Героический рейд 20-й

ПРОРЫВ

К двум часам все были в сборе, за исключением медработников сортировочного отделения М. И. Киреевой. Ночь выдалась темная. Кругом ни звука. И вдруг: чи-чи-чи-чи — послышалось шипение поезда, и через минут десять появился командир бронепоезда подполковник (фамилию не помню) и доложил:

— Товарищ полковник, бронепоезд прибыл в ваше распоряжение согласно приказу Военного совета 62-й армии!

— Немедленно, пока не рассвело, следуйте обратно, а мы будем действовать самостоятельно. Об этом доложите Военному совету армии и скажите, что я благодарю их за эту помощь. — И тут же подал команду «по машинам». На машины сели не только здоровые и легкораненые, к ним были прицеплены пушки и тяжелые минометы.

С потушенными фарами, тихо в ночном мраке двигалась колонна в 38 машин. Водители, привыкшие к темноте, строго соблюдали дистанцию. Вскоре рассвело, но ехали, еще не замеченные врагом.

Выглянувшее как из-под земли солнце обогрело бойцов своим теплом. В середине колонны, на одной из машин, сержант комсомолец инженерно-минной роты Михаил Холошин запел высоким тенором написанную им самим песню:

И тут же все воины в машине подхватили:

Песня захватила воинов и на других машинах. И полетели ввысь и в стороны ее боевые переливы. Не доезжая песчаного карьера и хутора Старый Рогачик, мы увидели в воздухе группу немецких бомбардировщиков в 30 самолетов. Они летели в стороне, тяжело нагруженные бомбами, и я думал, что нас не заметят и пролетят мимо, но они увидели колонну и повернули. Я быстро подал команду рассредоточиться машинам. Адъютант А. Жигалкин закричал:

— Товарищ полковник! Скорей в окоп!

Мы вчетвером, майоры И. Турбин, П. Ковган, медсестра М. Ананченко и я, прыгнули в окоп. Больше окопов вокруг не было. Бойцы, как горох, рассыпались по полю, прижавшись к своей матушке-земле, хорошо зная, что неприятность может быть только от прямого попадания бомбы или ее близкого разрыва.

Бомбардировщики пошли в пике один за другим. Бомбы сыпались на наши головы, как картошка из мешка. Вдруг одна из них попала прямо в наш окоп, только в другой отсек. Я, засыпанный землей, потерял сознание и очнулся через некоторое время. Еще кружилась голова и мелькали красные шарики в глазах. И первым долгом спросил товарищей, живы ли они. К счастью, живы были все. Но радоваться было еще рано: бомбы летели и летели и падали очень близко, обдавая нас взрывной волной.

Когда смотришь на летящие бомбы, а они, кажется, летят прямо на тебя, невольно представляешь — ну вот, это моя последняя. Но больше всего с болью в сердце думал о храбрецах, лежащих на открытом поле: обидно было погибать от бомбы, а не в открытой схватке.

Через несколько минут воздушные пираты улетели. Помощник начальника штаба майор П. Г. Данилов быстро пробежал все подразделения, узнал о потерях. На поле видно было, как горела штабная машина. Он доложил, что кроме этой горящей машины, в которой был убит шофер, других потерь нет. Документы в машине были спасены благодаря смелости штабных работников капитанов Великжанина, Крамаренко, Грудника и красноармейцев охраны Коршунова, Еремеева и Куклина. Иной раз ведь налетало столько самолетов и бомбили столько часов подряд, что казалось со стороны: все живое на земле сгорело, разбито, уничтожено. Потом выяснялось, что благодаря заранее принятым мерам люди в окопах с хорошей маскировкой понесли небольшие потери. А бывало и другое: налетят один или два бомбардировщика и наделают столько беды, что ума не приложишь, как могло такое произойти.

Такой случай был у меня на глазах в феврале 1942 года в районе Северного Донца, когда один из кавалерийских полков 6-й гвардейской кавалерийской дивизии въехал с целью маскировки в редкий лесочек. Тут же налетел один немецкий бомбардировщик, сбросил полтонную бомбу в центр колонны, полк потерял 106 лошадей и 92 кавалериста.

Однако вернемся к бригаде. Как только закончился налет, колонна двинулась вперед к песчаному карьеру, недалеко от села Карповка. Прибыв на место, заняли в песчаном карьере оборону фронтом на восток, и только успели построить командный пункт и его замаскировать, как появилась девятка немецких воздушных пиратов и точно начала сбрасывать бомбы на наш КП. Вокруг все загремело, засвистело, заволокло пылью и огнем, казалось, сейчас земля провалится куда-то в преисподнюю, а наш КП прямым попаданием бомбы был разрушен до основания. Счастье, что ни одного работника штаба в этот момент не находилось в блиндаже.

После этого КП был перенесен в другое, более удобное место и еще лучше замаскирован. И только работу закончили, как снова прилетели бомбардировщики, снова его разрушили. И опять все работники были в подразделениях. Тогда я приказал построить КП на реке Карповке, сделать в ее восточном, отвесном берегу большие ниши, где бы можно было работать. Ну, думал, здесь-то наш КП не найдут, и на какие-то полчаса мы все вышли из ниш пообедать. Вдруг смотрим, летят гуси и тут же сели на гладь реки Карповки против КП. Я в шутку кричу красноармейцу — 16-летней поварихе Зое Ивановне Жигалкиной (тогда ее просто звали Зоей):

— Зоя! Я сейчас подстрелю гуся, ты заберешь его и сделаешь из него жаркое работникам штаба.

Прицелившись из револьвера на расстояние метров 150, выстрелил, и один гусь упал. Тут Зоя с огромной радостью, босиком побежала, достала гуся, схватила его за шею и подняла на уровень своей головы, а ноги гуся волочились по земле. Ростом она была очень маленькая, и мы от души смеялись над забавной картиной вместе с ней.

Но вдоволь нам насмеяться помешали снова появившиеся самолеты. После бомбежки они летали вдоль долины реки Карповки и стреляли из пушек по нашим нишам. Тогда я понял, что кто-то ведет за нами наблюдение и передает координаты. В этот момент мимо шел майор П. М. Ковган.

— Петр Матвеевич, зайди-ка ко мне, — говорю ему. — Ты знаешь, мне кажется, у нас где-то и кто-то находится с рацией, и по координатам точно направляет немецкие бомбардировщики на КП бригады. Ведь не случайно же так получается: как только мы построим и хорошо замаскируем КП, прилетают немецкие бомбардировщики и точно пикируют на КП бригады. В течение 4 часов наш штаб трижды переносил КП, и все три раза противник засыпал его бомбами и дважды разрушал, а последний раз даже обстреливал из пушек. Надо найти этого человека во что бы то ни стало.

Ковган не сказал ни да ни нет и, отшутившись, ушел от меня. Но я не ошибся. На самом деле, как выяснилось впоследствии, в бригаде оказался засланный немецкой разведкой лазутчик.

А какая же обстановка сложилась на 1 сентября 1942 года вблизи Сталинграда для 62-й армии, когда 20-я мотострелковая бригада пришла в район песчаного карьера и Старого Рогачика?

В районе Сталинграда в то время обстановка была очень тревожной. Несмотря на то, что Верховное Главнокомандование предпринимало все меры для того, чтобы быстрее направить сюда имеющиеся резервы, противник сумел сконцентрировать здесь значительно большие силы. Ясно было, что гитлеровцы готовятся к новому наступлению.

А. М. Самсонов в своей книге «Сталинградская битва» пишет: «1 сентября противник вновь перешел в наступление. Главный удар наносился врагом в направлении разъезда Басаргино — станция Воропоново. В это наступление германское командование бросило большое количество авиации, танков и самоходной артиллерии. И 1 сентября противник занял Басаргино…»

А вот что повествует в своей книге «Великая победа на Волге» Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский: «Выход 24-й танковой дивизии противника (1 сентября) в район разъезда Басаргино обеспечил свободу действий 51-му армейскому корпусу, наступавшему на правом фланге 6-й немецкой армии вдоль железной дороги Калач — Сталинград.

Вместе с тем этот выход создал угрозу тылу 62-й армии и возможность прорыва танков на Сталинград. Положение осложнялось еще и тем, что некоторые соединения 62-й и 64-й армий (131-я, 112-я. 157-я стрелковые дивизии, 66-я морская стрелковая бригада, Военное училище им. Орджоникидзе) опаздывали с отходом на средний оборонительный обвод, а 38-я и 29-я стрелковые дивизии потеряли значительную часть артиллерии».

Таким образом, противник с захватом Басаргино закрыл крупными силами коридор, по которому должна была выходить к Сталинграду 20-я мотострелковая бригада и другие части и соединения, оказавшиеся в окружении в районе Карповки.

А теперь вернемся в расположение бригады. Как известно, когда части бригады уходили из Калача, там еще осталось сортировочное отделение с медперсоналом и несколько тяжелораненых во главе с врачом Марией Ивановной Киреевой (Рогач). После погрузки раненых они должны были догнать колонну бригады по дороге на Карповку, но не догнали. И вот прибывшая вскоре на машине в район песчаного карьера Мария Ивановна рассказала:

— Когда бригада уехала, мы быстро обработали раненых и на носилках положили их в машину. За ними в машину вскочили сами и только хотели ехать, как к нам подошел какой-то тип и спрашивает: «Чья это машина и куда едете?» Я ему ответила, что машина медицинская, а куда едем, не знаю. После этого он немедленно отошел от машины и скрылся в темноте, но нам всем он показался подозрительным. Тогда мы, ожидая нападения на нашу машину, по дороге на Карповку вооружились автоматами, решили свернуть на проселочную дорогу с мелким лесочком. Наша машина при лунном свете быстро понеслась вперед. Вдруг раздался взрыв сзади. Машину сильно тряхнуло, но все обошлось благополучно. Вероятно, под заднее колесо машины попала мина. Сворачивать было некуда, назад возвращаться нельзя, и мы понеслись еще быстрей, с бешеной скоростью вперед. Вот так и проскочили.

— Хорошо, что все кончилось хорошо, — заметил я.

В 14 часов ко мне явился командир 60-го укрепленного района, занимающего оборону восточнее песчаного карьера, в дзотах, подполковник (к сожалению, забыл фамилию) и доложил мне, что он получил приказание Военного совета 62-й армии о том, что все части и соединения, оказавшиеся в окружении в районе Карповки, в том числе и 60-й укрепленный район, подчинены командиру 20-й мотострелковой бригады.

А еще через несколько минут после этого прибыли со своими частями командир 66-й стрелковой морской бригады А. Д. Державин и комиссар подполковник М. П. Ломоносов, начальник и комиссар Грозненского училища имени С. Орджоникидзе, командир и комиссар 48-го укрепрайона.

Все эти соединения были расположены в оврагах и лощинах в районе песчаного карьера и Карповки. Их командиры находились на моем НП на высотке в районе песчаного карьера.

К этому времени солнце уже стало садиться, и тут мы увидели, как со стороны Басаргино на гладком поле развернулось около ста немецких танков и до двух полков пехоты. Танки в два плотных ряда, лязгая гусеницами, не открывая огня, двигались в направлении нашей обороны. За ними густыми цепями бежала пехота. Это была 24-я танковая немецкая дивизия, занявшая Басаргино, и пехотные полки 51-го армейского корпуса. Я тут же вызвал к себе командира 60-го укрепрайона и спросил, сумеет ли он отразить танковую атаку врага и есть ли у него термитные снаряды. Он мне уверенно ответил, что весь личный состав 60-го УРа, в том числе и он, умрут, но врага не пропустят. Я сразу поверил в этого смелого, решительного и волевого командира, и он оправдал себя в этом бою. А подполковнику К. Парфенову приказал, чтобы немедленно все орудия поставил на прямую наводку для стрельбы по танкам. Пулеметы и минометы вместе с мотострелками бригады должны уничтожать пехоту, а огонь открывать только тогда, когда начнут стрелять дзоты 60-го укрепрайона, по моему сигналу ракетами с НП. Мы надеялись ошеломить врага мощным огневым ударом, иначе нам было бы трудно бороться с таким сильным противником. 66-я морская бригада, училище имени С. Орджоникидзе и другие части находились в резерве, так как сразу нельзя было развертывать все части в такой обстановке, ибо немцы могли нас атаковать со всех четырех сторон. Танки шли нагло и уверенно.

Наступили тревожные минуты. Даже видавшие многое в жизни командиры с волнением подходили ко мне и спрашивали:

— Товарищ полковник, почему не открываем огня? Танки противника подходят к нашим боевым позициям.

Пришлось отвечать резко:

— Не мешайте, товарищи, идите на свои места и ждите указаний.

А сам продолжал пристально наблюдать за двигающимися немецкими танками, выбирая момент для открытия огня. Я хорошо понимал: в этой тяжелой обстановке если ошибусь, то это будет стоить очень дорого всей нашей окруженной группе войск. Поэтому огонь по танкам противника с дальних дистанций, я был убежден, не даст никаких результатов. Мы только раскроем свое малое количество артиллерии, потеряет значение 60-й укрепрайон, на который я возлагал большие надежды в разгроме танков врага, во взаимодействии его с артиллерией 20-й мотострелковой бригады.

Все это мгновенно проносилось в голове во время наблюдения за двигающимся врагом. Возникла полная уверенность в том, что наш внезапный удар огневым мечом ошеломит захватчиков и мы одержим победу. Так оно и получилось.

Когда до танков осталось метров триста, я приказал всем открыть огонь, и поле боя сразу ожило. Ураганным огнем были встречены захватчики. Через несколько минут уже горели и дымились 12 танков. Нам было хорошо с НП видно, как редели цепи фашистской пехоты. Мы слышали даже крики и ругань немецких офицеров, подгоняющих своих солдат. Немецкие танкисты, попав в зону сплошного огня, открыли беспорядочную стрельбу из пушек и первое время еще пытались продвинуться вперед. Но когда увидели, что начало гореть еще много танков, это привело их в полное замешательство. Танки круто повернули назад и, не обращая внимания на свою пехоту, стали быстро удирать, а за ними, поливаемая нашим беглым огнем, побежала и пехота.

Горячий бой длился не более часа. Противник потерял свыше двух рот пехоты, а когда стемнело, мы с комиссаром Романом Михайленко по пылающим факелам насчитали подбитыми 27 танков. Результат неплохой. Откровенно говоря, мы сами не ожидали, что за такое короткое время добьемся таких успехов против сильного врага. Этому помогла выдержка, внезапный огневой удар и мастерство артиллеристов 20-й мотострелковой бригады и артиллеристов 60-го укрепленного района. Все воины действовали по-суворовски, сражались не числом, а умением, отважно и мастерски. Свидетелями в этом бою на НП были командиры и комиссары 66-й стрелковой морской бригады, Грозненского училища им. С. Орджоникидзе и уровских частей. В этом бою мы не понесли никаких потерь.

Наступившая ночь на 2 сентября 1942 года была темной. Мелко накрапывал дождик. Кругом стояла тишина. Части отдыхали после вечернего боя. Только штаб 20-й мотострелковой бригады напряженно продолжал трудиться, готовя приказы и схемы на выход из окружения. Штаб был размещен в погребе в одном из домов на восточной окраине Карповки. Тут же в штабе находились все командиры приданных частей. В два часа ночи радист П. Гудзенко сообщил мне, что к рации вызывает меня исполняющий должность командующего 62-й армией генерал-майор (потом Маршал Советского Союза) Николай Иванович Крылов. Я подошел к аппарату.

— Здравствуйте, товарищ Ильин, как ваше здоровье? — услышал я голос И. И. Крылова. (Под «здоровьем» понималось состояние боевых частей).

— Все в порядке. Вчера вечером вели большой бой с пехотой и танками противника, а теперь жду ваших дальнейших распоряжений.

— Видели, видели вчера вашу работу, хорошая. Спасибо. Мы все ею довольны. А теперь, товарищ Ильин, сейчас же со всем «хозяйством» (частями) идите на меня (на Сталинград), и только по Дубовой балке, ты понял меня? Только по Дубовой балке, — еще раз повторил он. — К тебе навстречу будет идти товарищ Васильев (стрелковая дивизия полковника Васильева). Итак, действуй, до свидания.

Не медля ни одной минуты, так как здесь же были все командиры частей, я отдал им приказ на выход из окружения, в котором были указаны очередность движения частей, меры охранения, боевая готовность и порядок рассредоточения в случае нападения противника, куда, какой части направляться при выходе из окружения. Особое внимание обращалось на дисциплину ночного марша. Казалось, в приказе до мелочей предусмотрено все. Но в это время ко мне подошел командир 60-го укрепрайона:

— Товарищ полковник, а как же быть нам? В дзотах есть тяжелое оружие, а у нас ни машин, ни лошадей нет. Кроме того, мы не имеем права оставлять тяжелое оружие, а вывезти нечем, помогите нам.

— У меня тоже нет никакой тягловой силы, и помочь вам ничем не могу, я беру всю ответственность на себя, вот при моем комиссаре Р. А. Михайленко. Вы немедленно собирайтесь. Все, что можете, из оружия берите с собой, а остальное взорвите, приведите в негодность, чтобы не досталось фашистам, и двигайтесь, чтобы нас не застал рассвет, — закончил я.

Так как все части и соединения находились в сборе, то ровно через пятнадцать минут после приказа 3-й мотострелковый батальон — передовой отряд 20-й мотострелковой бригады двинулся по Дубовой балке. За ним пошли 66-я морская стрелковая бригада, училище имени С. Орджоникидзе, части 48-го, 175-го и 60-го укрепрайонов. Замыкали колонну остальные батальоны 20-й мотострелковой бригады. В это время к нашей колонне присоединилось несколько человек из поста ВНОС, до этого находящегося в районе хутора Майоровского и Калача. Среди них были связистки-разведчицы Ольга Николаевна Сюлемезова, Александра Петровна Бурнашова. Последними выехали на «виллисе» из Карповки вместе со мной П. Ковган, Р. Михайленко, А. Жигалкин, боевой, отважный водитель машины Н. Е. Сурков, мой дорогой Коля, с которым я прошел вместе почти всю Отечественную войну. Он уверенно вел машину. Мы объехали в темноте всю Карповку, все места стоянок частей, посмотрели, не осталось ли кого из раненых или имущества и, убедившись, что все ушли своевременно, помчались догонять хвост колонны.

При въезде в Дубовую балку остановились, прислушались: никакого шума, ни выстрелов. Значит, гитлеровцы еще не обнаружили движения нашей колонны. Этому помогала темная ночь и дождь, загнавший фашистов в укрытия. Сырая погода позволяла ясно слышать с обеих сторон балки немецкую речь. Значит, где-то недалеко находились фашисты, а в это время, у них под «носом» выходила из окружения наша группа войск.

Правда, с выходом из окружения мы снова попадали в самую гущу гитлеровских войск, наступающих непосредственно на Сталинград. Но, прорываясь из этого кольца, мы надеялись на лучшее.

Выходящие части прошли уже большую половину пути по Дубовой балке. Вдали чуть забрезжил рассвет, и тут передовой отряд колонны наткнулся на немцев. Сразу предрассветную тишину прорезало множество автоматных очередей, заработали пулеметы. Справа, сзади нас, появились танки, открывшие по нам огонь трассирующими снарядами. Вот только когда проснулись фашисты!

Поздно, проспали нас.

— Скоро мы выскочим из кольца, — ободряюще сказал я своим товарищам.

В этот момент 196-я стрелковая дивизия полковника Васильева немедленно ринулась к нам на помощь, чтобы совместными действиями разорвать боевые порядки вражеских частей. Кругом мгновенно все загрохотало. Беспрерывно взвивались в небо белые и красные немецкие ракеты, слышны были крики. Фашисты дрались ожесточенно, не давая нашим частям объединиться. Но наши воины сражались еще упорней и храбрей, продвигаясь друг к другу, и наконец фронт фашистов был прорван, и наши части стремительно стали выходить в образовавшуюся брешь в район полустанка Алексеевки. На месте прорыва я встретил разгоряченного полковника Васильева, с которым мы по-братски обнялись и успели немного поговорить.

Неожиданно в воздухе появились немецкие «юнкерсы». Их было штук двести, тяжело нагруженных смертельным грузом. Но для нас они теперь уже не представляли большой опасности. Все части, вышедшие с Дубовой балки, быстро рассредоточились по полю, оврагам и кустам.

Бывший первый секретарь Сталинградского обкома и горкома партии и член Военного совета 62-й армии А. С. Чуянов в своей книге «Сталинградский дневник» так описал этот выход из кольца:

«Гитлеровцы предъявили ультиматум о сдаче в плен окруженным частям, он был отвергнут… Завязались ожесточенные бои. Благодаря героической помощи частей полковника Васильева вся группа наших войск выведена из окружения. Нелегко пришлось 20-й мотострелковой бригаде, обороняющей высоты в районе Алексеевки. Немцы замкнули кольцо окружения. Но после многочасового боя бригаде удалось прорваться на Дар-гору и занять оборону севернее пионерских лагерей. Это уже в непосредственной близости от железнодорожной станции Сталинград-2, элеватора и всего в нескольких километрах от речного порта».

Вот о том, как 20-я мотострелковая бригада вышла в район Алексеевки из окружения и попала в новое, мне и хочется рассказать дальше.

К этому моменту на фронте 62-й армии сложилась тяжелая обстановка. Противник мощными силами продолжал наносить сильные удары по поредевшим соединениям и частям армии, которые, отбивая атаку за атакой вражеских соединений, вынуждены были отходить на новый рубеж обороны.

После выхода из Дубовой балки бригада сразу же заняла оборону на высотах северо-восточнее станции Алексеевки. Артиллерийский дивизион капитана В. Узянова и минометный батальон старшего лейтенанта В. Ерхова выбрали огневые позиции в лощинах и кустах Яблоневой балки.

К восьми утра крупные силы немецкой пехоты с одной стороны, а танки с другой, тесня храбро дравшиеся советские части, подковой охватили высоту, где стали в оборону мотострелковые подразделения и огневые позиции артиллеристов и минометчиков 20-й мотострелковой бригады, и гитлеровцы сразу перешли в атаку, заливая нас свинцом. Все люди и огневые средства снова оказались в страшных тисках врага. Каждый мотострелок дрался за десятерых, отбиваясь от наседающих захватчиков. Артиллеристы Узянова прямой наводкой, в упор уничтожали немецкие танки, поворачивая орудия то в одну, то в другую сторону, а минометчики Ерхова вгоняли в землю пехоту.

20-я мотострелковая бригада отбивала одну за другой атаки. Немцы кричали нам: «Рус, сдавайся!» И ведя яростный огонь, пытались уничтожить нас всех, но бойцы бригады стеной стояли в круговой обороне. Они настолько метко вели губительный огонь, что гитлеровцы много раз откатывались назад, неся большие потери. Наконец, фашисты отошли и прекратили атаки, а через два часа бросились снова в решительную схватку. Тогда наши мотострелки, по примеру коммунистов, поднялись во весь рост и во главе с майором Рогачом с криком «Ура!» ринулись на фашистов, забрасывая их гранатами, уничтожая автоматным огнем, прорвались в лес, в район пионерских лагерей.

За ними под огнем врага артиллеристы во главе с отважным лейтенантом Сахаровым успели откатить два орудия артдивизиона, прицепленные к машинам. Сзади остались командир артдивизиона Узянов с комиссаром Осиповым, секретарь парторганизации старший политрук Кульчицкий, старший лейтенант Пономаренко, политрук Вербенко, военфельдшер И. М. Лозянко — всего 25 человек. Не успели проскочить и минометчики старшего лейтенанта В. Ерхова. У них немцы подожгли со снарядами две машины, к которым цеплялись минометы. Хотя минометчики потом потушили пламя на машинах, но уже было поздно. И все они оказались изолированными от основных сил бригады. Но под руководством Узянова, Ерхова и комиссаров артдивизиона А. Н. Осипова, минбата Сорокина сражались отважно. Клич драться одному за всех, а всем за одного, брошенный еще в Калаче, крепко сплотил всех в одну боевую семью.

Сейчас, когда все это вспоминаешь, отчетливо встают слова В. И. Ленина: «Во всякой войне победа в конечном счете обуславливается состоянием духа тех масс, которые на поле брани проливают свою кровь»[1].

Оказавшись в изоляции, бойцы и командиры дрались с наседающим противником еще около часа, потеряв несколько человек в неравной схватке, пока не наступили сумерки. После этого немцы прекратили атаки и отошли. Через несколько минут вся эта группа во главе с Узяновым видела своими глазами, как фашисты недалеко от них в поле расстреливали раненых красноармейцев.

Под впечатлением увиденного капитан Узянов немедленно собрал в кустах всех сержантов и командиров, как он мне рассказал потом, и отдал приказание:

— Здесь, товарищи, будем стоять насмерть; пока не пробьемся к бригаде, нужно во что бы то ни стало спасти всю материальную часть и выйти из кольца.

Не успел он закончить свою речь, как все собравшиеся увидели движущийся прямо на них гитлеровский обоз, повозок 30. Пришлось ему скомандовать «к орудиям» и открыть огонь по вражескому обозу. От этого обоза через несколько минут после беглого артогня узяновцев остались рожки да ножки. На орудийные выстрелы, откуда ни возьмись, прибежали шесть матросов из 66-й морской стрелковой бригады, укрывавшихся в кустах. А ночью капитан Узянов приказал командиру 2-й артбатареи лейтенанту Яковлеву вывезти оба орудия к пионерским лагерям. Яковлев, прицепив орудия к машинам, смело двинулся вперед, ориентируясь по компасу. В темноте они натолкнулись на какую-то группу фашистов, открыли огонь из автоматов и проскочили через немецкие позиции на Дар-гору, а затем вышли в район 20-й мотострелковой бригады.

Пешая группа не успела за машинами Яковлева и натолкнулась ночью на немецкий обоз, вышедший из рощи. Они тут же открыли ружейно-автоматный огонь и уложили много фашистов, но те успели дать сигнал своим частям: серию белых ракет в сторону узяновской группы, после чего немцы открыли сильный огонь из пулеметов в этом направлении и бросили много автоматчиков. Озверевшие, они носились по полю, пытаясь найти нашу группу, сидевшую в бурьяне, но все обошлось благополучно. Группа перед рассветом 3 сентября, к которой в пути перед выходом ее к пионерским лагерям присоединились прятавшиеся в кустах от немцев наши две девушки Зоя Жигалкина и машинистка Александра Пахомова, пробилась к своим.

Когда группа Узянова уже стала приближаться к обороне бригады, мы с КП бригады вдруг увидели, как из лесу, наперерез узяновской группе, выскочило до роты немецких автоматчиков. Открыв автоматный огонь, они погнались за нашими бойцами. В это время бежавшая Зоя была ранена в ногу и стала отставать, рискуя попасть в руки фашистов. Заметив это, мы немедленно послали группу штабных офицеров спасти ее. Они побежали навстречу гитлеровцам. Открыв огонь, заставили врага остановиться, а сами подбежали к Зое, схватили ее под руки и, отстреливаясь, возвратились. Потом Зоя была отправлена в санчасть бригады за Волгу.

Воины минометного батальона в эту ночь тоже пробились с боем из окружения во главе с комбатом Ерховым.

Умело и смело выводил из окружения под огнем врага машины с тяжело раненными бойцами и врачебным персоналом медвзвода Александр Гаврилович Ивашин. Он вел машины от укрытия к укрытию, выжидал, когда кончится обстрел, а затем они снова мчались по балке к намеченной цели. Потом, выбрав момент, на большой скорости проскочил на машинах мимо оторопевших немецких колонн на Дар-гору и, прибыв в расположение обороны бригады, доложил нам о благополучной доставке тяжело раненных. За этот подвиг он был награжден медалью «За отвагу».

Так мужественные бойцы и командиры 20-й мотострелковой бригады не только умели героически обороняться и наступать, но и, попав, казалось бы, в безвыходное положение, верные Отчизне, находили выход и из него и побеждали врага.