Жители покинутой деревни

1. СОБРАНИЯ И ПРИВИДЕНИЯ

Тимофей Терентьевич, лишь подойдя к райкому партии, вспомнил, что сегодня у его хорошего московского друга день рождения. В прошлом году он в это время был в Москве и провел приятный вечер в доме своего приятеля. Он вынужден был уйти в разгар праздничного веселья, чтобы успеть к отходу поезда «Арктика» в час ночи. Часть гостей, тоже начальники строек, совещание которых только что закончилось, пошли провожать его на вокзал. Затем они хотели вернуться к праздничному столу. Герой дня тоже был в числе провожавших. Хорошо, что хоть сейчас он вспомнил об этом. Он представил себе, как обрадуется друг телеграмме. И удивится, что он вспомнил.

Из главка, где друг работал заведующим отделом, приходили официальные запросы и другие служебные письма. На них отвечали или принимали их к сведению как руководство к действию. Об этом заботился служебный аппарат стройки. Начальник только подписывал ответы или необходимые приказы. Но когда его приятель говорил о делах по телефону, он порой забывал о них.

Память стала подводить. Иногда, это причиняло неприятности. Случалось забывать и такие дела, для которых нужно было лишь проявить внимание, вовремя поздравить или поблагодарить. Еще в послевоенные годы, живя временно в Москве, он открыл двери своего дома всем друзьям, сослуживцам и знакомым; тогда он был внимателен и щедр ко всем. Он и сам не заметил, когда эта черта стала изменять ему. Переезжая с места на место, руководя все новыми и новыми коллективами, человек при всем желании не успевает спросить каждого о его здоровье, о его семье и о том, не нужна ли какая-нибудь помощь.

Он не был внимательным уже и по отношению к жене. Если Импи сама не напоминала о своем дне рождения, он из года в год забывал и о нем. Жена сама покупала себе подарок, попросив на это денег у мужа.

Но день рождения Гали, их дочери, он помнил. В этот день Галя регулярно получала от отца денежные переводы или подарки.

На почте оказалось много народу. Кто-то из очереди поспешил протянуть Тимофею Терентьевичу телеграфный бланк. За столом ему сразу освободили место. Его знали.

Текст телеграммы еще не был продуман. Слова, первыми легшие на бумагу, показались стертыми, и он разорвал бланк. Ему протянули другой. Пришлось подумать. Официальные телеграммы или письма писались как бы сами собой. Сейчас хотелось излить на бумагу дружеское тепло. Второй бланк он тоже разорвал и только третий послал, какой получился. По крайней мере, цветы на художественной серии, выбранной им, были красивые. Неофициальность подчеркивалась и тем, что он послал телеграмму не на служебный, а на домашний адрес друга.

Затем пришлось пойти в райком партии. Раздеваясь в приемной, он посмотрел на часы: заседание бюро началось полчаса назад. Он не спеша причесал поредевшие и поседевшие волосы, поправил пиджак и вошел в кабинет, где проходило заседание бюро, кивнув в знак приветствия всем сразу. Филипп Харитонович с неодобрением поднял глаза к стенным часам. Возле двери нашлись бы свободные места, но Тимофей Терентьевич прошел вперед. Один из завотделом райкома освободил ему стул, пересев к двери. Тимофей Терентьевич сел и начал вытирать затылок носовым платком, как человек, целый день занятый спешными делами, которым конца не видно.

Директор совхоза, молодой бледнолицый мужчина, прервал свое выступление и молча стоял с бумагами в руках. Филипп Харитонович предложил ему продолжить выступление. Директор повторил прерванную фразу и стал, не глядя в бумаги, монотонно рассказывать об удойности коров, которая снижается с уменьшением нормы концентрированных кормов, которых не успели заготовить в достаточном количестве...

Тимофей Терентьевич достал из портфеля широкий блокнот в кожаном переплете и начал что-то писать.

Вставали отчитываться руководящие работники леспромхозов, рыболовецких и дорожных организаций. Называя цифры или подчеркивая какую-нибудь мысль, многие из них замедляли речь, чтобы Тимофей Терентьевич успевал записывать, чем он, судя по всему, активно занимался. Он писал и тогда, когда между выступлениями получались паузы или когда кто-нибудь делал большое предисловие из общих фраз. Писал и тогда, когда выступавшие повторяли друг друга.

Сюда были приглашены также председатели местных комитетов крупных организаций. Наибольшее количество вопросов к ним нашлось у первого секретаря райкома. Члены бюро относились к этому с добродушным пониманием. Профсоюзная работа была близка Филиппу Харитоновичу с тех пор, когда он руководил профработой в лесной промышленности всей северной Карелии.

Лесопункт Мянтуваара здесь представлял один председатель месткома Ларионов. А потому он и начал свою речь:

— Наш лесопункт по выполнению производственных планов выдвинулся в передовые, и заслуга в этом принадлежит главным образом нашей профорганизации, самой крупной массовой организации на лесопункте. Мы руководствовались указанием великого Ленина о том, что профсоюзы — школа коммунизма. На нашем лесопункте так и было, о чем говорят показатели...

Он увидел, как старательно записывает ход заседания Тимофей Терентьевич, и его мысли пошли по новому руслу.

— Наш лесопункт входит в число передовых, но настоящих передовиков нашего района мы не знаем. Я имею в виду, конечно, в первую очередь крупнейшую стройку нашего времени, нашу гордость Утуёки. Остается только завидовать тем, кто имеет счастье работать там под руководством настоящего коммуниста, прекрасного организатора и руководителя Тимофея Терентьевича. Там не только профсоюзная организация, но вся стройка — школа коммунизма...

— Послушайте, товарищ Ларионов, — прервал его первый секретарь райкома, — директор леспромхоза только что рассказывал, что хорошие показатели лесопункта Мянтуваара обеспечены прежде всего работой лучших бригад, но их пример и опыт, к сожалению, не доведен до сознания всех рабочих. Разве это не дело профсоюзной организации?

— Но если никто не помогает...

— А чем занимается эта самая массовая организация?

— Мы организовали митинг в честь лучшей бригады, — смешавшись, пробормотал Ларионов.

— Это я помню.

— Дай человеку сказать, — с упреком к первому секретарю обратился Тимофей Терентьевич.

Но Ларионов уже сел.

— Может быть, слово возьмет Тимофей Терентьевич? — спросил секретарь. — Как идут дела у вас?

Тимофей Терентьевич закрыл блокнот и засунул его в портфель. Посмотрел на потолок, собираясь с мыслями, и начал говорить сидя, как делал и раньше:

— Когда вдумаешься в значение вопроса, поставленного сегодня в повестку дня, то создается впечатление, что не все товарищи серьезно подошли к нему. Здесь готовится отчет парторганизации всего района областному комитету. В обкоме, наверно, не надо рассказывать, какая Пеструшка дает молока на пол-литра больше или меньше, и там не станут советовать уменьшать или увеличивать у этой Пеструшки норму кормов на полкило. Слишком маленькими представляются и те достижения, о которых здесь говорили другие. Речь должна идти о более крупных делах. О научно-техническом прогрессе во всех областях народного хозяйства района и о задачах, поставленных им в современную техническую эпоху. Об этом здесь говорилось слишком мало. Перед лицом областного комитета надо суметь проанализировать состояние научно-технического прогресса и знать, куда он ведет и какие задачи кому диктует...

Тимофей Терентьевич говорил медленно, вопросительно посматривая вокруг, доходит ли до всех, насколько важны его замечания. Он продолжал:

— Здесь говорили о нехватке рабочей силы и текучести кадров. Это само по себе ясно, и вам должно быть известно, что рабочая сила перемещается со всего района к нам.

Что ж, это была правда, но странно прозвучали слова «со всего района — к нам». «Говорит словно из Ватикана посреди Рима», — изумился Филипп Харитонович.

Завотделом промышленности и строительства заметил выступавшему:

— Время идет. Не будете ли вы добры рассказать о состоянии строительства в Утуёки хотя бы в том объеме, как говорили здесь другие?

Тимофей Терентьевич взглянул на него, хмыкнул, но не прервал хода своих мыслей:

— Почему рабочая сила района стремится к кам? Потому что мы лучше организовали условия работы и быт. Современному человеку нужны не только работа и еда, его не устраивает любая крыша над головой. Ему нужно жилье, отвечающее требованиям его жизненного уровня и культуры. Да, время идет... — Он посмотрел на завотделом и мягко объяснил: — Вы думаете, что я смогу в тех же объемах и кратко рассказать о стройке, чьи капиталовложения больше, чем у всех районных предприятий, вместе взятых? Если обком партии заинтересуется нашей работой, он получит необходимые сведения прямо из Москвы, более детальные, чем получил бы при посредничестве райкома.

Возникло тяжелое молчание. Филипп Харитонович барабанил пальцами по столу. Другие ждали, что он в такой ситуации скажет. Непросто было это сделать. Можно и нужно было бы сказать, что у райкома с крупнейшей в районе стройкой не налажены нормальные контакты и что причиной тому отрицательное отношение начальника стройки к налаживанию контактов. Члены бюро знают и не раз обсуждали это между собой. Если дискуссия на эту тему возникнет сейчас, она не укрепит, а обострит отношения. Филипп Харитонович наконец сказал заведующему отделом райкома:

— Тимофей Терентьевич прав. Вопрос о работе стройки в Утуёки нельзя рассмотреть мимоходом и кратко. Мы еще не подготовлены к этому вопросу. Он требует отдельного рассмотрения.

После перерыва перешли к обсуждению вопроса о культурной работе в районе. Это тоже было знакомо Тимофею Терентьевичу. Не все слои населения вовлечены в сферу воздействия культработы, особенно в небольших населенных пунктах. Недостаточно интенсивно вовлекаются новые силы в драмкружки и хоры.

Тимофей Терентьевич делал вид, что слушает, но слова скользили мимо его сознания, как тиканье настольных часов. Если прислушаться, они ходят громко, но, если забыть, не слышишь их совсем.

День был солнечный. С крыш свешивались сосульки, с них падали капли. Это еще не признак весны, но она не за горами. Надо бы снова поехать отдыхать в Сочи. Тимофей Терентьевич любил глядеть на Черное море, слушать его плеск о камни. Море успокаивает, рождает неторопливые, спокойные мысли. Особенно когда большие волны накатывают на берег, играя отшлифованными камнями. У моря есть сила! Волна не родится большой, она нарастает и набирает силу в движении. Как человек на жизненном пути. Временами волны ослабевают, словно отдыхая или играя. Но к берегу они всегда подходят большими и сильными, точно вобрав в себя все силы, чтобы затем умереть шумно и ярко.

Там делают вкусный шашлык. А с ним подают терпкое переливающееся сухое вино. Еще лучше — коньяк. Он почувствовал голод. Долго ли еще продлится это заседание?

— Я должен позвонить, — сказал он и вышел.

Машина стояла на райкомовском дворе. Туда можно было выйти с черного хода. Шофер сидел, читая, как всегда во время ожидания. Увидев приближающегося начальника, он завел мотор, но тотчас выключил его, потому что тот вышел без верхней одежды.

Тимофей Терентьевич открыл коньячную бутылку и отыскал закуску, бутерброды с сочными ломтиками малосольного лосося. Жена знала вкус мужа. Он не спеша потягивал коньяк, заедая лососем. Затем вернулся в райком. Не входя в комнату, где заседали, позвонил в Утуёки. На стройке не произошло ничего особенного. Секретарь сообщила только, что звонили из Москвы Оттуда кто-то едет.

— Кто и когда? — спросил начальник.

— Не назвали имени, — ответила секретарша. — Прибудет послезавтра «Арктикой».

В комнате, где шло заседание бюро, было тепло. Тимофея Терентьевича разморило. Временами он спохватывался и изображал внимательного слушателя. Потом голова опускалась на грудь и глаза сами закрывались. Выступления казались нескончаемо длинными. Первый секретарь райкома под конец хотел дать слово Тимофею Терентьевичу, но, взглянув на него, раздумал. Когда заседание окончилось, он попросил его задержаться на минутку.

— Что ты хочешь? — попытался приободриться Тимофей Терентьевич.

Филипп Харитонович посмотрел на него долгим взглядом, чуть слышно вздохнул и, дождавшись, когда они останутся вдвоем, спросил:

— Ты выходил звонить?

— А что?

— Тебе не кажется, что ты выпиваешь иногда в неподходящее время?

— Я думал, что у тебя ко мне дело есть.

— Это тоже дело, и было бы еще другое, но не знаю, в состоянии ли ты сейчас разговаривать.

— Я готов слушать. Только коротко и без предисловий.

— Что ж, в таком случае коротко. Мне позвонили из Москвы из вашего главка, спросили, что нового в Утуёки.

— Почему они спросили у тебя?

— Наверное, предположили, что мы в курсе дела.

— Только что я узнал, что оттуда опять кто-то едет. Так что инспекторов и ревизоров хватает.

— Он зайдет и в райком, так мне сообщили по телефону.

— Не ты ли его пригласил? — Не получив ответа, Тимофей Терентьевич задал следующий вопрос: — Как его фамилия?

— Скворцов.

— Не знаю такого. Может, он из партийного комитета главка?

— Может быть.

— Не архиповских ли рук это дело? Этот наговорит, если Скворцов по его инициативе едет сюда.

— Каково твое отношение к этому?

— К чему?

— Таким путем мы действительно далеко не уйдем. — Как далеко ты хочешь идти?

— Так далеко, чтобы ты сам рассказал, что у вас происходит.

— Что происходит? Будь добр, послушай, если не знаешь. Мы строим большую электростанцию на Утуёки. Ты видел своими глазами.

— Я знаю, но знаю далеко не все.

— Не каждому надо все знать.

— Да, вы действительно не в состоянии разговаривать, — сухо сказал секретарь райкома, перейдя на «вы». — Мы намерены вернуться к этому на другом заседании бюро.

— Как к персональному делу, что ли?

— Я бы не хотел, но вы способны довести до этого.

— Доводи, доводи, я не боюсь. — Тимофей Терентьевич встал и улыбнулся вроде бы шутливо, в то же время внимательно глядя, понял ли собеседник, с кем возможна такая игра, а с кем — нет.

— Да, теперь тебе, к сожалению, нужен отдых.

Покровительственный тон секретаря коробил Тимофея Терентьевича, но он сдержался. Захотелось как-нибудь насолить секретарю, и он сказал, стараясь сохранить деловитость:

— Вот что я сегодня решил. Этот Ларионов мне, пожалуй, подходит.

— Из Мянтуваары? Тот, который сегодня выступил?

— Я его устрою у себя.

— Не возражаю, — равнодушно ответил Филипп Харитонович.

— Эх, ты! — теперь Тимофей Терентьевич нашел повод для покровительственной интонации. — Не умеешь ты ценить кадры. Пеняй потом на себя.

Они простились, пожав друг другу руки.

Тимофей Терентьевич задремал, раскачиваясь в машине, но проснулся, вспомнив о разговоре с первым секретарем райкома. Он то раскаивался, то одобрял свое поведение. Пусть не суется не в свое дело. Молодых надо учить и щелкать по носу, чтобы молоко в голову не бросалось.

Эта мысль успокоила и окончательно прогнала сонливость. Он размышлял, что вот и этот день прошел, а свои дела остались несделанными. Он назначил на семь часов вечера совещание инженерно-технического персонала. Утром он беспокоился, успеет ли подготовиться к нему. Теперь это позади. Хорошо, что сообразил подготовиться во время заседания бюро. А они-то там думали, что он делает заметки по ходу заседания бюро.

Интересно, успела ли уже поздравительная телеграмма дойти до Москвы? Он попытался представить себе, как юбиляр улыбнется, читая его теплое шутливое поздравление. Он и сам улыбнулся. Потом опять вспомнил первого секретаря райкома. Его тоже можно понять. Он молод, у него самоуверенность, свои планы, целенаправленность. Он, Тимофей Терентьевич, в его годы был таким же. И у него тоже были цели и планы, которые затем жизнь выправила, хотя и не грубо. Он продвигался вперед силой воли и верой в себя. Теперь целей уже меньше. Хорошо, что способен руководить такой стройкой, как Утуёки. После нее, может быть, удастся получить что-нибудь покрупнее. А если и нет, не беда. Лишь бы здоровье не подвело. На это он еще не жаловался, хотя жизнь требовала твердости. Наверное, это, а не инертность и есть лучшее условие здоровья. Он верил, что сможет продолжать в таком же духе и в пенсионном возрасте.

Из-за сумеречного леса стали пробиваться огоньки. Приближались к стройке Утуёки. Как здесь будет, когда все построят? Электростанция изменит всю местность. Поднимутся новые поселки, промышленные предприятия, города. Захочется когда-нибудь в старости приехать сюда в театр, где зажгутся хрустальные люстры. Никто, кроме него, тогда уже, наверное, и не вспомнит, что и в них горит свет электростанции Утуёки. Никто не подумает о том, кто руководил возведением этой электростанции... Одна Импи, может быть, подумает. Как случилось, что они с такой легкостью расстались? Этот вопрос удивил, вызвал жалость и раскаяние, как всегда при воспоминании об Импи.

Когда Тимофей Терентьевич приехал домой, стол к обеду был уже накрыт. Пока он после дороги мылся, жена наполнила его тарелку супом. Рюмка, бутылка коньяка и графин с водкой тоже стояли рядом с тарелкой.

Суп и жаркое были приправлены так, как умела только жена. Если бы он жил с Импи, таких блюд дома бы не водилось. Он ухмыльнулся. В лучшем случае Импи брала бы обеды из столовой или посылала бы мужа туда обедать. Он все еще продолжал думать об Импи. Эта женщина — личность. Она, скорей всего, не сумела бы стать такой послушной, не следила бы за мужем во время обеда, готовая выполнить малейшее желание хозяина.

После обеда можно было и отдохнуть. Эта привычка, как и рюмка перед обедом, появилась у него в последнее время.

Перед тем как лечь, он позвонил главному инженеру:

— Что там нового? — Узнав, что ничего, он попросил: — Распорядись перенести на завтра совещание инженерно-технического персонала. Я был на бюро райкома и не успел подготовиться. Утром посмотрим еще вместе. Скажи там, чтобы сюда не звонили. Хочу спокойно подумать.

Положив трубку, он сменил костюм на мягкую пижаму и лег на диван. Поскольку о завтрашнем совещании ему думать уже не было надобности, мысли разбрелись вольно и непринужденно. Что, интересно, сказала бы Импи, увидя его среди дня в пижаме? Не будет больше Импи гладить его виски, как делала давным-давно... Он все же попробовал представить себе это и заснул.

У Импи после возвращения из Финляндии были свои хлопоты. Продолжался учебный год с собраниями и кружковой работой. Наряду со всем этим часто приходилось выступать с рассказами о Финляндии, увиденной глазами туриста. Впечатления, полученные Импи в школах Тампере и в сельской местности, интересовали ее коллег, учителей в Мянтувааре. В ближайшие дни ей предстояло выехать в райком партии обменять старый партбилет на новый. Другие учителя уже обменяли, пока она была в Финляндии.

О Финляндии она рассказывала и в клубе, и в отдельных семьях. Потом пришел черед старушек-землячек из Лохиранты. Их Импи пригласила к себе, согрела самовар и приготовила, как умела, ужин. Бабушки пришли заранее, чтобы помочь ей спечь пирожки и накрыть стол. Вместе с ними пришла Марина, которая тоже умела готовить карельские угощения лучше, чем Импи. Такова карельская молодежь — забыла, как готовят карельскую еду, — смеялись бабушки над Импи. Так что в этом вопросе Импи относилась к молодым.

Импи рассказывала о живущих в Финляндии земляках и их детях в том порядке, в каком познакомилась с ними: об Ойве, Тауно, дяде, Хилкке и Хейкки. Марина не знала никого из них, они были для нее просто финнами, имевшими какие-то дальние родственные связи с Лохирантой. У бабушек хватало расспросов и примечаний:

— Смотри-ка, у сына Анни своя машина! — удивилась Палага.

— И он коммунист, так ведь ты сказала? — переспросила Хекла.

— Когда они умерли, Анни, дочь Тийта, и сын бабки Якимахи? — подсчитывала Муарие. — Они, кажется, наши ровесники.

— Наши, наши, — вспомнила Хекла. — На чужой земле прежде времени умерли.

Импиного дядю помнили хуже.

— Я совсем была маленькой, когда он уехал в Финляндию...

— Он приезжал в Лохиранту. В черном костюме и при галстуке. Очень был гордый из себя.

— А было чего гордиться. Из бедного дома, да в господа вышел.

В этой компании Импи решила узнать, помнят ли бабушки, как Пуксу-Петри разбогател в одну ночь? Она попросила Хеклу рассказать, как это произошло. Бабушек рассмешил уже сам вопрос. Все они заговорили разом и дополняя друг друга.

Произошло примерно следующее.

В канун Нового года деревню Лохиранту наводнили разные новости и слухи. Все началось с того, что после полудня, когда начало смеркаться по озерной дороге, размеченной вехами, со стороны Финляндии к деревне приближалась лошадь, тянувшая огромный воз. О том, что воз с грузом, можно было догадаться, видя, с каким трудом втаскивает его лошадь с озера на крутой берег. Это само по себе уже было зрелище, повторявшееся не каждый день. Окна всех ближних домов белели любопытными лицами. Маленькие мальчишки, кто на лыжах, кто бегом, прибыли к месту, но сердитый окрик возчика заставил их отступить на почтительное расстояние, а затем и разбежаться по домам с известием, что прибывший был купцом из Соутуниеми Евсеем, который возвратился из Финляндии с большим возом всякой всячины: сахара, сладостей, шелка, золота и хрусталя. Всего, что мальчишки могли вообразить или слышали из сказок.

Евсей остановился в доме, где он обычно ночевал. Хозяин дома Пуксу-Петри без шапки выскочил на улицу встречать дорогого гостя. Он обнял его и послал в избу, сам же остался распрягать коня. Лошадь, как ни была утомлена, повалялась в снегу и нехотя, прядя ушами, пошла вслед за хозяином в конюшню. Она, видно, тоже поразилась внешнему виду хозяина. Петри был в широких штанах почти от подмышек до колен и напоминал мешок с сеном, поднятый на тоненькие чурбачки: такими казались его широко расставленные ноги. В сравнении с туловищем голова у Петри была очень мала и походила на мешочный верх, стянутый веревкой.

В Карелии и дальние родственники считались близкими. Евсей и Пуксу-Петри приходились друг другу как седьмая вода на киселе, не сразу разберешься в их родстве. Но крепче, нежели родственными узами, они были связаны другими. Оба они в своих деревнях принадлежали к лучшей части жителей и дули в одну дуду. Пуксу-Петри скупал у местных охотников меха и отдавал их Евсею, когда тот держал путь в Финляндию. На обратном Пути Евсей оставлял Пуксу-Петри кое-что из привезенного — порох, ситец, соль, чай и тому подобное, а он, в свою очередь, раздавал это охотникам в обмен на меховые шкурки, не обижая при этом самого себя, хотя охотиться не умел. В деревне смеялись, что даже медведь удрал бы со страху, встретив в лесу такое чудище. При обменных операциях между деревенскими и Пуксу-Петри никогда не считали на деньги, хотя он отпускал ткани, пользуясь палкой под названием аршин...

...Торговые отношения между Евсеем, Пуксу-Петри и охотниками были в том смысле равноправными, что каждый имел полное право поступать по своему усмотрению. У Евсея было право решать, сколько чего из финских товаров он оставит Пуксу-Петри; последний также сам соображал, что из них оставить себе, а что раздать охотникам. У охотников же было полное право выбора, отдать беличьи шкурки Пуксу-Петри или разрешить самим белкам носить свои шубки.

Пуксу-Петри сделал лошади Евсея месиво и потрогал под попоной, достаточно ли она остыла, чтобы можно было дать ей воды. Поставив перед лошадью ведро с водой, он услышал, как Евсей зовет его на подмогу. Брезент с воза был снят. Виднелись мешки и ящики. Два больших тяжелых тюка, завернутых в мешковину, нужно было отнести в дом. Гость объяснил:

— Это боюсь оставить на ночь во дворе.

В Лохиранте никогда не слыхали о воровстве, но раз Евсей все-таки опасался, тюки должны быть очень дорогими. Жена Пуксу-Петри с редким именем Суарание, шутя переделанное односельчанами в Саварние, что означало прокисшее мямми[10] — толстая коротенькая тетка, сгорала от любопытства, разглядывая тюки, но, конечно, не осмеливалась спросить, что в них. Тюки отнесли в горницу, где летом помещали спать гостей. В горнице не было печки и над ее потолочными досками не было насыпано слоя земли для утепления. Но дверь горницы запиралась на замок, единственный замок во всей деревне. Из избы через сени в горницу проникало ровно столько тепла, что окна в ней зимой покрывал толстый слой инея.

— Занимайтесь своими делами, — распорядился Евсей, — мне надо разобраться в товарах. Оставь мне ключ.

Немного погодя у тетки Саварние нашлось дело в коровнике, и, направляясь туда, она на цыпочках подошла к двери горницы и заглянула в замочную скважину. В горнице горела маленькая керосиновая лампа, в свете которой зоркий глаз хозяйки различил, что в открытых и снова завязываемых Евсеем тюках был шелк и шелковые платки. Евсей стал рассматривать какие-то шкатулки. В них посверкивали жемчужные бусы. Евсей переложил маленькие шкатулки в большую коробку, затем достал картонный ящик, полный маленьких коробок. Хотя Евсей был (по крайней мере думал, что был) в полном одиночестве, он оглянулся, прежде чем стал проверять, все ли в сохранности. В маленьких коробочках лежали золотые кольца, и было их, по мнению хозяйки, множество.

Она чуть не вскрикнула от зависти. Затем шмыгнула прочь от двери, мысленно жалуясь богу, почему одним он дает счастье и долю, а ей не дал ничего. Только имя, над которым вся деревня смеется, — баба Пуксу-Петри или Саварние. Муж подарил ей лишь один шелковый платок, и тот в день свадьбы, несколько десятков лет тому назад. Несмотря на то что платок хранился на дне сундука, он уже так слинял, что родная дочь неохотно надевала его по праздникам.

Наконец Евсей вошел в избу. Он положил на стол перед Пуксу-Петри сверток ситца, несколько брошек и бус и мешочки с порохом для охотников. Он мотнул головой в сторону двора:

— Оттуда потом достанем муку и соль. Как мне бог дал, так я тебе даю. Дай, господи, нам и впредь. — Немного поколебавшись, он открыл картонную коробку: — А это возьми от меня в подарок хозяйке и дочке, чтобы злом меня не поминали, хе-хе.

Он достал из коробки брошку и нитку бус и протянул их Саварние и Наталие, хозяйской дочке. Затем вздохнул и достал цветастые чашку с блюдцем и поставил перед хозяином:

— Родственники ведь мы. Возьми и ты на память.

По мнению хозяйки, только чашка могла сойти за подарок. Она повертела ее в руках, но вместо благодарности спросила:

— Нам что, из нее по очереди пить, коли нас трое?

— Ну-ну, ты, — приструнил ее хозяин, недовольно сдвинув брови от смущения. — Баня-то скоро будет готова? Сходи посмотри.

Пока баня грелась, мужчины ужинали, потом пошли мыться. Хозяйка посмотрела вслед, подождала, чтобы они успели раздеться, и сказала дочери:

— Наталие, накинь шубу да пойди послушай под банным окошком, о чем они там толкуют.

Наталие и сама была не прочь послушать, о чем рассуждают между собой большой купец и мелкий торговец, каким был ее отец. Она оделась и выбежала на улицу.

Хозяин и его гость умели наслаждаться баней. Сначала требовалось пропотеть в несильном пару, затем подходяще подкинуть, чтобы начать мыться под паром, ровно наполняющим баню. Потом подошел момент состязания: чья кожа больше выдержит. Когда один отступал с полка на лавку, другой спускался следом, и оба отдыхали, спокойно беседуя.

Никто из них не догадывался, что Наталие сидит снаружи под окошком так удачно, что слышит каждое слово. Правда, никаких секретов у них не было, так же они могли беседовать за самоваром в присутствии женской половины дома. Хотя разговор их все-таки был скорее мужской, чем женский.

— Сейчас эту Наталие зовут Найми Хонканен, — напомнила Импи. — Очень богатая торговка.

— Об этом можно было уже тогда догадаться, когда она здесь жила, — вспомнила старшая из бабушек, Муарие. — Хитрее была, чем отец, и вся такая... Во всяком деле двумя руками к себе загребала.

Могла ли нынешняя финская торговка Найми Хонканен в то далекое время подумать, каким поворотным пунктом в ее судьбе станет вечер, проведенный под банным окном за подслушиванием мужского разговора? Разговор был однообразен. Что мог рассказать Пуксу-Петри, живший в глухомани, где ничего не происходило и ни о чем не знали.

Евсей все-таки повидал свет, хотя бы от Белого моря до Ботнического залива Балтики, что по тогдашним представлениям было не совсе.м малым расстоянием. Он видел, как живут и богатеют русские беломорские судовладельцы и купцы; он был знаком со многими финскими купцами, землевладельцами, лесовладельцами и лесоторговцами. На берегах двух морей говорили на разных языках, по-разному верили в бога, по-разному собирали мирское добро. Но в отношении к богу было одно общее, была одна цель, соединявшая людей лучшей доли в этих разноязыких местах. Благосклонно настроенный Евсей был готов просветить в этих делах Пуксу-Петри.

— Делай людям добро, и бог воздаст тебе добром на том свете. Не сей плевел в народе. Бог платит за зло злом, попадешь в котел на том свете...

Евсей подбросил на камни воды и поднялся на полок. Оттуда было как-то величественней внушать сидевшему внизу Пуксу-Петри:

— Я тебе толкую, как не надо сеять зла в народе. Ты получаешь от мужика шкуру божьей твари, белки. Взамен мужику надо чего-то дать. Дашь ему копейку. Я говорю копейку, чтобы ты лучше понял. Что мужик подумает? Подумает, что копейка — это мало, но такова господня воля, делать нечего. Если ты дашь две копейки за беличью шкурку, мужик подумает уже иначе: две копейки слишком мало, шкурка дороже. Тут выигрыш попадет тебе, Пуксу-Петри, и мне, Евсею. Так мужик рассуждает. Хорошо. Ты хочешь мужику добра и даешь ему три копейки за шкурку. Что он подумает? Заскрипит зубами и подумает, что если такова господня воля, то бог с грабителями заодно, все против бедных. Понимаешь? Мужик плохо подумает о боге и о нас с тобой. Хорошо, ты набавляешь еще копейку за шкурку. Тогда мужик хватается за топор и идет нам с тобой головы рубить. Лишнее добро для мужика приводит к греху и ссорам. Понимаешь? Деньги и богатство для мужика не к добру, а во зло. У народа в голове должен быть бог. А когда господь дает добро нам с тобой, он дает с расчетом, чтобы мы и народ не забывали его. Понимаешь? Я не о копейке толкую, а о грехе.

Девушка под банным окном перекрестилась и от всего сердца взмолилась: «Дай, господи, ума мне побольше!»

Евсей продолжал:

— Одному бог даем разум и всякое добро, другому — ничего. Таким он создал мир, таким ему и быть. Беря и давая богатство, не надо думать, кто приятель, кто соплеменник, кто отец и мать, братья и сестры. Брать надо там, где бог дает, а как начнешь другим раздавать, то не теряй разума, не вводи в грех приятеля, отца, мать, брата или сестру...

Девушка удивилась, до чего умны бог и Евсей.

Пуксу-Петри удивлялся еще пуще. Так вот оно как! Сам он бы никогда до такого не додумался. Он давал людям, сколько хотел, а по вечерам перед иконой просил у господа прощения за то, что мало дал. Теперь он понял, что незачем каяться. Хорошо, что бог по своему разумению направлял его поступки. Как будто гора с плеч свалилась.

Евсей подобрел, увидев, что происходит в душе Пуксу-Петри. Вразрез со своим учением он решил проявить щедрость:

— Погоди-ка. Раз нам некуда спешить... У меня там на дне бутылки еще немножко осталось. Не грех, если при этом мы будем помнить о боге. Я сейчас вернусь.

— Оденься, там мороз.

Пуксу-Петри с радостью остался ждать новогодней выпивки.

Евсей боялся холода. Он надел на себя все и отправился на поиски бутылки...

Хозяйка Саварние отправила дочку подслушивать не только для того, чтобы узнать, о чем говорят мужики. Она хотела остаться одна. У нее были свои грешные мысли о несправедливости, которую чувствовала по отношению к себе. От родственника они получили только несчастную брошь, бусы да чашку с блюдцем, хотя помогали обогащению Евсея. Что до муки и соли, которые Евсей обещал дать из саней, то мужик, конечно, по глупости половину раздаст деревенским. Чего и ждать от глупого Пуксу-Петри. Хозяйка решила, что так просто она не смирится с судьбой.

Оставшись в одиночестве, женщина скинула обувь и в одних чулках крадучись вышла в сени, хотя дома никого не было. Дверь горницы была заперта, ключ у Евсея. Но не беда. Саварние не принадлежала к тем, кто легко отступает от задуманного. В горницу можно было попасть через чердак, если приставить в сенях к стене лестницу. Хозяйка прихватила с собой на чердак лопату, которую можно просунуть в щель между досками, чтобы отворотить их.

Страсть как громко скрипели выдираемые из потолка горницы гвозди! Но баня далеко, туда не слышно. Действовать надо было быстро. Широкая доска с помощью лопаты и крепких рук скоро была сдвинута с места. Хозяйка была шире доски. Отодрать вторую доску оказалось легче. Было темно, но она знала, где стоит в горнице стол, на который ей следовало опуститься. Но хозяйка ошибалась, думая, что пролезет в щель от двух досок. Ее и без того полное тело с годами еще больше округлилось. Ноги, бедра и талию, в общем, удалось протолкнуть в щель, хотя при этом юбка и рубашка задрались до подмышек и остались по эту сторону досок. Из нижнего белья, по обычаю того времени, карельские женщины больше ничего не носили. Выше потолка остались голова и руки. В подмышках ее так сдавило, что она не могла пошевельнуться. Стола под ногами не нащупывалось. Евсей передвинул его в угол, чтобы не мешал разложить на полу его богатства. Хозяйка в ужасе подумала, что пришел конец, доски задавят ее до смерти. Бога в этот момент она вспомнила с ненавистью за то, что он таким образом называет людей, которые защищают свои права и борются против несправедливости. Она запричитала от страха и боли. Но раздалось лишь какое-то нечеловеческое завывание.

Она не услышала, как в замке повернулся ключ и открылась дверь.

Евсей пришел за бутылкой. Вставляя ключ в замок, он услышал страшное завывание, от которого по спине побежали мурашки. Но взял себя в руки. Только удивился, что если так подвывает ощетинившаяся собака, то звуки очень уж страшны. И как могла собака попасть на чердак? Замок проржавел, ключ пришлось поворачивать двумя руками, держа горящую лучину в зубах.

Глазам Евсея представилось жуткое видение. Ему и раньше случалось видеть во сне кошмары и просыпаться с радостью в самый страшный момент. Сейчас он заморгал и защипал свою бороду, чтобы проснуться. Лучина упала на пол, пламя затрепетало и погасло, дымя. Дрожащими пальцами Евсей зажег спичку, но видение не исчезало.

С потолка свешивалась безголовая и безрукая голая баба. Она неистово болтала ногами в пустоте и испускала столь чудовищные звуки, каких Евсею еще не доводилось слышать.

Вполне достаточно, чтобы испугать одного настоящего мужчину. Спичка обожгла пальцы и выпала, погаснув, но Евсей даже не заметил. Не чуя под собой ног, он выскочил в сени, оттуда на крыльцо, с крутых ступенек которого почти скатился. Если бы все это было кошмарным сном, от толчка он должен был бы пробудиться.

Визжа от страха, Евсей бросился в сани, но без лошади они не тронулись с места. Спотыкаясь, он вывел дрожащей рукой лошадь из конюшни и, позабыв снять с нее попону, стал запрягать. Несколько раз он дергал за вожжи, но конь стоял как вкопанный. Наконец сани поехали, но тут он вспомнил про тюки, оставшиеся в горнице. Их нельзя оставлять. Может быть, привидение уже исчезло?

Но привидение висело на прежнем месте. Сквозь замерзшие окна просачивалось немного света, в котором контуры лягающейся и подвывающей голой бабы показались еще более жуткими. Евсей схватился за первый тюк, но тут привидение взвыло так дико, что Евсей очнулся только в санях. Успевшая отдохнуть лошадь сразу побежала бодрой рысцой. Она сама знала дорогу домой. Воз был легче.

Пуксу-Петри поджидал в бане своего гостя с бутылкой. Затянувшееся ожидание удивило его. Что случилось? Может быть, он не понял его? Может, гость ждет его в избе, где, ясное дело, удобнее выпивать. Он оделся и пошел туда.

К своему недоумению, саней на дворе он не увидел. Из горницы доносилось жалобное завывание. Дверь была открыта настежь. Хозяин тоже испугался жуткого видения, но не в такой мере, как Евсей. Пуксу-Петри не мог не узнать свою бабу в каком угодно виде, хоть без головы. Ему не понадобилось ничего другого, как передвинуть стол на место, и жена была спасена.

Очутившись на полу, Саварние не кинулась к мужу на шею с благодарностью, позабыла даже возблагодарить бога. Она сразу же схватилась за тюки, оставленные Евсеем, и потащила их в сарай, где укрыла сеном, чтобы только Евсей не нашел их, если вернется.

Напрасно боялась. Евсей больше никогда не заезжал к Пуксу-Петри и не останавливался в его деревне. Мимо, конечно, ездил, но возле дома Пуксу-Петри нахлестывал коня, а другой рукой крестился. Во многих деревнях он, дрожа всем телом, рассказывал о том, что привидения, несомненно, существуют, особенно в ночь под Новый год... и что он своими глазами видел там-то и там-то, и было оно такое страшное, что сам бы не поверил, если бы другие описали его, но ему-то пришлось привидению даже собственность отдать.

Конец этой истории Импи слышала уже в Финляндии. Наталие, позднее Найми Хонканен, в ту ночь научилась многому. Она склонила отца отпустить ее в поездку по карельским деревням для скупки шкурок, в которых хорошо разбиралась и платила за них тканями и украшениями. Уезжая, она тайно прихватила у родителей мешок со шкурками, приготовленными для Евсея, когда он поедет в Финляндию. Она отправилась и не вернулась из той поездки домой. И позже никогда не приезжала в Лохиранту. Спрятанные матерью коробки с золотыми кольцами тоже исчезли вместе с дочкой.

2. ОТВЕТСТВЕННЫЙ ДЕНЬ

Импи быстро поднялась по ступенькам райкома и в приемной посмотрела на часы: она явилась за пять минут до назначенного срока. На стульях сидели люди, пришедшие по тому же делу. Импи привела в порядок прическу и тоже села. Народ прибывал. Маленькая вешалка в углу едва вмещала зимнюю одежду.

Было морозное утро. Тучи заволокли небо. В комнате горел свет, от двух печек исходило тепло, но от пола дуло: под приемной располагался главный вход и холодный коридор. Импи разглядывала таблички на дверях. Наверху самой большой двустворчатой двери, обитой клеенкой, висела табличка с именем Кюнтиева Ф. X. Импи улыбнулась, вспомнив, как этот Кюнтиев Ф. X. ходил по деревне в штанах из мешковины и босиком. Он улыбался Импи заговорщицки, мол, знаем кое-что, да не скажем никому. По мнению Хилиппы, тайна заключалась в том, что его старший брат Максим неравнодушен к Импи, хотя об этом уже знала вся деревня. А теперь в приемной тогдашнего мальчишки Импи ожидала очереди на обмен партийного билета.

В приемной сидел также Яков Львович. Он говорил, кивая головой в сторону кабинета первого секретаря райкома:

— Вот человек, продвинувшийся вперед благодаря своим способностям и трудолюбию. Мы с ним земляки. Это в нашей деревне выросли такие люди, как Филипп Харитонович... Когда я вернулся с фронта, раны еще болели, особенно перед дождем. Но нам некогда было отдыхать. В лес и — в мастера. Не хватало способных людей, понимаете?

Девушка, сидевшая в приемной на кипе старых газет, положенных на стул, чтобы легче было печатать на машинке, прервала работу и с любопытством прислушалась. Говорили о первом секретаре райкома. Но когда рассказчик перешел на собственную персону, она снова застучала на машинке. Яакко продолжал:

— Тогда Филипп Харитонович, или Хилиппя, как его по-карельски звали, был еще молодым парнишкой. Я пожалел его и взял на работу, хотя лет ему не хватало...

— Значит, вы нарушили закон? — спросил кто-то из ожидавших.

— В том-то и дело! — Яакко обрадовался, что его слушали. Девушка снова прекратила печатать. — Мне так стало его жаль, что посмотрел сквозь пальцы на его годы. Мы же из одной деревни. Работал он хорошо, тихим был, все свободное время читал. Я чувствовал, что этот парень далеко пойдет. Старался посылать его на более легкие работы, чтобы у него оставалось время и силы читать...

Двери кабинета первого секретаря райкома открылись, и оттуда повалил народ. Некоторые держали красные книжечки в руках, разглядывая их, и старались вложить в старые обложки.

В кабинет пригласили следующую группу. На часах было две минуты одиннадцатого.

— Рассаживайтесь, пожалуйста. — Первый секретарь райкома с каждым поздоровался за руку, улыбаясь по-товарищески и деловито.

Когда все уселись, он, проходя к своему столу, приостановился около Импи и вполголоса спросил:

— Как там моя мама?

— Очень хорошо.

Импи не ожидала от него столь интимного вопроса в такой момент. Она покраснела, но никто этого не заметил. Филипп Харитонович сел на свое место, полистал список тех, кому сегодня предстояло обменять партийный билет, и вопросительно посмотрел на Якова Львовича. Тот в ответ понимающе кивнул с таким видом, что, мол, он объяснит, почему пришел.

Филипп Харитонович встал и начал говорить в деловом тоне, хотя по содержанию его слов был бы уместен и более торжественный:

— Как вы уже знаете, согласно постановлению ЦК КПСС, мы производим обмен партийных билетов. Это знаменательное событие в истории нашей партии и в жизни каждого коммуниста. Новый партбилет украшает портрет основателя нашей партии Владимира Ильича Ленина. Это значит, что каждый коммунист должен носить новый партбилет с честью, к этому его обязывает принадлежность к ленинской партии. Перейдем теперь к обмену. Товарищ Архипов.

Рядом с Импи поднялся стройный моложавый мужчина, на пиджаке которого виднелось два ряда орденских планок, в том числе орденов Красной Звезды и Отечественной войны. Первый секретарь райкома раскрыл новый билет Архипова и прочитал:

— Родился в 1917 году, принят в партию в 1942-м. Это хорошие даты. Ровесник революции вступил в партию в трудный год.

Яакко поднял руку:

— Филипп Харитонович, я хотел бы задать вопрос.

— Не совсем понимаю. Кого и о чем вы хотите спросить? Обмен партийных билетов — это не какое-нибудь обсуждение и не чистка.

— Видите ли, мы с Архиповым служили в одном полку...

— Это интересно, только... Это не относится к делу. — Филипп Харитонович уже досадовал.

— Наоборот, — упорно продолжал Яакко. — Я служил в комендантском взводе, точнее говоря, в охране штаба, по хозяйственным и другим заданиям...

— Сейчас вопрос об Архипове, а не о вас.

— Я и говорю об Архипове, — не отступал Яакко. — Когда вы, товарищ Архипов, успели вступить в партию? Обычно мы в комендантском взводе узнавали о таких вещах. Об этом я только и хотел спросить.

Он сел. Все недоуменно молчали, секретарь райкома был крайне удивлен. О чем здесь речь?

Один Архипов сохранил полное спокойствие. Он ответил медленно, почти дружеским тоном, глядя прямо в глаза Яакко:

— Вопрос совершенно уместный, раз вы действительно об этом не знаете, хотя мы служили в одном полку, вы — при штабе, а я — в разведвзводе. Наши землянки обычно находились рядом, когда мы, разведчики, имели возможность отдохнуть. Я не забыл того дня, когда меня принимали в партию. Прошу и вас вспомнить, это поможет прояснить вопрос. Меня приняли в члены партии 18 февраля 1942 года. Вы об этом не знали, так как в это время были арестованы и должны были предстать перед военным судом. Я не вдаюсь в причины, вам они известны лучше...

— А все-таки? — спросил кто-то.

Архипов махнул рукой и ответил:

— Говорили, что он стоял на посту, когда внезапно появилась вражеская разведка. Он растерялся и забыл дать предупредительный выстрел, а вместо этого бежал в тыл. Налет врага был отбит, а он, Яков Львович, вернулся в полк. Больше ничего особенного, кажется.

— Я протестую, я протестую! — возбужденно выкрикнул Яакко, поднимаясь с места.

Филипп Харитонович потребовал тишины.

— Слово имеет товарищ Архипов. Пожалуйста.

— Я почти все уже сказал. До вступления в члены был кандидатом в члены партии три месяца.

— Будьте добры, объясните и это. Здесь, кроме меня, мало кто знает.

— Это было то время, — смущенно начал объяснять Архипов. — Имелось постановление ЦК партии, согласно которому отличившиеся в боях могли быть приняты в члены партии после трехмесячного кандидатского стажа. У нас, разведчиков, всегда имелась такая возможность, ничего особенного в этом нет.

— Все ясно? — спросил секретарь райкома у присутствующих.

— Но я протестую! — возразил Яакко.

— Против чего вы еще протестуете?

— Я протестую против клеветы, — настойчивым тоном начал Яакко, но, убедившись, что его не прерывают, сбавил нажим. — Дело было так. Это очень сложная история. Одним словом, военный суд освободил меня, потом я получил назначение в другую часть, на передовую.

Архипов кивнул. Так оно и было. На фронте всякое случалось. Оказавшихся во власти минутного страха прощали, и им предоставляли возможность исправить свою слабость на передовой.

Под конец Яакко объявил:

— Я тоже получил партбилет на фронте, а это значит, что проверку прошел. Я получил партбилет осенью 1944 года. Кандидатом был год, как полагалось.

Филипп Харитонович протянул руку Архипову:

— Поздравляю и желаю вам и впредь так же быть достойным этого партийного билета.

— Спасибо.

Архипов сел, чтобы подождать остальных, как было принято. Филипп Харитонович сказал, словно сам был в чем-то виновен:

— Инцидент не входил в программу, но хорошо, что и с этим вопросом теперь все ясно.

Секретарь райкома взял список, чтобы назвать следующую фамилию. Затем снова повернулся к Яакко:

— Я хочу спросить, почему вы пришли сюда? Вашей фамилии в списке нет. Кто вам сказал, что надо прийти сегодня?

— Я сам пришел. Я уже вам писал, что моя очередь на обмен билета, наверно, уже подошла. Что я, хуже других?

— Мы производим обмен по плану...

— А почему меня запланировали в конец?

— Я просил бы не перебивать. Вы устроили уже один инцидент и сейчас пытаетесь навязать нам другой. Мы получили ваше письмо. Вы написали, чтобы в связи с выходом на пенсию вам обменяли партбилет вне очереди. Вы уходите на пенсию с работы, но не из партии. И наконец, самое главное, что касается вас. Мы стремимся к такому порядку: обмениваем партийный билет тогда, когда учетная карточка чиста от выговоров. Разве, с вашей точки зрения, это не лучше? У вас два еще не снятых выговора.

Яакко встал и, направляясь к дверям, бросил:

— Так я и думал, что вы не можете забыть личную злобу.

Он едва не хлопнул дверью изо всей силы, но в последний момент сумел сдержаться. Не годится хлопать дверьми в райкоме партии.

— Надеюсь, нам наконец-то дадут нормально работать, — произнес секретарь райкома и заглянул в список. — Следующая Ундозерова Импи Матвеевна, год рождения... Или не будем его называть?

Всех развеселила деликатность секретаря.

— Можно назвать, — засмеялась вместе со всеми Импи. — Родилась в 1923 году.

Филипп Харитонович протянул Импи членский билет и поздравил, крепко пожав руку. Затем вызвал следующего.

Импи села на место и начала перелистывать новый партийный билет. В нем было двадцать страниц для отметок об уплате членских взносов. Год и страница. Значит, через двадцать лет она снова обменяет партбилет, если будет еще жива.

Вспомнилось время, когда она впервые получила партийный билет. Импи тогда только что вернулась из эвакуации и начала работать учительницей в этой деревне, которая теперь стала райцентром. Здесь решили организовать поездку в воинскую часть. Приготовили программу из имевшихся возможностей: песни, танцы, декламирование стихов. Импи вызвалась рассказать о жизни тыла во время войны. У нее были свои впечатления об одном совхозе Новосибирской области, где работали, не считая часов. Все для фронта, все для победы. По карточкам получали скудные нормы продуктов, но даже из них ухитрялись экономить на посылки фронтовикам, отвозить которые снаряжали делегации. Импи тоже однажды попала в такую делегацию. Везли копченое мясо, табак-самосад, теплые рукавицы — все, что должно было обрадовать фронтовиков. Они с подарками прибыли в одну из воинских частей Карельского фронта, которая была на отдыхе. Их приняли тепло. В большой землянке устроили пирушку. Голодные гости не прочь были поесть. В тот вечер они, наверное, съели больше, чем привезли, но намерения все же у них были благие.

Когда Импи уже в мирные дни рассказывала об этих временах, однажды среди слушателей оказался представитель райкома. Он похвалил ее рассказ и спросил, це смогла бы она стать постоянным пропагандистом. Он удивился, узнав, что Импи беспартийная. Почему она не в партии? Почему?

Тогда Импи впервые задумалась, готова ли она вступить в партию.

Когда все из этой группы получили новые членские билеты и их всех еще раз поздравили и пожелали успехов в труде, секретарь райкома попросил Архипова и Импи остаться. Филипп Харитонович обратился к Архипову:

— Садитесь, пожалуйста. И Импи Матвеевна, хотя тебя я долго не задержу. Так. Сколько времени вы, Павел Николаевич, живете в Карелии?

— С 1941 года. Прибыл сюда солдатом из Ярославской области. Отсюда можно отнять пять лет учебы в Ленинграде. Потом вернулся в Карелию.

— Я считал вас намного моложе. Вы, видимо, занимаетесь спортом?

— Меньше, чем прежде.

— Наверное, и не выпиваете?

— Почему? На фронте привык принимать нормированные порции. А после войны хотя бы по столько, чтобы не забыть вкуса, — ответил Павел Николаевич с улыбкой. Его удивило, почему секретарь райкома задает такие вопросы.

— Как думаешь, Импи Матвеевна, можем мы считать Павла Николаевича карелом или хотя бы коренным жителем Карелии? — спросил Филипп Харитонович. — Одну минутку, Павел Николаевич. — И снова к Импи: — Таня возвращается с работы после шести, дети немного раньше. Я попытаюсь попасть домой в седьмом часу. Переночуешь у нас, договорились?

— Завтра в двенадцать я должна быть на уроке.

— Поедешь утром восьмичасовым автобусом.

Импи кивнула и вышла. Филипп Харитонович задумался, потом спросил у Архипова:

— М-да... Вы виделись со Скворцовым, с тем москвичом?

— Виделся. Он приглашал меня к себе. Ничего более нового я ему не мог сказать, кроме того, о чем говорил раньше.

— А Тимофей Терентьевич? Как он относится к этому?

— Ничего не говорит. Только о текущих производственных делах.

— Понимаю. Он такой человек. С крепким характером и излишне самоуверенный.

— Но как знаток дела и руководитель он способный. Он сделал много хорошего.

— Если бы не было финансовых нарушений, то обо всем остальном было бы легче разговаривать.

— Но нельзя же его обвинить в финансовых злоупотреблениях ради самого себя, — убеждал Архипов.

— Это верно. А незаконные приписки к отчетам? Иначе это не назовешь, как преступление.

Павел Николаевич и сам это понимал, но посмотрел на первого секретаря райкома со страхом. И осторожно поинтересовался:

— Могу ли спросить? На бюро вы будете ставить этот вопрос как отчет о деятельности или как персональное дело?

Вопрос был мучительным для Филиппа Харитоновича. Он долго думал над ним.

— Это неизбежно. Но я, во всяком случае, не хотел бы этого.

— Неужели нельзя никак избежать?

— Едва ли мы сможем, но... смягчить можно было бы.

— Как?

— Только он сам в состоянии смягчить остроту вопроса.

— Но как? — повторил Архипов.

— Как надлежит коммунисту в подобном случае. Он должен сам это понимать не хуже нас.

— Признаться, как обстоят дела, так?

Филипп Харитонович прикусил губу.

— Не знаю, какое другое слово подошло бы к этому. Пришел бы в райком и рассказал все, как есть... У вас, Павел Николаевич, есть авторитет на стройке...

— Что вы хотите этим сказать?

— Если бы вы попытались поговорить с ним, объяснить...

— Вам известно его отношение ко мне.

— Это такое дело, в котором коммунисту надо быть выше личных взаимоотношений.

— Не знаю, удастся ли мне это. Сильно сомневаюсь.

Филипп Харитонович сам сомневался. «Ладно, придется мне попытаться поговорить с ним по душам», — решил он и сразу почувствовал облегчение, как будто все уже встало на свои места.

Он спросил о другом:

— Что это Яков Львович обрушился на вас?

— Вы должны знать его лучше, — Павел Николаевич пожал плечами. — Я отстранил его от работы. Не знаю, о чем они там с начальником договорились. Может быть, о том же, о чем и с Ларионовым.

— А что с Ларионовым?

— Ему нашли какую-то ставку и оформили приказом.

— И работает?

— Оратором. Языком мелет. Наверное, и сам не знает, по какой ставке зарплату получает.

— А ведь человека надо спасти. Я имею в виду Тимофея Терентьевича.

— Надо, товарищ первый секретарь.

Не договорившись ни до чего конкретного, они распрощались, и Архипов ушел.

Филипп Харитонович сел за свой стол, открыл папку с очередными неотложными делами, но сосредоточиться не смог. «Товарищ первый секретарь», — сказал Павел Николаевич. Раньше он величал по имени и отчеству.

У Импи в райцентре нашлось столько дел, что она забыла пообедать. Это было у нее в порядке вещей. Она вспоминала о еде, только почувствовав голод. Сходив в районо, в книжный магазин и еще во много других учреждений, Импи вдруг отметила две совершенно различные вещи. Времени было уже больше шести, и, во-вторых, — как выросло это село за последнее время. Правда, величину села она определяла только по количеству электроосвещения. На безоблачном небе долгих зимних ночей не светила луна. Только яркие звезды мерцали. В учреждениях, куда Импи заходила, было очень тепло, как по этому времени года и полагалось. Тем холоднее казалось на улице. Морозный воздух бодрил и заставлял спешить.

Хотелось снова посмотреть на новый партбилет. Там, в райкоме, было неудобно долго любоваться им. Не первый членский билет у Импи. Но этот был новый, с торжественно простым портретом Ленина на обложке. Импи было неприятно смотреть в райкоме на одного незнакомого мужчину, который взял у секретаря райкома новый членский билет, не поблагодарив за поздравление, и сунул его в карман, даже не взглянув, словно получил зарплату.

Вскоре Импи припомнилось совсем другое: что бы подарить детям Хилиппы и Тани? В какой магазин надо еще сходить?

Промтоварный и продуктовый магазины размещались в одном здании, только имели отдельные входы. Новый год был уже отпразднован, а на витрине еще красовались елочные игрушки. Ей понравилась Снегурочка, над большими синими глазами которой были наведены такие натуральные серебристые полоски инея, что Импи потрогала их пальцем, не растают ли от тепла. Кукла закрывала глаза, если ее наклоняли. Маленькую белую шубку можно было снять и под ней увидеть сарафан с блузкой. Так что Снегурочка вполне подходила и к лету. Импи купила сразу две: детям Хилиппы и себе. В продуктовом магазине она купила торт и конфеты.

Выйди из магазина она направилась в кратчайшим путем к дому Хилиппы, но, не успев отойти далеко, услышала, что ее зовут. Полная женщина догнала ее и начала сразу же упрекать:

— Ну ты и загордилась, не хочешь даже поздороваться.

— Варвара Степановна! Где бы я успела поздороваться?

— В магазине. Я только отошла от кассы, когда ты выскользнула за дверь.

— Да что ты? Я не заметила.

— Была и я когда-то молода, да не так горда. И нас, старых людей, надо замечать и помнить.

— Нашла молодую. И какая ты старая?

— Зайди ко мне. Учителям не подобает браниться на улице.

— Я как раз собиралась зайти к тебе, — соврала Импи, — только...

— Рассказывай, — засмеялась Варвара Степановна. — Собиралась зайти, а сама шла, задрав нос, мимо моего дома и даже не взглянула на него.

Пришлось вернуться. Пройдя метров двадцать, они вошли во двор маленького одноэтажного, обшитого досками дома с двумя входами. Один из них вел в квартиру Варвары Степановны. Квартира состояла из одной комнаты, кухни и маленькой кладовки. Было уютно и чисто, все предметы стояли на своих местах, словно хозяйка заранее знала о приходе желанного гостя. Так было всегда у Варвары Степановны. Еще тогда, когда она работала учительницей географии, ее знали как аккуратного и точного человека. Когда она с урока входила в учительскую, она не отвечала ни на чьи реплики, даже директора школы, прежде чем не укладывала на место классный журнал и карту. Она не бросала их куда попало, а только на отведенные им места.

Пока Импи снимала пальто, хозяйка разложила покупки в кладовке и в кухне. Затем она вернулась в прихожую и перевесила пальто Импи на ту вешалку, где должна висеть верхняя одежда, выровняла линию сапожек, чтобы один не выступал дальше другого ни на сантиметр.

— Кофе или чай будем пить? — спросила она. — И то и другое будет готово тотчас, потому что вода уже кипит.

— Я только что поела.

— Разве ты не помнишь, что меня никто не может обмануть? Я различаю вранье по голосу и по глазам. Почему бы ты только что поела, когда уже вечер и направлялась ты в гости к Филиппу Харитоновичу?

— Откуда тебе это известно?

— А к кому другому ты могла идти в том направлении, если не к нему?

Импи осталось лишь рассмеяться. И в этом была она, Варвара Степановна. У нее была необъяснимая способность угадывать, кто врет, а кто говорит правду. К этому привыкли даже ученики. Если у них уроки были не выучены, им приходилось сознаваться. Никто не отваживался выйти к карте в надежде на везение.

— Секретарь райкома может и подождать, — заявила Варвара Степановна, угадав и то, что Импи приглашена именно к этому часу. — Скажешь ему прямо, что я вернула тебя с пути обратно. Чтобы попасть к Филиппу Харитоновичу, тоже приходится ждать.

Импи принялась помогать накрывать на стол, но со смехом вынуждена была отказаться от этого, ибо сахарницу поставила слишком близко к масленке. И ваза с пирожными очутилась не на своем месте.

— Удалось ли тебе в Финляндии повидать школы? — спросила хозяйка, когда они сели за стол.

— Я ведь не успела еще сказать тебе, что ездила туда.

— Об этом сообщили по радио. Веришь?

— Не верю.

— И не верь, когда врут. От других я это слышала.

Варвара Степановна умела так слушать, что с нею становился разговорчивым даже молчаливый человек. Импи не относилась к самым молчаливым. Рассказ Импи о школах Тампере действительно заинтересовал хозяйку. Импи похвалила архитектуру финских школ, которые видела не только в Тампере. Ей также понравилась обстановка, в которой происходило обучение труду, и то, что уже на уровне народной школы[11] дети получают основы некоторых профессий, например шофера или тракториста. Хорошо поставлено также обучение домоводству. Девочкам надо уметь делать по дому все, научиться уходу за детьми, содержанию в порядке вещей, кулинарии, на которую там обращают особенное внимание, культуре сервировки стола и так далее.

— Девочки должны уметь накрывать стол почти так же хорошо, как ты, — добавила Импи смеясь.

— Это-то относится к первым навыкам культуры, — ответила Варвара Степановна, не приняв слов Импи за комплимент. — Что касается обучения труду, то этого и нам надо добиться.

— И добились уже в городах. Я тоже рассказывала о городских школах у нас. В деревенских, какие нам показали, мы не видели мастерских для трудового воспитания.

— На уроки туристов, конечно, не пустили?

— Мне предложили послушать урок финского языка. Там несколько иная методика, чем у нас. Пока не могу сказать, лучше она или хуже.

— А как поживает твоя дочка в Петрозаводске? — спросила Варвара Степановна.

— Я посоветовала ей поступить на финно-угорское отделение, она не послушалась. Пошла на физико-математический факультет. Ей лучше знать. У нее вся жизнь впереди. Знаешь ли, у меня сегодня особенный день.

— Во всяком случае, не день рождения. Что же случилось?

— Я получила вот это, — Импи достала из сумочки новый партбилет, но не сразу дала Варваре Степановне, а сначала рассмотрела его сама. Когда она показала ей, хозяйка достала свой.

— Смотри, какие одинаковые.

— Да, одинаковые, — немного подумав, подчеркнуто сказала Импи.

Варвара Степановна более четырех лет была уже на пенсии. Но регулярно ходила на учительские собрания и взяла на свою ответственность работу с родителями, принимала участие и в работе Общества по охране памятников.

— Родителей, скажу я тебе, воспитывать намного труднее, чем детей. Иногда с ними просто теряешься. Некоторые не понимают простейших вещей. И что хуже всего, их нельзя заставить слушаться. Им нельзя задать домашних уроков, их нельзя вызвать, чтобы поругать и пристыдить перед лицом класса или собрания. А иногда хотелось бы. Кое-кому сказала об этом прямо.

— И как они отвечают?

— Как? Только посмеиваются. Один механик, сын которого самый большой лентяй в школе, со смехом спросил, что бы я сделала ему, отцу, если бы у меня было право вызвать его к карте и поставить перед всем классом? Показала бы я ему какую-нибудь новую, неизвестную часть света?

— А ты?

— Ответила, что новой части света не показала бы, но наверняка показала бы, где раки зимуют. Короче говоря, приструнила бы отца, чтобы держал сына в узде... Слушай, Импи, тебя что-то тревожит. Скажи.

— Меня ждут.

— И не пытайся обмануть старую лису. Вижу по твоим глазам. Скажи, что у тебя на сердце.

— Ну хорошо, Варвара Степановна, в каком концлагере ты была во время войны?

— Эх ты, Импи! Хорошо, что ты учительница. Дипломата из тебя не получилось бы, как ни старайся. В каком лагере я была, я уже рассказывала, и у тебя память хорошая. Ты хочешь спросить о чем-то другом.

— Ни за что не угадаешь, о чем.

— Попробую. Ты была в Финляндии. Ты видела бывшего коменданта нашего лагеря. Ты была у него в гостях. Правильно угадала?

— Теперь я ничего не понимаю. Не могла же ты послать сыщиков за мной.

— Нет, конечно. Ты сама это рассказала.

— Ни слова об этом я еще не говорила.

— Говорила. Тут всего лишь маленькая арифметическая задачка на сложение, больше ничего. Вместо чисел только надо сложить кое-что... Комендант лагеря был родом из Лохиранты, Унтамо, бывший Ундозеров. Ты ездила к родственникам, это ты сказала, уезжая туда.

— Подожди, но откуда ты знала, кто этот родственник. Ундозеровых в Лохиранте было много.

— Ты сама только что сказала.

— Я снова ничего не понимаю.

— Ты сказала это своим вопросом, в каком лагере я была, хотя помнишь и без этого. Ты сказала это глазами, интонацией, выражением лица. Я произвела сложение: Лохиранта, твоя фамилия, которую родственник изменил на Унтамо, прибавила к этому твой вопрос и выражение лица.

— Вот это да! Больше мне нечего сказать.

— Но я могу кое-что добавить.

— Что ты к этому можешь добавить?

— То, что этого лейтенанта Унтамо я больше не хочу знать. И то, что ты после этого тоже не захочешь встретиться с ним.

— Боже мой, мне просто страшно, как ты можешь видеть человека насквозь.

— Подожди-ка. Что же в сумме получилось из нашего сложения после добавлений? То, что раз мы обе уже не хотим его видеть, то мы не хотим и говорить о нем.

— Но ведь у тебя в память о лагере остались...

— Шрамы? Они уже незаметны. Только отсюда я не могла их стереть и, вероятно, никогда не смогу, — Варвара Степановна показала на свою голову и на сердце. — Человеческая память так упряма. Теперь я хотела бы спросить у тебя...

— Спрашивай.

— Это твое личное дело, и ты можешь ответить, что оно меня не касается. Старые люди иногда становятся любопытными. Я о том, встречала ли ты в последнее время Тимофея Терентьевича или слышала ли что-нибудь о нем?

Импи покраснела и недовольным тоном отрезала:

— Нет. И не слышала. О нем тоже не будем говорить.

— Извини меня... Я просто спросила, потому что одна знакомая учительница из Утуёки рассказала, что туда частенько стали наведываться ревизоры...

— Меня интересуют только школьные инспектора, и те, что приезжают в Мянтуваару.

— Хорошо, больше о нем ни слова.

Старая учительница так внимательно посмотрела на Импи, что та опустила глаза, не выдержав ее взгляда. Она покраснела, затем попыталась переменить тему разговора:

— Варвара Степановна, звучит сентиментально, но это правда... Мы когда-то работали в одной школе, но я вспоминаю тебя всегда как послушная ученица — хорошую, строгую учительницу. Прямо хочется поблагодарить тебя.

— Ну-ну, поплачь еще тут.

— Похоже, и ты прослезилась, — усмехнулась сквозь слезы Импи. Затем вытерла глаза. — Не хочется уходить.

— И я бы не отпустила тебя, но раз тебя там ждут, тебе пора уже идти. Такой уж я педант.

Импи открыла сумку и достала оттуда Снегурочку.

— Купила такой сувенирчик тебе, хотя Новый год уже прошел. Бери, бери, у меня есть еще другая.

— Ой, какая прелесть! — Варвара Степановна залюбовалась куклой. — Как мило ты сделала, подарив ее мне. И так красиво сумела слукавить.

— Опять?

— Конечно, опять. Ты купила одну Снегурочку детям Филиппа Харитоновича, а другую себе. Так ведь?

Импи только утвердительно засмеялась, и Варвара Степановна продолжала:

— Но я верю тому, что сейчас ты подарила куклу мне от всего сердца, что я тоже читаю в твоем лице. За это большое спасибо.

Варвара Степановна в порыве нежности обняла Импи, что она делала нечасто. Она поставила Снегурочку на комод, на самую середину, говоря:

— Сама решай, кто останется без Снегурочки: дети Филиппа Харитоновича или ты сама.

Прощаясь с Импи, она напомнила ей:

— Помни хотя бы одно. Когда попадешь в эти края, то не проходи, задрав нос, мимо окна старой женщины, а зайди поздороваться с ней. Не обращай внимания на мое ворчание и на поучительный тон. Это у меня в крови. Старые люди все такие.

Семья Хилиппы была в сборе, а хозяин успел переодеться в домашнее, когда пришла Импи.

— Мы уже забеспокоились, куда ты пропала, — проговорил Хилиппя, помогая Импи снять пальто. — Прошу прямо к столу.

— Меня уже угощали.

— Не сочиняй.

— Ну не чудо ли? То же самое я сейчас сказала Варваре Степановне, и она не поверила, как я ни уверяла ее. И здесь когда говорю правду, опять не верят.

— Говори что хочешь, но за стол надо сесть, — распорядилась хозяйка. — Надо же и нам поесть, мы все тебя ждали.

— Я догадался, что ты там задержалась, — уныло сказал Хилиппя, садясь за стол. — Наверное, она успела выложить все, что имеет против меня?

— Против тебя? — удивилась Импи. — Ни слова. Вернее, только одно, что первый секретарь райкома может и подождать гостя, как приходится другим ждать у него в приемной.

— Случается и такое, ничего с этим не могу поделать. Но есть у нее против меня и другое.

— Что именно, если не секрет?

— У нее было холодно?

— Не-ет, печка была недавно истоплена.

— На моей совести лежит ее квартирный вопрос. Я в такие дела вмешиваюсь только в крайних случаях, но ей я обещал помочь. Куда это годится, чтобы старая, заслуженная учительница жила в деревянном доме, в котором тепло, только пока печка топится. И даже нет водопровода.

— Она ни словом не пожаловалась.

— Она и мне сама не пожаловалась, люди говорили. Сама она ко мне приходит по другим вопросам. Если бы я попытался выполнить все ее требования, то райком не успевал бы делать ничего другого, кроме как заботиться о школах и домашних условиях учеников.

— Варвара Степановна права, — заметила Таня.

— Слышишь? — засмеялся Хилиппя. — Варвара Степановна нападает на меня уже с помощью жены. Если бы позволяли правила воспитания, она мобилизовала бы и детей в помощь себе.

Дети не прислушивались к разговору взрослых. Они поужинали раньше и теперь в другой комнате смотрели телевизор. Когда был выпит чай и вынесена посуда, хозяйка приготовилась услышать рассказ Импи о поездке в Финляндию. Но Хилиппя начал разговор совсем о другом, и она ушла к детям и к телевизору.

— Деловой человек этот Архипов, — начал Хилиппя. — Ты давно знакома с ним?

— Не знакома, только вижу иногда. Знаю, что он инженер из Утуёки. А что?

— Не дает мне покоя положение на стройке.

— Боюсь, что я не смогу тебе в этом ничем помочь... Импи смешалась. Видимо, вопреки ее словам, интерес у нее пробудился. Хилиппя почувствовал, что может продолжать:

— За все, что там происходит, ответственность ложится, — Хилиппя не назвал имени, — конечно же на начальника строительства.

— Почему ты говоришь об этом мне? — произнесла Импи с деланным зевком.

— Говорю как коммунистке.

— Брось. Говори тем коммунистам, которые понимают в этом деле.

Но Импи не умела играть. Хилиппя улыбнулся и продолжал:

— Начальник стройки опытный работник и хороший специалист, но возраст берет свое. Он стал недоверчивым. Думает, что кто-то хочет занять его место, и тогда он уже не будет незаменим...

— Незаменимых людей нет, — лениво проговорила Импи общими словами.

— Он сам это знает и боится. Он назначает на ответственные посты людей без достаточного специального образования, таких, которые способны только исполнять и поддерживать его во всем, но не помышляют сесть на его стул. Такое тепленькое место получил и Ларионов из Мянтуваары. А толковых людей поставил на канцелярскую работу, с которой легко справится честный работник со средним образованием.

— Не ценишь ты среднего образования.

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ты спрашивал об Архипове. Это его там отстранили?

— Импи, я хочу говорить о более серьезных вещах... Речь не об Архипове. Он один из тех, кого нельзя отстранить. Он на своем месте и не мечтает о кресле начальника. Он озабочен как коммунист. Дело зашло так далеко, что в отчетах главку дают неверные сведения. Выплачивают премии за невыполненные работы, за достижение недостигнутых целей. Об этих вещах, разумеется, пока не надо распространяться...

— Тогда не распространяйся.

— Тебе я все-таки хочу рассказать... Послушай, будь добра. Он такой человек, я имею в виду Тимофея Терентьевича, которого надо предостеречь от неприятностей, пока не поздно. Или хотя бы уменьшить эти неприятности. Фронтовик. Сделал очень много хорошего. И сможет еще сделать. Я верю в это. Таким людям надо помогать.

— Как?

— Делу помочь может сам Тимофей Терентьевич. Надо, чтобы он понял. Мужественный человек должен уметь подавлять свою гордость и быть честным. Честно рассказать перед партией, как обстоят дела, и вместе найти выход из создавшегося положения.

— Чего ты от меня хочешь? — грозно, но с беспокойством спросила Импи.

Хилиппя проявил осторожность:

— Архипов не верит в свою возможность повлиять на начальника. У них такие натянутые отношения.

От Импи не ускользнуло его ударение на словах «у них». Она ответила:

— Кажется, с меня хватит. Я думала, у тебя будет ко мне другой разговор. А может, я успею еще сегодня в Мянтуваару?

— Во всяком случае, не на автобусе.

— Твою служебную машину не попрошу.

— Поедешь завтра. Перейдем в таком случае к более легким вопросам. Как дела у вас в школе? Что там нового?

— Жаль, что в райкоме относят школьные проблемы к более легким вопросам.

— Уже по этим словам можно понять, что ты сегодня вечером была у Варвары Степановны.

— Ой, как я хотела бы обладать твердостью Варвары Степановны!

Вошла хозяйка и стала тут же накрывать на стол для очередного чаепития.

— Ты когда-нибудь слышал о моем дяде? — спросила Импи за чаем.

Хилиппя вспомнил:

— О твоем дяде? Что-то рассказывала мама. Твой дядя уехал в Финляндию очень давно, так ведь?

— Задолго до моего рождения. Я виделась там с ним.

— Наверное, очень стар?

— Очень стар. Но знаете, что он делал во время войны? Он был начальником концлагеря. Того лагеря, в котором находилась Варвара Степановна.

— Вот как.

Импи удивляло, почти обижало то безразличие, с каким Хилиппя произнес это и следующее:

— Надо же им было и туда кого-то найти.

— Но почему нашли именно его?

— Видишь ли, у воюющих стран такой обычай, что они не советуются друг с другом по таким вопросам.

Улыбался один Хилиппя. Затем он согнал улыбку с лица и спросил:

— По какому праву ты взваливаешь на себя моральную ответственность за человека, которого до этого даже не встречала?

— Разве я взваливаю? Но он тоже Ундозеров. Или был им. Теперь он Унтамо. Нашел же фамилию! Унтамо в «Калевале» — рабовладелец, он сжигает дома и убивает родственников. А этот Унтамо сейчас старик. Сидит в комнате, обставленной современной мебелью, смотрит телевизор и рассуждает о карельском духе.

— Он же родом отсюда, из Карелии.

— Но ты знаешь, что такое карельское начало или дух, по его мнению? Это значит, что жизнь должна остановиться у нас на месте, тогда как везде она развивается и изменяется. Он посоветовал мне познакомиться с его библиотекой. Познакомилась. Его карельский дух — это далекое прошлое, которое, по его мнению, надо вернуть. И если бы он хотел изменений у нас, то только в том понимании, в каком оттуда несколько раз пытались нам навязать. Над ним смеются даже в его семье.

Импи показалось, что Хилиппя слушал как-то рассеянно, возможно озабоченный другими делами. Но нет, он слушал внимательно. Он вопросительно посмотрел на Импи, хотя в голосе не слышалось вопроса:

— Значит, смеются. Во всем этом смысла не более, чем в бреде престарелого человека. Со сменой поколений меняются и представления.

— Он начал тебя экзаменовать, — засмеялась Таня.

Импи улыбалась: «Следовательно, Хилиппя хотел удостовериться, действительно ли я так думаю».

— Подобные мысли гнездятся в голове не только одного престарелого человека. Не стоило бы издавать литературу такого направления для нескольких стариков. Если в одной семье посмеются над таким бредом, в другой могут отнестись к нему серьезно.

— У меня там спросили, есть ли у нас хотя бы чувство национального самосознания...

— А есть ли оно у нас или нет? — Хилиппя улыбался. — Если есть, то какое оно?

— Ты шутишь?

— Хочу знать твое мнение. Я родился позже, в другое время. Разве не так, что национальный вопрос можно рассматривать лишь на фоне исторического развития, в связи с социальными и экономическими условиями. Ты, верно, думала над такими вопросами?

— Держись, Импи, — посоветовала хозяйка. — Я пойду укладывать детей спать.

— Одну минуту, — Хилиппя встал, открыл форточку, достал из-за книг на стеллаже пачку папирос, закурил и спрятал пачку обратно. Он сделал несколько жадных затяжек под форточкой, затем скомкал и спрятал окурок. — Я бросил курить, но иногда очень хочется затянуться. Во время серьезного разговора тоска по куреву мешает.

— Так ли уж это серьезно?

— Значит, есть ли у карел национальное самосознание и какое оно?

— Разумеется, есть у карел, как и у всех других народов. Карелы дали миру «Калевалу». В карельском национальном характере тоже есть свои черты, как положительные, так и отрицательные.

— Какие же?

— Трудолюбие, разве оно не свойственно именно карелам?

— Каким карелам? Тем, кто трудится. А тем, кто в свое время захватывал плоды чужого труда? В трудолюбии тоже различаются два национальных характера.

— Понимаю, — чуть смущенно произнесла Импи. — Далее. Карелы по натуре честны...

— Обирать другого — это честная игра?

В дверях появилась Татьяна Федоровна и сразу начала причитать:

— Ой, здесь пахнет папиросным дымом. Ну и мужчина! Где папиросы?

— У меня их уже нет.

Незаметно для себя Импи бросила взгляд на то место в стеллаже, куда была спрятана пачка. Таня перехватила этот взгляд, и вскоре пачка оказалась у нее в руках.

— Был бы хоть честным.

Импи и Хилиппя рассмеялись.

— Ты, кажется, намекнула ей взглядом, где были папиросы? — смущенно спросил он.

— Во всяком случае, не с умыслом, — засмеялась Импи.

Хозяйка вернулась в комнату, ворча:

— Не можешь угостить гостью ничем, кроме папиросного дыма. Предложил хотя бы чашку чая, если ничего другого не можешь.

— Я бы предложил, но учительницы не любят крепких напитков. Что скажешь, Импи? — Хилиппя достал из шкафа бутылку портвейна и рюмки. Не ожидая ответа Импи, Татьяна Федоровна налила во все рюмки.

— Чем еще могут гордиться карелы, кроме «Калевалы» и народной поэзии?

— Я слышала, как ты с гордостью рассказывал, что из Карелии везут даже за границу бумагу, тракторы, а скоро повезут и бумагоделательные машины...

— У нас есть электростанции и будет все, что есть у других. Кто все это строит? Чего бы мы достигли только своими силами?

Импи воодушевилась и рассказала, как в Финляндии она говорила именно о том, что социалистический труд сближает народы и является сильным противовесом национализму.

— Это важный, хотя и ясный сам по себе момент, — подчеркнула Импи. — Мы воспитаны в духе социализма и интернационализма. У нас совсем иные понятия о взаимосвязях между народами, чем у буржуазных националистов.

— И что в этом самое важное, по-твоему?

— То, что глупо ожидать, чтобы кто-нибудь из нас, хотя бы необдуманно, делал ту работу и в том направлении, какую пытались делать буржуазные националисты под флагом карельского национального самосознания.

— Есть ли такая опасность?

— Нет, если быть начеку.

— В этом ты права, — подтвердил Хилиппя.

И чтобы прекратить затянувшийся разговор, Импи попросила у Тани чашку чая.

Импи постелили на диване в большой комнате. Когда убрали посуду, Хилиппя снова сел за обеденный стол.

Обычно он допоздна работал в большой комнате. Некоторые дела спокойнее обдумывать дома, чем в райкоме.

Оставшись один, он задумался. Затем достал из портфеля кипу папок и расположил их перед собой в порядке спешности дел. Из головы никак не шли дела Утуёки. Похоже, что события приняли серьезный оборот. Он опять пожалел, что собирался просить помощи у Импи. Хотя развод Тимофея Терентьевича и Импи произошел без особой ссоры, вряд ли будет польза от этого разговора.

Затем ему подумалось о сегодняшнем разговоре с Импи. Ни она, ни он не считали вопрос о национальном самосознании современным. Но справедливо, что о нем следует думать, чтобы в будущем не возникла проблема.

Ах, эти дела на Утуёки... Несмотря ни на что, огромная гидроэлектростанция строится, и там тоже свои проблемы.

Хилиппя закрыл дверь, открыл форточку и снова закурил. Сидя в задумчивости, не заметил, что окурок погас после первой затяжки. Он выкинул его через форточку на снег, походил взад-вперед по комнате и принялся за папки с самыми срочными делами.

3. ОТЕЦ И СЫН

На следующее утро Импи вовремя пришла на автобусную остановку. Ее беспокоило, не отменен ли почему-либо рейс, потому что со следующим рейсом она не успела бы к началу своих уроков. Было без пяти. На остановке стал собираться народ... А что, если соберется так много людей, что ей не сесть в автобус? Она не смогла бы пробиться сквозь толкучку при посадке, а здесь никто не спрашивал, кто последний в очереди... А что, если...

Импи не могла побороть волнения. Так она вела себя, собираясь в путь: на автобусных станциях, на железнодорожных вокзалах, в аэропортах. Приходила всегда загодя и всегда боялась непредвиденного, что может ей помешать.

Здравствуйте, Импи Матвеевна, — услышала она сзади и повернулась лицом к молоденькой девушке, у которой по краям красной шапочки белел иней, а на щеках горел румянец. Наверное, она пришла на остановку издалека.

— Настя, неужели это ты! — Импи сразу успокоилась, словно появление Насти было верным признаком прибытия автобуса вовремя.

— Я приезжала сюда по делам и вот возвращаюсь домой.

— Я забыла... — Импи смешалась, забыв, где жила теперь ее бывшая ученица.

— А вы, наверное, и не знали, — засмеялась девушка, — потому что мы с вами давно не виделись. Я уже второй год в зверосовхозе.

— И нравится?

— Очень. Больше, чем в других местах.

— В каких других? Ты уже успела поработать во многих местах?

— Успела. Была машинисткой, счетоводом. Ни то, ни другое не понравилось. А теперь... Представляете, я приручила двух норок. Они меня узнают. Дают взять их на руки, залезают на плечи, на спину. Если опускаю их на землю, бегут за мной.

— У тебя здесь родственники или были дела?

— Меня пригласили сюда. Знаете зачем? — Настя понизила голос. — Это тайна, никому не говорите. Меня сфотографировали для районной Доски почета, и в завтрашней газете будет написано обо мне. Фотографию повесят здесь, перед клубом.

— Ой, какая большая тайна, — засмеялась Импи. — Эту тайну не должен знать никто, кроме читателей районной газеты и тех, кто пройдет мимо Доски почета. Скажи-ка, Настя, какая была первая у тебя мысль, когда ты узнала, что попадешь на Доску почета и в газету?

— Я подумала о маме. Что мама обрадуется. Подумала, что привезу ее сюда посмотреть на Доску почета. Как она там поживает? Я не видела ее уже две недели. По телефону она отвечает, что все хорошо, но так ведь мамы всегда говорят.

— А что ей сделается? Тетя Палага выглядит еще не старой, трудно поверить, что ей почти семьдесят лет. Недавно она была у меня вместе с другими земляками из Лохиранты. Весной собираются с Хеклой поехать поглядеть на родные места и порыбачить.

Народу на остановке все прибывало. Рядом с Настей появился парень в кожаной куртке, с волосами, свисающими почти до плеч. Широкие брюки касались внизу зимних башмаков на толстой подошве, явно больших ему. Импи сделала вид, что не заметила парня. Снова забеспокоилась:

— Где же автобус так долго пропадает?

— Вот-вот должен подойти, — ответила Настя, посмотрев на маленькие часики под перчаткой. — Да вот автобус и подходит.

Парень взял Настю за руку и, расталкивая других, продвинулся к самому краю площадки. Автобус остановился, и задняя дверца открылась напротив Импи. Народ начал втискиваться внутрь, и Импи старалась не отстать, но вдруг перед ней оказался парень в кожаной куртке, расчищавший дорогу Насте. Сзади послышался сердитый мужской окрик:

— Молодой человек, не безобразничайте!

— А ты что за тип? Попридержал бы язык, — выдал парень в ответ.

Импи была почти внесена в автобус. Все же она постаралась пропустить впереди себя какую-то пожилую женщину. Настя вырвалась от парня, ей дали войти, но его толпа не пропустила, и парень вошел последним.

В толкучке не было никакой надобности. Всем хватило мест. Пожилая женщина села рядом с Импи, а Настя — впереди нее. Когда парень попал в автобус, он сел рядом с Настей.

— Ведут себя, как стадо, — негодовал он.

— Помолчи, пожалуйста, — смущенно попросила Настя.

Парень послушался ее и замолк на некоторое время. Автобус тронулся. Среди пассажиров начались разговоры. На внутрирайонных рейсах почти все знакомы между собой. Из-за автобусного шума разговаривать приходилось так громко, что все слышали всех. Парень поинтересовался у Насти:

— Кто эта тетя?

— Тише, — потребовала Настя, потом прошептала: — Моя бывшая учительница.

— Вон что. На такую она и похожа.

Настя сердито ткнула его локтем в бок, и парень снова замолчал.

Импи знала, чей это сын, а парень ее не знал. Ей было неприятно, что, не желая слушать, она тем не менее слышит разговор между ним и Настей. Он говорил:

— Послезавтра здесь будет какой-то концерт и танцы. Я приеду за тобой на машине.

— Не приезжай. Мне будет некогда:

— Обойдутся твои норки без тебя. Все равно их прирежут, как бы ты ни ухаживала за ними.

— Какой ты злой!

Импи смотрела в окно, которое сначала было затянуто льдом, но стало оттаивать. Мимо проплывали зимние пейзажи. Большие комки снега держались на ветках, качающихся под слабым ветром. Пни походили на грибы-великаны с серыми ножками и ослепительно белыми шляпками. А затем снова тянулось ровное поле без единого следа. Болота напоминали ламбы, а ламбы — болота. Красивая карельская природа в своей зимней роскоши.

Парень говорил Насте:

— Мой предок, кажется, собирается писать мемуары. Мемуары тем хороши, что с их помощью исправляют ошибки, совершенные на жизненном пути.

Это рассмешило Настю. Парень продолжал:

— Я тоже начну писать мемуары, когда время подойдет. Например, об этом дне, что ехал в автобусе среди народа. Это ведь модное слово: ближе к народу, среди народа. Я напишу, что мне выпала в этот день честь сидеть рядом с человеком, который стал знаменитостью. Ее портрет висел на Доске почета для прославления ее всем народом. Она любила свою работу, которая давала стране валюту. Она была в первых рядах соцсоревнования, она вдохновляла других, она...

— Зачем ты так? — спросила девушка, чуть не плача.

— Но ведь это правда.

— Зачем ты издеваешься надо мной?

— Я не над тобой издеваюсь.

— Тем хуже. Ты издеваешься над всеми.

— Не сердись. Я пошутил... — Парень попытался взять Настю за руку, но она вырвала ее и отвернулась к окну. Но смотрела она не в окно, а в пол.

Импи почувствовала дрожь. Как этот юноша мог вырасти таким? Девушка была права, он оскорбил всех. Импи оглянулась, стараясь понять, слышал ли кто-нибудь ту беседу. Пожилая соседка спала, другие разговаривали или спокойно смотрели в окна. Импи подосадовала: надо было сказать парню что-нибудь резкое. Имела ли она, Импи, право молчать? Для того ли ей вчера дали новый партбилет, чтобы она молчала, когда шельмуют то, что нам дорого. И кто! Мальчишка, от которого еще никому не было пользы ни на копейку!

И все же Импи промолчала. Потому что могло ведь лучиться так, что она была бы матерью этого юноши. Импи показалось, что есть и ее вина в поведении парня. в автобусе ехали люди, которые знали Импи, и парня, и отца парня, Тимофея Терентьевича. Ее возбуждение было бы истолковано как угодно, только не в истинном свете.

Автобус приближался к зверосовхозу. Настя протянула руку Импи, обернувшись к ней всем телом:

— Импи Матвеевна, передайте маме большой привет. Я позвоню ей в восемь часов вечера.

— Можно ли мне рассказать твоей маме о Доске почета? — Импи не выпускала Настиной руки из своей. — Пусть она уже сегодня порадуется.

Девушка с минуту поколебалась, затем кивнула головой. Импи сказала:

— Я рада за тебя, Настя.

Настя одна вышла на этой остановке из автобуса.

В Утуёки выходили многие, почти пол-автобуса, в том числе пожилая соседка Импи. Когда она уже прошла к двери, Импи сказала парню спокойно и почти дружески:

— Молодой человек, у меня к вам небольшое дело.

Парень недоуменно обернулся. Импи прошептала ему тихо, словно поверяя тайну:

— Молодой человек, вы вели себя по-свински. Во-вторых, оставьте Настю в покое. Поняли?

Парень сначала обалдел, потом придал своему лицу ыыражение спокойного безразличия, приложил руку к сердцу и произнес иронически:

— Пардон, мадам.

Когда автобус снова тронулся, Импи почувствовала отвращение к случившемуся. Но она решила, что не могла не сказать парню такой фразы. Ее лишь удивляло, как Тимофей Терентьевич проглядел воспитание сына. Сын, конечно, избалован, у отца не нашлось времени для его воспитания. Импи не могла, не хотела упрекать Тимофея Терентьевича. У человека хватает забот... Хилиппя вечером говорил о них. Прямо намекал, не сможет ли Импи помочь. Она решительно отвергла его просьбу и сделала вид, что не поняла его. Разумеется, она не станет говорить о сыне и вмешиваться в это, но другое дело...

В последний раз Импи говорила с Тимофеем Терентьевичем много лет назад. Иногда они случайно встречались на каких-нибудь торжествах или других подобных мероприятиях. Кивали друг другу в знак приветствия. Как может она теперь начать говорить с бывшим мужем о том, что ему грозит опасность, и советовать, чтобы он подумал о деле. Это очень трудно, но Импи, все взвесив, поняла: она должна что-то предпринять. Для начала надо позвонить и попытаться высказать это по телефону. Или уговориться о встрече. Импи обязана это сделать, забыв о личных взаимоотношениях.

Приняв твердое решение, Импи успокоилась.

Она с нежностью подумала о Насте. Как хорошо, что девушка, услышав новость, прежде всего подумала о матери. Бедняжка! Импи улыбнулась, вспомнив, что Настя поспешила сообщить радостную «тайну» и бывшей учительнице.

Настя хорошо училась в школе. Была послушной и тихой. Но так ли было на самом деле? Импи снова задумалась. Настя хорошо декламировала стихи. Однажды, декламируя перед всем классом, девочка запуталась, сделала паузу. Импи ждала, не глядя на ученицу, потому что это только усилило бы смущение девочки. Один мальчик засмеялся. Импи усмирила его движением бровей, а затем взглянула на Настю как раз в тот момент, когда девочка показывала язык мальчику. Импи не смотрела на девочку, когда та проходила между рядами парт на свое место, как вдруг раздался мальчишеский вопль. Это означало, что Настя мимоходом ущипнула мальчика.

— Что случилось? — строго спросила Импи.

— Настя дерется, — ответил мальчик.

— Это правда?

Настя встала и ответила, глядя ясными глазами на учительницу:

— Еще не дерусь, но на перемене я ему покажу.

И показала. Когда Импи ругала ее за драку, девочка стояла молча, упрямо уставившись в пол.

Почему она теперь стала такой робкой, что не сумела дать сдачи парню, думала Импи. Она решила серьезно поговорить с Настей, когда та приедет в Мянтуваару повидаться с матерью. Для учительницы Настя все еще оставалась ученицей.

Когда Тимофей Терентьевич пришел домой пообедать, сын спал, но тут же проснулся.

— Опять гулял? — сердито спросил отец. — Что за напасть, уже и дома не ночуешь. Где ты был?

Парень поднялся, зевая и потягиваясь. Он не счел нужным ответить. Сказал только:

— Меня уже выругала одна тетка в автобусе. Неужели тебе охота вслед за ней долбать меня?

— За что она тебя выругала? — спросил отец так, что сын мог бы и не отвечать, но он сказал:

— Откуда я знаю? Может, потому, что я не сказал ей ни слова. Такое отсутствие внимания оскорбляет.

— И ты даже не знаешь, кто она?

— Неужели я должен был полюбопытствовать? Какая-нибудь злая старая дева. Как же ее называли... Вроде Матвеевной.

— Импи Матвеевна? — встрепенулся отец, но это ускользнуло от внимания сына.

— Кажется, так. Учительница. Ты, конечно, знаешь всех.

Отец отвернулся от сына, рассматривая какие-то бумаги на столе.

— Она поехала дальше, в Мянтуваару? — спросил он.

— Возьми машину и поезжай следом, может, догонишь.

— И за что она напустилась на тебя?

— За что, за что... Привязалась как репей. Без всякой причины назвала свиньей. У-чи-тель-ни-ца!

— Так и сказанула, хе-хе? — вырвался у отца принужденный смешок. — Была, верно, просто не в духе. Слушай, не рассказывай этого матери. Она и без того нервничает из-за тебя. И не называй имени этой... этой женщины.

— Пожалуйста. Я и так уже почти забыл:

— Спроси у матери, готов ли обед.

Сын вышел в кухню. Тимофей Терентьевич сам последнее время был в плохом настроении. Рассказ сына о случае в автобусе прогнал на время другие заботы. Как изменилась Импи, подумал он с оттенком грусти. Как могла она унизиться, обругать сына из-за отца! Другого объяснения ее поступку он не нашел. Ругала бы отца, а не невинного сына. Сама ведь она, Импи, захотела развода. Импи, Импи, так оно и получается в жизни.

— Мама сказала, что если мы поедим в кухне, то можно уже начинать, — сообщил сын.

— В кухне, в кухне... С чего она это, черт побери, взяла! Сколько раз твердит одно и то же. У нас есть для этого столовая, и, вероятно, я заслужил, чтобы обед приносили туда.

Хозяйка через открытые двери слышала эти слова и кинулась выполнять волю хозяина. Сегодня и это показалось ему противным. Импи не вела бы себя так покорно. Она бы сумела ответить, постоять за себя. Хотя Импи не была бы такой домашней хозяйкой.

— Я собираюсь в ближайшие дни поехать в Ленинград, — решительно заявил сын.

— Кому ты там нужен?

— А что мне здесь делать? Надо же мне на людях побывать, не то я совсем одичаю. Так что мне нужны монеты.

— Ты что, уже растратил все карманные деньги?

В правилах сына было не отвечать, если все и так было ясно. Он сказал о другом:

— Пора и мне подумать о будущем.

— Будто бы ты начал умнеть? — с сомнением произнес отец. — Не надеешься ли ты попасть в университет посреди учебного года?

— Попаду хотя бы в законный брак.

— Что-что?

— Я говорю, что хочу жениться.

— Это что, первый шаг к будущему? И кого же ты возьмешь в жены? Или тебя возьмут?

Сын ответил только на второй вопрос:

— Во всяком случае, не из здешних.

Мать накрывала на стол. Когда она вошла, чтобы позвать их обедать, отец и сын, как бы по уговору ничего не говорить матери, умолкли.

Тимофей Терентьевич выпил рюмку для аппетита, но на этот раз от нее не было проку. Супа он съел совсем немного, поковырял вилкой второе блюдо и отодвинул тарелку от себя, проворчав:

— Каждый день одно и то же.

Хозяйка не стала спорить. Муж даже не заметил, что ему сегодня приготовили. Она молча унесла посуду.

После обеда, как обычно, Тимофей Терентьевич прилег, хотя знал, что не уснет. Нервы были слишком напряжены. Раздражала какая-то царившая вокруг него таинственность. Проверки и проверки, из Москвы, из района. Везде о чем-то шептались, но замолкали при его приближении. Казалось, что вокруг него задуман тайный заговор. И в нем участвуют все, начиная с Архипова. Даже парторг, который всегда слушал начальника с полуоткрытым ртом, теперь закрыл его и не был склонен к разговорам. А работы тем не менее должны были выполняться согласно планам. Тимофей Терентьевич чувствовал, что заснуть не удастся. Он встал и налил из бутылки в стакан коньяку. Это успокоило. Наконец-то захотелось спать.

Только он успел заснуть, как позвонили в дверь. Он слышал, как жена сказала вошедшему, что муж отдыхает. По голосу начальник узнал главного инженера. «Наверное, тоже в заговоре вместе с другими», — подумал он и спросил из-за двери:

— Что там стряслось? Входите.

Он приподнялся и сел на диване. Голову ломило, волосы разлохматились. Главный инженер не сразу последовал приглашению. Снял в прихожей пальто, причесал редкие волосы, поправил узел галстука и только после этого постучал в дверь кабинета, хотя она была полуоткрыта и его уже пригласили.

— Простите, что я пришел без предварительного звонка. Шел мимо и подумал, что вы, возможно, больше сегодня не придете в управление...

— Ну?!

От этого раздраженного вопроса главный инженер еще больше смешался.

— Еще раз прошу прощения. Я только пришел спросить. Если мы будем подключать новую линию согласно графику, то...

— К чему такая спешка?

— ...тогда надо бы Архипова и его помощников уже рано утром отправить туда на подготовительные работы.

— Архипов, Архипов... — начальник строительства грубо выругался, чего прежде при разговоре с главным инженером себе не позволял.

— Простите, но я пришел по делу, — заметил оскорбленный главный инженер. — Я могу уйти, если не желаете выслушать.

— И убирайтесь... вместе с Архиповым.

Главный инженер выпрямился, побледнев, и сказал дрожащим голосом:

— Послушайте, товарищ начальник, меня никогда и никто до вас так не оскорблял. Всего хорошего.

— Разве с этими испытаниями надо спешить как на пожар?

Этого главный инженер уже не слышал или не хотел слышать. Он плотно притворил за собой дверь, дрожащими руками снял пальто с вешалки и надел его только на улице.

Теперь Тимофею Терентьевичу нечего было и думать о сне. Хотел было броситься вслед за инженером, но удержала гордость. Он искренне раскаивался в своем необдуманном поступке. Этому-то человеку никак не следовало так грубить. Главный инженер был старше его, весьма эрудирован и всегда корректен. Был человеком, тоже имевшим заслуги на других стройках. Единственным человеком, которого Тимофей Терентьевич считал здесь равным себе и у которого не стыдился спрашивать совета. Специалистом, дискутируя с которым по деловым вопросам он мог отказаться от своего мнения и принять к сведению ценные замечания. Без сомнения, главный инженер обладал более глубокими теоретическими познаниями и большим практическим опытом, нежели он. Между ними никогда раньше не случалось особых размолвок, бывали, правда, разногласия, но они затем устранялись. В главке, в Москве, обоих знали одинаково хорошо, их общая работа в духе товарищества была ощутимой гарантией тех результатов, которые были достигнуты здесь. А теперь случилось такое.

«Ну ничего, надо полагать, согласие наступит снова», — подумал он и успокоился, словно оно уже наступило.

Он выпил крепкого кофе, сполоснул лицо холодной водой и растер его грубым полотенцем. Затем отправился в управление и сам вошел в кабинет главного инженера, хотя обычно все разговоры с начальником велись в его кабинете. Тимофей Терентьевич вошел с улыбкой и, усевшись в кресло для посетителей, мужественно, как до этого решил, сказал:

— Арсентий Петрович, я пришел извиниться за случившееся. Нервы начали иногда подводить.

Главный инженер сухо кивнул и снова заговорил о деле, с которым приходил домой к начальнику строительства:

— По-моему, нет причин для оттягивания. Я уже дал распоряжение отправиться утром на подготовку. Если у вас нет возражений, то Павел Николаевич выедет завтра туда с монтажниками.

— И подключение произойдет?

— По графику вечером в субботу. Наиболее подходящее время, когда потребление электроэнергии минимально, по крайней мере на предприятиях. Всем им надо, конечно, заранее сообщить о времени.

— Отключаем электроэнергию на пару часов, так? — Максимум.

— Хорошо, договорились, — начальник строительства встал, крепко пожал руку главного инженера и с облегчением вышел.

Довольный собой, Тимофей Терентьевич прошел в свой кабинет. Он проявил мужество, попросив прощения. Правда, Арсентий Петрович, кажется, не был готов так просто извинить его и все забыть. Но это его дело.

Предположение начальника было в основном верным. Арсентий Петрович не относился к тем людям, кто может забыть добро или зло в одно мгновение. Мозг человека — не классная доска, на которой можно мелом написать что угодно и затем стереть. Вероятно, так и случается, — когда человек пережил сильный удар, то и слабые толчки долго держатся в его памяти. Этот незначительный эпизод можно было бы и забыть. Начальник был не в духе, оскорбил, сам того не желая, и сам попросил прощения. Может, и надо поскорее забыть. Но это не так просто, когда речь идет о пожилом человеке, у которого в жизни было всякое.

С тех пор прошли десятилетия. В результате злобного доноса Арсентию Петровичу пришлось испытать страшную несправедливость. Прошли годы, прежде чем победила правда и приговор по его делу был признан ложным. После этого в одном шумном обществе он случайно встретился с тем клеветником, бывшим своим знакомым и однокурсником. Тот беспечно-весело, с протянутой рукой подошел к нему поздороваться, будто ничего и не было. Еще и по плечу похлопал фамильярно. Арсентий Петрович проявил все же «мелочность» и сбросил руку с плеча, не скрывая презрения. У него было твердое представление о том, что жизнь — не исповедь, где поп от имени господа бога прощает всякое злодеяние, если покаешься. А затем можно снова грешить.

Арсентию Петровичу после этих злоключений вернули все, что можно было вернуть, и даже больше — стали оказывать безграничное доверие на ответственных постах больших строек. Он постоянно пополнял свои теоретические знания, изучая отечественную и зарубежную литературу по специальности. В то же время он был до крайности осторожен во всех своих решениях. Многие хорошие мысли и начинания, автором которых он был, шли в Москву, в главк, на утверждение от имени начальника и за его подписью.

Было много и таких, более или менее важных деловых бумаг, нуждавшихся в двух подписях — начальника и главного инженера, — которые благополучно продвигались по инстанциям и за подписью одного лишь начальника строительства. Арсентий Петрович отказывался подписывать некоторые бумаги. Такие, от которых добра не будет, если начнут их ворошить. Теперь их уже ворошат. Говорят, начало этому положил инженер Архипов. Он член партии, это его долг. Арсентий Петрович оставался в стороне.

Над этим он думал и так и эдак. Есть ли у него право стоять в стороне, хотя он и беспартийный? Ему даны большие права и ответственность, он облечен доверием. Разве он может бездействовать? Кто сказал, что только член партии обязан жить по закону совести?

Подобные вопросы порой лишали его сна в течение всей ночи. Потом ему удавалось успокоить себя: у него есть более важные дела, чем трата времени и нервов; он не может портить отношения с теми, рядом с которыми он обязан добиваться больших трудовых результатов. В конце концов, велика важность — какая-то сумма выдана в качестве премиальных, когда люди честно старались, хотя и не выполнили планов. Даже на строительстве деревянного дома щепки летят, не говоря уж о такой огромной стройке. Что же касается расстановки кадров, в это главному инженеру не приходилось вмешиваться. Не имели отношения к нему также образ жизни начальника стройки и использование служебной машины.

Арсентий Петрович готов был простить и забыть случай в квартире Тимофея Терентьевича, если подобное не грозит повторением. Если же повторится, тогда он обязан будет заявить, что в сложившихся обстоятельствах их совместная работа продолжаться не может.

Тимофей Терентьевич сидел один в своем просторном кабинете. Сначала он был доволен собой и тем, что своей просьбой о прощении как будто вернул атмосферу дружной совместной работы с главным инженером. Затем он пожалел о своей поспешности. Как знать, может быть, и Арсентий Петрович участвует в подрывной работе против него. Последнее предположение подтверждалось еще и тем, что Тимофей Терентьевич сидел сейчас один. Мастера, руководители работ и другие посетители предпочитали обращаться к главному инженеру. Может статься, Арсентий Петрович сидит и воображает, что начальник испугался развития событий и потому приходил извиняться.

Сейчас его укололо и то, что главный инженер отдал приказ Архипову отправиться утром на место подключения без согласования с ним, начальником. Разве можно до такой степени отстранять его?

Один посетитель все же явился. Павел Николаевич деловито поздоровался и по немому приглашению начальника сел в кресло с другой стороны стола.

— Вам сказали, что завтра надо выехать на подготовку подключения новой линии к действующей? — спросил начальник.

— Да, Арсентий Петрович дал мне такое задание.

— Я его дал, чтобы все произошло по графику. Все ли готово?

— Да, утром мы будем готовы отправиться.

— Может быть, и я поеду туда, — высказал Тимофей Терентьевич только что пришедшую в голову мысль.

Павел Николаевич удивился, но ничего не сказал.

Есть ли у вас ко мне другие вопросы? — сухо спросил начальник.

— Я ездил в райком обменивать партбилет.

— Я знаю. Разрешите поздравить.

— Спасибо. Во вторник состоится заседание бюро райкома.

— Вас просили известить меня?

— Вы знаете это без меня.

— У вас, конечно, были в райкоме другие дела?

— Там шел разговор о том, о чем обычно. О делах стройки Утуёки.

— Я еще поставлю вопрос, кто уполномочил вас рассказывать о стройке Утуёки тем, кому до нее нет никакого дела.

— Тимофей Терентьевич, разрешите рассказать вам один случай, который не совсем прямо касается этого вопроса, но все-таки, — Архипов попытался смягчить атмосферу. — Уже рабочие смеются над тем, что мы слишком много говорим о нашей подотчетности только московскому главку.

— Тут не над чем смеяться.

— Разрешите, я расскажу. В субботу в общежитии рабочие немного выпили и...

— И двоих увели в милицию. Мне об этом доложили. Инцидент не имеет никакого отношения к этому вопросу. Или это тоже надо было довести до сведения райкома?

— Я рассказываю о шутке. Парни эти из одной деревни. Между ними возникла какая-то ссора. Пришлось вызвать милицию. Тогда другие начали смеяться и подзадоривать: «Не поддавайтесь, ребята, мы подчиняемся только Москве, пусть вызовут московскую милицию». И представьте, громче всех над этим смеялись милиционеры. Они смеялись еще и над тем, что парни испугались, не окажутся ли московские милиционеры намного строже. Свои-то знакомые ребята. Тимофей Терентьевич, это не только смешно, — добавил Архипов после того, как рассмешил начальника.

— Значит, и местные научились уже выпивать, — сказал начальник.

— Не могу сказать, кто от кого перенял эту науку. Специальности тракториста мы их и вправду научили.

Начальник спросил более мягко и снова перейдя на «ты», как прежде при обращении к Архипову:

— Павел Николаевич, скажи мне откровенно и прямо... между нами ведь никогда не было личной вражды...

— Не было и сейчас нет.

— Скажи, чего ты добиваешься? У меня нет ничего против тебя. Ты всегда честно работал, получаешь ту зарплату, какая положена...

— Иногда даже больше, чем положено. У нас нет права получать премиальные за выполнение планов, когда дела обстоят иначе.

— Это касается начальника и бухгалтерии, а не вас, — начальник снова перешел на сухое «вы». — Может быть, вы добиваетесь моего места? Что? Могу уступить. Меня знают в главке, и мне дадут место получше.

— Тимофей Терентьевич, — усмехнулся Архипов, — я не добиваюсь вашего места, у меня нет к этому способностей, да и никто меня не утвердит. Всем известно, что вы человек знающий. Я тоже здесь научился многому. Дело не в этом. А в том, чтобы у нас все шло правильно, без всяких злоупотреблений. Если бы я один добивался этого, возможно, я был бы неправ.

— Да, тебе удалось уже найти поддержку.

Архипов проговорил как бы в задумчивости:

— Когда я поехал в райком, у меня в кармане лежал старый партбилет. Там я получил новый. Вы раньше меня получили новый.

— И что из этого?

— Партийные билеты обязывают нас поступать как свойственно коммунистам.

— Не переходите на эмоции, когда речь идет о деле.

— Партбилеты даны нам на основе наших дел и заслуг, а не эмоций.

— Послушайте-ка, Павел Николаевич, — Тимофей Терентьевич уперся ладонями о стол. — За все, что здесь сделано и происходит, отвечаю и буду отвечать я один. Я знаю, кому подотчетен, кому — нет. — Затем он деланно засмеялся. — Похоже, что мы не сошлись характерами. Что же нам делать? Кто из нас попросит развода? Как вы думаете, от кого из нас главк охотнее откажется?

— Главк не откажется от вас, и я был бы против этого, хоть я и невелика сошка.

— Тогда не остается другого, как вам просить развода.

— Этого я не сделаю. Хочу оставаться на своем месте и работать вместе с вами.

— Но мы ведь не сошлись характерами.

— Тимофей Терентьевич, наш коллектив никакое не супружество и не семейство. Нам здесь не детей крестить. Мы строим электростанцию. Из бетона и стали. Такой же твердости должен быть наш коллектив. Если между производством и партийными органами образуется малейшая трещина, тогда может рухнуть вся плотина.

— Ну так не допускайте трещин.

Архипов почувствовал, что слишком долго искал подходящего момента и тона, чтобы высказать то, ради чего он пришел. Разговор снова обострился. Он мог смягчить его только товарищеской интонацией.

— Тимофей Терентьевич, мы уже не молоды, оба фронтовики. Во вторник перед нами будет нелегкая задача — заседание бюро райкома. От вас главным образом зависит, чем оно кончится...

— Прошу вас, не превращайтесь в моего опекуна. Это вам не подходит.

— От вашей позиции на бюро будет зависеть содержание постановления.

— Райком не решает наших проблем.

— Откровенно говоря, Филипп Харитонович попросил меня предостеречь вас... Он вам не хочет ничего плохого...

— Филипп Харитонович! Вы вместе с ним заварили эту кашу, а мне теперь надо ее расхлебывать!

— Я хотел вам по-товарищески посоветовать. Продумайте.

— Я не советую, а напоминаю. Завтра вам надо выехать на линию. Вместо того чтобы пойти и собраться, вы тратите свое и мое время. Я больше вас не задерживаю, отправляйтесь выполнять свои обязанности.

Архипову ничего не оставалось, как уйти. Начальник велел секретарше никого больше к нему не впускать, у него нет времени, он очень занят.

— Никто не ожидает приема, — ответила она, осторожно и плотно закрывая за собой дверь.

Во рту пересохло. Стакан минеральной воды не помог. Он снова открыл шкаф и в тот же стакан налил коньяк. Коньяк прошел хорошо и, кажется, помог. Он заказал междугородный телефонный разговор с Москвой, с заведующим отделом главка, на дне рождения которого он присутствовал больше года назад. Соединили быстро. Завотделом сразу узнал его по голосу и начал дружески расспрашивать про дела и новости. Язык Тимофея Терентьевича, видимо, заплетался, ибо голос завотделом посуровел. Он попросил Тимофея Терентьевича позвонить позже, а сейчас пойти отдохнуть. Тот, в свою очередь, стал рассказывать о проверках и ревизорах, мешающих работе. И услышал, что он должен помочь в разъяснении вопросов, по которым идет проверка, и что Тимофей Терентьевич как опытный работник и коммунист и сам это знает.

Послышались короткие гудки. Москвич положил трубку. Это разозлило Тимофея Терентьевича. «Тоже мне друг. Все они такие «друзья».

Тут же зазвонил другой телефон. Звонили из Мянтуваары. Какого лешего им в такое время нужно? Мало, что ли, он, начальник стройки, им помогал.

— Слушаю, — сердито заорал он в трубку. И очень изумился, услышав голос Импи:

— Это я, Ундозерова.

— Черт побери! — подобревшим голосом с облегчением отозвался он. — Вспомнила! Очень рад! Слушай, Импи, я догадываюсь, почему ты звонишь. Но почему ты обругала моего сына?.. По другому делу? Слушай, Импи, тут у меня сейчас спешка. После как-нибудь. Теперь мне некогда. Что, серьезное дело? Наверное, не такое уж серьезное... Гале я деньги посылаю... Знаю, что ты против, но у меня тоже есть права, поспорим об этом в другой раз... Всего хорошего, у меня тут посетители.

Тимофей Терентьевич положил трубку. Он улыбался. Пришлось сослаться на посетителей, хотя никого в кабинете не было. Иначе Импи проговорила бы бог весть сколько. Не хватало еще, чтоб явилась сюда щебетать. Как она изменилась! Не понимает, что у него, начальника стройки, столько важных дел.

Он принял решение. Он отправится в райком и прямо скажет первому секретарю, что не нуждается в посредниках вроде Архипова. Он сам позаботится о своих делах и знает, что делает.

Тимофей Терентьевич начал одеваться и велел вызвать шофера. Вскоре ему сообщили, что машина во дворе.

— Прямо в райком или поедем сначала к вам домой? — спросил шофер, когда начальник сел в машину.

— Сначала домой.

Путь домой занял две минуты, но за это время Тимофей Терентьевич передумал. Как ему только взбрело в голову ехать после Архипова в райком по собственной инициативе? Что бы он там ни сказал, им покажется, что он испугался и приехал защищаться.

Перед крыльцом дома начальник сказал шоферу:

— Я думаю, там на этот раз обойдутся без меня. Поставь машину в гараж и можешь отдыхать.

На следующий день в жизни Тимофея Терентьевича ничего не изменилось. Павел Николаевич с утра уехал с рабочей группой на участок готовить подключение к государственной линии высокого напряжения. Сегодня к начальнику приходили посетители с вопросами, которые только он мог решить.

Двое рабочих, из-за пьянки и драки попавших в милицию, были оштрафованы. Из милиции, как было принято в таких случаях, сообщили, что было бы желательно, чтобы они получили порицание общественности или начальства. Обычно этим занимались начальники участков, профорганизация или партбюро. Сейчас Тимофей Терентьевич пожелал сам поговорить с парнями.

Смущенные парни с кепками в руках остановились в дверях. Они были одного роста и, возможно, ровесники. Один пришел в новом опрятном ватнике, другой успел переодеться в черный выходной костюм.

— Проходите и садитесь, — добродушно пригласил начальник. Он был в хорошем настроении и не знал, как ему следует их порицать. — Садитесь сюда, по разные стороны стола, чтобы снова не завязалась драка.

— Не-е, мы больше не будем, — сказал парень в ватнике.

— Слово чести, — подтвердил другой.

— Расскажите, чего вы не поделили. Кто из вас начал драку?

Парни вопросительно взглянули друг на друга, затем один из них пробормотал:

— Сами удивляемся. Не можем вспомнить.

— Никакой причины у нас не было, — вторил другой, — просто выпили.

— Кто научил вас выпивать?

Тут пришлось задуматься. Ребята признались бы и в этом, если бы знали. Но они просто-напросто не помнили никого, кто бы их специально учил этому. На это требуется так мало уменья, что от учителя не было бы никакой пользы. Если бы самому Тимофею Терентьевичу задали такой вопрос, он тоже не смог бы ответить. Но раз начальник ждал, парням пришлось что-то говорить.

— Мы выпивали не часто.

— Мы никогда так много не пили, как в тот раз.

— Первый раз мы опьянели по-настоящему.

— Правда. Так мы опьянели впервой.

Диалог парней забавлял начальника, но ему пришлось принять серьезный вид, когда он стал их воспитывать:

— Если вы даже понемногу будете пить, это приведет к пьянству. Те, кто постоянно перед едой выпивает рюмку, со временем становятся алкоголиками.

— Мы постоянно не пьем.

— Но вы ведь оба хорошо говорите по-русски, — похвалил их начальник. — Почему же во время драки вы ругались по-карельски?

— Чтобы никто не понял.

— Нам ведь было стыдно.

Начальник снова едва улыбнулся, но тут же он вспомнил, ради чего вызвал к себе именно этих рабочих.

— Скажите-ка, кто вам посоветовал не поддаваться милиционерам, потому что мы подчиняемся только Москве?

— Не помню.

— Я тоже.

— Раньше вам приходилось слышать такие разговоры, что мы подчиняемся только Москве?

— Слышали.

— От кого?

— От вас, Тимофей Терентьевич.

— Еще от кого?

— Над этим все шутят.

— Говорят еще, что мы — карельские москвичи.

— Это не тема для шуток, — отечески просвещал начальник. — Нашей стройкой, как и всеми крупнейшими предприятиями, руководят прямо из Москвы. Помните об этом. К слову говоря, из какой вы деревни?

— Я из Лохиранты, — охотно ответил парень в черном костюме. — Я сын Хуотари Геттоева, который теперь счетоводом в Мянтувааре.

— А я из Марьяваары, — объяснил другой.

— Мы вместе учились в Лохиранте.

— Кто у вас был учителем?

— Импи Матвеевна Ундозерова.

— Она была хорошей учительницей? — заинтересовался Тимофей Терентьевич.

— Хорошей.

— Но очень строгой.

— С вами надо было обращаться намного строже, — сказал начальник отнюдь не строгим тоном.

Сын Хуотари попросил:

— Пожалуйста, не увольняйте нас с работы.

— Мы обещаем, что больше такого не допустим.

О подобной возможности начальник даже не подумал, но сейчас он решил использовать ее:

— Не знаю, не знаю, случай очень трудный. На этот раз не могу ничего обещать. Надо подумать. Но почему вы этого так боитесь? Работу можно найти и в другом месте.

— Видите ли, — начал сын Хуотари, — когда мы приехали сюда, мы ничего не умели. А сейчас мы трактористы.

— Здесь не так, как на лесопункте. Большая культура.

— Хорошо же вы пользуетесь большой культурой, — напомнил начальник. Голос его при этом был настолько ласков, что ребята снова воспрянули духом.

— Когда мы построим эту электростанцию, возьмите нас с собой туда, куда поедете снова начальником.

— Почему вы хотите именно со мной?

— Потому что вы так хорошо руководите.

— И вас любят.

Начальник снова помрачнел:

— Кто вам сказал, что предо мной можно подхалимничать? Откуда вам знать, как я руковожу? — чуть смягчился начальник.

— Все говорят.

— Кто именно?

— Например, Павел Николаевич, наш инженер.

— Честное слово, так о вас говорят.

— Иногда над вами шутят, но не зло.

Тимофей Терентьевич с ледяной проницательностью посмотрел на парней. Нет, ребята в самом деле не представляют, кажется, что такое подхалимаж. Если бы знали, они не говорили бы так открыто. Он сухо закончил:

— Хорошо. Я ничего не обещаю. Пока продолжайте работать. Но если не сдержите слова и опять начнете пьянствовать и драться, тогда пеняйте на себя. Можете идти.

После ухода парней начальник долго не впускал никого к себе. Он задумался. Наверное, ребята были искренни, говоря, что рабочие любят его. Да и как не любить его? Наверняка эти парни всем расскажут, как они были на беседе у начальника, как строго, но по-отечески начальник разговаривал с ними. Но ребята с таким же теплом говорили и об Архипове — «наш инженер». Твердое решение избавиться от Архипова, как только дела прояснятся, немного пошатнулось. Найди он любой предлог для увольнения Архипова, этот человек сумеет постоять за себя, и тогда авторитет начальника будет подорван.

На другой день Тимофею Терентьевичу позвонил первый секретарь райкома. На обычные вопросы о здоровье и прочем Тимофей Терентьевич что-то сухо промолвил и спросил, какое дело к нему было у секретаря райкома.

— Во вторник бюро райкома, — ответил Филипп Харитонович.

— Знаю. Сколько раз мне уже напоминали об этом.

— Я бы хотел обязательно до заседания бюро встретиться с вами, — голос секретаря райкома был мягок. — Поймите, это очень важно.

— Зачем?

— Нам надо найти общий язык. Это очень важно для нас обоих.

— Ах, вот как! Это то, о чем по вашему поручению говорил Архипов? Он уже поучал меня. Как школьника. Не утруждайтесь. Все равно неучем останусь.

Филипп Харитонович настаивал:

— Я прошу серьезно подумать об этом. В субботу вечером заеду к вам. Вас устраивает время?

— Почему именно в субботу?

Филипп Харитонович помолчал, но ответил:

— В субботу у меня семейный праздник — свадьба племянницы в Мянтувааре. По пути я остановился бы у вас ненадолго. Идет?

— Не могу еще сказать. У вас свадьба, а у меня — работа на уме. Там видно будет. Всего хорошего.

Тимофей Терентьевич прервал разговор и повесил трубку. Его вдруг осенило: ведь Импи говорила по телефону те же слова: «очень серьезное дело». Неужели Импи тоже?..

Он позвонил к Мянтуваару в среднюю школу и попросил к телефону учительницу Ундозерову Импи Матвеевну. Пришлось подождать, пока ее вызовут с урока.

— Я слушаю, Тимофей Терентьевич.

— Добрый день, Импи! Скажи, пожалуйста, ты хотела вчера поговорить со мной по поручению секретаря райкома?

— Да-да, — ответила Импи с облегчением.

— Понятно. Спасибо.

— Ну и что ты собираешься делать?

— Все ясно. Спасибо. Всего хорошего.

Теперь все прояснилось. Его действительно считают школьником, которого надо воспитывать общими усилиями. Он выругался про себя: втягивать в это дело даже Импи — это уже черт знает что.

Начальник злорадно усмехнулся: «В субботу. Хорошо. Я помогу им сыграть свадьбу».

4. СВАДЬБА

До вечера было еще далеко, но Максим включил свет. Квартира показалась еще необычней, чем в сумерках. Он в поте лица выносил к соседям и в сарай кровати, шкафы и комоды, которые могли помешать. И все равно сейчас было так тесно, что он с трудом передвигался. В двух комнатах стояли столы. Своих столов не хватило даже в одну комнату. Пришлось взять у соседей. И столы и стулья. Стулья оказались очень разными: старинные венские, современные с мягкой обивкой и без нее, с высокими и низкими спинками. Количество их соответствовало числу гостей. Но оттого, что были они еще разбросаны где и как попало, количество их пугало. Третью, самую большую комнату решили оставить для танцев. Но сейчас и в ней стояли стулья, уставленные подносами, мисками, корзинами, тарелками. Еду готовили дома и заказали в столовой. Девушки-официантки принесли оттуда корзины с посудой. Одна из девушек спросила Максима, куда поставить.

— Вот туда, — показал он в сторону будущего танцевального зала.

Из кухни появилась взмокшая Вера и сказала девушкам:

— Сильва, почему ты у мужчины спрашиваешь о делах, в которых он ничего не понимает? Несите посуду сюда для мытья.

— Посуда чистая, — возразила Сильва, но Вера была другого мнения:

— Все надо перемыть. Здесь будет свадьба.

Максим стал расставлять стулья вокруг столов. Он думал, что в этом-то он разбирается, но снова ошибся. Вера велела ставить не как придется, а в зависимости от их вида, одинаковые — рядом. Для верности она показала, как это делается, и проследила, правильно ли понял ее муж. Вроде бы тот понял. Вера пошла снова на кухню, еще раз предупредив:

— Расстановка стульев вокруг свадебного стола — это не прокладка лесовозных дорог. Люди придут сюда праздновать, а не бревна возить. — Затем взглянула в окно и буркнула: — Вот уже идут бабки мешать мне.

К дому приближались две старушки, плакальщицы свадебных рун. С ними шла Импи, которую Вера за компанию назвала бабкой. Импи несла магнитофон. Инициатива принадлежала Марине. Сразу после свадьбы они с мужем уедут в Москву, где свадьба продолжится. Она захотела, чтобы московские гости прослушали карельские свадебные плачи, с которыми ее проводят из дому. В свадьбе участвовал также петрозаводский писатель, приехавший по приглашению Марины в Мянтуваару на литературный вечер и оставшийся по ее просьбе на свадьбу. Он решил вести запись, а Импи стала режиссером всего этого мероприятия.

Бабушки сначала воспротивились Марининой затее. Они не хотели исполнять свадебные плачи на смех людям, которые их уже не понимают. С большим трудом удалось Марине, Импи и писателю уговорить их. Им помогала Хекла. Наконец бабушки согласились при условии, что они станут петь не в присутствии гостей, а до их прихода. Другое дело, если бы свадьба шла по всем правилам обряда старого времени.

Прежде свадьба была так сложна, что едва ли даже бабушки помнили всю ее композицию. Тем более что в разных местах и условиях свадьбы игрались по-разному. Бедные справляли обряд менее строго, у богатых справляли несколько дней, сначала в доме невесты, затем у жениха. Сейчас постановка такой свадьбы не удалась бы. Дом жениха был в Москве. Здесь, в Мянтувааре, он жил в маленькой комнате близ больницы. Пару дней назад он вернулся из Москвы, где окончательно решался вопрос о переводе его и Марины на работу. В его отсутствие Марина здесь выполняла обязанности врача.

Из родственников невесты в Москву с молодыми на свадьбу поедет только Вера. Максим не мог бросить работу, он обещал навестить дочь позже. Просили с Верой выехать и Хеклу, но бабушку пугала дальняя дорога. Куда ей, старому человеку, на столичный праздник. Там она и поговорить не могла бы ни с кем, кроме Марины, но у внучки времени для нее не нашлось бы. Бабушка обещала приехать вместе с Максимом.

Старушки Палата и Муарие в подготовке к свадьбе имели свои обязанности. Они непременно желали испечь дома для гостей карельские лепешки и рыбники и совсем были не в настроении петь свадебные причитания. Поэтому они ушли на кухню, где и без них было тесно, в надежде, что Импи, Марина и писатель позабудут о своем намерении или будет слишком поздно петь. Но тут пришла Марина:

— Чего мы ждем? Надо начинать.

Старушкам пришлось перейти в комнату, где Максим освободил для них немного места.

— Ну рассаживайтесь. Машина-то работает? — спросила Палага и обратилась к Муарие:

— С чего же начнем?

Муарие попросила Максима выключить свет. Стало совсем темно. Только с улицы чуть просачивался бледный свет. Муарие откашлялась и начала. Палага присоединилась к ней:

— Зажги, Максим, берестяные факелы.

Все это попало на магнитофонную пленку. «Зари моей выношенное дитя» оказался отец невесты, а не брат. Витя, которому, как брату невесты, надлежало бы зажечь «берестяные факелы», где-то бегал с мальчишками. Вместо факелов зажгли свет, после чего старушки должны были перекреститься перед иконой. Но на месте иконы в углу висело зеркало, поэтому они перекрестились и покаялись перед своими отражениями. Хорошо, что эти безмолвные отступления от обряда не попали на ленту.

Затем невесту надо было усадить на наследственный сундук, окованный железом. Сундук имелся, Хекла привезла из Лохиранты. Но он стоял в сарае. Марина хотела сесть на стул, но бабушки велели ей пересесть хотя бы на чемодан. Она села, и старушки дважды обошли вокруг нее в одном направлении и один раз — в обратном. Это действие до такой степени настроило их на обрядный лад, что продолжение причета получилось очень естественным:

— Может, хватит? — спросила Муарие без всякой паузы, хотя магнитофон был включен.

— Еще что-нибудь помните? — спросила Импи.

— Помним. Если бы Марина в приданое получила корову, мы бы спели про это.

Марина засмеялась:

— Ой, как было бы весело, если бы я повела за собой корову по улице Горького в Москве!

— Нет так нет. Нам некогда. В плите огонь горит.

— Спойте еще хоть какую-нибудь свадебную песню, — попросила Марина. И на ленту попало следующее:

После этого бабушек наконец-то отпустили домой готовить карельские лакомства к Марининой свадьбе.

Перед приходом гостей Вера предостерегла мужа:

— Обещай хотя бы сегодня не заводить за столом разговора о лесовозных дорогах и кубометрах.

Так думал и Филипп Харитонович, который в этот час ехал с женой в Мянтувааре на свадьбу. Он тоже решил провести сегодняшний вечер свободным от рабочих забот, быть только сыном матери, дядей невесты, братом неве- стиного отца и только Хилиппой всем остальным, кто помнит его под этим именем.

Казалось странным и забавным думать, что он едет на свадьбу Марины, которую он помнил чуль ли не грудным ребенком в те годы, когда сам уже зарабатывал. Годы идут, и он, Хилиппя, уже не молод. Как же его молодые годы промелькнули так быстро и незаметно?

Но они прошли — все дни, недели, годы. Из малых и больших забот образуется клубок событий, нить которого никогда не кончается, как ни быстро наматывается она на клубок жизни. Не кончается и тогда, когда человек уходит на отдых, ни даже тогда, когда он уходит, провожаемый траурным маршем. Кто-то другой продолжит ее. Всегда надеешься, что вот кончишь с этим делом — и тогда тебе будет легче и сможешь отдохнуть. Как бы не так! Рождаются новые проблемы и дела.

Филипп Харитонович предполагал, что, когда он сделает отчёт о работе районной партийной организации на бюро областного комитета, эта забота отпадет и можно будет спокойно продолжать будничную жизнь. Так он предполагал, хотя прекрасно знал, что именно составление такого отчета приносит с собой новые большие и срочные дела, которые невозможно отодвинуть ни на один день.

Филипп Харитонович знал по опыту, что отчет на бюро обкома никогда не бывает торжественным актом, где кого-то превозносят за успехи. Там собираются только для деловых разговоров. Если отчитывающаяся организация добилась положительных результатов, это тоже отмечается, но вскользь, как само собой разумеющееся, что иначе и быть не могло.

Затем переходят к сути вопроса, к тем мерам и способам, с помощью которых надо исправить недостатки на том или ином участке производства или общественной жизни, чтобы двинуться вперед еще быстрее, еще результативней. Об этом иногда говорят так резко, словно никаких достижений и не было.

Больше критиковали работу тех парторганизаций, куда выезжали инструктора областного комитета.

В областном комитете Филиппа Харитоновича критиковали особенно за то, что райком не наладил хороших контактов и совместной работы с руководством и парторганизацией стройки в Утуёки. В постановлении его обязали принять срочные меры к исправлению подобного положения.

Сейчас положение изменилось настолько, что вопрос уже стоял не об улучшении совместной работы.

— Ты, кажется, совсем не в свадебном настроении, — заметила жена, оберегавшая от тряски свадебные подарки на заднем сиденье.

— Да, призадумался немного, — встрепенулся Хилиппя.

— Ты же обещал совсем не заниматься служебными делами сегодня.

— Все равно надо заехать в Утуёки и встретиться с Тимофеем Терентьевичем. Но ненадолго.

— Ты тут ничем не поможешь, раз он сам себе не помогает.

Татьяна Федоровна, юрист по образованию и по роду работы, была в курсе всех деталей положения в Утуёки.

— Все же я попытаюсь.

— Но ведь нас ждут в Мянтувааре.

— Совсем ненадолго.

Жене пришлось согласиться. Она попыталась отвлечь мужа от тяжелых дум:

— Ты даже не поинтересовался свадебными подарками.

— Я посмотрел их.

— Но я и после того купила кое-что.

У жены имелась причина для упреков. Если Хилиппя собирался на свадьбу племянницы, он мог бы хоть немного позаботиться о подарках, а не оставлять их покупку целиком на ее усмотрение.

Машина остановилась перед стройуправлением. В такой вечер Тимофей Терентьевич должен находиться там, хотя день и нерабочий. Филипп Харитонович удивился, встретив в управлении только главного инженера.

— Я думал, что и вы сегодня на линии, — сказал он, здороваясь.

— Я хотел, но туда поехал сам Тимофей Терентьевич и приказал мне остаться здесь.

— Вот как, сам, значит, поехал. — Это понравилось Филиппу Харитоновичу. Для начальника все же работа превыше всего. — Все ли извещены о прекращении пода’ чи электроэнергии?

— Все. Мы звонили, и райсовет обещал проследить за этим.

— Хорошо. Следовательно, это продлится часа два?

— Меньше. Архипов вовремя завершил все подготовительные работы. Садитесь, пожалуйста.

— Благодарю. Я заехал просто по пути. Жаль, что не застал Тимофея Терентьевича. — И все же он присел. — Как здесь вообще идут дела? — задал он свой обычный вопрос.

Арсентий Петрович с готовностью начал рассказывать об этапах работы, показывая на схемах, которые лежали в большой пачке папок или свернутые в рулоны. Переходя в рассказе с объекта на объект, он, почти не глядя, доставал нужную схему. Филипп Харитонович с удовлетворением отметил, что этот человек знает свое дело. Хотя как бы могло быть иначе? Если бы начальник стройки относился к секретарю райкома с такой же душевной щедростью, то между стройкой и райкомом наверняка наладились бы деловые взаимосвязи.

С улицы послышались автомобильные гудки.

— Это вам гудят? — удивленно спросил главный инженер, ибо обычно в правила шофера не входило поторапливать первого секретаря. Филипп Харитонович улыбнулся:

— Жена меня торопит. Мы направляемся в Мянтуваару.

— Тогда конечно. Я только задерживаю вас.

— Я сам просил вас рассказать.

Свадебные гости уже собрались и в ожидании Хилиппы разговаривали, разделившись на группы. Хилиппя сначала поздоровался с матерью, затем с невестой и будущим зятем, затем по очереди со всеми. У Веры он попросил извинения за опоздание.

Мастер Сидоров, щелкнул крышкой карманных часов, с упреком сообщил Хилиппе:

— Точно полчаса.

Максим поддержал его, быстро подсчитав:

— Ты отнял у всех здесь собравшихся в сумме целые сутки.

— Двадцать шесть часов, — уточнил Сидоров, но тоже рассмеялся. — Не будем педантами на свадьбе.

Несколько минут рассаживались. Московская мама хотела сесть рядом с сыном, но место принадлежало одному из брачных свидетелей. По другую сторону московской мамы пригласили петрозаводского писателя. Со стороны невесты после второго свидетеля уселись родители невесты, Хекла и Хилиппя с женой.

— Тут правила как на дипломатическом приеме, — пошутил Хилиппя.

— Импи Матвеевна, ты села так далеко, — огорчилась невеста. — Пригласите мою учительницу сюда, к моим родным.

Когда все расселись, Хилиппя спросил:

— Запаслись ли вы керосиновыми лампами или свечами? Знаете, наверно, что предстоит просидеть в темноте около двух часов?

— Это принято во внимание, — Максим показал на протянутую вдоль стен временную проводку, в которую были ввинчены шестивольтовые лампы. — Во дворе динамик.

— Ну уж нет, не заведете эту трещотку, — возразила Вера. — Я припасла свечей.

— А что же я тогда буду делать? — недоуменно спросил механик Танели, решивший, что его пригласили сюда только для работы с динамиком.

— Как это? Будешь праздновать,— внес ясность Максим. — Садись за стол, туда, рядом с Сильвой.

Танели пожал плечами, то ли потому, что чувствовал себя незваным гостем, то ли удивляясь, с кем же еще рядом ему сидеть, как не с Сильвой.

— Не надо и свечей, — раздался голос Матвея Геттоева. — В темноте и мы с женой выглядим молодыми и красивыми.

— А когда начнете кричать «горько», так и мы можем поцеловаться, — поддержала мужа жена.

Когда наступила тишина, Максим посмотрел на брата. Хилиппя понял, что от него ждут первого тоста и поздравления молодой паре. Жена шепнула ему:

— Только не говори долго и официально. Здесь не совещание.

— Вот что такое супружество, прими во внимание, — улыбнулся Хилиппя жениху. — Говорить можно только то, что разрешает жена.

Очень скоро первоначальная напряженность сменилась весельем. Тем более что свет погас после первого тоста и крика «горько», когда жених и невеста поднялись, чтобы поцеловаться. Наступление темноты сопровождалось смехом. Когда зажгли свечи, Хилиппя засек время.

— На свадьбе не полагается смотреть на часы, — заметила Вера.

— Темнота продлится самое большее два часа, — объявил Хилиппя.

— Давайте рассказывать молодым, кто как нашел свою половину, — предложила Импи. — Марина и Толя нашли друг друга в медицинском институте.

Матвей Геттоев был готов рассказать.

— Мы с женой нашли друг друга таким образом. Одним темным осенним вечером я прокрался в ее огород воровать репу.

— Говори правду, — перебила его жена. — Ко мне ты крался, чтобы постучать в окно горницы. Я схватила кочергу и кинулась за ним...

— Так и было, так, — сразу согласился Матвей Николаевич. — Погналась. Бежала, бежала и догнала. Да так схватила меня, что вот уж больше сорока лет не отпускает.

— Горько! — напомнил Хилиппя.

Затем заставили Хилиппу рассказать, как он нашел Татьяну Федоровну.

— Я демобилизовался из флота и подумал, не пришла ли пора обзавестись семьей. Татьяна тогда работала на лесопункте в пекарне.

— Ты, стало быть, искал пекариху? — спросил Максим.

— Думай так, если хочешь. Но Татьяна вообще нравилась мне. Посоветовался с мамой. Так ведь было, мама?

— Да я была не против, — успела вставить Хекла.

— Татьяна Федоровна, расскажите вы, как это было, — попросил Геттоев. — Хилиппя рассказывает сухо, точно автобиографию пишет.

— И то с ошибками, — засмеялась Татьяна Федоровна. Дело было так. Девушки стали говорить, что к нам приехал в мастера моряк и даже красивый. Я подумала, что надо посмотреть, как выглядят красивые моряки. Пошла на танцы и увидела. Он умел танцевать и играть на гармошке. Когда мы с ним станцевали первый вальс, я решила, что этот морячок будет мой и больше ничей. Вот и вся история.

— Вопросы есть? — спросил Хилиппя при общем смехе.

Свадьба игралась в двух комнатах. Из другой комнаты появились трое парней с рюмками. Один из них предъявил требование:

— Почему нам не показываете молодых? Мы, конечно, понимаем,что у вас своя автономия и подчинение прямо Москве, но все-таки...

— Как так Москве? — не понял писатель.

— Так говорит наш начальник. Я ведь с Утуёки.

— Мы подчиняемся народу, — провозгласила невеста, и молодые прошли в другую комнату, откуда сразу послышалось «горько», сопровождаемое аплодисментами.

От стола переходили к танцам, затем снова к столу. Менялись местами и комнатами, чтобы поговорить со знакомыми. Одни курили за столом, другие выходили курить в прихожую. Хилиппя тоже прошел туда, чтобы жена не отняла папиросу. Там он заговорил с братом:

— Тебя следовало бы выругать. Зачем ты согласился принять помощь из Утуёки в ремонте поселковых улиц?

— Ошибаешься. Не согласился, а сам попросил помощи. Не было другого выхода.

— Теперь Тимофея Терентьевича будем критиковать даже за такие дела.

— Пригласи меня как свидетеля, — буркнул Максим. — Я буду защищать его.

Хилиппя не ответил. Они вернулись в комнату. Прошло уже два часа, а света все не было. Хилиппя начал волноваться.

— Да не обращай внимания, — попытался успокоить его Максим. — Со свечами еще уютней. Пусть не дают света хоть до утра...

— На моей свадьбе электричества не было, — проговорила Хекла.

Хилиппя втолковывал брату:

— Вообрази, что может происходить в эти минуты. В больнице может идти срочная операция. На стройке в Утуёки может остыть вода в батареях центрального отопления в новых домах. На телеграфе работают в темноте...

— Но что ты можешь сделать?

— В том-то и беда, что ровным счетом ничего.

Неужели он в самом деле не мог ничего сделать? Филипп Харитонович не хотел, не мог оставаться беспомощным. Не может, не должно быть положений или преград, перед которыми первый секретарь райкома оставался бы бездеятельным и беспомощным. Он надел пальто и пошел в контору лесопункта, где имелся телефон. Там была кромешная тьма и холод, так как по субботам не топили. Он стал нервно зажигать спички, которые ломались под пальцами. Утуёки не отвечала. Телефон дежурного по райкому все время был занят. Он не заметил, когда пришла жена со свечой. В конторе были и другие люди. Он чиркал и ломал спички, пока жена не отобрала их у него.

Наконец его соединили с дежурным по райкому. Дежурный сообщил, что звонят отовсюду, просят помощи. Звонят также дежурному по райсовету.

— Пусть впредь звонят сюда, — распорядился Филипп Харитонович, словно в его силах было помочь делу.

Потом его соединили и с Утуёки. Голос Арсения Петровича был взволнованным. Он тоже не знал, что предпринять. С местом, где происходит подключение, нет телефонной связи. Он обещал сам отправиться на линию.

— На чем вы поедете? — Филипп Харитонович испугался, что дорога займет слишком много времени. — Алло, алло, вы слушаете? Вызывайте вертолет! Скажите, что я требую.

Филипп Харитонович не замечал, что жена вытирала ему лицо, шею. Воротник рубашки стал влажным от пота. А руки словно окоченели. Когда это невеста появилась здесь? Она держала дядю за руку и, нащупывая пульс, пыталась вложить ему в рот какую-то таблетку. Филипп Харитонович отстранил ее и велел вернуться к свадебному столу. Спина его горела от холодного пота.

Телефон звякнул. Звонили из зимней теплицы. Температура грозно снижается. Что делать? Звонили из райсовета, звонили с почты... Везде уже знали, где можно найти первого секретаря райкома. В трубке раздавались просьбы, требования, вопросы. Но с участком подключения, где могли бы ответить на все вопросы, связи не было.

Филипп Харитонович звонил и звонил. Звонил в Петрозаводск, Кандалакшу, Мурманск. Везде уже знали о создавшемся положении, но ничем не могли помочь. В Утуёки уже не было Арсентия Петровича. Он просил передать, что полетел на вертолете на участок подключения.

Это была первая обнадеживающая весть. Успокаивало то, что Арсентий Петрович лучше всех знал, что надо делать, и он сделает. Теперь Филипп Харитонович отвечал на все звонки коротко:

— Скоро будет свет.

Первому секретарю райкома нельзя обманывать людей, даже из лучших побуждений. Ему верят. И все-таки он отвечал на новые и новые звонки:

— Скоро будет свет.

И он не обманул людей. Внезапно вспыхнул свет.

Он схватил полотенце из рук жены и растер себе лицо и шею. Затем, бросив полотенце на стол, пошел в свадебный дом. Открывая дверь, он услышал музыку, топот танца, веселый смех. Когда он встал на пороге, все стихло. Он стоял в дверях бледный, с мокрыми волосами. Максим поспешил к нему:

— Но ты совсем... — Каким был Хилиппя, этого он не мог даже сказать. Гостям он крикнул: — Продолжайте, продолжайте, все в порядке, вы же видите, лампы зажглись!

Он потянул Хилиппу к столу, сделал пунш, но брат отказался пить его. Он с жадностью пил горячий чай. Танцы продолжались, но молчание Хилиппы и его вид действовали охлаждающе.

Вскоре Хилиппу снова позвали к телефону. Звонил главный инженер Утуёки. Все в порядке, сообщил он, хотя секретарь райкома и сам это видел. В чем же было дело?

Главный инженер колебался. Затем объяснил, что дело было всего лишь в разногласиях между начальником и Павлом Николаевичем. Сначала он рассказывал очень неопределенно, но правда понемногу всплывала наружу. В ходе рассказа главный инженер все более укреплялся в уверенности, что первый секретарь райкома должен знать правду.

Тимофей Терентьевич, появившись на участке подключения, когда местная линия была уже отключена, потребовал снова проверить все результаты подготовительных работ, хотя Архипов уверял, что все в порядке. Архипов просил разрешения на подключение, а он не давал. Он настаивал на перепроверке и тех работ, которые были выполнены в его присутствии. На сильном морозе он, чтобы не замерзнуть, то и дело прикладывался к коньяку. Время от времени он шутил, что сегодня где-то справляют свадьбу и что он тоже хочет по этому поводу выпить.

Прибывший на место Арсентий Петрович увидел, что все в порядке. Он, кроме того, верил Архипову. Но начальник все еще не давал разрешения на подключение и стал спорить с главным инженером. Он, Тимофей Терентьевич, знает, что делает, у него власть, только у него есть право приказывать, с ним шутки плохи, это теперь все видят.

Тогда Арсентий Петрович «превысил свои права», как он признался по телефону. Он запретил Архипову подчиняться начальнику и потребовал подчинения себе, главному инженеру. Он приказал Архипову сделать подключение.

В заключение Арсентий Петрович сказал, что Тимофей Терентьевич сейчас дома, но, по всей вероятности, не в таком состоянии, чтобы разговаривать с первым секретарем райкома.

Филипп Харитонович от имени райкома поблагодарил Арсентия Петровича. Трубка замолчала. Затем послышался тихий голос главного инженера:

— Филипп Харитонович, можете ли вы благодарить от имени райкома человека, который не является членом партии?

— Могу. А впрочем, почему вы не в партии? Если не желаете, можете не отвечать.

Трубка долго молчала. Затем Арсентий Петрович медленно проговорил:

— Я и сам иногда думал об этом. Но теперь должен сказать, что еще не готов к вступлению в партию.

— Почему именно теперь вы пришли к такому выводу?

— Потому что считал себя беспартийным и держался в стороне от некоторых дел, прямо входивших в мои обязанности.

— Все ясно, Арсентий Петрович. Хорошо, что вы так думаете. Мы можем вернуться к этому вопросу, когда вы пожелаете. Еще раз благодарю и спокойной ночи.

Возвратясь к дому Максима, Хилиппя уже во дворе услышал смех, песню в сопровождении баяна, грохот танца. Но как только он открыл дверь, все снова смолкло, и люди уставились на него.

Хилиппя придал лицу веселое выражение:

— Что это за свадьба, где все сидят и молчат?

Он подошел к умывальнику, вымыл лицо холодной водой, растер жестким полотенцем и сел за стол. Максим налил ему чаю, но Хилиппя отодвинул стакан и спросил:

— Что это такое? Неужели отец невесты думает отделаться на свадьбе единственной дочери только чаем?

Это произвело впечатление спущенного курка, прорвавшего напряжение, и свадьба вновь заиграла.

Хилиппя встал:

— Не потанцевать ли нам? Позволит ли жених невесте станцевать с ее дядей?

Затем он танцевал с женой.

— Ты сегодня танцуешь так же, как тогда, когда был моряком, — с искренней радостью прошептала Татьяна Федоровна.

Хилиппе захотелось на время сменить гармониста, чтобы тот потанцевал. Парень уже давно не опускал инструмента с колен. Хилиппя попробовал, приложил пальцы к клавишам, послушал, что можно извлечь из гармоники. И после этого оторвал такую залихватскую польку, что все кинулись искать себе партнеров. Хилиппя играл хорошо, как в лучшие годы молодости. Его никто не учил, он самоучкой овладел инструментом и играл на вечерах на лесопункте.

Было далеко за полночь. Гостей оставалось все меньше и меньше. Первыми ушли старушки.

— Мы, молодежь, еще посидим, — объявил Матвей Геттоев.

— Это ты, Матвей Николаевич, отдал приказ расходиться в порядке старшинства?

Геттоев, который обычно в карман за словом не лез, печально вздохнул:

— Кому я теперь могу приказывать, когда собственная жена не подчиняется! Ты же знаешь, что я уже не начальник. Новый принял дела и наводит свои порядки.

— Ну и как, справляется?

— Парень он умный, — ответил Геттоев. — Вот только молод еще и не знает всех дел нашего лесопункта.

— Ты бы помог ему, советами хотя бы.

К мужчинам подошла Вера.

— Я же просила сегодня не говорить о кубометрах и лесовозных дорогах, — упрекнула она их.

— Они говорят о людях, — защитил брата Максим.

Импи стала собираться домой.

— Куда ты? — Хилиппя обернулся к ней. — Надо соблюдать порядок старшинства. Мы же относимся к молодым.

Импи все-таки отыскала на вешалке свое пальто. Хилиппя помог ей одеться. Прощаясь с ним у дверей, Импи спросила с беспокойством:

— Скажи мне... Как обстоят его дела? Тимофея Терентьевича?

Внимательный взгляд Хилиппы задержался на встревоженном лице Импи, и ему захотелось успокоить ее.

— Я надеюсь, что все будет хорошо.

Молодежь отправилась провожать молодых в комнатку жениха. И хотя петь ночью на улицах маленького поселка не вполне прилично, но что поделать с молодежью, если ей весело, если кто-то счастлив, если вся жизнь впереди. Когда сегодняшние молодые доживут до старости, они будут ночью спать и ворчать на тех, кто в свою очередь станет справлять свадьбы и петь по ночам.

Провожающие вернулись в дом Максима, чтобы помочь хозяевам привести квартиру в порядок. Здесь осталась мать жениха. Марина отняла сына у матери, по крайней мере лучшие его чувства.

Хилиппя с женой поехали в обратный путь. Они устроились теперь на заднем сиденье, переднее уступили писателю из Петрозаводска, направлявшемуся в Утуёки. Писатель собирался поехать туда позже, в воскресенье или в понедельник, но вдруг ему в голову взбрело отправиться именно сейчас, на исходе ночи. Таковы люди искусства. Внезапно рождаются у них неожиданные причуды, Филипп Харитонович пытался внушить ему, что человеку, не сведущему в специфике строек подобного рода, трудно будет вникнуть в состояние дел в Утуёки. У писателя имелась своя точка зрения на этот счет. Его интересовали люди.

Гостиница в Утуёки, правда временная, помещалась в одной комнате. Сонная дежурная устроила туда писателя и удалилась в свою каморку. Хилиппя взглянул на окна квартиры Тимофея Терентьевича. Они не светились, как и окна стройконторы. Машина продолжала путь, тихо шурша в ночи. Шофер Макар просидел за свадебным столом, не прикоснувшись к рюмке. Максим при прощании положил ему в карман бутылку, ради воскресного дня.

Филипп Харитонович раздумывал, стоит ли завтра, в воскресенье, попытаться встретиться с Тимофеем Терентьевичем и будет ли от этого хоть какая-то польза делу.

5. ЖИЗНЬ НЕ ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ

«Все образуется... Надо только делать вид, словно ничего особенного не произошло... Это просто печальный эпизод... Только эпизод... Только преходящее... Все наладится и будет как прежде...»

Тимофей Терентьевич мысленно повторял эти слова со всей силой воли, когда спускался по крутым ступенькам спального вагона на вокзальную платформу.

«...Словно ничего особенного не произошло...»

Но у вагона его никто не встречал. Такого еще не бывало. Раньше у вагона его встречал хотя бы шофер. Сейчас его не было. Правда, машина стояла на прежнем месте, около вокзала. Знакомая машина, отданная в его личное распоряжение. Тот же шофер сидел за рулем. Он не потрудился даже выйти из машины, а только открыл изнутри дверцу Тимофею Терентьевичу. На приветствие ответил, услышав его сначала от пассажира.

Тимофей Терентьевич постарался встать выше таких мелочей. Если подумать, можно и водителя понять. Он тоже попал в эту историю как кур в ощип.

Тимофей Терентьевич уверял себя, что именно теперь, возможно сегодня, его дело пересмотрят заново, после чего все наладится, все вернется в прежнее русло. Он хотел быть сам себе гипнотизером: ему надо повторять одно и то же, чтобы поверить в силу своих слов.

Шофер не разговаривал. Хоть он и раньше ничего не говорил начальнику первый. Он только отвечал на вопросы, а получив приказ, отвечал: хорошо, будет сделано. Сейчас Тимофею Терентьевичу хотелось спросить, что нового на стройке, какие изменения. Но он сообразил, что ему по положению не подобает расспрашивать шофера. Тимофей Терентьевич не мог уже ничего приказать ему. Было бы больно услышать, что даже шофер не подчиняется ему. Так могло произойти. Сегодня шофер получил от кого-то другого приказ встретить Тимофея Терентьевича и привезти его со станции в Утуёки.

Пассажиру и без слов было видно, что водитель сегодня не такой, каким был прежде. Прежде его лицо и поза, когда он сидел рядом с начальником, выражали одно лишь послушание. Сейчас его внешний вид и все его существо говорили о том, что он везет совсем незнакомого, чужого приезжего, которого велели доставить оттуда-то туда. Словно бы он был таксистом, а не водителем служебной машины. Он закурил папиросу. Прежде он привык каждый раз спрашивать разрешения начальника на это. Сейчас курил без всякого разрешения.

Ладно, пусть ведет себя, как хочет. Интересно будет посмотреть, как изменится его выражение и поведение, когда дела у Тимофея Терентьевича поправятся и все вернется к старому.

«Все образуется. Все вернется».

Ну и кашу же заварили! Так воспринимал Тимофей Терентьевич события, кипевшие в Утуёки и вокруг.

Ему казалось, что все началось вдруг и неожиданно, хотя он знал, что такого можно было ждать намного раньше. Но он надеялся, что за всем этим стоит что-то простое и будничное. Проверки и разнообразные перемены случались часто. К ним он просто привык.

При уже начатом строительстве иногда изменяют проект. В таких случаях надлежало раскритиковать и признать негодными прежние проекты. При этом летят сучья и щепки, если они мешают. Приходится критиковать и обвинять также тех руководящих товарищей, которые по тем или иным причинам стоят за старый проект, хотя его непригодность доказана. Подобных руководителей иногда и отстраняли. Иногда зачеркивали даже новые проекты, если появлялись лучшие.

Всегда так было и будет.

Тимофей Терентьевич всегда умел приспособиться к новому и лучшему. Отнюдь не из соображений карьеры, чтобы удержаться на месте или в погоне за лучшим креслом. Он умел держаться на уровне своего времени. Поэтому он завоевал доверие и имел влияние на других.

Завоевал доверие и имел влияние... Разве все в прошлом?

«Все образуется, все будет по-прежнему...»

Тимофею Терентьевичу довелось на жизненном пути узнать и таких, которые горой стоят за новое, а сами не понимают, в каком случае новое действительно служит прогрессу, а когда оно представляет собой случайный порыв ветра. Рано или поздно жизнь грубо отбрасывает подобных руководителей прочь с дороги. Они без лишнего шума удаляются куда-нибудь на менее заметные должности. Затем на пенсию. Иногда им посвящают некрологи, где теплыми словами описывается, чего они достигли в жизни. В некрологах никогда не пишут и нет нужды писать, что вышеупомянутый уже не мог держаться на уровне своего времени, когда наступил вечер его жизни.

Тимофей Терентьевич верил в себя и в то, что всегда останется на уровне.

Он знал, что даже умелый руководитель может стать объектом острой критики, справедливой или высосанной из пальца. Всякое случается. Бывают проверки, делаются выводы, раздаются замечания, берутся обязательства исправить недостатки и упущения.

Но такое, как сейчас, с Тимофеем Терентьевичем случилось впервые.

В Утуёки была проведена более основательная проверка, чем когда-либо на руководимых им стройках. Главным образом в области использования финансов. Проверяли, по какому праву здесь выплачивали денежные премии просто за хорошие показатели в труде. В отчетах обнаружили приписки о невыполненных работах, которые были внесены по приказу или с разрешения начальника. Он ведь делал это для общего блага. Проверяли расстановку кадров, нашли отстранение специалистов. Чего только там не нашли. Мало ли можно найти, если искать с пристрастием, подумал начальник.

Когда больше ничего не находилось, раздули до невероятного случай подключения новой электролинии к государственной линии высокого напряжения. Тимофей Терентьевич должен был признать, что тогда действительно получилась задержка — отключение тока на непредвиденное время. Но и такое случается часто. Подключить новую линию к уже действующей высоковольтной линии — дело нешуточное, тут нельзя проявить небрежность. Неприятнее всего было доказывать это таким, кто и понятия не имеет, что означает напряжение во много десятков тысяч киловатт. Верили только Архипову, которого оскорбило, что проверяли качество его работы. И главный инженер, всегда такой послушный начальнику, в последний момент стал тянуть канат в сторону его противников. Обвиняли даже в том, что он, начальник, употреблял алкоголь, руководя подключением. Попробовали бы сами в сильный мороз согреться иным способом.

Когда кому-то задают баню, часто рубят сплеча, — такое Тимофею Терентьевичу тоже случалось видеть на жизненном пути. Он вынужден был признаться, что и сам поступал подобным образом. Рубил сплеча так, что дай боже. Разумеется, только из добрых намерений. Это человека не портит. Только закаляет и учит. Но когда это почувствуешь на своей шкуре, тогда больно.

Может быть, все обошлось бы замечаниями и выговором, если бы дело не пошло на рассмотрение местного райкома партии. Может, и там бы еще пошло иначе, если бы Тимофей Терентьевич так сильно не разозлился бы. Там, по его мнению, к делу с самого начала отнеслись предвзято. Это было заметно почти по всем речам.

На заседании бюро Тимофей Терентьевич вспылил.

Всему есть предел. О нем говорят в таком же тоне, как о пойманном на озорстве мальчишке. О нем, который строит будущее района и всей Карелии? О нем, кому государство доверяет такие суммы капиталовложений, каких нет у всего района? Он строит Утуёки, он строил там-то и там-то, он...

И такого человека, как он, то и дело прерывали, как какого-нибудь работника птицефермы, что якобы не он, а коллектив строил, что капиталовложения даны не ему, а стройке, что он возомнил о себе слишком много, он вознес свою персону выше парторганизации и выше райкома.

А как жалко некоторые вели себя! Парторг Утуёки, раньше такой безропотный и послушный, легко соглашавшийся с ним, на бюро проявил покорность тем, кто нападал на начальника стройки. Начал соглашаться со всеми. Мол, точно так и было, как здесь говорили, все это правда. Пытался даже найти новые обвинения. А затем занялся самокритикой. Он-де виноват, что слишком верил начальнику стройки, он был послушен во всем, его вина, что между парторганизацией стройки и райкомом не было достаточной взаимосвязи в работе. Он был в курсе многих недостатков и злоупотреблений, но ему не хватало мужества вмешаться в дело. И так далее и так далее.

Архипов... Ничего другого он от него и не ждал. То же самое он говорил задолго до бюро.

Первый секретарь райкома подвел итоги выступлений, словно сам он стоял в стороне от дела. Ди-пло-мат! Но заколебался, когда внесли предложение исключить Тимофея Терентьевича из партии, просил подумать.

Исключить из партии?!..

Тогда Тимофей Терентьевич не принял этого всерьез. Он иронически засмеялся: попробуйте исключите, если сумеете.

Но они сумели. Тимофей Терентьевич написал жалобу в областной комитет и сам поспешил в Петрозаводск. В областном комитете ему вежливо разъяснили, что они в курсе дела, но вопрос находится еще в стадии рассмотрения.

«Все образуется...»

Внушать себе было нелегко. Все стало слишком неопределенным. Состояние это переносилось им тяжело. В Петрозаводске Тимофей Терентьевич попал в больницу, где пролежал неожиданно долго.

В больнице было время подумать. Поразмыслить о своей жизни, работе, общественной деятельности. Он не отделял одно от другого. И в домах отдыха работа не выходила из головы. И во время работы нет-нет да возникал перед мысленным взором вопрос, все ли в его личной жизни идет так, как должно идти. Разумеется, не все, в этом он теперь мог признаться самому себе. Развод с Импи был необдуманным шагом. Но сделанного не вернешь. Новую семью надо было строить на других началах, а в его семье каждый жил своей жизнью, о которой не считал нужным рассказать хоть в нескольких словах за обеденным столом. Воспитание сына ограничивалось со стороны отца немногословными упреками либо насмешливыми замечаниями. Но чаще всего в больнице он думал о том, что им сделано для общества, а что не сделано. Он был готов признать, разумеется, перед собственной совестью, что и тут допускал промахи. Случалось, брал на свою ответственность то, чего не имел морального права брать. Но никогда он не делал этого в собственных интересах, ради своей выгоды, в чем его обвиняли. Все же не мешало бы помнить, кому дано судить такого человека. Ни один из членов бюро райкома не имел столь большого партийного стажа, как он. Нет, он еще постоит за себя. В конце концов, есть Москва, главк, над всем Центральный Комитет партии. Еще не время писать туда. И страшновато. Это могло запутать и ухудшить дело. Когда решение придет оттуда, оно уже окончательно. Дело может измениться еще в других инстанциях. Может быть, это только временная устрашающая мера. В главке пока что согласны с местными органами. Оттуда-то и производилась наиболее тщательная проверка. Начиная со Скворцова. Но в конце концов там могут изменить отношение к делу. Могут сообщить сюда, не хватит ли уже, человек почувствовал и осознал, продумал и раскаялся. И что пора продолжать работу и делом исправлять свои ошибки.

И затем... Тимофей Терентьевич нарисовал себе картину, как здешний первый секретарь райкома снова вызовет его и, немного смешавшись, скажет: так, мол, и так, ваше дело еще раз серьезно пересмотрено (где пересмотрено, этого он, вероятно, не скажет) и принято решение вернуть вам партийный билет, потому что вы поняли, и мы доверяем (как будто бы он сам и есть этот доверитель).

Так или почти так будет, надо верить. Его не хотели выписывать из больницы, потому что электрокардиограмма была плохой. Но он добился выписки при условии не переутомляться и отдыхать больше. Из больницы сн пошел прямо на вокзал.

Дома по лицу жены он увидел, что она много плакала, хотя сейчас уже была относительно спокойна. Она смотрела на мужа большими испуганными глазами в надежде на хорошие новости. Муж утешал жену словами, в которые верил сам:

— Не волнуйся. Все еще образуется.

Это не вполне успокоило жену, но она ни о чем не спросила. Видно было, что она сомневается. В мыслях Тимофея Терентьевича промелькнуло, что, если бы это была Импи, ей он подробно рассказал бы, что произошло и на что можно еще надеяться.

— Не поешь ли ты в кухне? — спросила жена.

— Ты опять забыла, что у нас есть столовая?

Этот сердитый ответ успокоил жену больше, чем неопределенное обещание, что все еще образуется. Хозяин вел себя как всегда, — значит, все пойдет по-прежнему.

Хозяйка увидела, что муж похудел за эти дни, выглядел дряхлым, плечи его опустились. Он сутулился, чего прежде не было заметно. Конечно же он устал от забот и от дороги. И находится еще в подавленном состоянии. Он выглядел таким мрачным, что жена, поставив на стол еду, сочла за лучшее оставить его в одиночестве, в своих думах.

Есть не хотелось. Он с трудом проглотил несколько ложек супа, поковырял вилкой котлету и отодвинул тарелки. Затем прилег на диван отдохнуть и заснул сразу так глубоко, что не слышал, как жена убрала со стола. Ночью он то и дело просыпался. Сердце сжимало, но Тимофей Терентьевич не стал принимать лекарства, которые ему дали при выписке из больницы. Беспокойные мысли крутились в голове... Наконец снова заснул беспокойным сном, тихо постанывая.

Тимофей Терентьевич проснулся утром усталым, словно бы и не спал. Пришлось встать. Что же теперь делать? В предшествующие дни он так много думал обо всем другом, что не успел решить, что надо в первую очередь сделать по возвращении в Утуёки. Все образуется, все пойдет по-прежнему, верил он, но не мог представить себе, как он теперь пойдет в стройуправление. О том, что врачи строго рекомендовали ему отдохнуть, он забыл. Он позвонил секретарше. Девушка смутилась, не зная, сказать ли ему «с приездом». Тимофей Терентьевич сухо сказал:

— Сообщите Арсентию Петровичу, что я вернулся из поездки и жду его звонка дома.

Больше ничего. Пусть там решают. Пусть позвонят или придут сюда.

Медленно, как в кошмарном сне, шли минуты. Наконец телефон зазвонил. В трубке послышался голос Арсентия Петровича, спокойный и деловитый, как всегда, хорошие у него новости или досадные неудачи:

— Доброе утро, Тимофей Терентьевич. Мне передали, что вы прибыли. Удобно ли, если мы зайдем к вам?

— Кто «вы»?

— Мы с парторгом.

— Что ему здесь де... Хотя почему бы и нет. Приходите.

Тимофей Терентьевич беспокойно ходил взад-вперед по комнате. Какое дело может быть у парторга к нему? Может быть, ему поручили сообщить, что партийное дело Тимофея Терентьевича взято на новое рассмотрение? Или он тоже придет утешать?

Вскоре в дверь позвонили, и в комнату вошли Арсентий Петрович и... Павел Николаевич Архипов.

— Позвольте, — недоуменно пробормотал Тимофей Терентьевич.

— Разве я не предупредил, что приду с парторгом? — объяснил ситуацию Арсентий Петрович.

— Значит, дела обстоят таким образом! — Это должно было служить поздравлением Тимофея Терентьевича новому парторгу.

— Так обстоят, Тимофей Терентьевич, — пожал плечами Архипов.

— Но зарплата парторга, насколько мне помнится, меньше, чем инженера.

Архипов снова пожал плечами:

— Какая разница. Выбрали.

— Разрешите присесть? — спросил Арсентий Петрович, потому что хозяин забыл предложить. Получив утвердительный ответ и сев, главный инженер справился о здоровье Тимофея Терентьевича.

— Я думаю, вы пришли не ради этого вопроса. Что нового здесь?

— Вы читали приказ главка?

— Их много. Какой?

— Вот он.

Прочитав приказ, Тимофей Терентьевич крепко прикусил губы, чтобы сохранить спокойный вид. Равнодушно подвинул приказ к Арсентию Петровичу, словно обыкновенную деловую бумагу, содержание которой было ему давно известно.

— Вы собираетесь навсегда остаться начальником стройки, Арсентий Петрович?

— Ни в коем случае. Как сказано в приказе, я только временно исполняю его обязанности до тех пор, пока не приедет новый начальник. Он уже в пути.

— Вот как, — это Тимофей Терентьевич произнес вслух, хотя констатировал лишь для себя. Затем он обратился к Архипову: — Какое дело ко мне у парторга? Имейте в виду, что я сейчас не являюсь членом партии. Или вы хотите провести со мной воспитательную работу?

— Нет, — невозмутимо ответил Архипов. — Я пришел... Вернее, мне посоветовали спросить, что вы собираетесь дальше делать. Вам не надо ломать голову, найдется ли работа по способностям. Если вы не считаете возможным остаться на этой стройке, то...

— Кто посоветовал вам поговорить об этом со мной?

— Советовали в райкоме.

— Даже там? Товарищ Архипов, — Тимофей Терентьевич не хотел скрыть своей иронии, — нижайше прошу получить разрешение освободить вас от обязанностей моего опекуна. А вы, Арсентий Петрович, не забудьте здесь этот приказ. Помнится, такие бумаги должны храниться в архиве стройуправления.

Гости сидели молча, и тогда хозяин добавил в том же тоне:

— Благодарю за ту большую честь, что вы оказали мне, потрудившись и найдя время зайти ко мне. Но у вас есть более важные дела. Сейчас ведь рабочее время.

Гости были вынуждены встать. Арсентий Петрович сказал, выходя из комнаты:

— Тимофей Терентьевич, вы сами понимаете, что вам следовало бы самому зайти в управление. Есть бумаги, требующие вашей подписи. И другие формальности.

Тимофей Терентьевич остался один. В дверь заглянула жена, собираясь принести ему завтрак.

— Шура, будь добра, дай мне побыть одному.

Жена взглянула на него изумленно. Она забыла, когда муж в последний раз называл ее по имени. Она была безымянной кухаркой и домработницей, которая должна понимать желания мужа по его кивку или взгляду. Она ответила:

— Тогда я пойду в магазин и в прачечную. Может, та сам возьмешь еду из духовки?

Послышался стук наружной двери и удаляющиеся шаги Шуры.

Тимофей Терентьевич остался совсем один. Было над чем подумать. С этого момента бессмысленно было внушать себе, что все поправимо, все пойдет по-прежнему.

Его освободили от работы, и новый начальник строительства назначен на его место. Приказ подписан человеком, который не может его отменить. Тем более что такой приказ он должен был согласовать с организациями, решения которых окончательны. Его не пригласили, а теперь вряд ли пригласят поговорить о новом назначении. Он мог бы сам поехать в главк, но там ему пришлось бы обратиться к низшим сотрудникам, дабы получить себе еще более низкую должность. В кругу коллег и знакомых, в котором он до сих пор вращался, могут походя упомянуть его имя в таком примерно контексте: ты слышал, что с Тимофеем Терентьевичем случилось? Кто-нибудь может ляпнуть, что ничего удивительного, от него все можно ждать. Кто-нибудь может высказаться иначе: жаль, жаль, он был толковым работником.

Был.

Из кухни по радио, которое жена слушала за своими хлопотами, слабо доносилась музыка. Тимофей Терентьевич пошел и выключил радио. Мимо дома прогромыхал трактор. Откуда и куда он ехал, его уже не касалось. С дальнего каскада, как из-под земли, доносились глухие взрывы. Тимофей Терентьевич знал, что там делали в эту минуту, но это его не касалось. Мимо дома проехала машина. Кого-то другого касалось, куда она ехала. Послышался детский гомон. У детей свои дела, своя жизнь.

...В сердце возникла резкая боль, сознание помутилось... Он еще слышал какие-то голоса, но они не волновали его...

А потом он уже и не слышал, как в Утуёки, совсем близко, проехал грузовик, проскрежетал трактор. А с дальних каскадов доносились взрывы. Обычные будничные голоса труда и жизни, которых Тимофей Терентьевич уже не слышал...

По главной улице Утуёки проехала украшенная цветами машина. Где они нашли цветы в это время года? — удивилась Шура, возвращавшаяся домой. Она была тихой женщиной, ни во что не вмешивалась, но она поняла, что здесь происходит. Сегодня в Утуёки праздновали свадьбу. Она знала молодую пару. Жених был здешний — сын Хуотари, счетовода из Мянтуваары; невеста прибыла откуда-то издалека по окончании строительного училища.

Шура смотрела на проезжающую пару с грустью и теплом. У них вся жизнь впереди. Шура про себя пожелала им счастья, большего, чем имела сама.

Она еще не знала, что ее ждет дома. Но узнала через несколько минут. Она вскрикнула и позвала на помощь, но никто уже не мог помочь ее мужу, и Шура горько зарыдала. Тимофей Терентьевич ушел из жизни, не простившись с ней.

Смерть Тимофея Терентьевича потрясла всех своей неожиданностью. Многих — просто ошеломила.

Новость быстро дошла до Мянтуваары. В магазине стояла небольшая очередь, и покупатели сообщали ее друг другу, и говорили вполголоса, как полагается о покойнике. Все жалели вдову. Любопытных занимали подробности: как все это случилось, где и в какое время суток.

Когда Импи вошла в магазин, все сразу замолчали. Импи беспечно спросила:

— Почему здесь у всех такой таинственный вид?

Никто не ответил. Покупательницы поглядывали друг на друга или рассматривали полки с товарами. Импи удивилась. Если они сплетничают, то почему скрывают именно от нее? В голову может прийти что угодно. Не могла же распространиться какая-нибудь сплетня о ней, Импи?

Наконец люди стали кивать друг другу, что, мол, надо сказать Импи, какая же здесь тайна.

— Мы тут только что говорили, что Тимофея Терентьевича, бывшего начальника Утуёки, уже нет, — сказала одна из женщин.

—Он уехал? — почти безразлично спросила Импи.

— Он уехал туда, — женщина показала рукой на небо.

У Импи словно что-то оборвалось внутри. Одной рукой она вцепилась в край прилавка, а другой стала растирать щеки, чтобы никто не заметил бледности, разлившейся, как она почувствовала, по ее лицу. Она больше ни о чем не спрашивала, но вся очередь снова заговорила, раскрывая подробности: где, когда и как.

Импи окаменела на месте. Перед ней образовалось пустое пространство, потому что очередь двигалась.

— Импи Матвеевна, берите без очереди, — предложила женщина, первая сообщившая новость.

— Да, да, идите без очереди, мы не торопимся.

Люди освободили ей место.

— Нет, нет, я не... — Импи искала выхода из создавшегося положения. — Я же забыла дома кошелек с деньгами. Надо сходить за ним. — Такая бескорыстная ложь пришла в голову Импи как-то невольно.

— Да что ты, деньги есть. Сколько тебе надо?

Нашлись и другие помощники, но Импи не хотела помощи ни от кого:

— Нет, я же чуть не забыла одно дело, боже мой!

Импи вышла из магазина и побежала. Она спешила. Она сказала в магазине правду: она упустила из виду нечто важное. Она почти забыла, что стояла в магазине и что не выдержит больше ни секунды. Пробежала по мосткам так быстро, как если бы горел ее дом. Мостки обжигали ноги, хотя на них лежал затвердевший снег. Лившаяся из глаз влага обжигала так, что она едва различала дорогу. Она не видела знакомых, которые попадались навстречу и оборачивались, смотря ей вслед.

Она помнила только, что дверь надо крепко запереть изнутри. Пальто и сапожки она забыла снять, упав ничком на постель. Только здесь она дала волю своей тоске. Болезненный плач сотрясал все ее существо. Временами громкие рыдания сменялись тяжелым всхлипыванием, словно она собирала силы для новых и новых приступов отчаяния.

Она не знала, долго ли проплакала, когда услышала стук в дверь. Пусть стучат, надоест, и уйдут, подумала она. Но стук продолжался, усиливался.

— Кто там? — смогла она наконец-то спросить.

— Я, новый врач. Что с вами, Импи Матвеевна?

— Я не могу впустить никого, неужели непонятно? Что вам надо?

— Мне сказали...

— Нет, нет, мне ничего не надо... Я не могу впустить вас, уйдите, пожалуйста, мне ничего не нужно.

За дверью затихло, но удаляющихся шагов тоже не было слышно. Импи ждала, кусая губы, чтобы не раздавалось всхлипов. Наконец она услышала удаляющиеся шаги. Тогда она снова упала на постель, принялась плакать и стонать, то про себя, то приговаривая приглушенным голосом:

— Ой, Тима, о-о-о, Тима, Тима! Почему я не была рядом с тобой... Почему так случилось... Ты был у меня первый и единственный, ты слышишь... Ты же знал об этом... Почему... Почему тебя больше нет...

...Тима не мог умереть. Он сидел рядом с Импи на берегу. Молодой, стройный, еще в офицерской форме... Тима рассказывал ей о своих планах. Рассказывал долго и красиво, уверенным голосом... «Раз уж пуля меня не взяла, я должен заплатить за это, конечно же... На полдороге я не остановлюсь... Мне надо добиться большого или ничего... Тебе, Импи, не надо заботиться ни о чем, только быть мне поддержкой, быть всегда рядом...»

— Тима, Тима, ты ведь добился, чего хотел. Я гордилась тобой, но так скрытно, что никто не догадывался. Тима, почему, почему так. Почему меня не было рядом с тобой, хотя бы в твой последний час...

Долгое время Импи видели только на уроках. Даже перемены она по возможности проводила дома, ибо жила около школы. В магазин ходила, когда там почти никого не было.

Однажды навстречу ей попался Максим. Он остановил ее и долго молча разглядывал. Хотел что-то сказать, но не находил слов. Потом решил, что нашел, и сказал:

— Постарайся выдержать, Импи. Уже ничем не поможешь.

Глаза Импи снова наполнились слезами. Не скрывая их, она подняла взгляд на Максима.

— Максим, дорогой, я знаю, что ты искренен. Только, будь добр, никогда больше, никогда не говори мне ни слова об этом... Спасибо, Максим, но, пожалуйста, отойди...

Ничто не продолжается бесконечно, даже горе и муки, хотя в памяти они сохраняются дольше, чем радость и счастье.

Время шло. Уже солнце начало днем пригревать, с крыш потекло. Подходила весна. Когда подходит весна, не только снега тают под солнцем...

6. ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Безоблачное небо бывает и осенью, и зимой, но его беспредельная синева никогда не кажется такой высокой, как в лучах ослепительного солнца конца зимы. Поселковые дома становятся тогда как бы ниже, деревья, горы, возвышенности как бы уменьшаются. Снег становится белее, а там, где он потемнел от зимних следов, там он еще чернее.

Когда говорят, что весна носится в воздухе, это трудно передать словами, она только ощутима. Синоптики объясняют это примерно тем, что, когда наиболее холодные верхние слои воздуха начинают смешиваться с теплом нагретой солнцем земли и нижними слоями воздуха, они отражают свет иначе, нежели в другие времена года. Но те, кто не являются метеорологами, ощущают это своими чувствами. В ясные предвесенние дни душа наполняется ожиданием, которое тоже трудно выразить словами. О чем человек тоскует, чего ждет? Чтобы земля зазеленела? Чтобы вернулись перелетные птицы? Чтобы расцвели первые весенние цветы? Юная душа тоскует по чему-то красивому и большому, без точного обозначения и конкретной формы. Тоскует только по чему-то неопределенному, светлому, чистому, большому. В более зрелые годы на память легко приходят картины прошлых предвесенних дней, которые уже видятся как бы за дымкой тумана. И в пожилом возрасте приближение весны приносит приятное беспокойство, надежду на что-то хорошее и прекрасное.

Матвею Николаевичу Геттоеву не требовался будильник, чтобы проснуться почти минута в минуту в то время, в которое он привык вставать за многие годы работы. Проснувшись, он сразу вспоминал, что уже не нужен у гаража в момент отправки рабочих в лес, но он объяснял себе и другим, что надо же ему совершить утреннюю прогулку и вообще двигаться, чтобы совсем не облениться и не растолстеть на старости лет.

Его дружески приветствовали у гаража, теплее, чем в бытность его начальником лесопункта. Тогда к его воркотне, замечаниям, напоминаниям надо было относиться серьезно, что не всем нравилось. Теперь к этому относились с теплом, понимая, что человек ничего не может поделать со своим характером, а привычка сильна. И те, кто раньше, случалось, возражали начальнику, теперь соглашались со всеми замечаниями. «Да, Матвей Николаевич прав, мы постараемся принять это во внимание, но...» И затем облекали свое несогласие в такие слова, что получалось почти полное согласие. По старой привычке ему жаловались и излагали просьбы, с той лишь разницей, что сейчас его просили не о большем, чем сказать о деле новому начальнику, который относился к предшественнику с уважением и охотно выслушивал его советы и пожелания. Матвей Николаевич обещал и передавал новому начальнику те просьбы и пожелания, которые считал справедливыми. На необоснованные жалобы он отвечал сам, как прежде, когда был начальником. Мнение нового начальника по тому или иному деловому вопросу не всегда совпадало с его мнением, но он не вступал в спор, а обещал подумать или высказывал свою точку зрения с сомнением в голосе.

Матвей Николаевич часто выезжал с рабочими утром в лес и там тоже делал замечания и давал советы. В лесу к этому тоже относились мягче и согласней, чем раньше. Тогда были приказы начальника, которые надо было выполнять, теперь — только соображения бывшего начальника, которые можно принять к сведению, а можно не принимать.

Всех советов бывшего начальника уже просто-напросто не могли принять к сведению. Новый начальник ввел новые, современные правила организации труда и полной загрузки техники. Совсем недавно деревья трелевали обрубленными. Сейчас их волокли на биржу с ветвями, и там сучья обрубала машина, а не топоры. С Матвеем Николаевичем не спорили, чтобы не упрекать его в отставании.

Наконец Матвей Николаевич понемногу начал постигать, что хорошее отношение к нему было лишь сочувствием, уважением и дружелюбием, и не более того; он больше не был им нужен со своими советами и указаниями. И что, пытаясь участвовать в работе, помогая или направляя, он вроде бы мешает и напрасно тратит дорогое рабочее время. Он стал реже выходить к гаражу и выезжать в лес, а бывая там, только со стороны смотрел, как идет работа. В дело он вмешивался теперь только в чрезвычайных случаях, когда замечал грубые недостатки или упущения.

Время тянулось медленней, душу стало наполнять беспокойство. Он всегда охотно и умело столярничал по дому, умел обращаться с топором, рубанком, алмазом для резки стекла, шилом и прочими подобными инструментами, чему с детства учили всех деревенских ребят. Сейчас он попытался ремонтировать избу, мастерить мебель, но занимался этим с внутренним беспокойством. Он оставил и это. Охотнее, чем раньше, он читал книги и ходил в библиотеку 'менять их. Но и многие книги он не дочитывал до конца.

Он и сам понимал, что тревога и беспокойство, вероятно, симптомы старости, но ничего не мог с собой поделать. От таких мыслей он только становился подавленным.

То же самое, но по-другому чувствовала учительница Импи Матвеевна, хотя была на десять лет моложе. Она пыталась работать с прежней энергией, тщательно готовилась к каждому уроку. Стремилась участвовать во всех начинаниях Дома культуры, хотя и быстро утомлялась. Когда уставала, не могла даже читать, а раньше чтение служило отдыхом. Ее возраст сказывался в том, что ей стало интереснее общаться с людьми постарше. Старушки стали лучшими ее друзьями в часы усталости. Она стала время от времени навещать Матвея Николаевича, пить чай и предаваться воспоминаниям. Когда Геттоев был начальником, у него с Импи было мало точек соприкосновения по той простой причине, что начальник лесопункта имел еще меньше свободного времени, чем учительница.

Теперь они говорили не только о прошлом. Матвей Николаевич любил рассуждать о своем будущем. У него родился план, о котором он рассказывал с тем же воодушевлением, с каким в прежние годы — о различных новшествах на лесоразработках или в жизни поселка. Он тщательно изучил одну книгу, попросив библиотекаршу продлить ему срок ее сдачи. То было наставление по индивидуальному садоводству. Подобная тематика прежде никогда не интересовала его. Он изумлялся тому, чего можно достичь при умелом садоводстве даже в Карелии. Он решил заняться клубникой, веря, что ее можно выращивать здесь, как и в других местах. На его участке земля оказалась подходящей для ягод.

— Почему бы им не вызреть, — поддержала его Импи. — Зреет же в наших местах лесная земляника без всякого ухода, а они одной породы с клубникой.

Юмор Матвея Геттоева был такого свойства, что он проявлялся иногда помимо его желания:

— Одной породы, но клубника получила высшее образование. Раньше ей не нравилась карельская почва, как всем с высшим образованием. Сейчас-то их здесь достаточно. Разница между лесной земляникой и клубникой такая же, как между мной и новым начальником. А в остальном мы одинаковые люди. Разница только в возрасте и образовании. И в национальности, хотя эта разница не имеет теперь никакого значения.

Матвей Николаевич начал со смехом рассказывать, как бы в продолжение, что в лесу в трудную минуту можно услышать ругательства самое меньшее на двух языках. Карельское ругательство, соответствия которому нет в финском языке, является точным переводом с русского, но таким благозвучным и сочным, какой редко встречается в переводной литературе. Он слышал даже, как Кириленко ругался по-карельски, хотя вообще еще слабо понимал этот язык.

Однажды Матвей Николаевич спросил у Импи:

— А знаешь ли ты, когда и от кого жители Лохиранты впервые услышали ругательства на русском языке? Не знаешь? От русского попа. История не совсем для женских ушей, но я постараюсь рассказать без плохих слов.

Это произошло задолго до революции. В Лохиранту приехал молодой русский поп. Он недавно обосновался в этих местах и хотел познакомиться с паствой даже самых отдаленных деревень. Во многих деревнях устраивал молебны, хотя почти никто тогда не понимал русского языка, но не все ли равно, лишь бы не забывали О боге. Собираясь в обратный путь из Лохиранты, поп выбрал в гребцы себе молодую красивую женщину. Озеро Лохиярви невелико, молодой гребец может пересечь его без отдыха, но поп потребовал сделать передышку на острове Пурнусаари. Женщина поняла его только по жестикуляции. На острове поп сразу же начал приставать к женщине, которая пришла в ужас от намерения попа. В последнюю минуту ей удалось столкнуть лодку в воду и прыгнуть в нее.

Поп провел на острове в одиночестве целые сутки, пока не приехали спасать его двое мужиков. Они-то и услышали от попа русские ругательства в подробностях. Красноречие попа продолжалось долго, так что мужики запомнили ругательства и потом научили им других.

Импи пора было уходить готовиться к завтрашним урокам. Матвей Николаевич не нашел покоя дома и отправился на прогулку. В задумчивости он пришел туда, куда привык раньше ходить по вечерам, — к конторе лесопункта. Дверь кабинета начальника была приоткрыта, и, как прежде, там было много народу. Мастера, бригадиры и другие посетители с вопросами или жалобами, а то и просто ради времяпрепровождения. Новый начальник, судя по всему, говорил по телефону. Геттоев угадал, что на другом конце провода находился директор леспромхоза. Дневные показатели, очевидно, были не блестящими, потому что начальник объяснял:

— Вам же известно, что понедельник — день тяжелый, как любил повторять Матвей Николаевич. Во вторник показатели будут лучше, в среду — уже средние.., Я не каламбурю, я дело говорю...

Жизнь продолжается. Его еще помнят, констатировал бывший начальник, печально улыбаясь. И он решил не входить в контору, как первоначально задумал. Зачем он пойдет туда теперь? Там хватало тех, у кого были дела к начальнику.

Так ему и не довелось больше войти в контору. Случилось такое, чего с Матвеем Николаевичем никогда не случалось. Он попал в больницу. Однажды утром он почувствовал такую боль в сердце, что жене пришлось позвать врача. Врач сразу распорядился срочно положить его в больницу. Не помогли никакие уверения больного, что и так пройдет дома.

В течение многих дней к больному не пускали никого, кроме жены. Потом он почувствовал себя лучше и потребовал выписки. Но в больнице требовать может только врач. Он разъяснил больному, что, когда он почувствует себя лучше, его отвезут в районную больницу, если не прямо в Петрозаводск. Но врач разрешил допуск к нему других посетителей. Правда, не в таком количестве, как хотели люди. По словам врача, визиты утомляли больного, хотя сам он от посетителей совсем не уставал.

Подошла очередь Импи. Она казалась озабоченной состоянием больного больше, чем он сам.

— Болело ли у тебя когда-нибудь раньше сердце? — спросила Импи.

— Как оно могло болеть, когда времени на это не было! Только ноги болели.

Ноги ныли и сейчас. Меньше, когда на них не лежало одеяло. Он отодвинул одеяло и, разглядывая свои ноги, рассказывал:

— Этим ногам досталось, они прошагали не один километр. Они носили меня по чащам, вдоль и поперек всех вырубок. Да еще из Карелии до Берлина. Когда был молодым, ноги не болели, тогда они не давали мне покоя, даже когда я уставал. Руки болели, если несколько дней косил или валил деревья, а ноги вечером несли к девушкам. Такие они были, ноги мои, разбойники. Ноете вот теперь. Один только случай в жизни был, когда ногам показалось, не лишку ли я на них взвалил.

— Какой это случай? — спросила Импи.

— Зимой сорок третьего нам пришлось шесть часов простоять на сильном морозе в болоте. Болото не замерзло, только сверху набросало много снега. Тело до самого пояса было в ледяной воде. Голову надо было держать на снегу. Ее нельзя было поднять, потому что ты поднял бы ее в последний раз. Вражеские пули свистели над головой спереди, а свои — сзади. Будь недвижен и стреляй, сколько можешь. Тот день оставил память в ногах. Болят с тех пор, чтобы я не забыл того дня.

— Как же ты на работе все время был в движении на больных ногах?

— Что ты! При ходьбе они не болели. Некогда им было болеть, они должны были ходить. Теперь, когда у них нет другой работы, они болят, бездельники.

— Да, такая у тебя была жизнь... У тебя есть эта народная мудрость и манера говорить, — словно бы вслух размышляла Импи. — Ты ведь раньше, я слыхала, знал предания? Надо бы записывать их от всех, кто помнит, чтобы чужие их не унесли. Чтобы остались своему народу. Былины, сказки, пословицы, руны.

— Кто может унести? Слушай, я расскажу тебе одно предание. Только не помню, слышал от кого или просто своей глупой башкой сочинил.

— Расскажи.

— Жила однажды жадная и глупая баба. Все хотела принести в свой дом да в свой котел, чтобы другим не досталось ничего. Только о том и думала, чего бы взять у чужих и принести к себе. Была зима. Баба пошла ночью к соседской проруби и начала из нее носить воду в свою прорубь. Носила ночь, носила другую, носила третью. Поди знай, может, и сейчас носит. Вот и все мое предание. Мудрость народа не уменьшается, ее никто не может унести.

Пришли предупредить Импи, что больного нельзя утомлять слишком долго.

— Лошадь не устает стоять, а мужик — лежать, — уверял больной, но врач в эту народную мудрость не верил.

На прощанье Геттоев сказал Импи:

— Помни, Импи, летом я обязательно угощу тебя этой образованной клубникой.

Подошла очередь навестить Геттоева и Яакко. Он тоже перешел на пенсию и перебрался из Утуёки домой.

— Мы же из одной деревни, почти одного возраста и сейчас во всем равны — оба пенсионеры, — говорил Яакко. — Оба были в одном огне, когда потребовались мужчины. Разница только в том, что ко мне всегда были несправедливы, к тебе же — нет. Ты тоже всегда обижал меня, никогда меня не любил. Да я не помню зла, я такой. Теперь нам нечего делить, оба как есть пенсионные деды, которым уже ничего не нужно...

— Не совсем так, чтобы уж ничего, — возразил Матвей Николаевич. — Мне, во всяком случае, еще много чего надо. Лишь бы выбраться отсюда да встать снова на свои ноги.

— Чего тебе еще нужно? Новую должность? Богатство? Славу? Или пенсию побольше?

— Нет, не угадал. Намного больше. Я хочу того же, что и ты. Да, да, того же. Дай я растолкую. Мы оба в том возрасте, когда уже не предвидится никаких изменений. Оба хотим продолжать в том же духе, как жили до сих пор... Хоть и на пенсии, но будем прежними. Понимаешь?

Яков Львович хотел проявить благородство души и стал утешать:

— Ты еще поправишься, и в честь этого мы с тобой чокнемся.

Старый лесоруб говорил правду о том, что в пенсионном возрасте человеку трудно изменить свои привычки. В жизни Якова Львовича с переходом на пенсию произошли лишь незначительные изменения. Он уже не мог совершать прогулов. Меньше стал пить. Размер пенсии не позволял пить постоянно. А тех, кто хотел бы угостить его, находилось мало. «Ну и скупердяи», — ругался Яакко.

— Не угощают потому, что я уже никто. Раньше лезли с выпивкой и знакомствами...

Теперь у него появилось больше времени разузнавать о всяких делах и рассказывать о них другим. В этой привычке он был прежний Яакко. У него был нюх на новости, о которых другие еще слыхом не слыхали. Это он узнал и всем выражал свое удивление по поводу того, что одна только Импи Матвеевна плакала по такому человеку, каким оказался начальник стройки в Утуёки. Плакала по чужому мужу, а еще учительница!

Хуотари тоже захотел посетить больного, бывшего начальника и земляка. У него даже нашлось дело к нему.

— Ты как бывший начальник должен мне помочь.

— Чем я могу тебе помочь?

— Надо бы написать небольшое письмо в Петрозаводский горсовет. Представь, дочка на мои деньги получила кооперативную квартиру. Но где? В каком-то микрорайоне на южной оконечности Петрозаводска, откуда до центра города езды полчаса...

— А зачем тебе туда ездить, когда ты скоро выходишь на пенсию?

— Зачем? В центре все магазины, театры. Центр — это центр. И эта кооперативная квартира даже не на солнечной стороне. Солнце начинает светить туда только после полудня. Надо бы написать, что я такой человек, которому пришлось покинуть родную деревню. Был на фронте. Хоть и не в огне, но все-таки писарем в штабе дивизии.

— Почему ты не попросишь нового начальника написать?

— Он сказал, что это не поможет и он не станет писать.

— Я тоже думаю, что не поможет. А кроме того, разве ты не собирался вернуться в Лохиранту?

— Оно и видно, чего ты, Матвей Николаевич, добиваешься. Я всегда должен жить, по-твоему, в худших условиях. Не хотел ты мне давать и этой квартиры в Мянтувааре. Ну да ничего. Нет так нет, — Хуотари поднялся. — Я принадлежу к тем людям, кому никто не помогает, самому все время надо смотреть вперед. Пойду сам требовать права. Послезавтра у меня вроде отвальная. Жаль, что не придешь провожать.

Лесопункт жил своей будничной жизнью. Привозили новые машины, а старые отправляли на слом. Перевыполняли дневные нормы, а иногда и недовыполняли. Бригады Кириленко и Лаптева сменяли друг друга на первом месте. Люди они были разные. Лаптев был молчалив, он лишь без слов улыбался своему хорошему другу Кириленко. Последний всегда ворчал и ругался. Он успел уже и у нового начальника потребовать расчет «из этого худшего во всей Карелии лесопункта». Новый начальник, в свою очередь, уже знал, что его требования не стоит принимать всерьез, но стоит обратить внимание и исправить недостатки, замеченные им. Когда автобусы с рабочими уехали в лес с пятиминутным опозданием, мастер Сидоров пришел на помощь Кириленко, который, как всегда, ворчал, — подсчеты, произведенные мастером на бумаге, показали, что у всех рабочих вместе опоздание составило коллективный прогул, что намного серьезнее прогула одного рабочего.

Ранней весной жизни лесопункта был нанесен тяжелый удар. Однажды ночью не стало Матвея Николаевича. Утром он лежал в своей постели уже безжизненный, с лицом спокойным, словно он заснул, придя усталым с делянки.

У сердца и ног не было времени болеть. Теперь, когда годы взяли свое, нашлось время, но сердце перестало биться, выполнив свой долг. Матвей Николаевич, дав слово, всегда выполнял его, но напоследок наобещал лишнего. Не придется ему угостить Импи «образованной» клубникой.

Смерть не спрашивает ни у кого, сколько бы он хотел прожить и не оставил ли чего-нибудь недоделанным или невыполненным. Матвей Николаевич хотел бы еще жить долго, но не кое-как, а так, как он жил до сих пор. Хотя при этом он не стал бы утверждать, что он был доволен тем, чего достиг в жизни.

В учебнике кратчайшим расстоянием между двумя точками названа прямая линия. Если за две точки человеческой жизни принять рождение и смерть, то прямой линии не получится. Матвей Николаевич прожил сознательную и прямолинейную жизнь, но на жизненном пути встречались повороты. Родные и знакомые не без оснований упрекали его. Он всегда думал о других и об общем деле и мало заботился о себе. Не позаботился вовремя и о своем здоровье.

Он умер в начале недели, но был похоронен в субботу. Этого потребовали жители Мянтуваары, чтобы иметь возможность проводить его. Суббота превратилась в траурный день всего поселка. Проводить его приехали из Утуёки, из райцентра. Из Петрозаводска приехал сын покойного, аспирант.

На кладбище пахло смолой от разогретых весенним солнцем молодых сосен. Старому лесорубу принесли много венков с лентами. «Нашему дорогому начальнику», «Нашему незабвенному Матвею Николаевичу».

Кириленко начал говорить, то и дело вытирая глаза:

— Мы потеряли хорошего человека, лучшего начальника, товарища и друга... Такого человека, замену которому придется искать долго... На моей земле не растут деревья. Я приехал сюда, и он выучил меня на лесоруба... Он научил меня любить эту землю, Карелию, так, что я отсюда не уеду никогда. Мы в бригаде решили, что понедельник, который Матвей Николаевич называл тяжелым днем, мы посвятим его памяти... Это значит, что по понедельникам мы будем работать, а не время проводить.

Прощальную речь старому коммунисту от райкома партии сказал первый секретарь. Он приехал на похороны Матвея Николаевича не потому, что они были земляками. И не потому, что здесь жила его мать и брат с семьей. И не потому, что у него не было срочных дел и нерешенных проблем.

Старая седая жена Геттоева в последний раз, плача, гладила волосы мужа. Подруги поддерживали ее с двух сторон.

Когда стали опускать гроб в землю, Муарие и Палага запели старинное причитание. Это было неожиданно для всех, но никто их не остановил. Хотя плачи в программу не входили. Причет лился естественно и искренне, из глубины сердец.

Хекла была тоже заплаканная. Она смогла произнести лишь одну фразу:

— Вот так все меньше становится бывших жителей Лохиранты.

Импи, стоявшая рядом с ней, услышала тихие слова и сказала:

— Но конца жителям Лохиранты не будет. Их теперь больше, чем было раньше... А Матвей Николаевич... Пригласил есть клубнику... — Тут и она заплакала, отвернувшись, чтобы скрыть слезы.

Все прошло бы тихо и торжественно, если бы не Яакко. Выходя с кладбища, он бросил, ни к кому не обращаясь, но так, что все слышали:

— Так хоронят начальников. А как-то нас, простых тружеников, когда пробьет наш час?

Поминки пришлось устроить в клубе, потому что только там поместились все желающие. После клуба поминки продолжались в семьях и в среде знакомых.

Но жизнь продолжалась... Новый начальник ломал голову, откуда перебросить хороший трелевочный трактор туда, где он сейчас наиболее нужен. Попробуй возьми у Кириленко! В его бригаде умеют взять от машины все, что она может дать.

Максима одолевали те же заботы, что осенью. Новую лесовозную дорогу надо было вести все дальше и дальше в глубь чащи. Новый начальник жестко требует бережного отношения к лесным богатствам наряду с выполнением лесозаготовительных работ. Пришла весна, а с ней начинаются лесопосадки в тех местах, где вырублены деревья. Это прибавит хлопот дорожному инженеру.

Филипп Харитонович послал в Петрозаводск, в редакцию журнала «Пуналиппу»[12], статью о районе, о событиях последнего времени, о достигнутом. Ничего особенного не произошло. Район живет, как всегда, трудясь и, в меру сил, двигаясь вперед. Недавно открыли первый каскад Утуёки. Наградили лучших рабочих. И дело не в том, кто когда был там начальником и кто возглавляет стройку сейчас. Что достигнуто, то сделано руками всего коллектива.

Люди рождаются и умирают. Справляют свадьбы и устраивают похороны. Работают. Ругаются, если дело не клеится, и радуются, когда дела идут хорошо.

Радио сообщило о начале посевных работ в южных областях страны. Здесь еще местами лежит снег и лед, но солнце старается вовсю, чтобы побыстрее ввести весну во все права и у нас.

Обычная весна в Карелии.

1971 — 1975