Героический рейд 20-й

БАСТИОН НА ДОНУ

В полночь девятого августа бригада начала в Калаче готовить оборону на широком фронте. Первый мотострелковый батальон был расположен по восточному берегу Дона против моста, третий батальон — от центра вдоль западной окраины Калача до северной окраины, а второй батальон — уступом, на восточной окраине города. Все батальоны имели по 45-мм пушке ПТО и по 2–3 ружья ПТР. Артиллерийский дивизион и минометный батальон располагались в роще в семистах метрах восточнее Калача. Командный пункт бригады — на восточной окраине города.

Понимая большое значение обороны города и особенно переправы, мы провели с личным составом разъяснительную работу. А чтобы быстрее и качественней подготовить и укрепить район обороны, привлекали к этому и разведроту и роту управления, и многих хозяйственников. К вечеру были вырыты траншеи полного профиля с ходами сообщений, взводные узлы сопротивления с площадками для косоприцельного и кинжального огня пулеметов. Расставили пушки и минометы, подготовив для них основные и запасные огневые позиции, установили связь между частями и штабом бригады. Все это было тщательно замаскировано.

Надо учесть, что с высот западного берега Дона весь Калач и его окрестности вокруг до десяти километров хорошо просматривались врагом. Это создавало огромные трудности для нашей обороны. От командиров и бойцов требовалось большое искусство, чтобы хорошо замаскировать огневые позиции, траншеи, машины и незаметно двигаться днем в поле зрения противника. Особое внимание было обращено на оборону переправы.

Все детали о расположении 20-й мотострелковой бригады в обороне я сделал для того, чтобы можно было яснее представить, в каких трудных условиях на местности нам приходилось драться с многочисленным врагом и бить его не числом, а умением.

Между тем боевая обстановка в районе Калача складывалась не блестяще: на западном берегу Дона шли тяжелые бои с наступающим противником, прорвавшим 7 августа оборону 62-й армии, а к вечеру следующего дня вражеские танки появились в районе мостовой переправы через Дон. Мы их видели не далеко, южнее моста. Мост был еще дел, за исключением незначительных повреждений от бомбежек. Командование не разрешало его взрывать, потому что все надеялись — вот-вот появятся на западном берегу отходящие части 62-й армии, попавшие в беду, которым потребуется переправа. Мы даже отремонтировали мост. Но он был подготовлен и для взрыва.

Незаметно наступила ночь. Погода была тихая, безветренная. Вдали, на западном берегу Дона, в направлении Майоровский — Качалинский слышалась орудийно-пулеметная стрельба, а в полосе наступления немецко-фашистских захватчиков небо пылало алым заревом.

Усталые бойцы после тяжелых дневных забот отдыхали в траншеях, готовые в любой момент вступить в схватку с фашистами. Спал и Калач. Тишину нарушала только летавшая в небе пара «юнкерсов», нудно издавая уукающий звук, и где-то вдали рвались бомбы.

Мне не спалось в эту ночь от разных дум. Я сидел на берегу Дона, недалеко от моста, прислушиваясь к дыханию теплой ночи. Недавно через мост, на западный берег, прошла группа наших разведчиков во главе со старшиной И. И. Клименко. Рядом со мной, в небольшом окопе, поглаживая, как ребенка, электромашинку для взрыва, сидел сержант-минер, кандидат в члены партии П. П. Блохин. Тут же в окопе стоял телефон — связь с командованием бригады. Блохин был уже в годах, не раз проверенный в боях в Воронежской области и на западном берегу Дона. Это был отважный минер, хороший специалист, уже обезвредивший сотни немецких мин, замечательный патриот Родины. Это он впоследствии в боях под Дубно бросился с двумя противотанковыми минами под головной командирский немецкий танк, остановив немецкую армаду танков, пытавшуюся внезапно атаковать на рассвете спящих бойцов 20-й мотострелковой бригады. А сейчас Блохин сидел и внимательно всматривался в противоположный берег.

— Ну как, товарищ, Блохин, не подведет ваша машинка? — оторвавшись от дум, спросил я.

— Что вы, товарищ полковник, сам все проверил. Да и капитан Вичтомов проверял.

— По сколько часов вы дежурите здесь, и кто вас сменяет?

— По четыре часа. Сменяет сержант Казаков.

Я вспомнил его сменщика. А. В. Казаков был под стать ему: такой же смелый, умный и хороший специалист. На его счету, о чем писала бригадная газета, было три тысячи обезвреженных немецких мин.

Посоветовав Блохину быть повнимательней, я ушел.

Наступил рассвет, над Калачом появилась ненавистная нам «рама». Она, как коршун, парила над позициями, высматривая себе жертву и фотографируя оборону. Мы хорошо знали, что скоро она наведет на нас бомбардировщиков. И точно, не прошло и часа, как прилетели стервятники и начали бомбить траншеи. Но все обошлось хорошо, благодаря тщательной маскировке.

В конце первой половины дня настроение у бойцов поднялось. В бригаду прибыл целый батальон пополнения — около 900 человек. Почти все они уже участвовали в боях с фашистами, а это большое дело. Тут же я выделил из батальона взвод на оборону островка, что правее моста. Для остальных бойцов пополнения тоже нашлось много дел.

Под вечер мы с комиссаром бригады старшим батальонным комиссаром Дмитрием Давыдовым решили во всех частях и подразделениях провести митинги в связи с Приказом Верховного Главнокомандующего Сталина № 227.

Приказ был очень строгий, нужный и своевременный. В нем говорилось, в каком положении оказалась наша страна, что требуют советские люди от своей родной Красной Армии. А Родина требовала от бойцов и командиров: «Ни шагу назад с боевых позиций!», «Стоять насмерть!». Таков краткий смысл этого приказа.

По всем частям и подразделениям для проведения митингов по этому приказу были посланы политработники: начальник политотдела бригады майор Р. А. Михайленко; зам. начальника политотдела по комсомолу старший лейтенант В. В. Мамаев; инструкторы политотдела майор М. Н. Дегун, капитан Г. С. Заварзин; комиссар штаба бригады майор Скрыпник. Мы с комиссаром Дмитрием Давыдовым пошли в части, поставив цель побывать во всех подразделениях.

Митинги прошли очень хорошо. В своих постановлениях в ответ на приказ Верховного Главнокомандующего бойцы и командиры поклялись стоять насмерть. Полное единодушие мнений явилось следствием того, что мы особое внимание уделяли политической работе с личным составом. Регулярная политическая подготовка, марксистско-ленинская закалка позволили нам вооружить личный состав такой силой, которая в дальнейшем вылилась у них в огромный героизм, в великое чувство патриотизма и непоколебимую веру в победу над врагом…

Не успел еще забрезжить рассвет, как снова появилась все та же злополучная «рама». Через несколько минут вновь началась бомбежка нашей обороны. Стервятники летали над головами бойцов, сбрасывая бомбы, безнаказанно спускаясь низко, обстреливали наши укрепления из пушек и пулеметов. Обидно, конечно, когда можно дать сдачи, да нечем. Отвечали только малоэффективным винтовочным огнем. Но и в этих условиях времени не теряли. Несмотря на бомбежку, продолжали улучшать оборону и позиции огневых точек в узлах сопротивления.

^{Бруслик Николай Ефимович, бывший заместитель командира бригады по тылу.}

В полдень ко мне на НП пришли начальник политотдела бригады майор Роман Алексеевич Михайленко и его заместитель по комсомолу старший лейтенант Виктор Васильевич Мамаев. Они доложили, что на учете в бригаде всего числится 130 коммунистов и 300 комсомольцев и что все коммунисты и комсомольцы получили задание: в бою быть образцом для остальных. Они обязались учить бойцов взаимной выручке, в схватках с фашистами сражаться не жалея своей жизни. Тут же Мамаев сообщил, что во всех подразделениях среди комсомольцев создан «счет мести» фашистам за Зою Космодемьянскую и Юрия Смирнова. Смысл его заключался в том, что каждый комсомолец будет отмечать зарубками на прикладах своего оружия — винтовки, автомата, пулемета или ружья ПТР — количество уничтоженных фашистских захватчиков.

В беседе выяснилось, что в бригаде много бойцов и командиров разных народностей и национальностей, которых надо было крепко сплотить в единую боевую семью, провести с ними разъяснительную работу.

Разговаривая с политработниками, слушая их, я подумал:

«Молодцы, черт возьми! Сила какая идет на нас, а они находят способы, как победить эту силу, вселяют в бойцов веру в победу. Молодцы!»

Пользуясь временным затишьем, я решил на несколько часов заехать в город Красноармейск к брату моей жены, чтобы узнать, нет ли весточки от моей семьи. Меня одолевали тягостные думы. Семья эвакуировалась из Киева в Воронеж, а там, по радиосводкам, шли тяжелые бои с противником, который сильно бомбил Воронеж.

Приехав к брату жены, застал у него своего 16-летнего сына Владимира. Оказывается, чтобы найти меня под Сталинградом, он прошел без денег, голодным от Воронежа до Красноармейска. Ребенок спал мертвецким сном после такой изнурительной дороги. Я не мог удержаться и, обняв сына, стал целовать его.

Володя рассказал, что мать при бомбежке Воронежа была тяжело ранена и засыпана землей, а потом была отправлена куда-то. А старшая дочь Валентина где-то воюет здесь же под Сталинградом в 95-й стрелковой дивизии в 103-м медсанбате.

Выслушав сына и забрав его с собой, я немедленно выехал в Калач. Там его зачислили красноармейцем в бригаду. Он участвовал в боях под Калачом и Сталинградом, потом в 1943 году окончил в Саратове 1-е артиллерийское училище самоходной артиллерии. Вначале преподавал в городе Горьком в офицерском полку самоходную артиллерию, а затем был командиром самоходной артиллерийской установки. Участвовал в боях под Ленинградом, Псковом, в Литве и в конце июля 1944 года геройски погиб в неравной схватке с двумя «Фердинандами». Погиб он, когда ему исполнилось ровно 19 лет. Вот что писал матери Володи его боевой друг и командир старший лейтенант Иван Тремасов:

«Я друг Володи еще по прошлой службе в 20-й мотострелковой бригаде, где командиром его отец. Позднее, в мае 1944 года, мы неожиданно встретились и стали работать вместе с Владимиром Ильиным…

Мы участвовали в прорыве обороны немцев на реке Проня, в форсировании рек Бася, Днепр, Березина, Неман. Месяц с лишним мы наступали, появлялись в глубоком тылу у немцев, где их настигали огнем и гусеницами своих громадин. На счету героя Володи до 100 уничтоженных фашистских солдат и офицеров, 10 пушек, три средних немецких танка, 20 автомашин, 26 повозок. Ильина знает, пожалуй, вся действующая пехота на 3-м Белорусском фронте. Но вот настал несчастный день 29 июля 1944 года… Володя выдвинулся вперед, обогнав наши танки в погоне за отступающими „фердинандами“, и из засады в районе Стрежельце его машина была в упор подбита вражеским танком. Осколками от снарядов были перебиты его ноги и пробита грудь. Он был мертв. Володя награжден двумя орденами Отечественной войны I и II степеней… После торжественных похорон мы над его могилой поклялись отомстить фрицам за его смерть… (Полевая почта 05245, И. Е. Тремасов)».

Так сражался с немецко-фашистскими захватчиками за нашу родную землю комсомолец Владимир Ильин. Участвуя в боях за Калач и Сталинград, он мне как-то говорил: «Не бойся, папа, в боях с фашистами я тебя никогда не подведу». И он не подвел, свой долг выполнил с честью.

Сейчас в городе Пренай Литовской ССР на братском кладбище есть могила Владимира, а благодарное население города за проявленный им героизм и отвагу в освобождении их города решением городского исполкома Совета депутатов трудящихся одну из улиц города Пренай назвало именем Владимира Ильина, а пионерия школы-интерната назвала его именем пионерскую дружину.

Я позволил себе это отступление по одной причине — мой сын был бойцом 20-й мотострелковой.

В бригаде кропотливо совершенствовали узлы сопротивления в обороне, ежедневно с личным составом проводили занятия по боевой и политической подготовке. Бойцы и командиры с большим сознанием относились к учебе и занимались охотно.

Четырнадцатого августа враг вплотную подошел к Дону, и все части 62-й армии под сильным нажимом крупных сил противника отошли на левый берег. Беспрерывно грохотала канонада по долине реки, трещали пулеметы, свистели пули, носились в воздухе стремительные «мессеры», на нашу оборону сбрасывали смертельный груз «юнкерсы».

На западных высотах Дона появились камуфлированные немецкие танки. Наши артиллеристы и минометчики начали пристрелку по врагу, скрупулезно записывая в блокноты и на картах расстояние. И вот началась перепалка и задрожала калачевская земля.

В этот момент раздался звонок на моем НП. Звонил сержант Блохин. Он доложил, что из лощины, недалеко от моста, двигаются к переправе немецкие танки. Я тут же выехал к нему и, убедившись, что на западном берегу Дона наших частей 62-й армии нет, приказал взорвать мост.

Гулко прокатился мощный взрыв по долине реки. Полетели в разные стороны щепки, доски, и рухнули в воду два западных пролета моста. На поверхности воды плавали бревна, щепки, доски и, как «солдаты», в реке стояли перебитые сваи.

Гитлеровцам не удалось с ходу захватить мост. Тогда они с западного берега открыли сильный беглый огонь из пушек и минометов, пытаясь не только подавить наши огневые точки, но и накрыть снарядами и минами весь наш берег Дона в районе переправы. Но наши артиллеристы по приказанию командующего артиллерией бригады подполковника Кузьмы Степановича Парфенова, чтобы не обнаруживать огневые позиции пушек и минометов, мигом прекратили огонь. Пусть немцы думают, что они подавили наши пушки и минометы. А в это время он, попыхивая своей трубкой, с которой никогда не разлучался, поглаживая длинные усы, внимательно следил за вспышками немецких пушек и брал их на карандаш, делая пометки на карте.

За несколько дней знакомства с ним, а затем в течение двух с половиной последующих лет совместной службы я хорошо узнал этого человека. Спокойный, выдержанный, храбрый, знающий артиллерист. Он всегда проявлял разумную инициативу, отменную выдержку на поле боя.

Как-то я ему говорю:

— Давай-ка, Кузьма Степанович, пройдемся, посмотрим, как расположены ваши пушки в кустах за Калачом.

— Пойдемте, товарищ полковник.

И мы зашагали к боевым позициям. Не дойдя до высоких кустов в небольшой лощинке, услышали, как сильный красивый тенор пел:

В кустах послышался смех артиллеристов.

— Кто это так хорошо и весело поет, Кузьма Степанович? — поинтересовался я.

— Это сержант, командир орудия Павел Аврамчук, отважный и смелый человек, плясун, певец и весельчак. В перерыве между боями вокруг него постоянно смех и шутки. Он любимец дивизиона, — с душой выложил Парфенов.

Мы пошли к орудию. Раздалась команда: «Смирно!» Аврамчук четко отрапортовал. Мы осмотрели орудие, боеприпасы, блиндаж для укрытия прислуги и маскировку. Везде был порядок. Тут же Кузьма Степанович дал вводную задачу: открыть огонь по наступающим танкам. Эта команда артиллеристами была выполнена блестяще. Я поблагодарил артиллеристов, и мы пошли к другим орудиям, где нашли такой же порядок на огневых позициях. Проверка огневых позиций происходила в момент, когда тут и там с тяжелым грохотом рвались немецкие мины и снаряды. И так, без передышки немцы вели огонь.

Прошла ночь. Наступил рассвет 15 августа. С НП мы с Кузьмой Степановичем ясно видели, как большие колонны немецкой пехоты вперемежку с повозками и машинами, груженными боеприпасами, продовольствием и другим имуществом, спокойно спускались с высот к Дону и затем двигались вдоль западного берега к хуторам Березовский, Голубинский.

— Ну, Кузьма Степанович, пришла пора дать фашистам перцу. Давай беглый огонек со всех орудий и минометов.

— Есть, товарищ полковник!

Через минуту-две раздался грохот наших пушек и минометов. Тяжелый вой, свист мин и снарядов донесся до нас. Задрожала донская степь. Снаряды и мины точно попадали в цель. Все было разбито и исковеркано, разбежались и фашисты. Я восхищался точностью стрельбы наших артиллеристов и немедленно поблагодарил их по телефону. Но и немецкая артиллерия и минометы не заставили ждать себя долго. Между артиллеристами началась дуэль. Кузьма Степанович немедленно отдал приказание одним пушкам и минометам стрелять по прежним целям, а другим — по батареям врага, после чего огневая схватка продолжалась долго.

В этот день я был вызван в Сталинград, в штаб 62-й армии на совещание. Проводил его командарм А. И. Лопатин. Когда возвращался в Калач после совещания, то, не доезжая до него километра три, был обстрелян немцами. Снаряды ложились то спереди, то сзади нашей мчавшейся машины. Немцы брали нас в «вилку», говоря по-артиллерийски, но мы еще быстрее помчались. Когда осталось до восточной окраины метров 500, фашисты буквально засыпали нашу машину не только снарядами, но и минами. Пришлось выскочить с шофером из машины и укрыться в канаве. Мины ложились близко, две из них попали прямо в канаву, осыпав нас землей и изрядно оглушив. Но все обошлось благополучно.

На КП мне доложил начальник штаба бригады майор Игнат Федорович Турбин, что высланный офицер связи лейтенант Александр Филиппович Молозин для связи со штабом 112-й стрелковой дивизии в Колпачки и Кумовку ни штаба и никаких частей этой дивизии там не нашел. Куда они ушли, никто из жителей не знает. Командование 112-й стрелковой дивизии не поставило нас в известность о своем уходе.

Таким образом, наш левый фланг бригады оказался открытым. В срочном порядке пришлось перебросить туда со 2-го мотострелкового батальона взвод мотострелков и одно 45-мм орудие ПТО. Но такие силы не обеспечивали безопасность нашего левого фланга и постоянно заставляли нас за него беспокоиться.

За эти два дня противник подошел к Дону и в район моста, он уже два раза пытался подойти к переправе, но все его попытки были сорваны нашими артиллеристами и минометчиками. На следующий день, как и вчера, противник, не обращая внимания на наш артиллерийский и минометный огонь и большие потери, упрямо продолжал спускаться колоннами к Дону. А наши артиллеристы капитана Василия Павловича Узянова и минометчики старшего лейтенанта Василия Ивановича Ерхова продолжали методически бить их на выбор.

Неистовствовали и немецкая артиллерия и минометы, ведя беглый огонь по нашим огневым позициям. Непрерывно висели над нашим боевым расположением немецкие бомбардировщики, сбрасывая свой груз. Летали «мессеры», да так низко спускались над головами бойцов, что наглые летчики показывали нашим солдатам кулаки, а наши им отвечали огнем из винтовок и автоматов.

Но особенно мы беспокоились за свои пушки и минометы, скрывая их от «рамы», которая выискивала наши огневые позиции.

Хочу подчеркнуть еще раз, что в этих условиях ни на один день в подразделениях бригады не прекращались политические занятия. За эти дни мы провели политзанятия по темам: «Защита Социалистической Родины — священный долг каждого воина Советской Армии», «О выступлении Верховного Главнокомандующего Советских Вооруженных Сил от 7 ноября 1941 года». Проведены были партийные и комсомольские собрания с повесткой о задачах коммунистов и комсомольцев в бою и их передовой роли, и о готовности каждого к самопожертвованию при защите переправы и города Калача.

По настроению личного состава чувствовалось, что они горели большим желанием скорее встретиться с ненавистным врагом. Хорошее настроение бойцов и командиров бригады восполнялось еще замечательной солнечной погодой. Лето в 1942 году стояло теплое, сухое. Дожди в июле и августе были очень редки и скоротечны. Яркое летнее солнце освещало пожелтевшие нивы, зеленые сады и притихшие села.

Так шли дни в огневом бою и нарастающей бомбежке наших позиций. Большое количество немецкой артиллерии и минометов было сконцентрировано в районе моста. И в ночь на 20 августа командование бригады решило выслать разведку во главе с прославленным разведчиком старшим сержантом М. Д. Дементьевым на западный берег Дона. Перед ними поставили задачу: узнать, какое количество артиллерийских и минометных батарей противника находится в районе моста, в большом овраге и на высотах и отметить место огневых позиций.

Ночь выпала темная, сгустившиеся тучи заслоняли луну. Разведчики тихо, на лодках, быстро переправились на западный берег Дона и дали сигнал фонариком, что все в порядке, начинают действовать. Я сидел с подполковником К. Парфеновым и заместителем начальника по разведке майором Иваном Филипповичем Рогоза, боевым, отважным офицером и хорошим, грамотным разведчиком. Мы, наблюдая за отправкой разведчиков, напряженно всматриваясь в темноту противоположного берега, прислушиваясь к малейшему звуку в ночной темноте, готовы были в любой момент помочь огнем нашим храбрецам. Но на западном берегу все было спокойно. Только перед самым рассветом старшина Дементьев дал сигнал подать лодки, после чего они так же тихо и спокойно переправились на наш берег и подошли к нам. Лица их были бодрые, мужественные. Они выполнили трудную боевую задачу.

Дементьев доложил, что в районе высот у дороги, идущей к мосту, и в большом овраге они насчитали 24 пушки и 12 минометов, стоящих на огневых позициях.

— Вот здесь, — говорил он, — они отмечены на карте. Там же в большом овраге с деревьями и кустарником, — продолжал Дементьев, — много пехоты, до 30 танков, десятки автомашин, много моторных лодок и понтонов. Что удивительно — фашисты везде крепко спят. Мы даже в овраге не видели часовых. Двигались мимо спящих гитлеровцев, перешагивали через них. Один даже проснулся, поднял голову, но в темноте спросонья, по-видимому, подумал, что это свои, повернулся на другой бок и уснул, — закончил Дементьев.

Я поблагодарил отважных разведчиков, дал два дня им отдыха и обещал представить их к правительственным наградам.

В этот день был сильный налет немецкой авиации, которая засыпала нас бомбами. Появились жертвы — убитые и раненые. Вместе с налетом авиации артиллерия и минометы тут же открыли сильный огонь по блиндажам 1-го мотострелкового батальона у переправы и по дзотам 175-го батальона укрепрайона. Но личный состав бригады, соблюдая большую выдержку, вел только ружейный огонь из блиндажей по самолетам, а артиллеристы дали должный отпор немецким батареям.

Не могу удержаться и не сказать доброе слово в адрес наших тыловых работников, которые во главе с начальником тыла бригады капитаном Николаем Ефимовичем Брусликом днем и ночью, в любую погоду и в любых условиях боя всегда обеспечивали людей три раза в день горячей пищей. Вдоволь снабжали боеприпасами и горючим. Николай Ефимович всегда был на своем месте. Требовательный к себе и подчиненным, он в любое время выходил, казалось, из безвыходного положения. Много сделали и старшие лейтенанты службы Хохлов, Суржко и другие, каждый по своей специальности.

После дневных невзгод и тревог наступили сумерки. Я только спустился в свой блиндаж, чтобы отдохнуть, как пришел майор И. Ф. Рогач.

— Товарищ полковник, к нам из штаба армии прибыл капитан из разведотдела с двумя разведчицами, они ждут вас на берегу, недалеко от моста.

Мы подошли к ним. Место на берегу, где сидели две девушки и капитан, было удачное, замаскированное деревьями, с него хорошо просматривался весь западный берег Дона в районе переправы. Это были красивые, стройные, привлекательные разведчицы. Они внимательно всматривались в противоположный берег, намечая себе путь движения после переправы через вражеские боевые порядки. Подойдя к ним близко, я не заметил по их лицам, чтобы они волновались, идя на такое опасное задание в тыл врага. Они сидели и спокойно разговаривали с капитаном разведки.

— Скажите, — обратился я к одной из девушек с карими глазами, — как вас зовут и сколько вам лет?

— 19 лет, а звать Катя, — отвечает она.

— А вас как звать? — обратился я к другой.

— Меня зовут Таня, мне 18 лет.

— А вы не боитесь идти на такое ответственное и опасное задание?

— Нет, товарищ полковник, не боимся, — разом ответили девушки. — Мы уже не раз были в тылу врага и имеем опыт.

— Молодцы! — похвалил я их. — Ну, девушки, я, как родной отец, желаю вам успехов и советую при любой опасности держать себя в руках, разумно и смело действовать. От души желаю вам счастливого пути и доброго возвращения.

Солнце уже село за горизонт. Разведчицы остались дальше наблюдать, а мы с майором Рогачом пошли на КП. Отойдя от них, я подумал: «Вот они, незаметные наши героини, наша героическая молодежь, воспитанная Ленинской партией и комсомолом. Ведь сколько этим девушкам, возможно, придется испытать, но они, не задумываясь, идут на все во имя свободы Родины».

Тут же я вспомнил и о других отважных героинях в бригаде, которые исключительно храбро ведут себя в сражениях по спасению тяжелораненых на поле боя. Они уже показали себя в боях в Воронежской области, в излучине Дона на западном берегу. Это они под градом мин, снарядов и бомб отважно выносили на своих худеньких, девичьих плечах тяжелораненых воинов с поля брани или ползком в дождь, мороз, стужу и метель тащили раненых из-под огня в укрытия или медпункт. Это они, наши прекрасные советские женщины, с материнской любовью относились к раненым в госпиталях, облегчая их страдания, спасая их жизни и делая все для выздоровления раненых. Это они, наши женщины-патриотки, шли в разведку, выбрасывались с рациями на парашютах в тыл врага, были в партизанских отрядах, находились в блиндажах и окопах под огнем противника. Сколько этих героинь погибло! А разве можно забыть тружениц, стоящих у станков подчас голодными, усталыми, которые давали оружие фронту, или тех колхозниц, которые на полях, выбиваясь из сил, трудились, чтобы дать рабочим и армии насущный хлеб для победы над лютым врагом. Никогда нельзя забывать этих фронтовых героинь и героинь труда Великой Отечественной войны.

Незаметно спустилась ночь. Майор И. Ф. Рогач сообщил мне, что лодки для переправы разведчиц готовы. Мы подошли к ним. Я еще раз пожелал девушкам счастья и успехов, и лодки отчалили от берега. Впереди шла лодка с девушками. Кругом была темень, чуть поблескивала поверхность Дона. Плохо видимые с берега лодки плыли бесшумно. Наконец с западного берега дали два световых сигнала. Это означало: благополучно достигли берега. А через полчаса — еще три световых сигнала, говорящих, что разведчицы прошли передний край врага и ушли в тыл, а разведчики охраны возвращаются.

Через шесть суток девушки вернулись к нам. Они были веселые, радостные, с важными данными о противнике. И вот теперь, несколько усталые, сидели передо мной.

Наступило утро 21 августа. Уже больше часа как вовсю грохочут пушки и строчат пулеметы среди оврагов и кустов, а над головами вьются «юнкерсы», сбрасывая 100-килограммовые бомбы. Так встречали защитники обороны Калача и переправы каждое утро.

С наблюдательного пункта несколько дней замечаю, что в бывший дом отдыха, расположенный на высоте западного берега Дона, в двух километрах южнее моста, беспрерывно снуют туда и обратно фашисты и подъезжают машины. Из этого сделал вывод, что в доме отдыха расположен какой-то крупный немецкий штаб. Я тут же вызвал к себе майора Рогача:

— Иван Филиппович, — говорю ему, — вы не наблюдали за вон тем домом отдыха? Мне кажется, что там какой-то немецкий штаб.

— Наши наблюдатели мне докладывали, товарищ полковник, об этом. Я с вами согласен, — ответил Рогач.

— Давайте, Иван Филиппович, мы этот штаб сегодня ночью потревожим. Пошлите всю разведроту во главе с лейтенантом Егором Гавриловичем Бирюковым. А сейчас вызовите лейтенанта Бирюкова и его командиров разведвзводов, пусть они произведут рекогносцировку с берега, как им лучше действовать, а разведчики чтобы готовились к ночной, боевой разведке. Да пусть побольше забирают с собой патронов и гранат. Посадка на лодки в 24–00.

Быстро прошел день, наступила ночь. Она была такой же темной, как и вчера. Мы с майором Рогачом сидели на берегу, поджидая разведчиков. Вскоре появились и они. Лейтенант Бирюков доложил о прибытии и готовности роты к выполнению боевой задачи. Я сказал разведчикам несколько напутственных слов в дорогу. Бирюков подал команду пустить лодки, и разведчики на четырех лодках поплыли на другой берег.

Кругом царила тишина. Молчали минометы и орудия с обеих сторон. Где-то правее нас, в районе Камыши, прострочили пулеметы да над головами пролетела испуганная птица.

Мы с майором Рогачом волновались за исход боевой операции. Каждую секунду можно было ожидать, что из засады грянут десятки, сотни автоматных выстрелов по отважным разведчикам. Прошло уже минут пятнадцать как отплыли лодки, а сигнала еще не было. Волнения усилились. Но тут же Бирюков дал световой сигнал, означавший, что разведчики начали действовать. Через сорок минут возле дома отдыха поднялась такая пулеметная и автоматная стрельба, что небу жарко стало. Можно было подумать, что идет большой ночной бой. Гулко рвались гранаты, слышались пулеметные и автоматные очереди, горело здание дома отдыха, зарево пожара освещало большую площадь вокруг него, и нам с восточного берега было хорошо видно, как у здания метались и падали фигуры. Темноту тихой летней ночи во всех направлениях светлыми нитями прорезывали трассирующие пули.

— Молодцы разведчики, дают фашистам перцу. Только бы все живы остались, — говорю я.

— Останутся, товарищ полковник, ведь ими командует коммунист, отважный и опытный командир Бирюков. Он все точно учел, все правильно рассчитал, — сказал Рогач.

Полчаса продолжался бой у дома отдыха. А еще через 35 минут лейтенант Бирюков уже давал знать, что разведчики плывут обратно.

^{Данилов Петр Георгиевич, помощник начальника штаба.}

Благополучно прибывшие, взволнованные, но радостные разведчики принесли много ценных документов, они разгромили штаб немецкого пехотного полка, большинство офицеров которого было перебито. Захватили много ручного оружия и снаряжения. Подожгли 15 легковых и грузовых автомашин, уничтожили водителей и охрану штаба.

В этой ночной схватке все разведчики действовали мужественно и храбро. Только двое из них были ранены, но и они не вышли из строя. Отлично действовали в бою старшина комсомолец Иван Иванович Клименко, старший сержант комсомолец М. Д. Дементьев. Разведчик Григорий Николаевич Сурич, которому поручено было уничтожить водителей и поджечь автомашины, поджег 8 автомашин и уничтожил 6 водителей. Командир разведроты Бирюков показывал в бою пример доблести и отваги, лично уничтожил 10 фашистов. Дерзко и умело вели себя и другие разведчики.

Всего, по подсчетам разведчиков, в этом ночном бою было уничтожено около 80 гитлеровцев. От всей души я поблагодарил отважных разведчиков и приказал майору И. Рогачу особо отличившихся представить к наградам, а старшему сержанту М. Д. Дементьеву от имени вышестоящего командования присвоил звание «старшина».

Но кроме всего, лейтенант Егор Бирюков рассказал мне, что наш прогноз о беспечности фашистов в ночное время полностью оправдался. Разведрота в количестве 35 человек гуськом прошла в овраге за командиром, мимо спящих немцев, поднялась на высоту, и никто их не окликнул. И больше того, когда они громили немецкий штаб полка и вели целых полчаса огневой бой, находившиеся в двух километрах от них, в овраге, немецкие части не пришли на помощь к своим и спокойно отдыхали.

Этой дерзкой разведкой боем мы преследовали цель не только побольше истребить фашистов и захватить важные документы, но хотели показать, что и у нас в Калаче есть такая сила, способная не только обороняться, но и нападать.

Разведгруппы бригады каждый день высылались начальником штаба бригады майором Игнатом Федоровичем Турбиным. Под его руководством штаб бригады работал четко и организованно.

Прошла и эта боевая ночь. В переливах рассвета родился новый день, и сразу начался орудийный грохот. Потом тяжело груженные «юнкерсы» пошли друг за другом в пике на блиндажи и дзоты 175-го батальона укрепрайона, 1-го мотострелкового и других батальонов. Бомбы, снаряды и мины поднимали в воздух огонь, дым, неся с собой смерть и разрушение. Два часа продолжался огневой налет, и казалось, что все защитники переправы и Калача погибли, все было смешано с землей.

Но нет, живы были советские солдаты, не сломлен их боевой дух ни сталью, ни огнем. Это можно было видеть потому, как высовывались из блиндажей винтовки, ведущие огонь по немецким самолетам, как спокойно командиры частей отдавали распоряжения по телефонам, как артиллеристы и минометчики бригады методически уничтожали спускавшиеся к Дону колонны врага и уже заставили замолчать одну артбатарею, другую минометную.

По усиленной бомбардировке и сильному обстрелу наших позиций можно было понять, что немецко-фашистские захватчики что-то хотят предпринять серьезное.

В полдень наблюдатели, высланные на высотки севернее Калача, заметили в районе южной окраины хутора Камыши скопление пехоты противника. Я немедленно позвонил по телефону в штаб 3-го мотострелкового батальона. Трубку взял комиссар батальона, оставшийся за комбата майор Василий Андреевич Шубин.

— Товарищ Шубин, по сообщению наших наблюдателей, на южной окраине Камышей обнаружено скопление пехоты противника. Обратите внимание на северо-западную окраину Калача, где дубовая роща, заросшая карагачем и подкленком. Имейте ввиду, оттуда враг может скрыто подойти и атаковать вас. Вышлите боевое охранение в этом направлении, будьте бдительны, организуйте с охранением связь.

— Приступаю к выполнению приказания, — ответил майор Шубин.

Но, как будет рассказано ниже, все же командование 3-го мотострелкового батальона недостаточно продумало обстановку, не проинструктировало хорошо боевое охранение, в результате чего совершило большую ошибку.

Вечером штабом бригады была выслана разведка в направлении Камышей во главе с лейтенантом Львом Александровичем Саркисовым, они обнаружили уже построенный немцами деревянный мост через Дон в районе Камыши. Наши разведчики были обстреляны автоматчиками противника с восточного берега Дона, у Камышей, оттуда, где должны были находиться соседние части 131-й стрелковой дивизии. Теперь и соседа справа не было. Приходилось беспокоиться не только за свой левый фланг, но и за правый. Обстановка в районе Калача стала неясной. Все наши попытки связаться со штабом 62-й армии по рации не дали никаких результатов. Штаб армии молчал.

С наступлением рассвета 23 августа я вызвал помощника начальника штаба бригады по кадрам, майора Петра Георгиевича Данилова, до призыва проживавшего в Сталинграде, и приказал ему следовать в город, найти там командующего 62-й армией генерал-лейтенанта Лопатина, доложить ему обстановку в районе Калача и получить распоряжение для командования бригады.

Принял и другие меры. Я вызвал начальника инженерной службы бригады капитана Вичтомова, которому приказал силами инженерно-минной роты до вечера все заминировать вокруг Калача противотанковыми и противопехотными минами, включая восточный берег Дона, против моста.

Надо сказать, что боевое задание по минированию капитан Вичтомов с бойцами выполнили в срок. Но случилась беда. Причем нелепая, до боли обидная. Все работы были закончены. Последнюю мину устанавливал сам Вичтомов. И она взорвалась. Погиб замечательный советский патриот, которого все мы до сих пор не можем забыть, хотя прошло уже тридцать лет.

Днем погода стояла жаркая, солнечная. Она словно повлияла и на противника. Даже пушки и минометы фашистов временно умолкли. Только мерзкая «рама» носилась в вышине. Наблюдатели штаба бригады, находящиеся на высотах северо-восточнее Калача, сообщили майору И. Ф. Турбину о большом скоплении в районе хутора Камыши немецкой пехоты и массовом движении танков в направлении Сталинграда. А потом мы увидели, как над нашими головами с западного направления летели одна за другой тяжело нагруженные армады немецких бомбардировщиков. Мы их считали десятками, сотнями, а они все летели и летели на родной наш Сталинград. Сердце сжималось от боли при одной мысли, что вот сейчас вся эта громада обрушится на сталинградцев: детей, женщин, стариков, ничего не подозревавших о такой страшной опасности.

К вечеру в бригаду вернулся из Сталинграда майор П. Г. Данилов, посланный отыскать штаб 62-й армии. Но он нигде его в городе не нашел, никто не знает, где находится штаб, а на старом месте его нет. Он рассказал об огромном разрушении Сталинграда, о горе людей, потерявших своих близких и родных во время бомбардировки города, и о той неукротимой ненависти, с которой сталинградцы хотят отомстить фашистам за их зверства. Сталинградцы массами записываются добровольцами в воинские части, идут на заводы делать танки и другое оружие, на строительство укреплений и другие объекты оборонного значения.

О Сталинграде я еще скажу ниже. Надо вернуться в Калач.

В этот день все части 62-й армии справа и слева от Калача отошли на следующий рубеж обороны: Орловка, западный берег реки Россошка, Червленая — 36 километров от Сталинграда. А 20-я мотострелковая бригада и 175-й батальон укрепленного района остались одни в Калаче, не получив никакого распоряжения.

К вечеру огневой бой батарей через Дон возобновился. Гулко рвались немецкие снаряды. Азартно били наши пушкари по крутым склонам и пригоркам, где продолжали спускаться немецкие колонны к Дону.

На рассвете мы с заместителем начальника оперативного отдела штаба бригады капитаном Павлом Великжаниным поехали проверять боевое охранение и наблюдателей южнее хутора Камыши. За малым исключением службу бойцы несли исправно. Через некоторое время зарделся восток, из-за горизонта медленно и осторожно выглянуло солнце. Жаркий день вставал. И снова, как и вчера, мы услышали приближающийся гул моторов.

С наблюдательного пункта командир артиллерийского дивизиона капитан В. Узянов заметил скопление гитлеровцев на западном берегу Дона. На моторных лодках и разных переправочных средствах они пытались начать переправу под прикрытием своего артиллерийского и минометного огня и бомбардировки с воздуха. Узянов немедленно по телефону приказал батарее лейтенанта Яковлева открыть огонь по скоплению врага. Мигом была выполнена команда по давно пристрелянному ориентиру, и сразу несколько снарядов угодило в цель. Было уничтожено много фашистов, две моторные лодки.

Но тут часами висевшая над Калачом немецкая «рама» моментально появилась над батареей Яковлева и, повиснув над ней, сбросила вертикально ракету. Буквально через пять минут батарея Яковлева была накрыта ураганным огнем из тяжелых 155-мм орудий. Один из снарядов попал в блиндаж, в котором погиб весь расчет орудия вместе с лейтенантом Хазовым. Артиллеристы дивизиона переживали гибель товарищей. Но горем делу не поможешь. Следовало действовать. И капитан Узянов немедленно сменил огневые позиции орудий, поставив их ближе к Калачу и Дону.

В этот день ко мне на НП пришли начальник политотдела бригады майор Роман Алексеевич Михайленко и начальник особого отдела майор Петр Матвеевич Ковган. Мы разговорились. Чувствую, что они чем-то взволнованы, загадочно поглядывают друг на друга. Наконец первым на откровенность пошел Михайленко:

— Товарищ полковник, вы же знаете, все наши соседи — справа 131-я, а слева 112-я стрелковые — а также все дивизии и части 62-й армии давно уже отошли от Дона. Чего же мы здесь сидим и ждем в Калаче? Давайте отходить на Сталинград.

Не успел я и сообразить, что к чему, как Ковган выпалил скороговоркой:

— Я с ним согласен, надо уходить, пока не поздно.

Ну что я мог сказать им убедительного? Есть приказ Верховного Главнокомандующего Советской Армии товарища Сталина № 227, который мы только что проработали со всем личным составом бригады, в котором ясно сказано, что без приказа вышестоящего начальника отходить с занимаемой позиции нельзя. Я приказа об отходе бригады от Калача от Военного совета 62-й армии не получил и не имею права отдать приказ частям оставить оборону переправы и Калача. А, может быть, Военный совет армии 20-ю мотострелковую бригаду специально оставил на этом узловом направлении, чтобы сдерживать противника в интересах армии.

Вот так приблизительно ответил я своим товарищам. Но отчетливо помню, когда они неловко и смущенно уходили от меня, я подумал: «Поймите вы, не смерть страшит меня, а позор не выполнить приказ Родины».

С этими мыслями я даже не заметил, как подошел к рации. Здесь находился заместитель начальника штаба бригады подполковник Ф. И. Луговской и радист комсомолец П. Г. Гудзенко. На мой вопрос, не нащупали ли они связь со штабом армии, ответ был отрицательный.

Так в заботах и бою прошел и день 24 августа. Погасли зори. И я думал, что снова увижу спокойный, радостный рассвет, но коварный враг перед рассветом тихо, по-шакальи, пробрался через рощу и кусты к северной и северо-восточной окраинам Калача, окружил и уничтожил боевое охранение 3-го мотострелкового батальона. А затем, пройдя по коридорам минного поля, неожиданно атаковал двумя пехотными полками при поддержке 20 танков наши два неполнокровных батальона.

Захваченные врасплох в блиндажах, красноармейцы и командиры схватились за оружие и смело бросились на врага. Заработали автоматы и ручные пулеметы. Десятки гранат полетели в фашистские скопища. В траншеях и возле них начались рукопашные схватки. Артиллеристы капитана В. Узянова прямой наводкой из орудий, картечью били по врагу. Минометчики старшего лейтенанта В. Ерхова уничтожали пехоту, бойцы роты ПТР — танки и пулеметы противника.

Но враг при поддержке танков, не считаясь с огромными потерями, все больше нажимал, и через час схватки с противником бои шли уже на улицах северной части Калача. Гитлеровцы навалились и на 2-й мотострелковый батальон старшего политрука Михаила Михайловича Ковалева. Бой разгорелся уже не только в городе, но и на северо-восточной окраине. От огня раскалялись жерла пушек. Подбиты были и взорвались на минах около десятка танков.

Без устали строчили наши раскаленные докрасна пулеметы. Сражение за город шло уже несколько часов, а бой не утихал, а нарастал.

В этот момент мне позвонил с переправы командир 1-го мотострелкового батальона капитан Пинаев и сообщил, что немцы открыли сильный огонь из артиллерии и минометов по его батальону и под прикрытием огня направили к нашему берегу 12 моторных лодок с автоматчиками.

Стало ясно, что сражение развернулось и за переправу. В долине Дона с шипением и треском падали вражьи снаряды и мины у наших траншей и дзотов, поднимая в воздух столбы дыма, пыли и огня. Некоторые из них не долетали до берега и падали в Дон, вздымая в небо фонтаны воды. Но пулеметчики и артиллеристы ПТО батальона, прильнув к прицелам, не открывая огня, зорко следили за приближающимися лодками фашистов. Они давали им возможность ближе подойти к берегу, чтобы бить наверняка. И когда была подана команда открыть огонь, смерчем забурлила вода вокруг немецких лодок. Падали в Дон скошенные огнем гитлеровцы, пошли ко дну одна за другой сразу три разбитые лодки. Барахтались в воде раненые десантники. А многие из них уже захлебнулись донской водичкой и больше не пройдут по калачевской земле к Сталинграду.

За участок переправы, где находился мой заместитель подполковник Гаврилов, я меньше всего волновался и был уверен, что гитлеровцам не удастся захватить плацдарм. Красноармейцы и командиры ни на один шаг не отойдут назад, хотя бы смерть стояла перед ними. Но в городе дела сложились трудные. Противник, несмотря на большие потери, все лез и лез в атаки, подбрасывая резервы, тесня наши подразделения по улицам Калача к центру. И к 14 часам ему удалось захватить половину города (старый Калач). Но дальше у противника не хватило сил двигаться вперед, так как он понес раза в четыре больше нас потерь.

Закрепились и наши части на этом рубеже, приводя себя в порядок, хотя бой еще кипел в тылу у врага на островке севернее моста. Фашисты буквально засыпали осколками снарядов и мин каждый сантиметр островка. Защитников островка осталось уже немного, погибли все командиры, но этот кипящий огнем клочок земли жил и наводил страх на гитлеровцев. А командовал небольшой кучкой бойцов ранее посланный мною местный милиционер Кривоножкин. Он с честью выполнил задание и удержал островок до нашего прихода.

Воспользовавшись передышкой, мы немедленно из роты автоматчиков и роты разведчиков создали резервный кулак под командованием командира роты автоматчиков бесстрашного лейтенанта Ивана Трофимовича Шваабе. Артиллеристам 76-мм пушек артдивизиона капитана Василия Узянова и командиру 45-мм орудий ПТО старшему лейтенанту Александру Петровичу Егорову (впоследствии Герою Советского Союза), было дано указание двигаться в боевых порядках мотострелковых контратакующих батальонов для стрельбы прямой наводкой не только по танкам, но и живой силе врага.

Тут же были посланы в боевые подразделения политработникиз М. Д. Дегун, Г. С. Заварзин, Д. Л. Мушкаев, А. Н. Осипов, М. М. Ковалев, В. Г. Вербенко, Борисов и Комаров. Они должны были рассказать бойцам о прошедшем бое и его героях и вдохновить бойцов на решительную контратаку. За время двухчасовой передышки комсомольский вожак, старший лейтенант В. В. Мамаев, сумел побывать во всех подразделениях, мобилизуя комсомольцев для предстоящей схватки. Вместе с ним проводили беседы с молодыми бойцами члены комсомольского бюро бригады: младший лейтенант Козырев, сержанты Залевский, Красий, Горяев и другие.

^{В. П. Узянов, бывший командир артдивизиона.}

Воспользовались передышкой и хозяйственники. Они успели накормить горячей пищей весь личный состав бригады.

И вот настало время решительной контратаки. Дрогнула, раскололась тишина. Заработали пушки и минометы. Заговорили скороговоркой пулеметы, затрещали автоматы, пошли в ход гранаты. Мотострелки стремительно бросились вперед. То там, то тут на улицах Калача слышалось «ура!» Кровопролитные схватки шли за каждый дом, сарай и улицу. Бесстрашно, как богатыри, плечом к плечу дрались рядом русский Николай Степанов и украинец Александр Ефимчук, татарин Хамат Ганеев и таджик Хаджимуратов, узбек Акрам Алимов и чуваш Мамаев и солдаты других национальностей. Наша бригада была как одна семья. Все это понимали хорошо. На самых опасных местах схваток, показывая пример отваги и героизма, были коммунисты и комсомольцы. У них была только одна привилегия — быть в бою впереди всех и драться лучше других. Беспартийные командиры и бойцы, верные своему долгу Родине, не зная страха, следовали примеру коммунистов и комсомольцев. Фашисты столкнулись с железной волей, стойкостью и отвагой советских воинов, проявлявших массовый героизм. Многие раненые бойцы и командиры не покидали поле боя.

Отважно дрался расчет орудия, которым командовал комсомолец сержант Вячеслав Екшин, наводчик Макушевский и артиллеристы Василий Ромах и Сергей Чуйкин. Они под градом пуль и осколков мин противника, находясь в боевых порядках подразделения, на руках перекатывали орудие с одного места на другое, более опасное, расстреливая картечью немецкую пехоту, и осколочными снарядами уничтожали огневые точки врага, мешающие продвижению вперед мотострелкам. Им всеми силами старались помочь бойцы, поднося снаряды с тыловых складов. Щит орудия был весь исковеркан осколками и пробит крупнокалиберными пулями. Был уже тяжело ранен Сергей Чуйкин и наводчик Макушинский, но орудие продолжало вести огонь, нанося гитлеровцам большие потери. И никто из артиллеристов до конца боя не вышел из строя.

Сержант комсомолец Николай Степанов во главе своего отделения на улице Калача смело бросался с отделением в рукопашные схватки. На углу одной улицы он скрыто подобрался к немецкому пулемету, мешавшему своим огнем нашим воинам продвигаться вперед, броском гранаты уничтожил двух пулеметчиков и вывел из строя пулемет. После этого мотострелки ринулись вперед и овладели многими домами, в которых засели гитлеровцы. Затем сержант Степанов за углом одного дома наткнулся на трех фашистских автоматчиков и, не растерявшись, быстро и метко дал автоматную очередь, уничтожив всех троих. И сам был ранен, но не вышел из боя, а продолжал вести своих бойцов вперед. Красноармеец, заряжающий минометы, Хамат Ганеев, оставшись один у двух минометов и будучи раненым, не отошел от них, а продолжал стрелять, посылая в скопления пехоты противника одну за другой мины. Он уничтожил около двух взводов фашистов, поджег два танка и истребил две огневые точки.

Комсомолец сержант Яков Антонович Сальников, командир отделения, со своими красноармейцами смело дрался за каждый дом, где засели фашисты, выбивая их огнем и гранатами. Его отделение уничтожило больше 20 гитлеровцев, он лично уложил двух немцев, но и сам был тяжело ранен и, истекая кровью, продолжал вести свое отделение на штурм то одного, то другого дома.

Командир роты 3-го мотострелкового батальона, кандидат ВКП(б) лейтенант Кондратий Кондратьевич Звинцев в рукопашной схватке на улицах Калача лично уничтожил 7 немецких солдат и одного офицера. И будучи раненным в руку, продолжал смело вести свою роту только вперед, выбивая гитлеровцев из домов и из захваченных траншей.

Таких примеров героизма было множество, и их не перечесть.

Кровопролитная борьба с немецко-фашистскими захватчиками в городе и на северо-восточной окраине продолжалась свыше двух часов. Противник нес большие потери, и стало видно, что вражьи силы тают. Вскоре гитлеровцы медленно, шаг за шагом, стали отходить, цепляясь за каждый дом, сад и куст, унося с собой убитых и раненых.

В этот момент брошенный резерв под командованием лейтенанта Ивана Швааба окончательно сломил врага, который стал поспешно отступать на хутор Камыши, и весь Калач был очищен от захватчиков.

Потом все стихло, части бригады вновь заняли свои узлы сопротивления. Энергично заработали медсестры М. Ананченко, М. Васильева, Л. Банокина, А. Носова и санитары В. Щетинин и Котов. Они выносили тяжело раненных воинов с места боя, оказывая им первую медицинскую помощь. На медпунктах без устали работали по спасению раненых командир медицинского взвода, майор, хирург В. Л. Рыклин, сделавший десятки операций. Много потрудились врачи Т. А. Евдоменко, Л. Ф. Верещинская, военфельдшер А. Г. Ивашин. Огромное внимание раненым воинам оказывали жители Калача. Они предоставляли им свои дома и сараи, помогали медсестрам и санитарам переносить раненых в помещения, приносили им в палаты молочные продукты, фрукты и овощи, дежурили у постелей тяжело раненных и кормили их. Одним словом, с материнской заботой делали все, чтобы облегчить их страдания и поставить бойцов на ноги. Кроме этого, с большим вниманием и радушием относились ко всем бойцам и командирам.

Большую помощь офицерам штаба 20-й мотострелковой бригады оказывала хозяйка дома № 27/29 по улице Красный Пахарь (ныне улица имени Героя Советского Союза Дубинец, дом № 49) Антонина Ивановна Бычкова, в доме которой стоял КП бригады, а в саду — блиндаж комбрига. Муж Антонины Ивановны, Кирилл Прокофьевич, в то время воевал в рядах 64-й армии недалеко от Калача.

Антонина Ивановна с большой теплотой относилась к военнослужащим штаба бригады. Она предоставила им весь дом, кровати, постельное белье и несколько раз давала продукты из своих скудных запасов, и не раз говорила: «Кушайте и отдыхайте, дорогие товарищи, еще лучше и больше бейте проклятых фашистов». Сама же устраивалась отдыхать где-нибудь и как-нибудь. А когда 1 сентября 1942 года 20-я мотострелковая бригада по приказу Военного совета 62-й армии стала отходить на Сталинград, Антонина Ивановна, не задумываясь, оставила свой домашний очаг, ушла с отходящей бригадой.

Сейчас, когда прошло так много лет, мы, однополчане бригады, с благодарностью вспоминаем жителей города Калача и не забудем их никогда.

К вечеру мы хоронили погибших бойцов и командиров. Низко склонили свои головы герои, оставшиеся в живых, над могилами павших друзей, тех, с кем только что делили последний кусок хлеба, укрывались в окопе одной шинелью, курили одну закрутку на двоих, и вот их не стало.

В безмолвной тишине прощались мы навсегда с боевыми товарищами, отдавшими свою жизнь за честь, свободу и независимость нашей Родины. Похоронили мы в этот вечер и славного героя, командира роты разведчиков лейтенанта Егора Гавриловича Бирюкова, павшего в неравной схватке с врагом.

В этом тяжелом и кровопролитном бою мы принимали все меры, чтобы не дать возможности противнику прорвать нашу укрепленную линию в центре, прижать нас по частям к Дону и разгромить. Этот маневр врага мы сразу разгадали, как только начался бой. В итоге противник натолкнулся на наши сильные оборонительные позиции и на высокую стойкость всего личного состава бригады, а наши люди еще больше обрели уверенность, смелость и навык в бою.

Над освобожденным Калачом на землю опустились сумерки. Усталые бойцы всех подразделений после тяжелых схваток с захватчиками и большого нервного напряжения спешили поскорей привести оружие и себя в порядок, укрепить разрушенные блиндажи и хоть немного отдохнуть. Оставил и я свой НП, с которого стало не видно ничего, и пошел на новый КП бригады на южную окраину города.

Помню, здесь произошел случай, после которого у всех у нас появилось кроме ненависти чувство какой-то брезгливости к противнику. Прибежал на КП комсомолец Павел Павлович Бердов, волоча за собой большой узел. Видимо, от возмущения Бердов докладывал сбивчиво, но мы его поняли. Оказалось, что на северной окраине Калача, в лощине, упершись пушкой в откос бугра, стоял подбитый немецкий танк. Проходя мимо него, Бердов решил посмотреть, что делается внутри танка, — ему показалось, что там кто-то есть. И когда он залез в него, то там никого не обнаружил, но прихватил вот этот узел. И Бердов развязал его. Из узла на пол посыпались детские платьица, рубашонки, штанишки, чулочки, женское белье.

— Вот мерзавцы! — не выдержал я. — Да это же настоящие грабители, а не солдаты!

Услышав наши возмущения, к нам поспешили штабные работники: Луговской, Скрыпник, Молозин, Величко. К той ненависти, которую мы питали к захватчикам, прибавилось чувство отвращения к врагу, так низко павшему морально…

Поговорив со штабными работниками по делам службы, а затем отдав распоряжение о сборе на совещание руководящего состава бригады, мы с комиссаром бригады Д. Давыдовым пошли проверить медпункт, который находился в двух домах и нескольких сараях на южной окраине Калача. Здесь располагалось сортировочное отделение медвзвода под командованием врача-хирурга капитана медицинской службы Марии Ивановны Киреевой (потом Рогач). Она среднего роста, худенькая, смуглолицая, застенчивая, но боевая, и в любых условиях, даже тогда, когда вблизи рвались снаряды, бомбы и мины, она не терялась и без суеты быстро наводила порядок на медпункте. Девять человек ее медсестер и санитаров работали хорошо и дружно по приему, сортировке, оказанию медпомощи раненым. Прибыв с Давыдовым на медпункт, мы осмотрели раненых, их размещение, поговорили с ними, большинство из них, кроме оперированных, в один голос говорили, что хотят идти в свои роты, но их отсюда не пускают. Давыдов находил для каждого теплые слова, прощаясь, сказал:

— Полежите, полежите, товарищи, поправляйтесь, набирайтесь сил. Будет время, и вы снова пойдете в свои подразделения.

Начальник эвакоотделения врач Киреева рассказала нам, что лично только она сделала перевязки 180 раненым бойцам и командирам и 5 операций тяжелораненым.

— Причем, — говорила она, — подавляющее большинство из них, несмотря на наши уговоры остаться на медпункте и подлечиться, категорически отказываются и уходят к себе в подразделения. Сегодня утром явился на медпункт молодой, высокий лейтенант, у которого пулей навылет был пробит бок. Пока обрабатывали ему рану, он мне рассказал, что в утренней схватке с фашистами лично уничтожил 7 фашистов. Потом оделся и, несмотря на то, что я его не пускала, тут же ушел, заговорщически прошептав, что его ждут бойцы взвода. Жаль, что забыла его фамилию, — закончила врач Киреева.

— Вот они какие у нас люди! — воскликнул комиссар Давыдов. — Я не могу сейчас вам, Петр Сысоевич, рассказать детально, — продолжал комиссар, — сколько на сегодняшний день получено писем бойцами и командирами от их жен, отцов, матерей и невест, но в каждом письме все они пишут им примерно одинаково. О том, чтобы быстрее разбили проклятых фашистов и возвращались домой с победой.

Это клич к воинам родных людей, клич родного очага, клич советского народа. А сколько было прислано посылок бойцам на фронт с разных концов Советского Союза, и в каждой посылке тоже было письмо с призывом бить больше фашистских извергов.

Вечером мы собрались на совещание, на котором присутствовали командиры и комиссары частей и начальники служб. На нем мы разобрали наш сегодняшний бой и наши недочеты. Здесь же я отдал приказание командирам частей занять круговую оборону, правильно расставить огневые средства, установить четкое взаимодействие, особенно в критические моменты боя, помогая друг другу живой силой и огнем. Отпуская командиров, я напомнил, что противник не оставит нас в покое, он повторит свои атаки с еще большим остервенением, к этому мы должны быть готовыми. Просил продумать все до мелочей.

После совещания снова в подразделения пошли политработники и офицеры штаба, чтобы помочь командирам. В частях и подразделениях к этому времени были выпущены боевые листки, в которых воины призывались равняться на храбрейших, таких как лейтенанты А. Сахаров, К. Звинцев, И. Швааб, сержанты Н. Степанов, Я. Сальников, красноармеец X. Ганеев.

Отличившимся было приятно сознавать, что их подвиг достойно оценен. Это придавало им новые силы, а на примерах героизма учились другие, как лучше бить врага. Боевые листки в подразделениях передавались бойцами из рук в руки и читались коллективно, а центральные газеты «Правда», «Известия», «Красная звезда», полученные накануне вечером, настолько интересовали личный состав бригады, что зачитывались, как говорится, до дыр.

Так, в бою, труде незаметно подошла еще одна ночь. После жаркого дня она ободрила нас своей свежестью и прохладой. Вдруг, как по команде, в разных концах старого Калача застрочили немецкие автоматчики. Строчил один, недалеко от КП. Мы с майором П. М. Ковганом немедленно выскочили из блиндажа узнать, в чем дело. Но когда подбежали к месту стрельбы, автоматчик умолк. Наши поиски не дали результатов. Когда же мы ушли, через некоторое время автоматчик снова открыл огонь. Так делали и другие фашистские автоматчики в разных местах города, рассаженные гитлеровским командованием, чтобы пугать нас и держать в постоянном напряжении. Это продолжалось в течение трех ночей. Но наши командиры и красноармейцы, испытанные в боях, поняв всю хитрость фашистов, не обращали никакого внимания на эту затею и делали свое более важное дело, чем искать ночью замаскированных фрицев. Плохо фашисты знали советского солдата. Недаром обер-фашист Геринг на Нюрнбергском процессе в 1946 году говорил, что они перед войной хорошо знали, сколько у нас в Красной Армии солдат, сколько пушек, танков и самолетов, но самого русского человека они не знали, и это была их самая большая ошибка. Гитлеру, Герингу и другим нацистам и в голову не пришло то, что наша родная ленинская партия за 23 года до войны не только сумела вооружить Красную Армию современным оружием, но и воспитала на идеях марксизма-ленинизма нового советского человека, который всем своим сердцем и разумом глубоко предан своему отечеству и партии. И он готов в любую минуту, в случаях агрессии, встать на защиту Родины и, если нужно, пожертвовать за нее собой. Ведь не случайно подвиг Александра Матросова повторили 263 воина разных национальностей Советского Союза.

В Калаче и на переправе эта ночь была тревожной. Под утро меня разбудила сильная стрельба на переправе. Я тут же схватил телефонную трубку и спросил командира 1-го мотострелкового батальона, в чем дело. Он доложил, что с западного берега Дона подошло несколько немецких лодок с автоматчиками к нашей части невзорванного моста и пытались тихо высадиться. Но их заметили наблюдатели батальона в скрытых пулеметных точках у моста и открыли такой огонь из пулеметов, что некоторые лодки были совершенно опустошены от десантников и плыли по течению, а остальные вражеские лодки с десантниками пустились наутек. И снова десантная операция противника была сорвана.

На какое-то время наступила тишина. Только в штабе бригады ни днем ни ночью не прекращалась работа, он гудел, как пчелиный улей: отдавались распоряжения частям, собирались сведения, проверялось исполнение приказов и распоряжений командования бригады.

Им некогда было отдыхать. Вот и сейчас я вижу: сидит у телефона майор Петр Данилов. Он настойчиво требует от всех командиров частей и отдельных подразделений наградные листы на отличившихся в бою.

— «Лилия», «Лилия»! — кричит он в трубку. — Я «Ландыш», «Лилия»! Очень хорошо. Почему так долго не отвечали, товарищ Шубин? Почему вы до сих пор не представили наградные листы и данные о потерях личного состава и техники? Давайте скорей, не задерживайте, а то скоро утро.

Послышался короткий ответ Шубина:

— Сейчас высылаю.

Вошедший, усталый начальник связи бригады майор Михаил Михайлович Громов, доложил мне, что телефонная связь, нарушенная во время боя, полностью восстановлена.

Всю ночь без сна и отдыха работали тыловые труженики во главе с вездесущим капитаном Николаем Брусликом, снабжая части продовольствием, боеприпасами, создавая некоторые запасы в боевых частях.

С рассветом в небе снова появились самолеты. Они немного пробарражировали над нашей обороной, а потом один за другим пошли в пике. Вокруг Калача, как в кипящем котле, грохотали взрывы бомб, а стервятники все бросали и бросали свой груз на головы людей и строчили из пулеметов. Одновременно обрушила на нас снаряды немецкая артиллерия из-за Дона. Дрожала пересохшая земля в огне и дыму.

В это время противник по дороге из Сокоревки бросил на северо-восточную окраину Калача 8 мотоциклов с колясками, на которых сидело по два гитлеровца с пулеметом. При сильной поддержке артиллерии и авиации, на бешеной скорости, открыв огонь из пулеметов, они пытались ворваться в нашу оборону, пробить брешь и навести панику. Им на первых порах удалось это. Засыпав свинцом участок младшего лейтенанта Комара, они врезались в его оборону. Растерявшись от такого неожиданного огня и «тарана», он первый стал отходить, оставив траншеи. За ним, отстреливаясь, стали отступать бойцы его взвода. Обстановка на какие-то минуты сложилась опасная. Но были приняты вовремя меры командованием бригады, и положение было восстановлено. Враг потерял возле окопов 4 мотоцикла и 8 фашистов, а остальные умчались на Сокаревку. Но гитлеровское командование, надеясь на успех смертников-мотоциклистов, из направления Камыши — Илларионовский бросило против нас свыше двух полков пехоты, 25 танков. И снова, как вчера, они, развернув свои боевые порядки, стали охватывать дугой Калач.

Немецкие танки, развернувшись фронтом, обогнав свою пехоту, быстро приближались к минному полю. За ними в два ряда бежала пехота. Отважные артиллеристы подполковника Кузьмы Парфенова и капитана Василия Узянова организованно и без суеты, быстро разворачивали пушки для стрельбы прямой наводкой, а потом, прильнув к прицелам, выжидали, когда ближе подойдут танки. Бой разгорался.

^{Соловьев Петр Иванович, офицер связи.}

Мне с комиссаром Дмитрием Давыдовым с НП было ясно видно, как два танка с перебитыми гусеницами крутились на минном поле, а еще три были подбиты артиллеристами П. Аврамчуком и А. Ефимчуком взвода лейтенанта Александра Сахарова. Они горели, как свечи, пуская в небо черные клубы дыма. После этого танки дальше не пошли, а начали маневрировать вдоль минного поля. Тогда гитлеровская пехота, подгоняемая офицерами, обогнав танки, двинулась на минное заграждение. Несколько фашистов взорвались на противопехотных минах, а другие все же прошли, быстро приближаясь к нашим узлам сопротивления. Они шли во весь рост, упирая приклады автоматов в живот и стреляя длинными очередями. Наши мотострелки и пулеметчики молчали, подпуская ближе, чтобы потом косить наверняка. Лишь минометчики батальона старшего лейтенанта Василия Ивановича Ерхова вовсю били гитлеровскую пехоту, засыпая ее десятками мин. Только одна минометная рота младшего лейтенанта Кимаковского из своих 120-мм минометов стреляла так метко по скоплениям врага, что за два часа боя уничтожила до двух рот фашистской пехоты.

И все же, несмотря на большие потери, немецкая пехота, поддержанная своим огнем, преодолев минное поле, стала близко подходить к траншеям. Вот тут заработали наши пулеметы и автоматы мотострелков, уничтожая гитлеровцев. Губительный огонь косил их десятками, но они все лезли и лезли, пытаясь любой ценой захватить наши траншеи. Каждый красноармеец дрался за десятерых. Кое-где на восточной окраине города в оборону 2-го мотострелкового батальона ворвались фашисты. Там слышались крики, команды, автоматная стрельба, разрывы гранат и огонь из пушек артиллеристов Узянова.

Разгорелась рукопашная схватка. Советские бойцы стояли насмерть и выбивали гитлеровцев из захваченных траншей. Наконец фашистская пехота дрогнула, покатилась назад, усеяв поле трупами, но в двухстах метрах от переднего края залегла. На помощь ей двинулись танки, но им преградили дорогу огнем своих орудий бесстрашные комсомольцы — наводчики Павел Михайлович Аврамчук и Александр Яковлевич Ефимец. Против орудия Аврамчука шло 12 танков, а против Ефимца — 8. Немецкие танки осыпали их орудия градом снарядов. В этом поединке погибли заряжающие, замковые, правильные. Не стало подносчиков снарядов. Но Аврамчук и Ефимец одни сражались с бронированными чудовищами, метко ведя огонь. С НП мне хорошо было видно, как загорелся один немецкий танк, остановился другой с перебитой гусеницей, третий, пятый, седьмой, открыв с места сильный огонь из пушек по нашим орудиям. Одним разорвавшимся снарядом у орудия насмерть был сражен Аврамчук. Он упал лицом вниз, головой к врагу, широко раскинув сильные руки, ухватившись пальцами за родную землю, как будто бы мертвый говорил: «Не отдам злодеям святую землю!»

Так умолк наш запевала, весельчак, наш дорогой герой Павлуша. Погиб в неравной схватке у орудия и наводчик Александр Ефимец, бесстрашно стоявший против 8 немецких танков, он ни на шаг не отошел от орудия перед стальными громадами.

Незадолго до этого мать ему писала: «Смотри, сынок, как следует защищай наш край родной и живым возвращайся домой». Но героя не стало, а долг свой он выполнил с честью. П. Аврамчук и А. Ефимец своей отвагой и героизмом сорвали танковую атаку гитлеровцев, подбив 7 танков врага. А в это время брошенный мною резерв Ивана Швааба, ударивший во фланг фашистам на восточной окраине Калача, окончательно сломил врага, который, неся огромные потери, быстро стал отходить на северо-восток, преследуемый нашим минометным огнем. После такой кровавой схватки захватчики в этот день больше не решались повторять атаки, и мы могли после многочасового боя отдохнуть и накормить бойцов. Стоящие начеку и ждавшие такого момента повара с горячей пищей уже спешили к усталым воинам.

Наступила очередная ночь. Придя на КП бригады, я первым долгом спросил у начальника штаба, нет ли связи со штабом армии. Он ответил отрицательно. Да, мы уже много дней с врагом деремся за переправу и Калач, а связи со штабом все нет и нет. Почему штаб армии молчит? Эта неизвестность меня беспокоила.

— Игнат Федорович, — говорю Турбину. — Думается, что 71-я дивизия, которую мы потрепали, уже полностью дерется против нас. Но нам не известно, какая же часть с западного берега Дона пытается захватить переправу? Через часа два вышлите разведку на западный берег во главе со старшиной Иваном Клименко, пусть он захватит там «языка». Кроме того, вышлите мелкие разведгруппы в направлении Камыши — Сокаревка и Колпачки с задачей узнать, где находится противник, что делает и каковы его силы.

Перед рассветом с западного берега Дона разведчики группы Клименко доставили «языка», унтер-офицера. Он рассказал, что несколько дней назад в район переправы у Калача и дома отдыха прибыла 3-я немецкая моторизованная дивизия с переправочными средствами, которой командует генерал-лейтенант Шлемер, и что дивизия имеет задачу захватить переправу и Калач.

Утром 27 августа, после небольшого отдыха, мы с Турбиным подсчитали оставшееся наличие людей и техники. Личного состава было в бригаде около 800 человек, да в 175-м батальоне укрепленного района около 100 человек. Из огневых средств осталось: орудий 76-мм — 6, орудий 45-мм ПТО — 5, минометов 120-мм — 3 и 82-мм — 6, пулеметов «Максим» — 6 (из 45 положенных по штату), ручных пулеметов — 10 (из 110 по штату), ружей ПТР — 8 (из 80 по штату).

Вот с таким небольшим количеством бойцов и командиров и мизерными огневыми средствами надо было во что бы то ни стало выстоять.

Если учитывать, что против нас дерутся две дивизии противника (3-я моторизованная и 71-я пехотная) и в каждой — минимум 8 тысяч человек, не меньше, не считая танков и другой техники, то получалось, что против каждого нашего бойца и командира встанут 18 фашистов с подавляющим количеством огневых средств и авиации. Вот в каких тяжелых условиях пришлось сражаться воинам 20-й мотострелковой бригады в тылу врага.

Вся надежда была на стойкость и отвагу испытанных бойцов и командиров, готовых на самопожертвование, на умелую расстановку огневых средств, их маневренность на поле боя. Патроны, снаряды и мины еще были. Мы очень надеялись на таких отважных артиллеристов-командиров, как К. С. Парфенов, В. П. Узянов, А. В. Сахаров и минометчиков В. И. Ерхова, С. Ф. Должикова, Кимаковского.

Подсчитав все свои силы, мы тут же создали из оставшихся людей четыре роты: автоматчиков, управления, инженерно-минной и разведчиков, резерв бригады во главе с Иваном Шваабом и резерв из офицерского состава всех служб во главе с майором И. Ф. Рогачом, которые с автоматами и гранатами должны были драться как рядовые бойцы. Подчистили административно-хозяйственный состав во всех частях и послали их бойцами в траншеи, оставили на своих местах только тех, без кого нельзя было обойтись.

Противник в этот день атак не предпринимал, а лишь вел методический обстрел наших позиций артиллерией, да в воздухе носились взад и вперед несколько «мессеров», обстреливая из пулеметов и пушек траншеи мотострелков. Но мы хорошо понимали, что это затишье перед бурей. Враг готовился к чему-то большому. По сведениям пленных, захваченных на поле боя, и «языков», приведенных разведчиками, гитлеровское командование считало, что Калач и переправу обороняют крупные силы советских войск. Это подтвердил захваченный 27 августа в районе Ильевки вражеский лазутчик. На допросе он сказал, что ему дано задание узнать, какие части обороняют Калач и переправу, где КП командующего войсками обороны и места огневых позиций артиллерии и минометов. На мой вопрос, каким путем он пробрался на восточный берег Дона, он ответил, что переплыл Дон. Я спросил, какая дивизия противника находится на западном берегу Дона против Калача и моста. Он, не задумываясь, бодро ответил, что 3-я моторизованная, то есть то, что уже сказал «язык», захваченный ранее разведчиками.

Пока мы находились в штабе, пришла врач Мария Ивановна Киреева, которая со слезами сообщила печальную весть. Оказалось, что отправленные вчера на двух машинах тяжелораненые бойцы в Сталинград в госпиталь по дороге подверглись бомбардировке немецких самолетов. В одну из машин, которую вел шофер Юра (его все звали только по имени), было прямое попадание бомбы. Все раненые и шофер Юра погибли. Об этом доложил прибывший шофер второй машины Плужников, сдавший раненых в Сталинграде.

Мы с болью в сердце выслушали эту трагическую весть. Я, как мог, утешал врача:

— Разве, Мария Ивановна, фашисты только это творят? Вы, наверно, слышали по радио сообщение, что они сотни тысяч, а может быть, и миллионы удушили в газовых камерах женщин, детей и стариков. Фашисты — это не люди, а настоящая чума. Крепитесь!

Вечером небо заволокло темными тучами, и ночь на 28 августа выдалась очень темной. Даже плохо было видно зеркало реки и почти не виден западный берег Дона.

Ночью немцы открыли по переправе интенсивный огонь из артиллерии и тяжелых пулеметов. В эту ночь я совсем не отдыхал. Как говорят, седьмое чувство подсказывало мне, что надвигается какая-то беда. Позвонил начальнику штаба, сказал, чтобы проверил связь с частями и подразделениями и наблюдательные посты. Утром противник снова, еще большими силами пошел в атаку с севера и востока, охватывая весь город двумя густыми цепями. Его артиллерия, минометы и развернувшиеся танки обрушили ураганный огонь по нашим позициям. Прилетели и бомбардировщики и один за другим пошли в пике, сбрасывая по несколько бомб каждый на наши траншеи. Тяжелые пулеметы заливали свинцом узлы сопротивления. Но наши молчали, подпуская врага поближе. Немецкие танки, обогнав свою пехоту и не снижая скорости, быстро подкатили к минному заграждению и выбросили с брони минеров для прокладки проходов. Мы это давно предусмотрели, поэтому здесь, на восточной окраине города, находились бронебойщики роты ПТР капитана Ивана Корнеевича Тарана, которым было дано задание не только подбивать немецкие танки, но и уничтожать минеров на случай их высадки. Вот тут бронебойщики и заработали, да так метко били на расстоянии 200–300 метров, что не многим фашистам удалось убежать. Немецкие танкисты, увидав это, не пошли дальше, а начали маневрировать перед минным заграждением. В этот момент из лощинок открыли огонь артиллеристы Василия Узянова и Александра Сахарова. Мгновенно задымил один немецкий танк, загорелся другой, замер на месте третий…

Видя заминку танков, к ним подошли частые цепи пехоты и, преодолев минное поле, открыв бешеный огонь из автоматов, бегом бросились к нашим траншеям. Заработали все наши огневые средства, опустошая немецкие цепи. Ураганный огонь быстро охладил их пыл, фашистская пехота дрогнула, бросив убитых и раненых, покатилась назад, а им вдогонку били минометы.

Через несколько минут остановленная офицерами пехота снова пошла вперед и, преодолев минное заграждение, невзирая на большие потери, вплотную подошла к узлам сопротивления. Бойцы косили фашистов беспощадно, но они все лезли и лезли и во многих местах прорвали оборону. Завязалась рукопашная схватка за каждый окоп, траншею, блиндаж. Уже слышны крики: «Рус, сдавайся!»

Стойко отбивались наши солдаты от наседавшего врага. Я с тревогой и болью в сердце следил за ходом боя. Фашисты хотели лавиною огня и массой пехоты раздавить нас и захватить Калач. В это время майор Шубин сообщил по телефону, что немцы ворвались в его оборону на северной окраине города, что опорные пункты переходят из рук в руки и что немцы несут большие потери, но сильно нажимают. Несем немалые потери и мы. Я приказал ему во что бы то ни стало держаться, не робеть и выбить фашистов. Имеющиеся у меня резервы я не мог еще пускать в ход, не настало время. Тут позвонил командир 2-го мотострелкового батальона старший политрук Михаил Ковалев и сообщил, что немцы их прижали к восточной окраине города и до роты немцев уже ворвалось в Калач у дороги, идущей на Сталинград. Это меня очень забеспокоило. Я передал приказание лейтенанту Шваабу быть готовым по моему сигналу своим резервом атаковать эту прорвавшуюся роту, а сам все же решил проверить, так ли это. С комиссаром Дмитрием Давыдовым, майором Петром Ковганом, адъютантом Александром Жигалкиным и шофером Николаем Сурковым мы немедленно выехали на указанное место, но, не доехав примерно 150 метров до дороги, идущей из Калача в Сталинград, остановились, и, кроме шофера, все пошли пешком к дороге. Не прошли и 100 метров, как с противоположной стороны улицы появилась большая группа автоматчиков противника. Они, увидев нас и машину, сразу открыли огонь из автоматов. Упал раненый комиссар Давыдов. Помню, я крикнул Ковгану и Жигалкину, чтобы они бежали к комиссару и тащили его в машину, сам намеревался прикрывать их огнем. Они побежали, схватили раненого и бегом потащили его к машине. Я, став за дерево, очередь за очередью поливал огнем немецких захватчиков, бежавших к нам.

В эти минуты, помню, мозг сверлила только одна мысль: успеют ли Ковган и Жигалкин донести Давыдова к машине раньше, чем немцы добегут до нее.

Фашисты уже были от меня в 40 метрах, я посмотрел назад, донесли ли раненого, но им осталось еще метров 15. Тогда я, открыв огонь, перебежал назад к следующему дереву. Тут ко мне, прячась за деревья, стреляя на ходу из автомата, подбежал Николай Сурков. Он одну за другой бросил в гитлеровцев две гранаты. Это на какое-то мгновение заставило фрицев остановиться. Мы воспользовались паузой, сорвались с места и бегом бросились к машине. Вскочили в нее только тогда, когда комиссар уже лежал в машине, но и в эти секунды мы огня не прекращали, пока Николай Сурков не дал ход «виллису». И мы помчались на КП.

Как видно, нам суждено было уцелеть, хотя эта минута была равна вечности. На командном пункте я приказал лейтенанту И. Шваабу уничтожить прорвавшуюся немецкую группу автоматчиков, а Дмитрия Давыдова отправить в госпиталь. Через час лейтенант Швааб доложил, что все до одного фашисты истреблены, но горячий бой и схватки по всей обороне вокруг Калача продолжались с нарастающей силой, с большим упорством с обеих сторон.

Загрохотали орудия у переправы. А потом по всей обороне началась огневая канонада. Снаряды и мины рвались десятками. Противнику каждый метр достался дорогой ценой. С переправы мне позвонил мой заместитель подполковник Гаврилов и доложил, что гитлеровцы, обрушив ураганный огонь из пушек и минометов по 1-му мотострелковому батальону и 175-му батальону 115-го укрепрайона, двинули к нашему берегу 15 моторных лодок с десантом. Кроме этого, за ночь они достроили западную часть моста и бросили по нему около 300 автоматчиков, которые бегом устремились к нашему берегу. Тогда комиссар батальона Тюленев и поднял батальон в контратаку. Произошла кровавая схватка на мосту. Много фашистов было перебито из пулеметов и в рукопашной схватке. Десятки их были сброшены в волны Дона. Здесь, на мосту, сержант комсомолец Леонид Григорьевич Юхнов из ручного пулемета скосил до 40 захватчиков. Разбиты несколько лодок с десантниками. Немцы бегут на западный берег. Мост сейчас расстреливаем из пушек и минометов, часть его горит. Печально то, что погиб смертью героя отважный комиссар Тюленев. Вражеская пуля пробила партийный билет и остановила горячее сердце коммуниста.

Только сейчас я понял, почему прошедшей ночью немцы стреляли до рассвета. Им нужно было больше шума для маскировки, чтобы достроить мост. Командование 3-й моторизованной немецкой дивизии пыталось захватить плацдарм, они одновременно с атакой 71-й пехотной дивизии хотели нас взять в кольцо и уничтожить в Калаче всех до одного, согласно приказу командующего 6-й немецкой армией Паулюса.

В этот день кровопролитный бой за Калач не умолкал ни на одну минуту. В неравной схватке падали бесстрашные мотострелки. Таяли и вражьи силы. Но, несмотря на большие потери, противник все усиливал натиск, и к 15 часам ему снова удалось занять старый Калач (северную часть города). Судьба обороны висела на волоске. Учитель 1-й школы города Калача Петр Минанко сложил песню о том времени:

Я верил своим родным бойцам и командирам, верил, что они сделают все, не жалея жизни, чтобы выбить врага из города, не дадут гитлеровцам закрепиться на захваченных позициях. С этой уверенностью отдал приказ командирам частей через час начать решительную контратаку с призывом «Вперед, только вперед! Смерть фашистским захватчикам!» Этот призыв был немедленно передан в части.

Наступил час, и командиры подняли бойцов в контратаку. Мы наносили ответный яростный удар. Пошли стеной. В цепи стрелков катили свои пушки герои-артиллеристы Узянова и старшего лейтенанта Егорова. Калиберными снарядами они уничтожали танки, картечью — пехоту и огневые точки врага, прокладывая дорогу нашим подразделениям. Со своими орудиями они появлялись на самых тяжелых участках боя. Их мужество и инициатива вдохновляли мотострелков, которые в полном взаимодействии с ними продвигались вперед. Каждый из воинов понимал, что сейчас идет схватка за жизнь всего личного состава бригады. Ожидать откуда-то помощи, когда все части 62-й армии у Сталинграда, исключено. В бою политработники и командиры, начиная от сержанта, наступали с лозунгом: «Вперед, товарищи, только вперед! Бей фашистов!» Бойцы отвоевывали каждый метр земли, каждый дом у фашистов. Крики «ура!», автоматные очереди, треск гранат, разрывы снарядов и мин гулом стояли в воздухе.

^{Парфенов Кузьма Степанович, командующий артиллерией бригады.}

На центральной улице, где происходила самая тяжелая схватка, вдруг среди мотострелков 3-го батальона появился с автоматом высокий крепкий комиссар батальона Василий Андреевич Шубин. Его сильный голос далеко разнесся по улице:

— Вперед, товарищи! Бей фашистских гадов!

Красноармейцы и командиры дружно бросились врукопашную, забрасывая немцев гранатами, стреляли в упор, били прикладами, кололи штыком. Сам Шубин в этой схватке уложил двух захватчиков, бежавших на него с нацеленными штыками. Тут на подмогу батальону бросился резерв во главе с Иваном Тимофеевичем Шваабом, а 2-му батальону Ковалева был послан офицерский резерв под командованием майора Ивана Филипповича Рогача. Они с ходу бросились на немцев и стали теснить их.

Фашисты, ошеломленные дерзостью удара, растерялись и понемногу стали отходить, а наши батальоны, ободренные подмогой и замешательством фашистов, пошли в решительную схватку.

Нажим мотострелков с каждой минутой становился все упорней, воины проявляли массовый героизм. Так, например, старший сержант комсомолец командир отделения автоматчиков Иван Иванович Григорьев, ведя свое отделение на штурм одного дома, в котором засели немцы, неожиданно с тыльной его стороны столкнулся с группой фашистов. «Рус, сдавайся»! — закричали ему враги, но он, не растерявшись, автоматной очередью уложил 5 солдат и одного унтер-офицера, а затем ворвался в дом и там уничтожил еще троих захватчиков. Сам был тяжело ранен, но, истекая кровью, продолжал драться. Когда подоспели к нему его автоматчики, разгоряченный Григорьев снова начал бить по врагу. Но в этот момент немецкой гранатой был сражен этот герой.

Комсорг Хаджимуратов в схватке за траншеи на восточной окраине Калача был окружен десятью гитлеровцами. Он не растерялся и бросил в них гранату, уничтожив 8 фашистов. Но очередью из автомата комсорг был смертельно ранен и все же, падая, набравшись сил, успел крикнуть: «Комсомольцы, вперед!»

Комсомолец лейтенант Георгий Ефимович Смирник, командуя двумя тяжелыми пулеметами и находясь в рядах атакующих мотострелков, все время хорошо обеспечивал своим огнем продвижение вперед. Его пулеметные расчеты под сильным огнем противника, умело маскируясь, смело продвигались вперед, поливая захватчиков огнем. Его пулеметные расчеты за время боя истребили около роты гитлеровцев.

Минометная рота лейтенанта Семена Федоровича Должикова из своих минометов 28 августа в решающей схватке за город уложила свыше роты немецких солдат и офицеров. Кроме этого, за все предыдущие дни боев за Калач до 28 августа, по архивным данным, его рота уничтожила около 300 немецких солдат и офицеров, 2 минометные батареи и 5 огневых точек.

Много уничтожил фашистской пехоты в этом бою огневой взвод лейтенанта А. Сахарова. Много истребил переправочных средств фашистов лейтенант Яковлев своей артиллерийской батареей, не давая противнику переправиться на наш берег Дона.

Так мужественно и отважно сражались наши люди на всех участках обороны, контратакуя врага. Удары резервов Ивана Швааба и Ивана Рогача были настолько стремительными и дерзкими, что фашисты сразу стали пятиться назад, цепляясь за каждый дом и куст. Затем гитлеровская пехота побежала, уничтожаемая метким огнем, оставляя сотни убитых, а за ней, отстреливаясь из пушек, стали отходить и танки. Увидев бегство фашистов с наблюдательного пункта, я с облегчением вздохнул, хорошо понимая, чем могла кончиться эта ужасная схватка.

Тут один за другим стали звонить командиры частей. Все они с радостью сообщали о бегстве фашистов из города и из траншей на восточной окраине Калача. Несмотря на то, что враг был силен и опытен, из Калача ом удирал, теснимый нашими орлами. Огонь артиллерии и минометов продолжал гвоздить в степи бегущих гитлеровцев. Пулеметы тоже находили прятавшихся, фашистов. Только после того, как они перевалили через высоты северо-восточней Калача, огонь наш стих. И как-то странно, непривычно тихо стало после такого грохота.

Рассказ о героях этого дня был бы неполным, если бы я не написал еще и о тех, чья храбрость, отвага были образцом и источником вдохновения для всех участников обороны Калача. Мне трудно даже оценить подвиг на поле боя командующего артиллерией бригады подполковника К. С. Парфенова и командира артиллерийского дивизиона капитана В. П. Узянова. От их смелого и мастерского руководства огнем во многом зависела оборона Калача и переправы. Эти активные, вездесущие, организованные командиры-артиллеристы действительно доказали, что наша артиллерия на поле боя — «бог войны». Им активно помогали связисты артдивизиона сержант В. И. Митрохин и рядовой В. П. Ромах. Линию связи всегда держали в отличном состоянии, и все команды к открытию огня передавали батареям быстро и точно.

В. П. Узянов — хороший знаток артиллерии. Он еще в боях под Москвой прославился в октябре 1941 года, когда командовал артиллерийским взводом. Там его взвод в схватке с немецкими танками уничтожил 12 машин, за что он был награжден орденом Красной Звезды.

А разве можно забыть бесстрашного лейтенанта И. Т. Швааба! Не считаясь с численностью врага, он кидался в гущу схваток. В бою 28 августа он был тяжело контужен, потерял сознание. Два месяца пролежал в санчасти бригады и вернулся в строй. Впоследствии в боях с фашистами в Польше в августе 1944 года, недалеко от села Любля, Швааб со своей ротой разгромил полный батальон гитлеровцев и захватил 17 пленных, а затем, преследуя батальон бегущих немцев, вырвался далеко вперед, был тяжело ранен и захвачен в плен. Фашисты облили его бензином и сожгли живым.

Нельзя обойти добрым словом и начальника связи бригады майора Михаила Михайловича Громова, замечательного связиста и героя последнего боя, в котором он дрался рядовым бойцом. Ом уничтожил несколько фашистов и, тяжело раненный, был вынесен с поля боя. Добрым словом надо вспомнить и майора И. Ф. Рогача, отважного и храброго воина-коммуниста и хорошего разведчика.

Можно было бы рассказать о сотнях особо отличившихся наших бойцов и командиров, которые сбили спесь с «псов-рыцарей».

Когда выбили немецко-фашистских захватчиков из Калача, солнце было на закате. Угасал горячий день. Над Доном наступила тишина. На высотках, окраинах и в степи оставшиеся в живых хоронили своих боевых друзей. Сердца бойцов были полны великой мести.

— Мы не забудем вас, дорогие. Враг заплатит за вас сполна…

На КП бригады меня встретил радостный майор Турбин:

— Товарищ полковник, вас вызывает к рации врио начальник штаба 62-й армии полковник Камынин.

Я подошел к рации:

— Слушаю.

— Это вы, товарищ, Ильин? Говорит полковник Камынин. Где вы сейчас находитесь?

— Да, это я. Но для меня непонятен ваш вопрос. Мы находимся в городе Калаче и удерживаем его и переправу.

— Позволь-позволь, как в Калаче, там же немцы?

— Нет, — отвечаю я, — мы немцам город и переправу не отдавали и не отдадим. Они два раза занимали полгорода, но в кровопролитных схватках бригада вышибла их из Калача. Они несколько раз пытались десантом захватить плацдарм на нашем берегу, а в прошедшую ночь даже восстановили мост. Но мы сбросили врага в воду, а мост снова разрушили. Все эти дни мы не получали от вас никаких приказов, на наши позывные вы не отвечали. Мы ведем тяжелейшие бои. Противнику нанесли большие потери в живой силе и технике, но и у нас…

Камынин перебил меня:

— Да, да, я вас понимаю, товарищ Ильин. Подождите немного у рации, доложу Военному совету.

Через три минуты Камынин снова заговорил:

— Скажи, товарищ Ильин, а где твой КП?

Я, конечно, понял из этого вопроса, что исполняющий обязанности командующего 62-й армией генерал-майор Николай Иванович Крылов и член Военного совета дивизионный комиссар Кузьма Акимович Гуров никак не хотят верить, что Калач в руках бригады, так как с 23 августа они считали, что город захвачен гитлеровцами, и сообщили об этом в штаб фронта, а оттуда в Москву. А тут вдруг Ильин говорит, что 20-я мотострелковая бригада удерживает Калач. Правду ли он говорит? Поэтому я ответил на вопрос Камынина так:

— Мой командный пункт находится на юго-западной окраине города, но место его прошу не уточнять потому, что КП немцы ищут.

— Хорошо, подожди еще минутку у аппарата.

И снова минуты две молчание, а затем он продолжил:

— Товарищ Ильин! Военный совет благодарит тебя. Передай благодарность личному составу и держись, дорогой.

На этом наш разговор закончился. «Значит, надо держаться, — подумал я. — Хорошо, что Военный совет знает теперь, где находится бригада и, может быть, окажет какую-либо поддержку».

После этого я попросил Игната Турбина и Романа Михайленко, чтобы они сообщили личному составу, что Военный совет армии за проявленный героизм и отвагу воинам бригады вынес благодарность и приказал удерживать Калач и переправу. Затем мы занялись подсчетом потерь. Оказалось, что в бригаде осталось со мной вместе 128 человек, 8 пушек, 8 минометов и 9 пулеметов. Мне ясно было, что если противник повторит еще одну атаку, мы хотя и будем драться до последнего вздоха, он раздавит нас.

Начальник штаба приказал собрать на совещание руководящий состав бригады: начальника политотдела майора Николая Михайловича Бурова, командующего артиллерией К. С. Парфенова, В. П. Узянова, В. И. Ерхова, И. К. Тарана, подполковника Гаврилова, комиссаров частей В. А. Шубина, А. Н. Осипова, М. М. Ковалева и других.

На совещании я сказал, что Военный совет 62-й армии знает, как бригада дралась, удерживая Калач и переправу, приказал и дальше выполнять эту задачу. Но у нас осталось мизерное количество людей, и нам надо так распределить красноармейцев по траншеям, чтобы они в случае атаки противника, стреляя с одного места, немедленно перебегали на другое, показывая немцам, что в траншеях нас еще много. Приказал большинство тяжелых пулеметов поставить на косоприцельный и кинжальный огонь, а на артиллеристов Парфенова, Узянова и Ерхова возложил ответственность за оборону. Их артиллерийский и минометный огонь должен везде помогать мотострелкам уничтожать врага.

На этом короткое совещание закончилось. Все стали готовиться к последней и решающей схватке с противником. Строили перед траншеями заграждения, умело расставляя огневые средства. Даже успели провести партийно-комсомольское собрание, с вопросом о передовой роли коммунистов и комсомольцев в решающем бою.

Прошла еще одна ночь, и снова встал рассвет в тревогах и заботах. За три недели жесточайших боев в тылу противника, оторванные от штаба армии и от своих соседей, мы ни на шаг не отступили от Калача.

Утром я немного заснул, но вскоре проснулся. Кругом стояла тишина. Солнце уже вышло из-за горизонта. Нигде ни выстрела. «Что-то фашисты затеяли», — подумал я, как вдруг Турбин из-за кустов кричит:

— Товарищ полковник, вас кто-то вызывает к телефону, но мне не говорят, зачем и кто просит.

Я подошел к аппарату:

— Я вас слушаю, что вы хотите?

В ответ услышал на чистом русском языке:

— Слушайте, полковник, что вы деретесь здесь, в Калаче, и проливаете зря кровь? Все ваши части давно уже в Сталинграде. Уходите скорей.

Я спросил:

— Кто со мной говорит?

В ответ в трубке послышались тихие голоса, затем смех. Я понял, что со мной говорил враг. Немедленно послал на линию захватить лазутчиков или выяснить, где подключались они к линии связи. Через 30 минут Турбин мне сообщил, что лазутчиков захватить или выяснить, где подключались они к линии связи, не удалось, но место обрыва в проводе нашли.

Мне стало ясно, что гитлеровская войсковая разведка, вероятно, получила задание от немецкого командования переговорить с начальником обороны Калача, чтобы мы ушли из города. Ведь мы сидим у них на «хвосте». Наша артиллерия и минометы расстреливают спускающиеся к Дону колонны. Больше того, за дни кровопролитных боев в районе Калача, по сохранившимся у меня и у подполковника К. С. Парфенова записям, гитлеровцы в схватках с нашей бригадой потеряли около 3600 убитых солдат и офицеров, 16 танков, 3 бронетранспортера, 150 повозок с имуществом, 16 грузовых машин, 18 тяжелых пулеметов, 16 минометов, 13 орудий, 15 мотоциклов, 2 самолета и много другой техники. А это их тревожило. Им нужны были силы для захвата Сталинграда.

Кроме этого, меня очень удивило предложение немецкого командования, чтобы мы — небольшое количество солдат и офицеров бригады — ушли из Калача, вместо того, чтобы уничтожить нас, как этого требовал приказ командующего 6-й немецкой армией генерала Паулюса. Я воевал с белогвардейцами всю гражданскую войну и никогда не слышал, чтобы преобладающий по численности, сильный враг после многих дней кровопролитных боев просил уйти с обороняемого объекта добровольно. Значит, героические бойцы 20-й мотострелковой бригады допекли их здорово. Враги боялись и того, что в удобный момент мы можем ударить с тыла по наступающим на Сталинград немецким войскам.

После этого предложения противника прошло уже много часов, как вдруг над нашими позициями снова появились немецкие самолеты и стали разбрасывать тысячи листовок, в которых говорилось:

«Красноармейцы, командиры и политработники 20-й мотострелковой бригады! Вы окружены, и нечего вам зря проливать свою кровь. Хотя ваша бригада хорошо укомплектована и вооружена, но вам из кольца окружения все равно не выйти, сдавайтесь! Командование немецкой армии гарантирует вам свободу и жизнь».

На провокационные листовки воины бригады ответили еще большим сплочением своих рядов.

Меня не удивляли вражеские листовки, которые фашисты разбрасывали уже не один раз, а удивило то, что в листовке немцы обращались именно к воинам 20-й мотострелковой бригады. Значит, враг теперь знал, с кем дерется. Это тревожило, ведь теперь легко можно подсчитать наши оставшиеся силы. Единственное, что успокаивало — в листовках враг пишет: «Хотя бригада хорошо укомплектована и вооружена…» Значит, противник еще думает, что бригада сильная.

Все мои догадки подтвердились спустя много лет, когда прочитал военные мемуары немецких генералов о боях под Калачом.

^{Сын комбрига — Владимир.}

Бывший командир 3-й немецкой моторизованной дивизии генерал-лейтенант Шлемер говорил, что в августе 1942 года он предполагал, что сравнительно легко достигнет Калача и захватит мост через Дон, но он вынужден был признать, что вопреки ожиданиям легкой победы его дивизия вблизи моста через Дон у Калача испытала на себе контрудар. «Атаки русских были настолько сильны, что 3-я моторизованная дивизия должна была отступить на линию высот 146,0 — 169,8 — 174,9 — Дон». Эти строки я взял из книги Маршала Советского Союза К. С. Москаленко «На Юго-Западном направлении».

Второй немецкий генерал-майор — Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград» пишет, что бои в районе Калача «…дали советскому командованию выигрыш во времени примерно три недели…».

Горькое признание наших противников, повествовавших о тяжелых и кровопролитных сражениях за Калач-на-Дону с отважными частями знаменитой 62-й армии в этом районе, говорит нам и о том, что воины 20-й мотострелковой бригады тоже вложили в эту победу немалую долю.

Пусть простит читатель меня за то, что я так скрупулезно веду счет суровым дням. Я пишу кровью своих погибших и раненых солдат, и мне хочется рассказать людям, и особенно молодежи, как героически дрались каждый день и каждый час их отцы и деды с фашистами в Сталинградской битве.

Вечером 29 августа противник снова нас бомбил, а 30 августа день прошел в огневой перестрелке, да прилетела зловещая «рама». Но мотострелки не почили на лаврах, они очень много трудились по укреплению обороны и исправляли разрушенные сооружения. Командование бригады и весь личный состав каждый час ожидали, что противник возобновит свои атаки, тем более что гитлеровскому командованию теперь было известно, кто обороняет Калач и переправу. Тревожило, что штаб армии не отвечает на наши позывные.

Но вдруг поздно вечером 31 августа меня вызвал к рации полковник Камынин и открытым текстом говорит:

— Товарищ Ильин?

— Да, — отвечаю я.

— Здравствуйте! Как у вас дела?

— Ничего, пока держимся.

— Вот что, — говорит Камынин, — Военный совет армии приказывает тебе сегодня ночью сниматься со всем хозяйством и идти на нас. Ты знаешь, куда. Тебе на помощь будет послан бронепоезд, командир которого найдет тебя на дороге Калач — Сталинград.

— Товарищ Камынин, бронепоезд присылать не надо, он скует наш маневр и привяжет к железной дороге. Да и жалко бронепоезд, его может разбомбить авиация.

— Все это хорошо, но есть приказ командующего, и ждите бронепоезд.

Сразу же после этого указания был собран весь командно-политический состав бригады и подразделения 175-го батальона укрепленного района. И был отдан приказ о снятии всех частей с обороны и сосредоточении их в 2-00 часов 1 сентября на дороге, идущей в Сталинград с восточной окраины Калача. Причем все были предупреждены, чтобы снимались тихо, бесшумно, соблюдая полную маскировку. Но с целью маскировки, чтобы ввести противника в заблуждение, я приказал Кузьме Парфенову в 1 час 55 минут на 5 минут открыть беглый огонь из пушек по огневым точкам врага.

Все части и отдельные подразделения бригады и 175-го батальона укрепленного района быстро свернулись на участках своей обороны и организованно прибыли на место сбора.

Соблюдая светомаскировку, с включенными моторами на тихих оборотах, приехали и все автомашины, нагруженные боеприпасами и имуществом, и заняли свои места на дороге. А в назначенное время артиллеристы капитана Узянова открыли беглый огонь.