестьянскими Гунами. Когда они вошли в большую комнату, сопровождаемые хозяином дома, все оживились, стали перешептываться, вытягивать головы — словно по рощице, поросшей яркими цветами, пронесся резкий порыв ветра.

Генерал не ожидал, что это произведет на него такое сильное впечатление. Он настолько растерялся, что поначалу все видел смутно, какое-то мельтешение цветных пятен, словно искры из глаз посыпались после сильной оплеухи.

Кто-то усадил его за стол, что-то сказал ему, и он приветственно покивал головой, пробормотав сквозь зубы несколько слов на родном языке, адресованных неизвестно кому.

Только когда вновь глухо зарокотал барабан и резко взвизгнула скрипка, а гости снова принялись танцевать, он стал понемногу приходить в себя. Затем он услышал звон бокалов, и кто-то рядом сказал на его языке: «Нужно выпить!» Он послушался совета и выпил. Тот же голос принялся что-то объяснять, но генерал был еще не в состоянии четко воспринимать окружающее, он и сам не мог понять, отчего вдруг так растерялся.

Теперь свадьба показалась ему огромным живым существом, которое дышало, двигалось и одурманивало все вокруг своим горячим опьяняющим дыханием.

Лишь спустя некоторое время генерал окончательно пришел в себя. Тут только он заметил мальчишек, не сводивших с него восторженных глаз. Они наклонялись друг к другу, показывая пальцами в его сторону, и что-то пересчитывали, наверное золотые пуговицы мундира или нашивки, потом переговаривались, покачивая головами и, похоже, не соглашаясь друг с другом.

Затем генерал разглядел и все остальное. Он увидел стариков с огромными усами, сидевших, скрестив ноги, на небольшом возвышении вдоль стены, они степенно беседовали, посасывая длинные трубки; невесту в белом, очаровательно разрумянившуюся от смущения; мечущегося туда-сюда вспотевшего жениха; сбившихся в кучки девушек, хихикающих и шепчущихся по углам, словно ничего другого они и не умели, кроме как хихикать и перешептываться; молодых парней, с деланой серьезностью затягивающихся сигаретным дымом; потных чернявых музыкантов; непрерывно снующих из комнаты в комнату озабоченных женщин и, наконец, одетых в черное молчаливых старух с изможденными иконописными лицами.

Затем генерал стал следить за ловкими движениями ног, бьющих пятками об пол, шуршанием многочисленных складок белоснежных мужских фустанелл[8], абсолютно белых, как снег в Альпах, откуда он только что спустился, за длинными цветистыми тостами, которые, если их перевести, не имели никакого смысла; стал вслушиваться в суровые мужские песни, напоминавшие о внезапно наступающих в горах сумерках, в протяжные и жалобные женские песни, которые, казалось, опирались на могучие плечи мужских песен и шли рядом с ними, скромно потупив глаза.

Генерал разглядывал происходившее вокруг и ни о чем не думал. Только пил ракию и все время улыбался, сам не понимая, кому и чему улыбается.

Женщины продолжали петь. Генерал почувствовал, как в груди у него разливается тепло. Ему казалось, что он купается в потоке огней и звуков. И эти огни и звуки, словно изливавшиеся на него из горячего источника, смывали с его тела могильный тлен, запах разложения и смерти.

Теперь, когда его смущение прошло, генерал оживился. Ему хотелось общаться, произносить красивые фразы, выслушивать такие же в ответ. Он поискал глазами священника. Тот сидел напротив него за столом, напряженно уставившись в одну точку.

Генерал наклонился к нему, чтобы поговорить.

— Видите, как здесь хорошо?

Священник промолчал.

Генерал напрягся. Он чувствовал, что время от времени в него впиваются, словно бесшумные стрелы, взгляды окружающих. Они вонзались повсюду, чаще всего в знаки различия и редко, очень редко, прямо ему в глаза. Темные и тяжелые стрелы мужчин и легкие, быстрые и неуверенные женские стрелы.

«Словно раненая, но гордая птица, полетишь ты…»

— Ведь хорошо, правда? — вновь заговорил он со священником. Но священник опять ничего ему не ответил. Он быстро взглянул, словно говоря «возможно», и отвел глаза.

— Эти люди нас уважают, — сказал генерал. — Это совершенно очевидно.

— Смерть уважают везде.

— Смерть… Не думаю, что она отпечаталась у нас на лице, — проговорил генерал. Он хотел улыбнуться, но у него не получилось. — Война давно уже закончилась, — продолжал он. — Кто старое помянет… Я уверен, что никто на этой свадьбе не видит в нас врагов. Посмотрите, как все веселятся.

Священник промолчал. Генерал решил больше не заговаривать с ним, но постоянно цеплялся взглядом за какие-то детали его черного одеяния.

Похоже, священник чувствует себя здесь совершенно лишним, подумал он. А он сам, лишний он здесь или нет? Это был очень сложный вопрос. Но теперь что сделано, то сделано. Мы уже тут. Лишние мы тут или нет, уйти будет чрезвычайно трудно. Легче отступать под пулеметным огнем, чем встать сейчас и уйти с этой свадьбы.

Снова зарокотал барабан. Зарыдала гэрнета[9]. Ей вторили скрипки. Пришли еще несколько запоздавших гостей в мокрых насквозь гунах. Из-за разлива реки у них весь вечер пошел насмарку. Они обнялись со всеми по очереди и уселись за стол.

Похоже, свадьба для них — нечто святое, подумал генерал, иначе они не стали бы добираться сюда в такое ненастье. Дождь как из ведра. Как раз такие и заливают плохо выкопанные могилы.

Генерал закурил сигарету, и, на удивление, сигарета показалась ему крохотной и беспомощной по сравнению с огромными вересковыми трубками, длинными и черными, которые держали в своих морщинистых руках старики. Они затягивались после каждой фразы, словно поддерживая с их помощью степенный ритм беседы.

Хозяин дома, тот самый старик, который встретил их в самом начале, подошел и сел рядом с генералом, в руках у него была такая же трубка, как и у всех остальных стариков. На груди у него на черном сукне блестела желтая медаль. Генерал часто видел такие медали у крестьян, и за каждой такой медалью ему чудилось бледное лицо убитого солдата из его армии. Он улыбнулся старику, морщинистое лицо которого напоминало потрескавшийся ствол дерева. Человек, сидевший рядом с ним, тот, который велел ему в самом начале поднять бокал, перевел ему первые слова старика. Хозяин дома просил извинения, что не может уделить ему должного внимания, потому что не все гости еще пришли и ему полагается встретить всех.

Генерал, кивая, проговорил несколько раз: «Конечно, конечно» и «Благодарю вас». Старик помолчал и неторопливо затянулся своей трубкой. Затем спокойно спросил его:

— Из каких мест к нам?

Генерал ответил.

Старик задумчиво кивнул, и генерал понял, что тот никогда не слышал о его родном городе, хотя это был большой и известный город.

— А жена, дети у тебя есть? — снова спросил его старик.

Генерал ответил, и старик сказал:

— Дай бог им здоровья, и жене, и детям.

Он снова затянулся трубкой, и на лбу у него появились глубокие морщины. Казалось, он собирался что-то сказать. Генерал испугался, что старик заговорит как раз о том, о чем он меньше всего хотел здесь услышать.

— Я знаю, зачем ты приехал, — сказал старик совершенно спокойно, и генералу словно нож всадили в сердце. С того самого момента, как он пришел на эту свадьбу, он старался забыть, зачем он здесь, потому что ему казалось, что тогда и другие об этом забудут. Он хотел бы оказаться здесь сегодня в качестве простого туриста, интересующегося обычаями древнего народа, чтобы потом вечерами рассказывать о них друзьям. Но вот, в конце концов, начался этот чертов разговор, и генерал впервые пожалел, что пришел на эту свадьбу. — Да, — продолжал старик. — Это хорошо, что ты собираешь убитых солдат, потому что каждый раб Божий должен покоиться у себя на родине.

Генерал молча кивнул в знак согласия.

Старик выбил трубку и задумался, не сводя глаз с пепельницы.

— С погодой тебе не повезло, — сказал он.

Генерал снова кивнул, соглашаясь.

Старик глубоко вздохнул.

— Как говорится, дождь и смерть найдешь где угодно…

Генералу показалось, что в последней фразе заключен какой-то таинственный смысл, которого он не уловил, но он не осмелился попросить, чтобы ему перевели ее еще раз.

Старик тяжело поднялся и извинился, что ему нужно встречать и провожать к столу других гостей.

Генерал с облегчением выпил. Настроение у него опять поднялось. Опасность провокации миновала, теперь он мог беззаботно сидеть и пить сколько душе угодно.

— Видите? — снова спросил он священника. Язык у генерала начал слегка заплетаться. — Они нас уважают. Я же говорил, кто старое помянет… Что вы сказали?

— Я сказал, что в таких ситуациях нелегко разобрать, где заканчивается обычай, а где начинается уважение, — ответил ему священник.

— Генералов всегда уважают. — Генерал выпил еще рюмку. — Знаете, что я подумал? — он наклонился к священнику, глаза его при этом лукаво блеснули. — Мне хочется встать и потанцевать.

Священник был поражен.

— Вы это серьезно?

— А почему бы и нет?

Священник, помрачнев, покачал головой.

— Я вас сегодня просто не понимаю.

Генерал разозлился.

— Хватит меня опекать, я не ребенок. Оставьте меня в покое, черт вас побери. Я не хочу, чтобы кто-то мною командовал. Хочу развлекаться.

— Потише, — сказал священник. — Нас услышат.

— Почему за генералами все время кто-то следит? Когда наконец прекратится эта отвратительная практика?

Священник взялся рукой за лоб, словно говоря: этого только не хватало.

— Пойду танцевать, и точка.

— Но вы же не умеете, вы будете выглядеть смешным.

— Я не буду выглядеть смешным. Танцы у них простые. И потом, перед кем я могу выглядеть смешным — перед этими крестьянами?

Священник снова схватился рукой за голову.

Пушечным громом ударил барабан. Зарыдала гэрнета, ей вторили тонкими женскими голосами скрипки. Посреди комнаты вспыхнул и начал разгораться танец, сначала танцевали двое, потом трое, потом вся свадьба пустилась в пляс.

Генерал взглянул на танцующих. Потом на священника. Потом снова на танцующих. Снова на священника. На танцующих. На священника. На танцующих. Но…

Генерал поднялся. Теперь уж чему быть, того не миновать. Он стоял, словно оцепенев, собираясь войти в круг танцующих. Ему показалось, что этот круг — пламя огромного костра. Два-три раза он протягивал руки и тут же отдергивал их, словно обжегшись. Танец волчком кружился перед ним. Старик хозяин падал на колени, вскакивал, топал ногой, словно говоря «вот так и никак иначе», размахивал белым платком, отрываясь от своего партнера, крутился и приседал, и казалось, что он вот-вот упадет на землю, словно скошенный острым серпом, затем снова поднимался и снова падал, как от удара молнии, и снова мгновенно воскресал среди раскатов грома. Барабан гремел все яростнее, голос гэрнеты накатывался волнами, будто сдавленно рыдал какой-то великан, и струны скрипок ожили и извивались, как змеи. Ритм барабана все убыстрялся, и теперь сквозь плач скрипок казалось, что начался камнепад в гулкой пещере. Генерал продолжал стоять. У него закружилась голова от этого сумасшедшего волчка, опасного и сверкающего. Он не понял, как долго это все продолжалось. Будто в тумане он увидел на одно мгновение мокрые от пота лица музыкантов, горло гэрнеты, поднимавшееся и опускавшееся в дыму подобно стволу зенитки, закрытые в экстазе глаза танцоров. Потом вдруг барабан смолк, струны скрипок замерли, и все было чудесно, и все это продолжалось бы прекрасно до полуночи, а то и до рассвета, но именно в тот момент, когда все возвращались на свои места, раздался стон. Генерала будто кольнуло что-то. На свадьбе было очень шумно, но, как ни странно, все услышали этот стон. Никто и представить себе не мог, что стон старой Ницы может оказаться таким громким.

— Ой-ой-ой, — причитала она тонким голосом. В воцарившейся вдруг глубокой тишине прекрасно слышен был не только ее плач, но даже ее прерывистое дыхание. Но тишина продолжалась всего одно мгновение. Генерал увидел, как в тот же миг к старухе кинулись люди, там началась суматоха; кто-то выкрикнул что-то, а потом, похоже, эта несчастная старуха, заголосившая вдруг непонятно почему, успокоилась.

Если бы старуха и в самом деле успокоилась, как решил генерал и окружавшие ее люди, все было бы в порядке и, возможно, генерал досидел бы там до полуночи, а то и до рассвета, но дряхлая Ница снова зарыдала. Похоже, никто не мог ее успокоить, но мало этого; она вскрикнула, стоявшие вокруг громко заговорили, и вновь ее вопль заглушил все голоса, и веселье разом оборвалось, словно ножом отрезало. К старой Нице бросились еще люди, мужчины и женщины, и генералу показалось, что чем больше людей собиралось вокруг нее, тем громче она рыдала. Музыканты начали было играть, но старуха заголосила еще сильнее, и инструменты смолкли, словно испугавшись. Генерал увидел, что толпа вокруг нее качнулась, словно что-то ее толкнуло изнутри, и в конце концов старуха вырвалась из нее и очутилась прямо перед ним. Только сейчас он увидел ее изможденное желтое лицо, полные слез вытаращенные глаза, высохшее тело. Что с ней, что ей нужно, почему она плачет? — спрашивал внезапно протрезвевший генерал. Но никто ему не ответил. Люди бросились к старухе, две женщины взяли ее под руки и хотели ее по-хорошему увести, но она закричала, вырвалась и подошла прямо к генералу. Он увидел ее искаженное ненавистью лицо, не понимая, что происходит. Она что-то кричала, отчаянно жестикулировала, вопила прямо ему в лицо, а он стоял перед ней, бледный как воск. Это продолжалось всего лишь какое-то мгновение, затем старуху оттащили от него. Она вновь вырвалась, но в этот раз, вместо того чтобы приблизиться к генералу, бросилась к двери и выбежала наружу.

После ее ухода генерал продолжал стоять столбом, и ему так и не перевели слова старой женщины — никто не подозревал, что священник понимает по-албански. Все столпились вокруг плачущей невесты и побледневшей, торопливо крестящейся хозяйки дома.

— Я вам сразу сказал, — проговорил священник, оказавшийся рядом с генералом. — Не нужно нам было приходить сюда.

— Что случилось? — спросил генерал.

— Сейчас не время. Потом.

— Вы были правы, — сказал генерал. — Я переборщил.

Толпа, казавшаяся вначале многоцветной шумной рощей, превратилась вдруг в суровый зимний лес. Качнулись головы, плечи, руки, тонкие пальцы — словно сухие голые ветки под хлынувшим проливным дождем, а затем над всем этим с резким птичьим криком вспорхнула тревога.

— Что им нужно, зачем они приходят на наши свадьбы? — спросил кто-то из молодых парней.

— Тсс, говори тише, неудобно.

— Что неудобно? — вмешался другой. — У них хватает наглости даже танцевать.

— Мы не можем их прогнать. Таков обычай предков.

— Какой обычай? А что по поводу бедолаги Ницы говорит обычай предков?

— Тише, а то услышат.

— Не бойся, — вступил в беседу еще один, — даже если бы они знали албанский, они не поняли бы, о чем она плакала.

Генерал со священником ничего этого не слышали. Они только обводили взглядами лица окружающих. Генерал быстро отвел глаза от мужчин и молодых парней и уставился на лица старух, которые стояли, завернувшись в огромные черные платки, словно хор из древней трагедии.

Генералу стало страшно. Он уже раскаивался, что пришел сюда. Забыть прошлое не так-то просто, а албанцы мстительны. Ради чего он сюда пришел? Что за идиотская прихоть? До сих пор все шло хорошо. Он ездил куда угодно, сопровождаемый местными жителями и под защитой закона. А сегодня вечером он вдруг безумно расхрабрился. Здесь он уже был без охраны, и никакие законы его не защищали. Здесь могло случиться все что угодно, и никто не нес за это никакой ответственности.

— Уходим, — сказал он неожиданно. — Уходим немедленно.

— Да, да, — согласился священник. — Уходим. Они нас жестоко оскорбили. Эта старуха ругала нас последними словами.

— Тогда перед уходом мы должны им ответить. Что сказала эта старуха?

Священник помедлил, подбирая слова, но тут к ним подошел хозяин дома.

— Оставайтесь, — он жестом пригласил их к столу. Затем подал знак женщинам, и те принесли новую порцию ракии и закусок. Генерал со священником переглянулись, затем посмотрели на хозяина дома. — Всякое бывает, — сказал старик, — но вы оставайтесь. Садитесь.

Они сели. Так, им казалось, они привлекали меньше внимания.

В большой комнате более или менее восстановился порядок, и все снова рассаживались за столы. Рядом с генералом сел человек, который пытался переводить ему тосты.

Он объяснил, что старая Ница — выжившая из ума старуха, оставшаяся одна-одинешенька на белом свете, потому что во время войны карательный батальон полковника Z. повесил ее мужа. Потом он рассказал, что полковник забрал ее дочь к себе в палатку и что, выйдя оттуда рано утром, четырнадцатилетняя девочка утопилась в колодце. И как раз на следующую ночь полковник пропал. Говорили, что вечером он снова пошел в дом Ницы, поскольку не знал, что девушка умерла, а охрана дожидалась его снаружи. Он долго не возвращался, слишком долго, но у охраны был приказ ждать до самого рассвета. Утром в доме никого не оказалось, и никто не знал, куда делся полковник Z. Кто-то уверял, что его срочно вызвали в Тирану, разное рассказывали, а вот офицеры его батальона хранили молчание, и на следующий день батальон отправился дальше.

Все это он рассказал сбивчиво, путано, обрывками фраз, которые отзывались в голове у генерала словно удары молота.

Тем временем музыка заиграла вновь, но довольно долго никто не выходил танцевать. Потом вышли женщины, и каждому казалось, что все остальные, кроме него самого, уже позабыли о старой Нице. Генерал сидел за столом, словно окаменев, он был не в состоянии ни о чем думать. Глаза его встретились с глазами священника.

— Что сказала эта старуха? — спросил генерал.

Священник пристально посмотрел на него своими серыми глазами, и генералу стало не по себе.

— Она сказала, помимо прочего, что вы друг полковника Z. и что она вас ненавидит.

— Я друг полковника Z.?

— Да, именно так она и сказала.

— Но почему? Может, из-за того, что мы вечером расспрашивали о полковнике? — проговорил генерал задумчиво, словно разговаривая с самим собой.

— Возможно, — сухо ответил священник.

Генерал еще больше помрачнел. Он больше ничего не видел и не слышал вокруг.

— Я сейчас встану, — проговорил он неожиданно, — встану и скажу им всем, что я не друг полковника Z. и что мне, как военному, неприятно даже упоминание о нем.

— А для чего вам это нужно? Чтобы доставить удовольствие этим крестьянам?

— Нет, — сказал генерал. — Я должен сделать это, чтобы защитить доброе имя и честь нашей армии.

— Неужели доброе имя нашей армии могла запятнать своей руганью какая-то старуха албанка?

— Я хочу объяснить, что не все наши офицеры докатились до того, что их убивали женщины.

Священник нахмурился.

— Мы здесь не для того, чтобы судить, — медленно проговорил он. — Судить может только Он, там, на небе.

— Они думают, что я и в самом деле его друг, — продолжал генерал. — Вы что, не видите, как они на нас смотрят? Оглянитесь вокруг. Посмотрите им в глаза.

— Вы боитесь? — спросил священник.

Генерал сердито взглянул на него. Он хотел ответить что-то резкое, но тут загремел барабан, и слова замерли у него на устах.

Генералу и в самом деле стало страшно. Слишком далеко завело его сегодня сумасбродство. Теперь нужно было осторожно отступать. Нужно чем-нибудь смягчить эту озверевшую толпу. Ему следовало немедленно дистанцироваться от полковника Z. Нужно было стряхнуть полковника Z., как стряхивают с каблука прилипший комок грязи.

Казалось бы, все действительно успокоилось, но это было лишь поверхностное впечатление. Он чувствовал, что внутри свадьбы что-то назревает. Люди искоса переглядывались, перешептывались. Кроме того, у входа, рядом с пальто и Гунами, на вбитых в стену гвоздях висели рядами ружья гостей. Священник рассказывал ему, что на албанских свадьбах часто случались убийства.

Нужно было что-то предпринять, пока не поздно. Если они просто так начнут уходить со свадьбы, того и жди, что какой-нибудь пьяный выстрелит им в спину. От собаки нельзя убегать, это ее только возбуждает, она непременно набросится. Отступать надо осторожно.

Генерал посмотрел вокруг мутными глазами, вновь окинул взглядом толпу, всех этих людей, двигавшихся, танцевавших, смеявшихся; увидел старух, сидевших рядком все так же неподвижно, с отрешенными суровыми лицами, вечный хор в не менявшихся веками декорациях, устало опустил голову и не произнес больше ни слова.

Барабан продолжал глухо рокотать, гэрнета хрипло плакала, тосковала и пронзала свадьбу насквозь. Мужчины за столом затянули песню, и генерал опять ощутил, как мрак накатывается на горы, и вновь услышал грустную, с опущенной головой, песню женщин, которая опиралась на мужскую песню, и у нее время от времени перехватывало дух, как перехватывает дыхание у женщины, когда ее обнимает мужчина.

— По-моему, пора уходить, — сказал генерал.

Священник кивнул.

— Самое время, — сказал он.

— Давайте встанем осторожно.

— Очень осторожно.

— Главное, не привлекать к себе внимания.

— Вы первый вставайте. Я пойду за вами.

— Главное, сделать все незаметно.

Приближалась полночь, свадьба была в разгаре, и все уже, вероятно, успели забыть о старой Нице, когда она вернулась. Она появилась как раз в тот момент, когда генерал со священником решили подняться из-за стола. Наверное, из всех, кто был в этот момент в доме, генерал первым ощутил ее присутствие. Он почуял ее, как старый охотник чует тигра в джунглях. Когда у дверей произошло какое-то движение, люди стали перешептываться и засуетились, все его существо закричало «пришла», и он понял, что побледнел. На этот раз старая Ница не плакала, никто не слышал ее голоса, но все почувствовали, что она там, за дверью. Музыка продолжала играть, но никто ее не слушал. Все столпились у входа. Непонятно, каким образом Нице удалось пройти внутрь. То ли вид у нее был такой, что перед ней все расступались, то ли мольбы ее подействовали, но, как бы то ни было, она вошла в комнату, и тут все невольно вскрикнули. Она была мокрой насквозь, вся в грязи, с совершенно белым, как у покойника, лицом, а в руках держала мешок.

Генерал на ватных ногах встал, потому что почувствовал: женщина ищет именно его. Он сам пошел навстречу ей, словно зверь, который, заслышав издали рев своего врага, загипнотизированный им, не убегает, а идет сам ему навстречу.

Люди столпились вокруг, не зная, что делать. Казалось, все потеряли способность думать. Старая Ница стояла неподвижно, глядя на генерала блуждающим взглядом, будто смотрела не на него, а на его тень. Сквозь приступ кашля она проговорила несколько слов, из которых он понял только слово «смерть».

— Переведите мне! — закричал генерал, словно звал на помощь. Но никто не стал ему переводить. Генерал огляделся вокруг и натолкнулся на взгляд священника. Священник подошел к нему.

— Она говорит, что когда-то убила старшего офицера из наших, и спрашивает, не вы ли тот генерал, который собирает останки военных, — перевел священник.

— Да, госпожа, — еле слышно ответил генерал. Он собрал все свои силы, чтобы не опустить перед ней голову.

Тогда старая Ница сказала еще что-то, но священник не успел перевести, поскольку ее последние слова утонули в поднявшемся шуме, и, прежде чем кто-нибудь успел ее остановить, она под женские вопли бросила на пол, прямо под ноги генералу, мешок, который принесла на спине. Священнику уже и не нужно было ничего объяснять, потому что и так все было ясно. Генерал переводил блуждающий взгляд со старухи на мешок, и не могло быть в мире ничего ужаснее этого мешка, с глухим стуком упавшего на пол, мешка, облепленного крупными комьями черной грязи. Охваченные ужасом женщины отпрянули в стороны, закрывая лица руками, а старухи крестились и потрясенно перешептывались:

— Она похоронила его у собственного порога.

— Эх, Ница, горемыка ты наша! — выкрикнул кто-то.

Старуха повернулась и ушла, как была — мокрая насквозь и перемазанная в грязи, и никто теперь и не подумал ее останавливать, поскольку то, что должно было произойти, уже произошло.

Генерал не мог отвести взгляда от мешка, и у него заложило уши от шума, воплей ужаса и охватившего его страха. Он даже не задумался, почему вдруг стало тихо, а может быть, тихо и не стало, просто ему так показалось. Под ногами у него и у всех гостей зловеще чернел старый мешок, весь в заплатках, на которые он, как это ни странно, почему-то обратил внимание. Кто-то должен его взять, подумал он в оцепенении. И тогда в гнетущей тишине он медленно нагнулся и дрожащими руками поднял перепачканный грязью мешок. Затем неловким движением взвалил мешок на спину и вышел на улицу, под дождь, напряженно согнувшись, словно на плечи ему легла тяжесть стыда и горя всего человечества. Священник последовал за ним.

Позади кто-то зарыдал во весь голос.

Глава двадцать первая

Генерал шел впереди, ступая прямо по глубоким лужам. Священник следовал за ним. По узкому переулку они вышли на площадь посреди села, миновали старую церковь и неожиданно поняли, что заблудились во мраке. Они молча повернули обратно, генерал впереди и за ним священник, и снова прошли мимо колодца, клуба и церкви, но своего дома так и не обнаружили. Дважды они возвращались на одно и то же место, они поняли это, лишь разглядев колокольню, черневшую у них над головами. Дул такой сильный ветер, что казалось, ветер и дождь вот-вот раскачают колокол и тот неожиданно зазвонит там, в вышине.

У него онемела рука, державшая мешок.

Теперь ты сам легче всех на свете, подумал генерал. Три-четыре килограмма, не больше. А мне уже спину не разогнуть из-за твоей тяжести.

Они еще раз повернули назад и долго бродили по селу, как пьяные, пытаясь уйти как можно дальше от церкви, которая вновь и вновь появлялась перед ними, пока вдруг не уперлись прямо в капот собственной машины, еле различимой во мраке.

Они вспомнили, что машина стоит прямо перед их домом.

Они нашли дом. Генерал открыл ворота и первым вошел во двор. Створки ворот захлопнулись за ним. Открывая дверь в дом, он бросил мешок на землю. Мешок мягко шлепнулся в грязь. Генерал чиркнул спичкой.

В ее неверном свете он с грохотом поднялся по лестнице, вошел в комнату, скинул мокрую шинель на пол и рухнул, не раздеваясь, на кровать. Он слышал, как открылась и закрылась дверь, а затем кто-то улегся на соседнюю кровать.

Священник, подумал он.

Он пытался заснуть, но безуспешно. Тогда он попробовал навести порядок в своих мыслях, но и это у него не получилось.

Хочу спать, подумал он. Спать. Спать. Замереть, как грузовик за окном. Сон.

Он крепко зажмурил глаза, но это не помогло. Чем сильнее он смыкал веки, тем дальше отступала темнота, потому что ее то тут, то там пронзали пятна и полосы света, вырванные то из какого-то далекого неба, то из бескрайней голубизны морского пляжа.

Хочу темноты, подумал он. Хочу полной, непроглядной темноты, чтобы наконец уснуть.

Однако ни голубые полоски, ни красные и желтые пятна не исчезали. Они были повсюду, прямо перед его носом, куда бы он ни поворачивал голову; они были частью мрака.

Он встал, принял снотворное и снова лег. Но, едва успев задремать, в страхе проснулся. Вдали, за площадью, вновь зарокотал барабан.

Неужели эта проклятая свадьба все еще продолжается? — подумал он. Что там происходит?

Он с головой укрылся одеялом, чтобы ничего не слышать, но тщетно. Ему мерещилось, будто в голове у него сидит на корточках маленький, совсем маленький, как в сказках, человечек и бьет в крохотный барабанчик, похожий на те, что бывают у оловянных солдатиков. Куда бы генерал ни засовывал голову и как бы ни затыкал уши, он был там, сидел, скрестив ноги, и бил, непрерывно бил в барабанчик, выстукивая монотонный ритм: бам-ба-ра-бам, бам-бара-бам, бум-буру-бум, бум, бум, бум.

Казалось, что под барабанную дробь маршируют солдаты.

Это марширует моя великая армия, подумал он. Затем резко поднял голову и приказал себе: хватит!

Снова опустил голову на подушку, но через мгновение опять поднял ее.

— Священник, эй, священник, полковник, вставайте, — заорал генерал.

Священник испуганно вскочил.

— Что случилось?

— Уезжаем отсюда, сейчас же, вставайте!

— Уезжаем? Куда?

— В Тирану.

— Но еще ночь.

— Неважно. Уезжаем.

— Но почему? — спросил священник.

Генерал метался по комнате.

— Как это почему? Вы что, не слышите? Не слышите барабан? Там все это продолжается, и у меня скверные предчувствия.

— Вы боитесь? — спросил священник.

— Да, — ответил генерал. — Я боюсь, что они вот-вот придут всей толпой прямо сюда и будут бить в барабан, чтобы изгнать нас, как изгоняют злых духов.

Генерал уже укладывал свой чемодан.

— Поехали, — согласился священник.

Генерал продолжал возиться с чемоданом.

— Всего один танец, — бормотал он. — Я хотел станцевать один-единственный танец, и чуть не случилось непоправимое. Господи, что же это за страна такая!

Не нужно было нам вообще туда ходить, подумал он. Ни в коем случае.

— Всего один танец, а он чуть не превратился в танец смерти, — вслух сказал он.

Священник что-то пробормотал, и они друг за другом вышли из комнаты. Под сапогами генерала глухо проскрипели деревянные ступеньки. Он первым вышел во двор и направился к воротам. Священник немного отстал. Обернувшись, генерал увидел, что священник несет что-то на плече.

Мешок, подумал он.

Они вышли на улицу. Дождь прекратился, и мрак был не таким уже непроглядным.

— Который час? — спросил священник.

Генерал чиркнул спичкой.

— Половина пятого.

— Скоро рассветет.

Где-то заголосили петухи. С гор дул ледяной ветер. Грузовик чернел чуть дальше, на другой стороне дороги.

Они остановились возле машины и посмотрели на восток. Казалось, на востоке кто-то огромной кистью мажет небо белой краской, но ночной мрак тут же впитывает ее, и остается только серый влажно-холодный след.

— Они спят вон в том доме, — священник показал на дом напротив.

— Разбудите водителя, скажите ему, что я неважно себя чувствую и нам нужно немедленно ехать в Тирану.

Когда священник толкнул калитку, в соседнем дворе залаяла собака. К ней присоединилась другая, и вскоре все собаки в селе захлебывались лаем.

Но даже сквозь собачий лай генерал различал грохот барабана и далекий невнятный гул.

Опять скрипнула калитка, и появился священник с мешком в руках.

Да что же ты вцепился в этот мешок? — подумал генерал.

— Он одевается, — сообщил священник. — Сейчас выйдет.

— Собаки, — сказал генерал.

— Да. Деревенские собаки всегда так. Стоит одной залаять, как за ней и все остальные.

Пусть лают, подумал генерал. Это еще ничего. Знали бы они, что тут в грузовике, такой бы вой поднялся.

— Чертов ветер, — произнес он вслух.

Собаки умолкали одна за другой.

Где-то спросонья замычала корова.

Калитка скрипнула, и в полумраке они разглядели вышедшего на улицу водителя. Тот, закашлявшись от холодного воздуха, открыл дверцы автомобиля. Генерал сел в машину.

— Откройте, пожалуйста, переднюю дверцу, — попросил священник.

Водитель открыл.

— Что это? — спросил он.

— Мешок, — ответил священник. — Он нам нужен.

Водитель ногой поправил мешок, священник уселся рядом с генералом.

Свет фар скользнул по темным заборам по обе стороны дороги. Как только машина тронулась, генерал плотнее укутался в шинель и закрыл глаза. Теперь не было слышно ничего, кроме мягкого урчания мотора, и генерал хотел уснуть во что бы то ни стало. Но вместо того, чтобы уснуть, он вдруг стал в мельчайших подробностях вспоминать случившееся на свадьбе.

Я хочу спать, подумал он. Не хочу ничего вспоминать. Не хочу вновь оказаться там.

Но он вновь мысленно оказался на свадьбе. Снял мокрый плащ, сел за стол.

Все были там, словно ждали его. Ему казалось, что это возвращение было единственным способом избавиться от них. А для них, возможно, освободиться от него.

Он испуганно открыл глаза, чтобы не увидеть ту ужасную женщину.

За стеклом машины все еще была ночь.

Автострада, внезапно разбуженная светом фар, появлялась на мгновение из хаоса ночи, бледная и сонная, и снова погружалась во мрак. Сбоку мелькали километровые столбы, совершенно белые. От этой белизны мурашки бежали по телу. Генералу эти столбы казались надгробными камнями.

Священник дремал рядом с ним, уронив голову на грудь.

Неожиданно шофер затормозил. Священник головой ткнулся в переднее сиденье.

— В чем дело? — растерянно пробормотал он.

Генерал оцепенело глядел перед собой. Машина остановилась перед мостом. Снизу доносилось журчание воды.

— Почему остановились? — спросил священник.

Шофер что-то буркнул про мотор и вышел, громко хлопнув дверцей.

Свет фар шел параллельно перилам моста. Шофер поднял капот и, весь согнувшись, залез под него. Затем вернулся в машину и принялся что-то искать. Мешавший ему мешок он отодвинул в сторону. Потом вытащил мешок наружу и поднял сиденье.

Генерал тоже вылез из машины. Размашистым шагом он стал расхаживать возле нее. Священник сидел неподвижно. Шофер выругался сквозь зубы, продолжая что-то искать внутри. Генерал во второй раз споткнулся о мешок.

Все этот мешок, вдруг подумал он. Из-за этого мешка мы чуть не погибли. До сих пор все было хорошо, но появился этот чертов мешок, и все пошло шиворот-навыворот.

— Этот мешок приносит несчастье, — громко произнес он.

— Что вы сказали? — переспросил священник.

— Я сказал, что этот мешок приносит несчастье, — повторил генерал и в то же мгновение пнул его носком сапога. Мешок с глухим стуком покатился вниз по склону.

— Что вы наделали? — воскликнул священник и выскочил из машины.

— Этот мешок появился не к добру, — проговорил генерал, тяжело дыша.

— Да ведь слава богу, что мы его нашли. Мы его два года ищем.

— Из-за этого мешка мы чуть не погибли, — устало сказал генерал.

— Что вы наделали? — повторил священник и включил карманный фонарик.

— Я не собирался его сбрасывать, черт бы его побрал! Просто пнул.

Они подошли вдвоем к мосту и посмотрели вниз, туда, где клокотала вода. Свет фонариков терялся в бездне.

— Ничего не видно, — сказал генерал.

Подошел шофер. Теперь они глядели вниз втроем.

— Наверное, унесло водой, — сказал генерал. В голосе его слышались усталость и сожаление.

Священник зло посмотрел на него, затем стал светить фонариком, словно выискивая место, где можно было бы спуститься вниз.

Генерал вернулся в машину.

Священник постоял еще, согнувшись, у моста, потом вернулся и он.

Глава двадцать вторая

Заканчивалась неделя. Наступил последний день их пребывания в Албании. Генерал встал поздно. Открыл жалюзи. Утро было пасмурное.

Время приближалось к десяти. В половине двенадцатого должна была пройти панихида, а на семь вечера был назначен банкет.

На столе лежала груда писем, телеграмм и газет, присланных с родины.

Письма были полны, как всегда, разных историй, названий мест, изредка попадались грубые наброски холмов или деревьев. Содержание газетных статей более или менее передавали их заголовки: «Эксгумация армии», «Генерала призраков скоро ждут на родине», «Обещания правительства в связи с возвращением останков».

Он бегло переворошил газеты, но ни одна из них не привлекла его внимания. Глубоко вздохнув, он надел шинель и вышел.

В холле он попросил позвать метрдотеля.

— Вам сообщили о небольшом банкете сегодня вечером?

— Да, сэр, — ответил тот. — В семь часов в третьем зале все будет готово.

Генерал спросил о священнике. Тот уже вышел.

В холле и у стойки регистрации было оживленно. Непрерывно звонили два телефона, у лифта толпился народ. Несколько чернокожих курили в больших креслах, закинув ногу на ногу. Стайка китайцев в сопровождении девушки входила в ресторан. Только что прибывшие новые постояльцы, по виду северяне, стояли в очереди.

Генерал зашел в правый зал, где обычно пил кофе. Свободных мест не было. Впервые за все время своего проживания в «Дайти» он видел столько иностранцев.

Он повернулся, чтобы уйти, и в холле столкнулся с новой группой африканцев, входивших через главный вход с сумками в руках.

На улице под высокими елями стояло множество легковых автомобилей.

С чего это такое оживление? — удивился генерал, спускаясь по лестнице. Он пошел по бульвару направо, в сторону министерств.

На площади Скандербега он увидел множество флагов. На высоких флагштоках, на фасадах министерств и на колоннах Дворца культуры — повсюду висели транспаранты с лозунгами и гирлянды. Он вдруг вспомнил, что через два дня национальный праздник Албании.

Тротуары заполнял народ. Он задержался на мгновение, как и другие прохожие, перед афишами кинотеатра, но мысли у него были заняты другим, и, не успев отойти на пару шагов, он уже забыл, какие там шли фильмы.

Он взглянул на часы. Уже одиннадцать. Перед Национальным банком, позади кафе «Студент», на автобусных остановках было настоящее людское море. Здесь были конечные остановки пригородных маршрутов. Он прикинул, что до церкви, где должна была пройти панихида с чтением De Profundis, всего одна остановка, и решил пройтись пешком. Он шел посреди тротуара, и мысли его невольно возвращались к мешку с останками полковника.

Сейчас он уже не мог отчетливо вспомнить, как все произошло. Он помнил только, что был в ужасно подавленном состоянии, к тому же очень хотел спать. Все его существо словно находилось под гнетом, придавленное тяжелым камнем. А теперь, когда та тяжелая ночь осталась позади, его лихая выходка представлялась совершенно бессмысленной.

В любом случае это дело необходимо было каким-то образом урегулировать. Ему надо обсудить все со священником. У них много солдат ростом метр восемьдесят два, как у полковника. Ну а насчет зубов можно вообще не беспокоиться. Кому придет в голову, что останки полковника подменили? Как ни странно, но возможность договориться со священником представлялась ему все более реальной.

Он попытался вспомнить, у кого из солдат был такой же рост, как у полковника Z., но не смог. Каждый раз, когда эксперт-албанец громко произносил: «Метр восемьдесят два», генерал добавлял про себя: «Как у полковника Z.». Но сейчас он не мог припомнить ни одного.

Удалось вспомнить только летчика, случайно найденного возле сельской проселочной дороги, английского летчика, которого они закопали обратно.

Потом на ум пришел солдат, который вел дневник. Рост у него был тоже метр восемвдесят два. Генерал подумал о том, что произойдет, если вместо останков полковника Z. подсунуть кости автора дневника. Он представил, как семья и многочисленная родня полковника встретили бы останки этого бедолаги-солдата, как они устроили бы ему шикарные поминки и торжественные похороны, как рыдала бы одетая в траур Бети, поддерживая под локоть старуху мать полковника, и как мать рассказывала бы всем приглашенным о своем сыне. Затем они опустили бы кости солдата-дезертира в величественную могилу его убийцы, звонили бы колокола, какой-нибудь министр произнес бы речь, и все происходящее было бы противоестественным, греховным действом, надругательством и насмешкой. И если на самом деле существуют духи и призраки, той же ночью этот солдат встал бы из могилы.

Нет, сказал себе генерал. Лучше найти кого-нибудь другого. Наверняка такие есть. Он ускорил шаг. Месса начиналась через несколько минут. Церковь видна была издали, красивая, построенная в современном стиле на одной из центральных улиц. Перед папертью стояло множество черных шикарных автомобилей.

Прибыли дипломаты из иностранных посольств. Генерал быстро взбежал по мраморным ступеням. Когда он вошел, месса только что началась. Он обмакнул кончики пальцев в чаше со святой водой, стоявшей справа, перекрестился и отошел в сторону. Он смотрел на священника, который вел службу, но почти ничего не слышал, лишь разглядывал развешанные повсюду черные траурные полотнища, как это обычно принято на подобных поминальных службах, и поставленный посреди церкви пустой гроб, тоже убранный черной тканью. Черные полотнища и костюмы присутствующих словно впитывали в себя слабый свет свечей, и хотя высокие окна с цветными витражами пропускали достаточно света, в церкви казалось темнее, чем было на самом деле.

Священник молился за упокой душ погибших солдат. Лицо у него было бледным от недосыпа, а серые глаза смотрели устало. Дипломаты стояли с печальными лицами. Запах свечей смешивался с тонким ароматом духов.

В полной тишине заплакала вдруг женщина.

Голос священника разносился по всем уголкам церкви, набатно гудящий и торжественный:

— Requiem aeternam donat eis![10]

Стоявшая перед генералом женщина зарыдала еще сильнее.

— Et luxperpetua luceat eis[11], — продолжал священник, подняв глаза на распятое тело Христа. Затем голос его зазвучал еще сильнее и проникновеннее.

— Requiescat in расе[12], — закончил он, и голос его отозвался эхом во всех уголках церкви.

— Amen[13], — произнес дьякон.

В наступившей на мгновение тишине генералу показалось, что он слышит даже слабый треск горящих свечей.

Да покоятся они с миром, повторил он про себя, и сердце его вдруг сжала тоска.

И когда священник поднял просвиру, в то время как все опустились перед ним на колени, а потом поднял чашу с красным вином и стал вкушать тело Христово и пить кровь Его за спасение душ усопших, генерал представил себе этих солдат, тысячи и тысячи, в час ужина стоящих с алюминиевыми котелками в руках в очереди к огромному котлу, и от лучей заходящего солнца на их котелках и касках играют пурпурные, неземные, потусторонние отсветы.

Да осияет их вечный свет, повторил он про себя, опустившись на колени и мрачно уставившись на холодные мраморные плиты.

Ударил колокол, и все встали.

— Ite missa est[14], — прогремел голос священника.

— Deo gratias[15], — подхватил дьякон.

Публика направилась к выходу. На улице уже негромко урчали моторы, и, когда генерал вышел, машины дипломатов стали трогаться одна за другой. На остановке возле церкви он дождался автобуса. Войдя, он встал у заднего стекла.

— Возьмите билет, гражданин, — сказала женщина-кондуктор.

Он понял слово «билет» и спохватился. Порывшись в портфеле, он нашел сотенную бумажку.

— А мелочи у вас нет? — спросила кондуктор.

Он догадался, о чем она его спрашивает, и отрицательно покачал головой.

— Три лека, — проговорила она и показала ему на пальцах. — Есть у вас три лека мелочью?

Генерал снова покачал головой.

— Да он иностранец, — медленно проговорил высокий парень.

— Это я и сама сообразила, — сказала женщина и стала набирать ему сдачу.

— Наверное, какой-нибудь албанец из Америки, — предположил старик, сидевший рядом с кондуктором. — Из тех, что совсем забыли албанский язык.

— Нет, папаша, он иностранец, — настаивал высокий парень.

— Ты меня слушай, — сказал старик, — я лучше разбираюсь, он из этих, из Америки.

Генерал понял, что обсуждают его и что его приняли за американца.

Они продолжали разговаривать прямо перед его носом, все больше возбуждаясь от спора и даже показывая на него пальцем, при этом абсолютно игнорируя его присутствие.

О боже, будь я тенью, они и то обратили бы на меня больше внимания, подумал он. Тут же, обдав холодком, в голову ему пришла мысль, что они были существами из двух разных миров, которые не могли ни осязать, ни чувствовать присутствие друг друга.

Когда автобус остановился перед Национальным банком и все стали выходить, он встретился взглядом со стариком.

— Ол райт, — громко сказал ему старик, покидая автобус, и заулыбался, страшно довольный собой.

Генерал пробился сквозь толпу крестьян, дожидавшихся автобуса, и снова оказался на Большом бульваре.

На улице Дибры было еще больше народу, особенно перед фруктовыми лавками, закусочными и большим универмагом.

Он остановился перед витринами, потом зашел внутрь, решив купить какой-нибудь сувенир.

Он принялся не спеша разглядывать их все по очереди.

Что, интересно, покупали в качестве сувениров солдаты, покидавшие Албанию?

Маленький человечек у него в голове вдруг снова принялся бить в барабан, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Только теперь он не сидел, скрестив ноги, у него в голове, а стоял на витрине — блестящий, черно-белый, в красной джокэ с черными лентами. Он стоял, весь из сверкающего фарфора, бил в барабан, и генерал не мог отвести от него глаз.

Он показал на него рукой.

— Горца с барабаном? — спросила продавщица.

Генерал кивнул.

Девушка достала фигурку с витрины, завернула и протянула ему.

— Восемнадцать леков двадцать киндарок, пожалуйста.

Он заплатил и вышел, направляясь в сторону улицы Баррикад.

Глава двадцать третья

Бам-бара-бам; бам-бара-бам.

— Хэлло!

Генерал, удивленный, обернулся.

— Хэлло! — ответил он.

На тротуаре перед отелем стоял генерал-лейтенант. Левый рукав его шинели был, как всегда, засунут в карман, а в единственной руке он держал трубку. Они поздоровались. Генерал-лейтенант затянулся трубкой и, вынув ее изо рта, стал разглядывать дым.

— Прежде всего, пусть и с опозданием, я хотел бы принести извинения за тот некрасивый инцидент, случившийся в прошлом году, — сказал он, не глядя ему в глаза. — Мне вручили ваш протест. Но я вас искренне заверяю — в этом не было моей вины, и я очень сожалел о случившемся.

Генерал рассеянно посмотрел на него.

— А кто же был виноват? — спросил он.

— Мой компаньон. Это он все перепутал. И не только в тот раз. Пойдемте посидим где-нибудь, и я расскажу самым подробным образом, что случилось.

— Извините, у меня сейчас нет времени никуда идти. Поговорим здесь.

— Тогда лучше отложим до вечера. А у вас как все прошло, если в двух словах?

— Плохо, — сказал генерал. — Дороги были просто ужасные. Кроме того, у нас умер рабочий.

— Умер? Почему? Несчастный случай?

— Нет. Заразился.

— Каким образом?

— Толком так и не выяснили. Наверное, поцарапался обломком кости или ржавым осколком.

Генерал-лейтенант удивленно покачал головой.

— Придется, конечно, теперь платить семье компенсацию.

Генерал кивнул.

— Никогда мне еще не доводилось видеть столько гор, — произнес он немного погодя.

— И еще больше придется увидеть.

— Нет, мы уже закончили, — сказал генерал. — Это был последний маршрут.

— Закончили? Вот здорово. Ну, значит, тогда мне придется и дальше на них любоваться.

— Повсюду горы, а молодые парни и девушки разбивают на них террасы. Вы видели?

— Ну да. Копают, все время копают.

— Осваивают целину, чтобы выращивать хлеб, — сказал генерал. — В одном месте я видел, что засеяли даже железнодорожную насыпь с обеих сторон.

— Где только не сеют. Похоже, им не хватает земли.

— Они оказались в блокаде. Я думаю, вам об этом известно. Советский Союз прекратил им поставки зерна.

— Да, я что-то слышал краем уха, — сказал генерал-лейтенант. — Наверняка они рады, что мы забираем у них солдат.

— Да. Опустевшие кладбища тут же распахивают.

— Они это называют «дегероизировать землю», — подхватил тот.

Генерал засмеялся.

— Дегероизация земли, хм. И в самом деле, это привычное дело для жителей Балкан. А вы, как у вас дела? — спросил он.

— Плохо, — ответил тот. — Мы уже больше полутора лет крутимся по всей Албании, а толку…

— Вы говорили, у вас какие-то проблемы.

— Да, и очень серьезные. — Генерал-лейтенант глубоко вздохнул. — И, словно их было мало, тут еще и это происшествие.

— Какое происшествие?

— Весьма неприятное. Видите, я тут один? Подождите-ка. Я как раз хотел вас спросить. Где ваш коллега, святой отец?

— Я думаю, в своем номере, в отеле.

Генерал-лейтенант засмеялся.

— А я было подумал о худшем, — сказал он. — Потому что мой мэр, похоже, угодил в историю.

Генерал взглянул на него вопросительно.

— Его срочно отозвали, — пояснил генерал-лейтенант. — Уже несколько недель поиски приостановлены из-за него. — Он ждал, что собеседник проявит хоть какой-то интерес, но, увидев, что генерал явно думает о чем-то другом, добавил: — Грязная история.

— Он присвоил деньги из фонда эксгумации? — спросил наконец генерал совершенно спокойно.

— Хуже, — ответил генерал-лейтенант. — Случилось нечто гораздо более скверное. — Он снова подождал какого-нибудь проявления любопытства и, поняв, что не дождется, продолжил рассказывать сам.

Генерал услышал то, о чем и сам давно уже подозревал. Обещания семей неофициально вознаградить тех, кто найдет останки их родных. Алчность участников поисков, стремившихся любым способом нажиться на этой ситуации. Махинация с первым скелетом, на гробе которого написали чужое имя. Затем вторая подмена, пятая, десятая. Пока однажды…

Генерала наконец заинтересовал рассказ.

— И что произошло потом? — спросил он.

Тот махнул рукой, словно говоря: то, чего и следовало ожидать.

— Случилось то, чего и следовало ожидать, — продолжал он. — Похоже, сначала что-то заподозрила одна из семей, а вы ведь знаете, как оно бывает в таких ситуациях: стоит только пойти слухам, дальше все катится и нарастает, как снежный ком. Комиссии по расследованию, охочие до скандалов журналисты, оппозиция…

— Ага, понимаю, — сказал генерал, совершенно не проявив сочувствия. — То есть вы присваивали останкам неопознанных солдат имена тех, о ком просили особо.

— Не я, другие, — перебил его генерал-лейтенант.

— Естественно.

— Самое скверное, что в отличие от вас — вы ведь собираете тела, то есть я хотел сказать, скелеты, чтобы отправить их потом все вместе, — мы делали наоборот: отправляли их партиями. Если бы мы действовали как вы, не было бы и всей этой неразберихи.

— Это гораздо хуже, чем просто неразбериха… — сказал генерал.

Невольно он представил то, что ужаснуло бы любого генерала: развал армии. Первые следы разложения, бегство солдат, офицеры, срывающие с себя знаки различия, чтобы легче было скрыться, и, наконец, всеобщий хаос. Он думал, что такое может произойти только с обычной, но никак не с мертвой армией. И вот то, чего никак нельзя было ожидать, случилось с его коллегой.

Он вспомнил свою последнюю пресс-конференцию на родине, во время которой вспышки фотоаппаратов, казалось, ярче высвечивали бесстыдство вопросов, задаваемых журналистами. Господин генерал, как нас проинформировали, у вас есть точные списки со всеми данными? Ах, вы совершенно полагаетесь на эти списки и данные о росте солдат? Они повторяли слова «списки» и «цифры» с таким видом, что было совершенно ясно — для них это олицетворение бюрократизма и бездуховного цинизма военных чиновников.

Разгильдяи, им бы только по кафе ошиваться, выругался он про себя. Благодаря этим спискам и цифрам в моей армии не было никаких потерь… Все были на своих местах, офицеры, и солдаты, и вестовые, и боевое охранение, и священники, и, естественно, связисты, погибшие как раз в тот момент, когда кричали «Алло! Алло!», словно отвечали на звонок самой смерти.

— И в самом деле, чертовски скверная история, — произнес генерал после продолжительного молчания.

Генерал-лейтенант по-прежнему смотрел потерянным взглядом.

— Я умираю от скуки, — пожаловался он. — Я тут совсем один. Как я завидую, что вы завтра улетаете.

Генерал закурил.

— По вечерам я вообще не знаю, чем заняться. Это еще хуже, чем бродить по горам и спать в палатке.

— Что ж поделаешь.

— Полтора года мы, как геологи, обследовали гору за горой, долину за долиной. А теперь эта история напоследок.

— Это вы хорошо сказали: как геологи.

— И подумать только, какого рода минералы мы ищем, — сказал генерал-лейтенант. — Минералы, созданные смертью.

Генерал улыбнулся.

— А теперь прошу меня извинить, — он взглянул на часы. — Сегодня у меня полно хлопот.

— Конечно, генерал, идите, не хочу вас задерживать. Надеюсь, еще увидимся вечером.

— Я буду здесь, — сказал генерал. — Закончу дела и вернусь.

Генерал бросил окурок в урну и направился было к лифту, но в последний момент обернулся:

— А можно что-нибудь сделать с теми одиннадцатью солдатами? — спросил он.

Генерал-лейтенант пожал плечами.

— Сложно. — И немного погодя добавил: — Нет, действительно крайне сложно.

— Почему? У вас должны быть адреса семей, куда вы их отправили.

Генерал-лейтенант печально улыбнулся.

— Легко сказать, коллега, но задумайтесь только, какая это будет драма для этих семей, когда у них потребуют вернуть останки.

— И тем не менее, — произнес генерал.

— Кроме того, семейные драмы — это ерунда по сравнению с юридическими проблемами, — сказал генерал-лейтенант. — Но, как бы то ни было, вечером мы все это подробно обсудим.

— Обсудим, — сказал генерал и вошел в лифт.

Глава двадцать четвертая

Была половина девятого, когда закончился банкет. Генерал подождал, пока все приглашенные разойдутся, и, оставшись наедине со священником, выпил одну за другой две рюмки коньяку.

Ну вот, и это позади, подумал он с облегчением, выходя на улицу. Банкет прошел довольно холодно, но, как бы то ни было, все уже позади.

Он поблагодарил албанские власти от имени своего народа, от лица тысяч матерей за всю помощь, оказанную во время поисков, а депутат-албанец, встречавший их в первый прилет в аэропорту, сказал в ответной речи, что они лишь выполняли свой долг перед другим народом, с которым хотели бы жить в мире. Затем они чокнулись, и в легком хрустальном звоне бокалов послышался отзвук далекой артиллерийской канонады. Эти глухие раскаты ничем нельзя заглушить, подумал генерал, и все, кто там был, слышали их, но никто не хотел в этом признаться.

Он брел теперь сквозь плотную толпу, затопившую улицы, и со всех сторон до него доносилась чужая речь и шум большого города.

На площади Скандербега шел концерт.

Он протиснулся сквозь толпу и привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Сзади два прожектора освещали спины людей, а где-то дальше гудел мотор. Похоже, снимали фильм.

Генерал смотрел на танцующих на сцене артистов, но мысли его были далеко.

Глухие раскаты слышны были там, повторил он про себя, в хрустальном звоне прозрачных бокалов, и не только гул артиллерийских орудий, но и треск пулеметов, и скрежет штыков и позвякивание солдатских котелков поздно вечером, в час, когда раздают ужин. Все было там, и все услышали и осознали, и нельзя было этого избежать.

Он почувствовал резь в глазах от слепящего света прожекторов. Теперь тысячи голов, освещенные сзади ярким светом, отбрасывали тени, вызывавшие у генерала смутное беспокойство. Генерал почувствовал нервный озноб и стал пробиваться сквозь плотную толпу. Лучи прожекторов метались в разные стороны, вспыхивая то тут, то там ослепительным светом. Головы людей поворачивались с беспокойством, отбрасывая длинные конические тени, словно приклеенные к черепам.

Генерал выбрался наконец из толпы и направился к отелю.

Ему вспомнилось, как они сидели за столом, друг против друга, представители двух народов и двух государств, и между ними не было ничего, кроме нескольких бутылок и блюд с фруктами.

И это все, что нас разделяет? — спросил он себя, когда они подняли бокалы в первый раз. Только эти бутылки с красивыми этикетками и эти фрукты, собранные в прибрежных садах и виноградниках? Ему вспомнились равнины, окутанные вечерним туманом, лунный свет над ними и слышавшийся где-то вдали лай собак; и одинокие костры пастухов, которые можно было принять за мерцающие звезды. Вдали — собачий лай. И где-то еще дальше — мерцание костра.

— Вам телеграмма, — сказал портье, протягивая ему ключ от комнаты.

— Благодарю!

Он вдруг обратил внимание, что в последние два дня он очень часто говорил «благодарю».

К желтой бумаге был приклеен красный ярлычок, обозначавший, что телеграмма срочная.

Он равнодушно вскрыл ее и прочитал: «Узнали об окончании благородной миссии, пожалуйста, сообщите о полковнике. Семья Z.».

Он почувствовал, что кровь ударила ему в голову и в висках застучало. Он все же попытался сохранить спокойствие. Медленно добрел до лифта и вошел в кабину.

И как тебя только угораздило в это вляпаться, пробормотал он, глядя на собственное отражение в зеркале. Лицо у него было бледным, осунувшимся, с морщинами на лбу, тремя глубокими морщинами, средняя подлиннее, а две другие покороче, словно черточки, напечатанные машинисткой в конце какого-нибудь доклада.

Ты устал, сказал он себе, смертельно устал.

Он вошел в свой номер, включил свет, и первое, что бросилось ему в глаза, был маленький фарфоровый горец, бивший в барабан.

Генерал лег и попытался заснуть.

На улице гремел салют. Разноцветные отсветы проникали в комнату сквозь жалюзи, разрезанные на узкие полоски, и кружились по потолку и стенам. И снова ему вспомнилась большая комната в военном штабе, двадцать с лишним лет назад, когда он вместе с другими сидел за длинным столом военномедицинской комиссии. Время от времени члены комиссии передавали из рук в руки рентгеновские снимки призывников. Они рассматривали их на просвет, и темные кости крутились вот так же над их головами, а потом кто-то устало и равнодушно произносил всего одно слово: «годен». Они обычно говорили «годен» даже в том случае, если между ребер виднелось небольшое пятнышко. Только когда пятна были слишком большими и не заметить их было невозможно, они бормотали «не годен». И это продолжалось с утра до ночи, и весь день призывники с бритыми головами отправлялись прямо отсюда в казармы, а оттуда на войну, которая только что началась.

Полоски света раздражали его. Он закрыл глаза, чтобы их не видеть, но с закрытыми глазами ему еще отчетливее представлялась огромная пустая комната призывной комиссии и растерянные новобранцы, стоявшие перед столом, длинные, совершенно голые, похожие на белые свечи.

Генерал встал. Пора было ужинать. Он вышел и спросил, где священник. Ему сказали, что тот куда-то ушел. Тогда он вернулся в номер, поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генерал-лейтенантом.

Оба медленно, в молчании спустились по мраморным ступеням. Внизу, в холле, было так же оживленно, как и утром.

В ресторане они с трудом нашли свободный столик. Из окна был виден бульвар, гуляющие люди и отсветы салюта, падавшие на головы прохожих и на деревья парка, словно густой разноцветный снег.

Генерал заказал ракию. Генерал-лейтенант — коньяк.

Деревянные ступеньки, которые вели в таверну, непрерывно скрипели.

Они чокнулись и выпили. Потом долго молчали. Генерал снова наполнил рюмки. Для него это было проще, чем начать разговор.

Снаружи гремел салют.

— Празднуют победу, — произнес генерал.

— Да.

Они смотрели в окно — небо вспыхивало, словно сверху спускалась гигантская раскаленная каска, которая начинала переливаться, разлетаясь искрами во все стороны, и вдруг бледнела, остывала и растворялась в ночном мраке.

— Ну и работенку на нас взвалили, — сказал генерал.

Они вновь принялись рассуждать, что было тяжелее: сама война или выпавшее на их долю бремя — брести по ее смертоносному следу.

Генерал взглянул на пустой рукав, засунутый в карман мундира.

Можешь и не говорить, что ты был на войне, подумал он.

— Это и есть сама война, — рассуждал генерал-лейтенант. — Эти кости — ее квинтэссенция, ее суть, очищенная от всего случайного, словно осадок, выпадающий на дно сосуда в результате химической реакции.

Генерал печально улыбнулся. Прямо поэзия, подумал он и наполнил рюмки.

— Вы слышали о том, что у ныряльщиков за жемчугом разрываются легкие, если они опускаются слишком глубоко? Вот так и у нас от этой работы разорвались души.

— Это верно, у нас разорвались души.

— Мы устали, — сказал генерал.

Его собеседник глубоко вздохнул.

— Мы смяты всего лишь тенью войны. А если бы это была сама война?

— Сама война? Может быть, нам было бы легче.

Они поговорили о войне и порожденных ею призраках, так и не придя к окончательному выводу, что они предпочли бы, будь у них выбор.

Снизу доносилась музыка, а кофеварка время от времени нежно свистела, выпуская пар.

— Вы помните, той ночью, когда мы познакомились, я рассказывал вам о стадионе? — спросил генерал-лейтенант.

— О том стадионе, где вам не разрешали копать, пока не закончится футбольный чемпионат?

— Да, именно о нем.

— Припоминаю, — сказал генерал. — Что-то припоминаю. Как вы начали раскапывать по краям, а весь день шел дождь.

— Верно, — сказал генерал-лейтенант. — Все так и было. Ямы чернели вокруг футбольного поля, и на трибуны лились потоки воды. Потом мы стали раскапывать само поле, там, где стоит вратарь, где играют защитники, где носятся нападающие, одним словом, повсюду, и поле стало похоже на решето. Но я не о том говорил.

— А о чем же тогда?

— Я рассказывал вам о девушке, которая приходила каждый вечер и ждала, пока у ее жениха не закончится тренировка?

— О чем-то таком шла речь, — произнес генерал, — но я не помню толком.

— Она приходила каждый день и, когда шел дождь, накидывала капюшон плаща и сидела там в углу, у самых трибун, не сводя глаз со своего жениха, носившегося по полю.

— Теперь припоминаю, — сказал генерал. — Вы еще говорили, что на ней был голубой плащ.

— Да, да, — оживился генерал-лейтенант. — У нее был красивый голубой плащ, а глаза еще более яркого голубого цвета, хотя и немного холодноватые, но мне казалось, что никогда еще я не видел более красивых глаз. Так вот, она приходила туда каждый день, а мы все копали, и поле было окружено ямами со всех сторон.

— Так что же было потом? — равнодушно спросил генерал.

— Ничего, — сказал генерал-лейтенант, — ничего особенного. Ближе к вечеру парни заканчивали тренировку, и тогда один из них клал руку ей на плечи и они, обнявшись, уходили. И тогда, поверьте, меня охватывала страшная тоска, мир казался мне таким же пустым и бессмысленным, как и тот проклятый мрачный стадион. И это в моем-то возрасте, поверите ли?

Просто отвратительно, подумал генерал.

— Так порой случается в жизни, — продолжал генерал-лейтенант. — Именно там, где меньше всего ожидаешь, вдруг появляется какая-то безрассудная, сумасшедшая мечта, словно цветок вырастает на краю обрыва. Ну какое дело было мне, генералу чужой армии, пожилому человеку, к тому же инвалиду, какое дело было мне, прибывшему сюда, чтобы собирать кости погибших солдат, своих соотечественников, до этой молодой девушки-иностранки?

— Конечно, никакого, — согласился генерал. — Но думать-то вы могли о чем угодно. Часто бывает, что человек мечтает о чем-то недостижимом, особенно если речь идет о женщинах. Позапрошлым летом на курорте…

— Иногда мне казалось, что я мечтал о ней, — перебил его генерал-лейтенант, — а иногда мне и самому было непонятно, отчего мне тоскливо. Меня даже и не сама девушка волновала, а нечто другое, не определяемое словами. Вы меня понимаете?

— В общих чертах понимаю, — сказал генерал. — Как мне кажется, вас взволновала не столько даже молодость, сколько жизнь как таковая, которую она олицетворяет. Мы уже так долго бродим, словно гиены, вынюхивая, куда спряталась смерть, чтобы любыми способами выманить ее наружу. И совершенно забываем о прекрасном. Вот на курорте позапрошлым летом, как я уже вам говорил, со мной произошло нечто такое…

— И это в моем-то возрасте, хм, — вновь перебил его тот.

Генерал стиснул зубы так, что они скрипнули. Он терпеть не мог, когда кто-то говорил исключительно о себе. И вот так, сжав челюсти, он еще раз выслушал все те же слова о ступеньках стадиона и девушке в голубом плаще.

Тоже мне, любовник выискался, повторил он пару раз про себя.

Когда он понял, что… свою курортную историю… позапрошлогоднюю… даже если бы тот и позволил ему, он уже больше не хотел рассказывать (был такой момент, когда он и сам поверил, что действительно произошла какая-то история там, на курорте, но была эта история такой хрупкой, что достаточно было его слушателю выказать равнодушие, как она испарилась бы бесследно, словно капля утренней росы), то, потеряв надежду раскрыть свое сердце, внутренне ожесточился.

Ну, погоди у меня, подумал он. Хочешь, чтобы кто-то проявлял внимание к твоим чувствам, а когда речь заходит о других, становишься глухим. Не захотел слушать о курортной истории? Ну так он ему попортит крови как-нибудь по-другому. Старуха со свадьбы со своим вымазанным в грязи мешком и страшными воплями все время стояла у него перед глазами.

— Однажды ночью я пошел на их свадьбу и решил потанцевать, — начал было рассказывать генерал, но собеседник снова его перебил.

— Я, — и он ткнул себя рукой в грудь, — седой инвалид без руки, знаете, что я сделал, когда мы через месяц вернулись в этот город? Я пошел днем на стадион, как раз в то время, когда у них проходили тренировки. Но стадион был закрыт. Я тем не менее попросил разрешения войти. Сторож открыл мне большие железные ворота, и я вошел. Стадион был пуст и мрачен, как никогда. Ямы уже закопали, но на земле все же остались следы, похожие на затянувшиеся раны. Я побродил возле трибун, там, где сидела эта девушка, и у меня стало ужасно тяжело на душе, и показалось тогда, что всю жизнь на меня будут давить эти длинные мокрые изогнутые трибуны, эти пустые бетонные ступени, которые закручивались вокруг меня и казались совершенно бесконечными. Вы меня слушаете?

— Слушаю, — сказал генерал. — Слушаю. — А про себя подумал: ну что, полегчало тебе?

Его переполняла злоба, и он с трудом мог дождаться момента, чтобы отомстить. Старуха Ница, похоже, прекрасно впишется в галерею навязчивых кошмаров. Вот мы и будем бороться с ними оба, словно с жидкой грязью и дождем, которые вот-вот нас утопят.

— На той свадьбе, ну, я вам говорил, когда я встал потанцевать…

На этот раз его перебил не генерал-лейтенант, и все же генерал именно на него посмотрел с осуждением.

Принесли еще одну телеграмму.

— Шлют телеграммы, думают, с их помощью можно что-то решить, — сказал генерал. — Знаете, что мне сказала старуха албанка на свадьбе? Ты пришел сюда смотреть, как мы женим наших сыновей, чтобы потом прийти их убивать.

— Жуткие слова.

— Жуткие слова? Вы говорите, «жуткие слова»? Что бы вы сказали, если бы знали, что случилось после этого?

— Не знаю, — сказал тот.

— Да лучше вам и не знать.

— Пейте, коллега, — сказал генерал-лейтенант. — За ваше здоровье! Чтобы вы благополучно и в полном здравии вернулись на родину! Как я вам завидую.

— Благодарю, коллега!

Генерал чувствовал, что пьянеет. Гнев угас, хотя и не до конца. Он снова попытался рассказать о старухе Нице, но почему-то упомянул заразившегося рабочего.

— Вы мне уже рассказывали, — сказал тот.

— А о том, что он умер, вам известно?

— И об этом мне тоже известно, — сказал генерал-лейтенант, глядя ему прямо в глаза, словно демонстрируя, что его такими вещами не испугаешь.

Вы мне уже рассказывали, вы мне уже рассказывали, подумал генерал. Об этом стадионе ты мне все уши прожужжал, уже раз десять повторил, а я тебя не перебивал.

Зал понемногу пустел, деревянные ступени, ведущие вниз, скрипели все реже, но музыка играла не переставая.

— А где ваш святой отец? — неожиданно спросил генерал-лейтенант.

— Не знаю, — ответил генерал. — Шляется где-то тут и, конечно же, продолжает отвечать на телеграммы.

Тот уставился на него с изумлением и хотел было спросить «почему?», но передумал.

Генерал наклонился к нему, словно хотел о чем-то попросить. Поколебавшись немного, он сказал:

— Об этом стадионе… если даже вдруг захочется, не говорите больше… И об этих… голубых плащах, да и о всяких других тоже.

— Даю слово, коллега. Однажды… нет, я не собираюсь больше упоминать стадион. Однажды мы услышали песню и решили сначала, что это провокация. Но это была старинная песня, и более того, песня о любви.

— Вот как?

— В песне говорилось примерно следующее: ты, о Ханко, такая красивая, не ходи среди могил, твоя красота воскрешает мертвецов.

— Надо же, — удивился генерал.

Они долго еще разговаривали, но речь у них все время заходила о войне и о кладбищах. К каждой нашей мысли приделана обитая жестью табличка, подумал генерал. Проржавевшая табличка с выцветшими буквами, которые с трудом можно прочитать. Табличка скрипит, когда дует ветер, а ветер дует не переставая, как в том ущелье, где все кресты и надгробья были наклонены на запад. Они спросили, отчего это, и крестьяне сказали им, что это из-за ветра, который все время дует в этом направлении.

Зал почти совсем опустел, когда принесли еще одну телеграмму. Генерал взял ее у портье и вскрыл, даже не посмотрев, откуда она.

Он скомкал ее, не дочитав до конца, и бросил в пепельницу.

— Сегодня вечером вам приходят крайне таинственные телеграммы, коллега.

Генерал ему не ответил.

Генерал-лейтенант вздохнул.

— Я боюсь ночных телеграмм, — признался он.

Музыка еще была слышна, но на деревянных ступеньках посетители показывались все реже.

— Который час? — спросил генерал.

— Скоро полночь.

Они выпили еще за что-то, генерал толком не понял за что. Да и какая разница, подумал он, за что мы пьем? Пусть это его волнует.

На какое-то мгновение ему вновь вспомнилась старуха Ница. Думаешь, тебе удалось от нее отвертеться, обратился он мысленно к собеседнику. Ха, ха, думаешь, ты оставишь меня с нею наедине. Это ты зря, никуда ты от нее не денешься.

— Я хотел вас спросить, — сказал он, наклонившись к самому его уху, — а доводилось ли вам когда-нибудь пить со священником?

— Со священником? Насколько я помню, нет. Думаю, не доводилось. Хотя руку на отсечение не дал бы.

Генерал снова посмотрел на рукав, небрежно засунутый в карман мундира.

У тебя всего одна рука, подумал он, и ты ею слегка злоупотребляешь.

— Нет, насколько я помню, — повторил генерал-лейтенант.

Генерал покачал головой.

— Такова уж человеческая жизнь, — проговорил он задумчиво, — сегодня бредешь под дождем, завтра пьешь со священником. Разве нет?

— Конечно.

— Нет, скажите прямо, вы хотите что-то возразить?

— Как вы можете сомневаться, коллега?

— О, простите. Я слегка перевозбужден.

— Ну что вы, что вы!

— Хм.

Уставившись в пепельницу, генерал сделал такой жест, словно удивился чему-то.

Глава двадцать пятая

Генерал думал, что это его коллега что-то бормочет, поэтому удивился, когда тот спросил его:

— А что вы все время бормочете?

— Мне вспомнились чьи-то слова на той проклятой свадьбе… дождь и смерть найдешь где угодно…

Его собеседник удивленно присвистнул.

— Потом уже мой священник, он же еще и полковник, и переводчик, и любовник, и неизвестно кто еще, мне объяснил, что у этой старинной поговорки есть продолжение.

Тот снова присвистнул.

— Дождь и смерть найдешь где угодно, поищи что-нибудь другое, о человек… Прошу вас, не надо больше свистеть. Другими словами, это как бы, с одной стороны, осуждение, а с другой стороны, совет. А вот у меня, как и у вас, у нас нет ничего другого, что мы могли бы искать. Кто-то ищет нефть, хром, античные статуи. А мы, несчастные, одно только и знаем. Разве нет? Мы… «Стандард Смерть Кампэни», не правда ли? Ха, ха, ха.

Собеседник слушал его открыв рот.

— Все это чертовски запуталось, — проговорил он задумчиво. — Хром, нефтяная компания… Уже за полночь, — добавил он чуть погодя. — Похоже, они собираются закрывать.

— А давайте пойдем в мой номер? — предложил генерал. — Я просто счастлив, что нахожусь в вашем обществе, дорогой коллега.

— Взаимно, коллега.

Они поднимались по лестнице, спотыкаясь о ступеньки, в руке у каждого была бутылка.

— Нам нельзя шуметь, — сказал генерал. — Албанцы рано ложатся.

— Дайте мне ключ: мне кажется, у вас дрожат руки.

— Главное, не шуметь.

— А мне нравится шум, — сказал генерал-лейтенант. — Тишина нагоняет на меня ужас. Это была беззвучная война, словно немой фильм. Лучше бы уж грохотали пушки. Я выражаюсь, как персонаж пьесы?

— Тсс. Кто-то кашлянул.

— Дайте мне ключ. Какая-то беззвучная война. Просто мертвая война.

— Входите, прошу вас, — сказал генерал. — Садитесь. Очень рад.

— Я просто счастлив.

Они уселись за стол друг против друга и сочувственно переглянулись. Генерал наполнил рюмки.

— Мы две перелетные птицы, которые пьют коньяк, — сказал с чувством генерал-лейтенант.

Генерал кивнул. Потом они долго молчали.

— Мы разругались из-за мешка, — генерал нахмурился.

Он уставился на своего коллегу и, казалось, пытался что-то вспомнить.

— Я его столкнул в пропасть, — проговорил он таким тоном, словно делился тайной.

— Но вы сказали, что священник у себя в номере.

— Не священника, мешок.

— Ага, я понял. И это правильно.

— Он не хотел, чтобы я его сталкивал, — продолжал генерал, — а я не хотел брать мешок с собой, потому что он приносит несчастье.

— И это правильно. В конце концов, что за важность — какой-то мешок? — Генерал-лейтенант затянулся сигаретой.

— Но он никак не хотел с этим соглашаться.

— Поэтому вы его самого туда кинули.

— Не его, мешок.

— Ах да, простите!

Они снова замолчали. Жили-были легковушка и грузовик, вот ехали они однажды под дождем, подумал генерал.

— Жили-были легковушка и грузовик, вот ехали они однажды под дождем, — громко проговорил он вслух.

— Что это? — спросил генерал-лейтенант. — Вы занимаетесь вопросами транспорта?

— Нет, это еще одна сказка для моей внучки.

— Вот как? Вы собираете сказки?

— Естественно.

— Буду иметь в виду. Проблема сказок всегда меня занимала.

— Это очень серьезная проблема.

— Неразрешимая проблема.

— Совершенно сбивающая с толку, я бы сказал.

— И не говорите, — неожиданно резко сказал генерал-лейтенант.

Генерал удивленно посмотрел на него, но мысли его тут же перескочили на другое.

— Вы знаете эту песню, «Пролетел косяк гусей»? — спросил он. — Как-то ночью мне приснился странный сон. Будто по небу летит кладбище, клином, словно косяк птиц.

— Забавный сон.

— У меня четыре мертвых священника, — сказал генерал.

— А у меня — ни одного, — с сожалением произнес генерал-лейтенант.

— И проституток у тебя нет.

— И проституток.

— Не расстраивайся, может, еще найдешь.

— Может быть, — вздохнул генерал-лейтенант. — Чего только не находят в земле. — А где ванная?

— За занавеской.

Генерал долго сидел за столом в одиночестве. Наконец генерал-лейтенант вернулся.

— В одном ущелье мы нашли кости солдат вперемешку с ослиными, — поделился генерал-лейтенант. От выпитого он побледнел.

— Я собрал солдат, погибших по вашей вине, бездарные генералы, — сказал генерал.

— Не оскорбляйте их. Как бы то ни было, им пришлось нелегко.

— Нам было еще тяжелее.

— Возможно.

— Протокол вскрытия номер сто четыре, тип «Б», — произнес генерал.

Они помолчали.

— Ослиные кости совсем не похожи на человеческие. Любому сразу понятно.

— Естественно. Это очень просто. По-моему, у человека пятьсот семь костей.

— Это не так, коллега, — сказал генерал-лейтенант мрачно. — Это не так. У меня меньше.

— Не может быть.

— Может, — упорствовал тот, голос у него охрип. — У меня нескольких костей не хватает. Я калека.

— Ну что вы, — успокаивал его генерал. — Не надо так.

— Я калека, — повторил генерал-лейтенант. — Вы мне не верите, так я вам сейчас покажу.

Он попытался снять китель одной рукой, но генерал схватил его за плечи.

— Не нужно, коллега, не нужно. Я нисколько не сомневаюсь в ваших словах. Простите, пожалуйста, простите меня. Я очень виноват. Я ведь, в конце концов, полное ничтожество.

— Я должен доказать вам и всем тем, кто мне не верит. Сейчас прямо и докажу.

— Тсс, — сказал генерал. — Мне кажется, в дверь стучат.

Они замолчали, стук повторился.

— Кто может стучать в такое время?

— Я боюсь ночного стука, — сказал генерал-лейтенант. — Так стучали той ночью, когда мне срочно пришлось отправиться на фронт. Тук, тук, тук. Потом, когда я вернулся, я с трудом смог открыть дверь. Потому что я впервые открывал дверь одной рукой, — заговорщицким тоном добавил он.

Генерал, покачиваясь, пошел открывать дверь.

Это был портье с очередной телеграммой.

— У вас сегодня все так загадочно, коллега, — произнес генерал-лейтенант. — Все эти ночные телеграммы не к добру.

Сейчас там трезвонят белые телефоны, подумал генерал. Сейчас они звонят друг другу, алло, алло, алло, алло, а потом выбегают на улицу и несутся друг к другу как сумасшедшие.

Генерал попытался представить себе, как они собираются в доме полковника, как звонят друзьям в своем клубе; ему смутно, словно сквозь туман, виделось, как выходит на лестницу, сцепив на животе руки, старуха мать полковника, и как Бети вскакивает беспокойно с кровати, и как все перешептываются: негодяй, он так его и не нашел, негодяй.

Я не негодяй, Бети, подумал он.

— Они сегодня не спят, — произнес он вслух.

— А что им нужно? — спросил генерал-лейтенант.

— Мешок, — ответил генерал.

— Я вам советую отдать им мешок и положить конец этому беспорядку. Смирно!

Вот дерьмо, подумал генерал.

Он скомкал телеграмму и бросил ее на пол.

— Знаете что? — сказал он. — Я подозреваю, что мой священник — шпион.

— Очень может быть. Но руку на отсечение дать не могу.

Они долго молчали. Сквозь жалюзи забрезжила мутная белизна.

— Светает, — сказал генерал-лейтенант.

С балкона доносился мягкий шелест дождя.

— Я боюсь телеграмм, — произнес словно в забытьи генерал-лейтенант. — В них всегда скрывается что-то скверное, о чем нельзя говорить вслух. Я помню, на фронте один штабной офицер получил телеграмму от своего друга, который давно уже был убит.

— Страшные вещи вы рассказываете, коллега.

— Тсс, — перебил его генерал-лейтенант. — Послушай!

— Что?

— Прислушайся. Ничего не слышите?

Генерал прислушался.

— Дождь, — сказал он.

— Нет, это не дождь.

Вдали, где-то совсем далеко, слышен был глухой шум. Затем резкие, отрывистые голоса и снова шум дождя.

— Что это?

— Выйдем на балкон, — предложил генерал и поднялся.

Когда они вышли, влажный ночной ветер хлестнул их по лицам; далекий шум стал слышен более отчетливо.

Моросил мелкий мягкий дождь. Бульвар казался бледным от холодных неоновых огней. Парк, напротив, чернел перед отелем, огромный и пугающий.

— Там, — прошептал генерал-лейтенант, — гляди.

Генерал посмотрел в ту сторону, куда показывала рука, и вздрогнул. Вдали, около университета, они увидели на бульваре большие темные прямоугольники, двигавшиеся в их сторону.

Теперь отчетливо был слышен тяжелый топот шагов, отрывистые короткие команды резко звучали в ночном мраке.

Оба генерала стояли облокотившись на перила и повернувшись в ту сторону. Когда массивные квадраты подошли к мосту, генералы могли уже разглядеть холодный блеск мокрых касок и штыков, ряды солдат и обнаженные сабли офицеров. Тяжелая поступь, казалось, сотрясала землю, и в короткие промежутки тишины слышны были команды офицеров.

Черные квадраты все приближались. Весь бульвар уже потемнел от них, а отражения фонарей в касках загадочно дрожали, создавая изображение таинственного искаженного мира.

— Целая армия, — сказал генерал-лейтенант. — Что это?

— Их армия, — ответил генерал. — Похоже, репетируют перед военным парадом.

Вдалеке послышался глухой рокот моторов.

— Танки, — сказал генерал.

Танки показались вдали у моста, большие и черные, с жерлами стволов, устремленных во тьму.

И вот уже весь бульвар заполнился войсками и железом, все двигалось в сторону площади Скандербега, повинуясь командам офицеров. Команды были короткие, словно хрип, вырывающийся из перерезанного горла.

Когда последний квадрат скрылся за зданиями министерств и бульвар остался лежать в неоновом свете, молчаливый и бледный, словно от бессонницы, они вернулись в комнату.

— Целая армия, — сказал генерал-лейтенант.

— Я замерз.

— Мы промокли, просто насквозь.

— Выпейте, генерал, иначе простудитесь.

Теперь они оба немного протрезвели.

Генерал поднял голову.

— Глядя на них, я вспомнил о своей армии и представил, как могли бы пройти парадным маршем мои солдаты, одетые в голубые мешки с черными лентами.

— А у меня все гораздо хуже, — сказал генерал-лейтенант. — У меня никакого порядка, просто неорганизованная толпа. В моей армии никто никому не подчиняется.

Когда прибудешь в это гиблое место, подумал генерал. Им овладел глухой, непонятно откуда появившийся страх.

— Когда прибудешь в это гиблое место, — произнес он вслух.

— Что? — переспросил генерал-лейтенант.

Генерал схватился руками за голову, это был совершенно нехарактерный для него жест. Это было какое-то чужое движение, даже больше, чем чужое, — пришедшее из древнего мира и принадлежавшее женщинам.

Нет уж, сказал он себе. Он терпеть не мог этих женских причитаний, когда слова тянулись одно за другим, прерываемые только чем-то, напоминающим заунывную музыку смерти.

Когда прибудешь в эту… страну… найди моего мальчика… сына.

Перед его мысленным взором смутные призраки — графиня Z. и старуха Ница — передавали что-то одна другой. Отдай мне сына, женщина… Забирай, графинюшка, забирай…

И между ними стоял он — совершенно одинокий.

— А знаете, почему я поругался со священником? — спросил он, вздохнув так тяжело, словно поднимался из глубокого колодца.

— Нет, — ответил генерал-лейтенант.

— Из-за скелета. У нас не хватает одного скелета ростом метр восемьдесят два.

— Велика беда, — хмыкнул генерал-лейтенант. Затем он поднял голову, и глаза его блеснули.

— Метр восемьдесят два? А хотите, я вам продам как раз такой?

— Нет, — сказал генерал.

— Почему нет? У меня их навалом. Уступлю по дружбе за сотню долларов.

— Нет.

— Вы же сами сказали, что вам нужен скелет метр восемьдесят два? У меня таких полно. Есть даже метр девяносто два, если желаете. Даже два метра. Даже два метра десять. Наши солдаты были более рослыми, чем ваши. Хочешь?

— Нет, — сказал генерал. — Не хочу.

Генерал-лейтенант пожал плечами.

— Воля ваша, — сказал он. — Мое дело предложить.

Генерал встал и с трудом дошел до чемодана. Он открыл его и вытряхнул содержимое на пол. Списки, карты, протоколы и записи перемешались с полотенцами и рубашками. Он схватил кипу списков и нетвердой походкой вышел из комнаты.

— Куда это он? — пробормотал генерал-лейтенант.

Генерал прошел несколько шагов по пустому коридору и остановился перед какой-то дверью.

Священник ночует тут, подумал он.

— Святой отец, — тихо позвал он, наклонившись к замочной скважине. — Святой отец, вы меня слышите? Это я. Хочу помириться с вами. Зря мы поругались из-за полковника. К чему нам ссориться из-за какого-то мешка? Мы можем уладить это дело, святой отец. Создадим полковника заново. Согласен? Соглашайся! Это нам обоим на руку. Ты скажешь, какая же ты легкая, Бети. Хорошо. Скажи! Это твое личное дело. Тебе не хватает скелета! Вот он. Я принес списки, священник, ты меня слышишь? Вот он здесь у меня. У нас полно солдат ростом метр восемьдесят два. Вставайте, и выберем кого-нибудь! Вот есть из второй роты пулеметчиков. Вот еще один, танкист. Я и еще одного нашел. Вставайте, просмотрим все списки! Вот еще один. У него не хватает двух передних зубов. Но это ерунда, мы можем сделать их у дантиста. Вот и еще нашел. И еще двоих. Вы меня слышите? И все метр восемьдесят два. Я не вру, священник. Метр восемьдесят два. Метр восемьдесят два. Что? А, подожди… мне кажется, что я и сам метр восемьдесят два…

Генерал долго еще бормотал, наклонившись к замочной скважине. И вдруг дверь с грохотом распахнулась. Толстая женщина в халате глядела на него с возмущением.

— Как вам не стыдно! Хоть бы с возрастом моим посчитались…

Генерал выпучил глаза. Дверь захлопнулась прямо у него перед носом, и он какое-то время стоял неподвижно. Потом наклонился и с трудом попытался собрать списки, рассыпавшиеся, пока он говорил.

На рассвете, когда принесли последнюю телеграмму, они все еще пили. Генерал вскрыл телеграмму, но не смог разобрать ни одной буквы. Он подержал ее в руке, то тараща глаза, то морща лоб, но все равно ничего в ней не понял. Телеграмма была похожа на полоску тумана, вырезанную из бледного неба и не имеющую никакого смысла. Он скомкал ее и, покачиваясь, подошел к окну.

— Не о-поз-нан, — воскликнул он и выбросил телеграмму на улицу.

Телеграмма падала вниз, покачиваясь в холодном полумраке.

Глава предпоследняя

Рано утром к портье спустилась уборщица с четвертого этажа.

— Я нашла там бумаги, — сказала женщина, протягивая портье кипу машинописных листков. — Не знаю, чьи они.

— Где ты их нашла?

— На четвертом этаже, в коридоре. Несколько штук перед номером четыреста двадцать девять, несколько перед четыреста третьим. Кто-то выронил их ночью.

Портье посмотрел на них с удивлением. Затем нахмурился, размышляя.

— Оставь тут, — велел он. — Пусть тот, кто потерял, сам их ищет.

Листы напоминали списки имен, отпечатанных на машинке. Рядом с именами стояли десятки маленьких красных или синих крестиков и какие-то пометки, сделанные от руки торопливым почерком.

Глава последняя

На чужую землю падал снег вперемешку с дождем. Тяжелые мокрые хлопья таяли, едва коснувшись бетонной площадки перед зданием аэропорта. На голой земле они лежали немного дольше, но и ее не успевали покрыть хотя бы тонким белым слоем, потому что дождь уничтожал своего союзника, как только оба касались земли.

Генерал, в парадной форме, наблюдал за мимолетной жизнью падающего снега. Время от времени он поднимал глаза к небу. А оно, безразличное к тому, что происходило на земле с его детьми, продолжало посылать на смерть тысячи новых снежных хлопьев.

— Холодно, — проговорил вышедший их провожать албанец-депутат.

— Да, холодно, — ответил генерал.

Они уже с некоторым нетерпением смотрели на приближавшийся самолет, в то время как по трансляции женский голос просил опаздывающих пассажиров поторопиться. И в самом деле, через несколько мгновений рев самолета настолько заполнил все собой, что они могли просто говорить одно и то же: холодно, и в самом деле холодно, действительно холодно, не боясь повториться, потому что все равно ничего не было слышно. И вот так, с облачками пара изо рта, скрывавшими неизвестно какие слова, они подошли к трапу самолета.

Ветер дул не переставая.