Жители покинутой деревни

1. ПРОЩАЙ, ЛОХИРАНТА

По вытертой до коричневого блеска бревенчатой стене деловито бежал таракан. Так спешат занятые люди, у которых много хлопот и мало времени, как случается особенно в эти предосенние короткие дни. Таракан внезапно остановился, словно вспомнил о чем-то; затем побежал вперед еще быстрее, не подозревая, что над ним нависла погибель в виде хлопушки для мух. Но угроза миновала.

Старая женщина отложила хлопушку:

— Пускай живет, пока не замерзнет.

— Больше не придется тебе тараканов кормить, — откликнулся крупного сложения мужчина, перевязывавший веревкой корзину с посудой.

— Да не было их у нас раньше. Когда появлялся хоть один, открывали в морозный день двери и уходили в другой дом. А куда мне было податься прошлой зимой?

Хозяйка провела на прощанье ладонью по столу. Его тоже не хотят брать с собой, оставляют вместе с домом и тараканами. А до сих пор он был нужен. По щедрости своей этот стол был разнообразен, как прежняя жизнь: когда горой стояла на нем еда, когда он угощал одним лишь хлебом с примесью сосновой коры. За ним справляли свадьбы и поминки, праздновали и голодали, веселились и плакали.

Всего хватало в жизни под этой крышей. Только не было еще такого дня, когда дом покидали навсегда. Казалось невероятным, но так оно и было, что этот крепкий и хорошо сохранившийся дом уже никогда никому не будет нужен. Лишь какому-нибудь охотнику или отпускнику-туристу он может понадобиться как временная крыша над головой.

Хозяйка вошла в другую комнату, огляделась и, не увидя ничего позабытого, вышла, тихо притворив за собой дверь, словно опасаясь кого-то разбудить. Потом она заглянула в кладовку и поспешила выйти оттуда. Не хотелось видеть ее странную пустоту.

— Мама, иди, ведь мы же ничего не забыли, — позвал со двора Максим.

— Иду, иду. — Мать остановилась, чтобы вытереть глаза. Даже сыну не хотела она показать своих слез. Она задержалась еще на какой-то миг на крыльце, вешая замок на наружную дверь. Подумала, куда положить ключ. Да только кому он теперь будет нужен? И ключ и замок... И она снова вставила ключ в замок. Пусть тут и висит, пусть люди видят, что дом открыт каждому, хотя их никто уже не встретит.

Все, что можно было взять с собой, уже погрузили в лодку. Хозяйка прошла в баню. Там было еще так тепло, что можно было попариться. Вчера жарко истопили ее и напоследок поддали такого пару, какой только смогла выдержать родная банька. Теперь и она, остынув, начнет понемногу разваливаться. Хозяйка крепко закрыла дверь, чтобы баня дольше хранила жар. Для кого? Сегодня был день таких странных вопросов.

На траве валялись старые грабли, которыми подчищали двор перед баней. Хозяйка подняла их и прислонила к стене.

На пристани она обернулась посмотреть на осиротевший дом.

— Один ты теперь остаешься...

Этого тоже не следовало говорить. Ей так захотелось плакать, что задрожали крепко сжатые губы.

Максим отнес в лодку кошку, но она тут же выпрыгнула на причал. Кошка привыкла бегать на пристань, где всегда встречала хозяйку, когда та возвращалась после проверки сетей и давала ей маленьких рыбок.

— Сегодня придется и тебе поехать, — сказала хозяйка кошке, снова взяла ее на руки и села в лодку.

В большой лодке сплавной конторы четверо мужчин сидели на веслах, Максим правил на корме. Бабушка с кошкой поместилась посреди лодки на окованном сундуке. Пристань, баня и пустая деревня стали отдаляться и вскоре исчезли за мысом.

Там осталась Лохиранта. И погост, где лежат жители Лохиранты многих поколений. Там покоятся отец и мать Хеклы. Они тоже на старости лет перебрались к людям, к дочери из своего одинокого дома на взгорье. Как теперь сын приехал за ней, так и она тогда ездила за своими родителями. Ее мама также хотела скрыть от дочери слезы расставания с домом, как она сама сегодня пыталась скрыть их от сына. Тогдашний переезд в Лохиранту означал дорогу к людям. Теперь переезд из Лохиранты в Мянтуваару значил то же самое. Именно туда переселились многие жители Лохиранты. Иные семьи — много лет назад. В последнее время в Лохиранте жили только в двух-трех домах. Сейчас не осталось никого.

Немало жителей покинуло уже и Мянтуваару. Внучка Хеклы Марина не прижилась даже там, уехала куда-то в южную Карелию и скоро, вероятно, переедет в Москву. Что это за жизнь будет? Хекла вздохнула...

Вчера она ходила на погост, где рядом с ее родителями похоронены двое ее детей, умерших совсем маленькими. Хекла, как издавна принято здесь, привязала над могилами ленты, чтобы ветер шелестел ими в тишине погоста. Она ходила туда одна, чтобы никто не увидел ее слез. Плакала она и о том, что сама едва ли упокоится рядом с родными, когда пробьет ее час. Не всем это дано. Хекла не знала даже, где могила ее мужа Хариттаны.

Прошло уже больше тридцати лет с того дня, когда мужа вызвали в сельсовет. Ушел и не вернулся. Жителям Лохиранты выпадала и такая доля.

Что бы Хариттана сейчас делал, если бы был жив?.. Хекла размышляла. Смог бы он вот так взять и уехать навсегда из родной деревни? Конечно, мог бы поступить, как все. Он ведь был такой: куда все — туда и он. Его всегда тянуло на лесоразработки и на сплав. Да он и не мог бы стоять в стороне, когда надо было кормить семью. Что бы Хариттана сказал о нынешней работе в лесу? Он-то был ударником, о нем писали в газетах. Самым любимым занятием Хариттаны была перевозка грузов. Из каждого рейса в Кемь он возвращался на новой лошади. Он менял лошадей с азартом игрока. Выигрыш или проигрыш — неважно, а новый конь в упряжке уже сам по себе всегда был целым событием.

На прошлой неделе Хекла в последний раз побывала в рабочем поселке Мянтуваара в гостях, сейчас юна направлялась туда на постоянное житье. В одну лодку поместилось все ее имущество. В Лохиранте осталось много такого, что хотелось бы взять с собой. Каждая вещь, будь то мебель или инструмент — вплоть до граблей или топорища, — была для нее больше чем хозяйственная утварь. Сегодня, вынужденная отказаться от них, она стала припоминать, кто какую вещь сделал, кто чем пользовался. Теперь вещи напоминали ей о прожитых годах.

На прошлой неделе в поселковом клубе в Мянтувааре состоялось собрание. Начальник лесопункта делал доклад. А потом, как бы между прочим, он сказал, что на днях последняя жительница Лохиранты Хекла Ивановна Кюнтиева покинет деревню и поселится в Мянтувааре. Он сообщил об этом таким торжественным голосом, словно новый космонавт отправился в полет. Все захлопали. Хекла не присоединилась к ним. Она прикусила губу и вскоре молча встала и вышла из клуба.

Целых три недели Хекла жила в полном одиночестве в деревне. Максим лишь по выходным дням приезжал на маленькой моторной лодке, чтобы подвезти продукты и справиться о здоровье. Хекла не боялась бы жить одна, если бы не тишина, пугавшая ее. Не слышно было ничего, кроме шума ветра. Прежде такой тишины не бывало даже глубокой ночью. Где-нибудь подавал голос заскучавший пес, ему откликались другие с разных концов деревни. Порой слышалось позвякивание из хлева или конюшни. Иногда скрипела дверь у соседей, доносилось сонное детское бормотанье.

Что только не взбредет в голову в такой момент! Хекла стала припоминать, случалось ли ей когда-либо раньше сидеть в лодке на этом озере без дела, даже без весел в руках. Пожалуй, единственный раз, когда ее везли невестой в Лохиранту. Прошло почти шестьдесят лет. Тогда тоже начиналась осень. Свадебные лодки стали приближаться к деревне в сумерках. Как ярко светились все окна! А на берегу, чтобы свадьба не сбилась с пути, жгли старую лодку.

Свадьба всегда считалась праздником всей деревни. Непросты были обычаи старинного свадебного обряда. Нынешняя молодежь смеется над рассказами стариков. Пусть смеются. Сами неделями разучивают в клубе маленькую пьеску для вечера. Свадьбы и похороны совершались раньше строго по обрядам. Их не надо было разучивать, они складывались веками. Они повторялись, как законы жизни. Старшие передавали их младшим. Сказки, руны, песни и причитания, пословицы и загадки — все хранилось в памяти. Не все были мастерами и в этом деле, но лучших знала вся округа.

Так жили раньше, хотя не было ни школ, ни клубов, ни магазинов, ни библиотек. Обо всем этом судили-рядили еще вчера, когда в последний раз сидели за столом в Лохиранте.

Снова Хекле вспомнился Хариттана. Впервые она встретилась с ним в лесу, недалеко от дома, куда он забрел поохотиться. Сидя в их доме за самоваром, парень сожалел, словно настоящий охотник, что уже нет в лесах птицы, как бывало в хорошее старое время, будто он, молодой парень, помнил какие-то старые времена. Уходя, протянул Хекле — не хозяйке, а именно Хекле — тетерева, прибавив:

— Возьми, а то мне всех до дому не дотащить, — и совсем легко, точно он был пустой, закинул за спину кошель.

— На что мне твоя птица, — пробормотала Хекла вместо благодарности, но подарок приняла, чтобы не огорчить молодого охотника.

Тетеревиные крылья Хекла положила в шкатулку. Иногда, таясь от других, доставала их, гладила и улыбалась, вспоминая охотника. Гадала, придет ли он снова к ним.

И Хариттана пришел. Да не один, а с большой компанией. Во дворе затеяли стрельбу. Не по птицам, а — в воздух. После чего все набились в избу, и сват торжественно объявил:

— Слыхали мы, что у вас дочка на выданье, а у нас есть жених...

Вот и все знакомство до свадьбы. Меньше, чем у нынешних молодых пар. Теперь у них обычай долго бегать друг за другом, находить общие интересы, выяснять характеры. Но все равно они не живут лучше, согласнее, чем прожили жизнь Хекла с Хариттаной, которые, народив детей, прокормили большую семью и скотину, одолевали непогоду и бури на этом озере. Когда они в вечерний час на лодке или на лыжах, в жару или в мороз приближались к дому, всегда радовали глаз деревенские огни.

Не светятся теперь огни в Лохиранте и никогда уже не будут светиться.

Хекла бросила быстрый взгляд на сына. Он чему-то улыбался про себя. На высоком кормовом сиденье он возвышался над всеми гребцами. Максиму и без того хватало роста и ширины в плечах. Его ладонь целиком обхватывала рукоятку кормового весла. Хариттана, бывало, хвастался, что в первого сына они решили вложить все лучшее, а в других — что осталось. Детей родилось пятеро. Двое умерли малолетними, один сын погиб на войне. В живых осталось двое сыновей: Максим и младший из детей Хилиппя.

Хекла не могла пожаловаться на сыновей. Оба хорошо относились к ней, оба звали ее жить к себе. Хекла выбрала старшего сына. Его широкие плечи казались более надежной опорой в жизни. Кроме того, дом Максима стоял ближе к родной деревне, сам он редко разъезжал и вообще вел жизнь более спокойную, чем Хилиппя. Переезд к Максиму откладывался лишь оттого, что до последнего времени он жил в двухкомнатной квартире. Теперь он получил трехкомнатную, и одна из них предназначалась старушке матери.

С берега послышались автомобильные гудки.

— Ждут! — обрадовался Максим и закричал: — Еде-ем!

Шоссе шло вдоль берега. Гребцы направили лодку между прибрежных камней. Максим шагнул в воду через нос лодки и стал подтягивать ее. «Всегда-то он такой. Наверно, и на фронте первым лез под пули», — подумала Хекла. Когда гребцы тоже вошли в воду, лодка ткнулась носом в берег.

— Выходи, мама, — и сын подхватил мать под руку, помогая ей перебраться через высокий борт на сухую землю.

— Будто я уже сама не могу выйти, — проворчала мать. — Ох-ох!

О чем говорил этот вздох? О своей беспомощности или о благодарности сыну?

Хеклу посадили в кабину рядом с водителем, Максим залез в кузов к вещам. Гребцы вернулись в лодку.

По гладкому шоссе ехали быстро, но после поворота на проселочную дорогу машину стало подбрасывать на камнях и рытвинах. Наконец она остановилась перед воротами. Из дома выскочил мальчик, за ним не спеша шла полная женщина, чуть постарше, чем полагалось бы быть матери такого маленького сына.

Выбравшись из кабины грузовика, Хекла обняла внука и замешкалась, не зная, как поздороваться с невесткой. Раньше они, бывало, обнимались, иногда им хватало рукопожатия. Тогда это не имело особого значения, другое дело теперь, когда свекровь приехала сюда на постоянное жительство. Невестка сделала замечание сыну, мимоходом протянула руку свекрови и стала гнать ребенка обратно в дом. «Правильно», — поддержала ее про себя Хекла. Ребенок выбежал слишком легко одетым на сырой осенний ветер.

Максим с водителем разгружали вещи. Невестка о чем-то спросила сына и, не получив сразу ответа, повторила вопрос уже сердито.

Хекла привыкла к тому, что не понимала разговора сына с невесткой, но сейчас с беспокойством подумала, как же она будет ладить с ней. По-русски она знала лишь несколько слов, и те выговаривала настолько своеобразно, что внук всегда смеялся, и бабушке не оставалось ничего другого, как присоединяться к его смеху.

Мужчины носили вещи туда, куда им указывала невестка. Хекла попыталась было помочь, но невестка дала ей понять, что ей лучше пройти в дом. Хекле хотелось бы внести в дом все, что они привезли из Лохиранты, но туда были допущены лишь сундук с одеждой и кое-что из посуды. Все вещи, вплоть до матрацев и домашней утвари, оказались в сарае либо во дворе. Дома ей было жаль, что не всю мебель взяли с собой в лодку, здесь же ее огорчила участь привезенных вещей. Там они, по крайней мере, находились под крышей.

Хекла чувствовала себя сейчас более неуютно, чем во время кратких приездов сюда. Она не знала, куда присесть в ожидании: на стул, диван пли в мягкое кресло, в которое она проваливалась так глубоко, что было трудно встать.

Кошка ни на шаг не отставала от Хеклы. Когда она пересела со стула на диван, кошка тут же переместилась и легла у ее ног.

Послышался шум заработавшего мотора, и грузовик уехал. Максим с невесткой Верой и внуком Витей вошли в комнату. Максим не стал снимать пальто.

— Пойду гостей звать, — сказал он.

— А зачем?

— Отметим твое новоселье.

— Брось. Еще чего выдумал, из-за меня.

— У меня одна мама, и она не каждый день меняет местожительство, — Максим подмигнул матери и вышел.

Вера принялась разжигать огонь в плите и ставить самовар; затем поспешила в комнату, чтобы передвинуть стол на середину комнаты. Хекла опоздала со своей попыткой помочь ей. Стол был раздвинут и накрыт скатертью в одно мгновенье, после чего на нем появились блюда и вазы с угощениями. Хекла улыбнулась про себя, наблюдая деловитость невестки. Трудолюбие и быстрота в работе — это черты, более всего ценимые свекровью в невестке. Хекла хотела поставить на стол посуду, привезенную из Лохиранты, но Вера с улыбкой отнесла ее обратно, а корзину поставила на шкаф. Хекла утешилась надеждой, что ее посуда, может быть, сгодится в будни, когда семья будет есть на кухне.

Невестка что-то произнесла ласково и дала в руки Хекле миску с картошкой и нож, по Пути кивнув в сторону плиты, куда пора было подбросить дров.

Внучонок Витя сидел с тарелкой брусники, полученной от бабушки. Сначала губы его скривились, но он быстро привык к брусничной кислинке и начал уплетать ягоды полной ложкой. Время от времени он пробовал заигрывать с бабушкиной кошкой, но старая деревенская жительница с достоинством уходила под стул. Мальчику игра надоела, и он с удвоенным аппетитом налег на бруснику.

О приходе гостей договорились заранее. Сейчас Максим обходил их, сообщая точное время сбора: восемь часов. В поселке жило несколько старушек возраста Хеклы, тоже из Лохиранты, но они условились между собой, что им по,стоит мешаться с молодежью. У старушек свои воспоминания, и найдется время, чтобы собраться своим кругом.

Обойдя всех приглашенных, Максим остановился возле дома, в котором жили учителя. Немного помедлив, он решительно поднялся на второй этаж и постучал в дверь.

— Кто там? — спросил знакомый голос.

— Это я, — ответил Максим. — Импи, дело есть.

— Импи открыла дверь.

— Добрый вечер, Импи.

— Здравствуй. Входи.

— Мама... Мать покинула Лохиранту и переселилась ко мне насовсем.

Импи уже знала об этом и только кивнула в ответ.

Я пришел пригласить тебя к нам. Отметим мамино новоселье.

— Чего только ты не выдумаешь, — улыбнулась Импи после паузы. — Так Вера послала пригласить меня?

— Нет, я сам. Вспомнил прошлое и вот завернул к тебе.

— Ой-ой, прямо расчувствоваться можно.

— Брось, Импи. Я ничего не забыл, поверь. Почему ты смеешься надо мной?

— Не над тобой я смеюсь, а над тем, что ты сказал.

Импи встала, вынула из комода фотоальбом и, полистав его, протянула Максиму:

— Вот эту ты вспомнил, а не меня.

В альбоме была, размером со страницу, фотография Импи в молодости. Со снимка смотрела красивая светловолосая девушка. Смотрела так доверчиво, словно во всем мире не было зла и нечего было бояться. Надо только найти свое место в жизни и стать счастливой.

— Да, ты вспоминал эту, — повторила Импи, когда Максим разглядывал фотографию. — Все в прошлом.

— Я был влюблен в тебя, отчаянно влюблен. Ты верила мне тогда?

— Верила. Верила. От всего этого осталась только старая фотография. Пожелтевшая и выгоревшая. Больше ничего.

Максим переводил взгляд с фотографии на Импи и обратно.

— Сравнивай, сравнивай, — засмеялась Импи. — Я правды не боюсь.

Максим искал сходства между снимком и Импи. Глаза прежние, большие и серые, взгляд серьезный и в тоже время мечтательный. Новыми были маленькие морщинки на лбу и вокруг глаз.

— Мы уже в таком возрасте, что нам не к лицу дурачиться. Надо быть степенными и солидными, как того требует положение уважаемого дорожного инженера и заслуженной учительницы. — Импи шутливо погрозила пальцем. — Ты что же, хочешь, чтобы Вера пришла искать тебя здесь?

— Ты меня прогоняешь?

— Я только спросила.

— Приходи сегодня к нам, Импи.

Импи на минутку задумалась и сказала:

— Хорошо. К твоей матери я приду. Попрошу ее навещать меня. У тебя хорошая мама. Моя была такой же. Нельзя их забывать. Их остается все меньше, старых карельских матерей.

По пути домой Максим пожалел, что пустился в воспоминания у Импи. Ну и болван же! Показал себя в смешном свете. Но что он мог с собой поделать? Импи права: прошлое, хранимое его памятью, похоже на пожелтевшую, выгоревшую фотографию, и только. Но все же высказал, что лежало на душе. Теперь можно успокоиться и все забыть.

Так он решил, сам того не замечая, что в памяти продолжало всплывать то одно, то другое. Золотое было время! В памяти оно представало, быть может, более прекрасным, чем было в действительности. Каждый поступок, каждый шаг он тогда взвешивал: как посмотрит Импи. В годы учебы в Петрозаводске он ходил по той же стороне улицы, по которой, он знал, ходила Импи. Искал невидимые следы ее ног.

Между ними была разница в шесть лет, но случилось так, что они приехали учиться в Петрозаводск одновременно, только в разные училища. Сначала их, земляков из одной деревни, соединяла общая грусть по дому, потом они так привыкли бывать вместе, что уже не могли обходиться друг без друга, когда выдавалось свободное время.

По окончании учебы они уже собирались начать совместную жизнь. Но началась война, и Гитлер смешал все их планы. Оживленно переписывались они лишь в начале войны. Адреса эвакуированных и фронтовиков часто менялись, независимо от них самих. Потом они нашли адреса друг друга, чтобы расстаться навсегда. Импи написала, что она полюбила и вышла замуж, но всегда с теплотой вспоминает честного, трудолюбивого, хорошего и доброго земляка Максима... Что она принимала свое нежное отношение к Максиму за любовь, но полюбила только теперь... Ее избранником был русский инженер, воевавший на Карельском фронте.

Потом, когда инженер, демобилизовавшись, уехал из Карелин, Импи не последовала за ним, а осталась здесь с дочерью.

Прошли годы. Дочь Импи уже учится в Петрозаводском университете.

Любовь часто бывает капризной. А что такое вообще любовь? Каждый влюбленный думает, что понимает, но объяснить не может. Ее толкуют, о ней спорят психологи, философы, поэты, критики, но никто не знает о ней ровным счетом ничего. К такому выводу пришел Максим в своих размышлениях. Никакой любви и не существует... Хотя поди знай, может, она и есть.

Но тот снимок... Импи на нем такая красивая и... и совсем почти не изменилась, хотя прошли годы.

Он взглянул на часы при свете фонарика. Время ползло медленно. Эх, иметь бы волшебные часы, чтобы повернуть стрелки на восемь, — и сразу появилась бы Импи! Но он-то хорош! Решил ведь не думать больше о ней. Вспомнился бывший муж Импи. Он вернулся в Карелию, обосновался совсем недалеко отсюда. Но с новой семьей. Так что пусть Импи живет как знает. Поставив на этом точку, Максим вздохнул.

Навстречу попалась женщина, работающая в местном доме приезжих. Она сказала, что у них поселился какой-то Дорофеев, интересующийся Максимом.

— Какой Дорофеев?

Максим решил сам зайти в гостиницу. Моложавого вида мужчина протянул ему руку. Этой весной Максим отдыхал с ним в одном доме отдыха в Сочи. Дорофеев работал в Петрозаводске, но где именно, Максим уже забыл.

— Что тебя сюда занесло?

— Ты же сам звал погостить и порыбачить.

— Летом надо было приезжать. Ну так пошли сейчас к нам. У нас небольшой праздник. Мать из деревни переселилась ко мне.

— Спасибо, пойдем. — Дорофеев надел пальто, и они вышли. По дороге он рассказал, что летом проездом был здесь с друзьями на рыбалке.

— Не успел разглядеть, как у вас красиво, но одно заметил, — улыбнулся он. — Редко в какой деревне умеют так основательно обругать человека, как здесь. Мы остановили машину вот тут, около магазина, и я вышел, чтобы купить селедки. Отдыхающим на лоне природы она бывает нужна. В рыбный отдел стояла очередь, но люди хотели пропустить приезжего вперед. Продавщица была симпатичной, хотя слова у нее нашлись самые отборные: «Всякие проходимцы лезут тут без очереди! Ясное дело, сперва налижутся по самую завязку, а потом на закуску селедки и захочется». И пошла, и пошла. Но селедку все же взвесила и швырнула мне. Я осмелился попросить завернуть ее в бумагу. Тут полился настоящий словесный поток: «Еще и завернуть! Еще и воображает. В шляпе и при галстуке...» И так далее. Одним словом, если бы устроить среди продавцов соревнование в ругани, то эта тетя наверняка заняла бы первое место. Люди кругом хохочут, мол, то ли дело у нас: сначала обругают человека, потом его шляпу и галстук; наша, дескать, умеет отбрить. Они имя ее назвали, но я забыл.

— Вера.

— Верно, Вера. Пойди как-нибудь в магазин, услышишь, как она отвечает.

— Зачем в магазин, когда я ее и дома могу слушать. Вера моя жена.

— Да что ты! — Дорофеев остановился, будто натолкнувшись на стенку, и взорвался громким смехом. — Ну надо же! Откуда мне было знать!..

— Пошли, пошли, — поторопил Максим. — Не робей, сегодня она не будет ругаться.

Дорофеев пошел за Максимом и вдруг, схватив его за рукав, спросил:

— Слушай, кто у вас завмагом?

— Вера. Их всего-то там два продавца.

— Постой-ка. Похоже, что мне у вас не повеселиться.

— Как так?

— Ты, наверно, забыл, кто я. Ревизор по орсовским магазинам. Меня с работы снимут, если я сегодня буду пировать у твоей жены, а завтра ревизовать ее магазин.

Максим стал уговаривать его, возражать, какая, мол, разница, если честно выполняешь свои обязанности, но Дорофеев не согласился. И они разошлись. Дорофеев отправился в клуб, где, кажется, намечалась какая-то лекция.

Когда Максим пришел домой, он услышал как раз те слова, которые ожидал услышать:

— Где тебя носило весь вечер?

Максим не успел ответить, как Вера втолкнула его в комнату, где был накрыт стол.

— Нравится?

Верин стол стоило похвалить. Это верный способ поднять ее настроение. Да его и нельзя было не похвалить. готовить еду и накрывать на стол — любимое Верино занятие. Она усердно читала книги по кулинарии. В приятельницы к ней легче всего попадали те, кто понимал толк в приготовлении разных лакомств. Женщина неискусная в кулинарии, по мнению Веры, ничего не стоила. Про Импи она могла выразиться так:

— Ей все равно, что подадут.

Веру приглашали хозяйкой и советчицей на все семенные праздники в поселке: на свадьбы, дни рождения, именины. Дома она по малейшему поводу любила устраивать пирушки. Она была инициатором и этого вечера.

Максим похвалил стол:

— Это совсем как в сказке про скатерть-самобранку, на которой есть все, что пожелаешь. И как ты ухитряешься это приготовить?

— Подлизываешься, — пробурчала довольная Вера.

— Ну и мастерица наша невестка! — бесхитростно похвалила Хекла. И спросила: — Как Импи поживает, видел ли ты ее?

— Придет, придет Импи, — ответил Максим и на вопросительный взгляд жены пояснил по-русски: — Мама спросила, пригласил ли я Импи.

— Так вот где ты пропадал! — на Верином лбу обозначились грозные складки. — Смотри, чтобы она не стала бегать сюда каждый день.

— Мама может ходить к ней, когда ей захочется.

Чтобы покончить с пререканиями, Максим сказал:

— В доме приезжих поселился некий Дорофеев, с которым мы вместе отдыхали в Сочи.

— Ну и что? — рассеянно откликнулась Вера.

— Говорит, что однажды летом ты и его обругала.

— Неужели я должна всех их помнить?

— Кто к нам придет? — спросила Хекла у сына, разглядывая длинный стол и обилие стульев.

— Знакомые. Придет и большой чин... — Максим взглянул на мать многозначительно.

— А-вой-вой! Зачем ты пригласил больших начальников? Посидели бы лучше своей семьей и с хорошими знакомыми.

Дверь отворилась, прибыли первые гости.

— Ты о нем говорил? — обрадовалась Хекла. — С этим начальником я знакома, свои мы.

Вошедший протянул руку Хекле, затем обнял ее за плечи. Это был начальник лесопункта Матвей Николаевич Геттоев, тоже родом из Лохиранты, но почти с малолетства уехавший в другие края на заработки в лес. Он был старше Максима, уже в пенсионном возрасте, но по внешнему виду трудно было определить его годы. Морщинам нелегко отыскать себе место на лице с задубевшей от ветров и морозов кожей, на лице, которое наливается здоровым румянцем на свежем воздухе. Геттоев ходил всегда в ватнике вместо пальто. На сей раз на нем был черный выходной костюм с нейлоновой рубашкой, правда, без галстука, которого он терпеть не мог. Он соглашался надевать галстук лишь в самых крайних случаях.

— Добро пожаловать в Мянтуваару! — приветствовал Геттоев Хеклу. — Наконец-то ты среди людей.

— Да вот, прибыла, как видишь.

В окне показалась остановившаяся перед домом легковая машина. Из нее вышел пассажир, и машина уехала.

— Приехало крупное начальство, — шепотом сообщил матери Максим.

Когда гость шагнул в комнату, Хекла на миг обомлела, хлопнула себя от радости по бокам и кинулась гостю на шею, упрекая Максима:

— Постыдился бы обманывать старую мать. Сказал, большой чин, а это же мой родной сын приехал, Хилиппя!

Это рассмешило Максима.

— Слышишь? Для матери ты никакой не чин и не первый секретарь райкома. Родной сын и Хилиппя. Вот и все твои должности.

Хилиппя обнял мать и, здороваясь с другими, ответил брату:

— Родной сын — это хорошая должность. О ней не мешало бы всегда помнить. — Он протянул пакет матери: — Тут шерстяная кофта. Впереди зима.

— Да мне хватает всего. Зачем ты ее купил? У самого есть кого одевать.

Но по глазам было видно, что мать растрогана.

Вите достался кулек с конфетами. Раскрыв его, он поспешил показать дяде тетрадь для рисования, которую тот и прежде перелистывал. В тетради появились новые Витины рисунки. На развороте с одной стороны громоздился город, над которым реял красный флаг, с другой — текла широкая синяя река с красными флагами вдоль берегов. Под рисунками значилось: «Папин Кенигсберг» и «Папин Одер». Они были нарисованы ко дню рождения Максима.

— А я и не знал, что у папы есть свой город и своя река, — улыбнулся дядя Хилиппя.

— Папа же их брал, — удивился дядиному неведению мальчик.

— Действительно, — подтвердил дядя. — Ну тогда все правильно.

Вошел стройный молодой человек. Он снял пальто и тщательно причесал черные волосы перед зеркалом, поправил галстук и только потом отвесил общий поклон. С Хеклой он поздоровался за руку и что-то дружески сказал по-русски, глядя ей в глаза.

— Кто это? — тихо спросила Хекла у сына. — Что он говорит?

— Это тот самый, — улыбаясь, прошептал Максим. — Наш доктор. Будь с ним поласковее — и заполучишь зятя.

— Так, это тот самый и есть? Здравствуй, здравствуй, сынок, присаживайся.

Вошла Импи и, не раздеваясь, кинулась обнимать Хеклу.

— Наконец-то приехала! Уж я ждала, ждала, как родную маму.

— Так ведь и ты мне как дочь, — Хекла утерла слезы. — Давно же мы с тобой не виделись.

Гости продолжали подходить. Пришли гребцы, ездившие за Хеклой в Лохиранту, водитель, доставивший ее к самому крыльцу. Входили товарищи Максима по работе, с некоторыми из них Хекла была знакома. Максим помогал гостям раздеваться. Импи вполголоса представляла Хекле прибывающих и одновременно переводила ей с русского языка приветствия гостей.

— И у меня была хорошая мама, Хекла, ты помнишь ее? — спросил начальник лесопункта.

— Давно уж ты без матери остался, — ответила Хекла. — Она была старше меня лет на десять.

— Похоже, сегодня в этом доме придется поголодать, — обратился Геттоев к Вере, потирая руки.

— Как так? — изумилась хозяйка.

— Твой стол как произведение искусства, им можно только любоваться, тронуть его страшно.

Хеклу посадили на почетное место между Импи и поселковым врачом.

Первый тост подняли за Хеклу, которую с этого момента причислили к жителям Мянтуваары. Хекла возразила:

— Не надо пить за меня. Выпейте лучше за Лохиранту, помяните ее. И там тоже люди жили. Там ведь и вы ходить учились. А потом разбрелись по свету кто куда...

— Правильно! — согласился Матвей Геттоев. — Тост в честь всех выходцев из Лохиранты. В честь Хеклы, Хилиппы, Максима, Импи... Сколько нас здесь?

Слово взяла Импи:

— Предлагаю тост за Марину, хотя ее и нет сейчас с нами.

— Правильно, выпьем за врачей, — поддержал начальник.

Молодой врач смутился, потому что за Марину и за него подняли общий тост. Покраснев, он заявил:

— Марина Максимовна считалась лучшей студенткой нашего курса. Я верю, что перед ней откроется большая дорога.

Когда Импи перевела это Хекле, та подтвердила:

— Марина и в детстве была хорошей девочкой. В Лохиранте всегда просила: «Бабушка, спусти лодку, поедем рыбачить, поймаем золотую рыбку, она даст все, что попросишь». Такую сказку она вычитала из книжки.

С Марины разговор легко переключился на ее маму, хозяйку этого стола. Геттоев спросил:

— Максим Харитонович, где ты нашел такую хорошую хозяйку, Веру Анисимовну? Золотая рыбка принесла? Может, золотая рыбка накрыла этот стол?

— Я ее нашел в Германии.

— Фронтовые, значит, друзья, — Геттоев сделал вид, будто догадывается, хотя знал историю этой пары. — Значит, Вера перевязывала твои раны, когда ты истекал кровью? Любовь победила смерть, так ведь?

— Почти, по не столь поэтически. Война к тому времени уже кончилась. Кровопролитие кончилось. Нашел я ее в военторге. Там лились водка и пиво. Там и любовь победила. Взял и сделал предложение...

Долго собирался, прежде чем решился, — уколола его Вера.

— Да, мужественный был поступок, — с улыбкой подтвердил Максим. — На следующее утро командир дивизии вручил мне медаль «За отвагу».

После минутного молчания Максим задумчиво продолжал:

— Это было летом 1945 года.

Импи поняла, что это относилось к ней. Роковое ее письмо он получил осенью 1944-го. До Веры тоже дошел смысл последней фразы. Она добавила довольно ядовито:

— Я пожалела его, когда бывшие любовницы ему отставку дали.

— О чем они говорят? — спросила Хекла у Импи.

— Перешучиваются.

Настроение у Веры изменилось. Она начала говорить прерывисто, как бы глотая слезы:

— Да, я тогда была в военторге, но... Не думайте, что война для меня только в этом и заключалась. Мне тоже хватало страданий, больше, чем... И у меня был... Думали, что вместе встретим победу... Но я встретила ее одна. Вам не понять. Все мне было безразлично. Так вот, Максим пригласил в кино. В каком это городе было?.. Все равно, в кино так в кино. Кругом праздновали победу... Много дней подряд... У меня праздника не было. В самый канун победы... у меня не осталось в жизни никого. Если бы могла плакать, полегчало бы... Впрочем, это к делу не относится. Мне тогда было все безразлично, понимаете? Без-раз-лич-но! Одним словом, раны войны, когда кровь не течет, а застывает в сердце... Я была заморожена. Война меня заморозила. Кого угодно могла я тогда послать к дьяволу...

Максиму стало неловко за жену.

— Успокойся, Вера, прошу тебя...

Вера вытерла глаза и заставила себя улыбнуться.

— И мы пошли смотреть, где жил Максим. Добрались туда с трудом. Улицу засыпало обломками разрушенных домов, и надо было перелезать через них. Ноги и руки в кровь разодрали. Нашли уцелевшую часть дома, в котором жил Максим. На улице темно, хоть глаз выколи. Он зажег свечку. Посидели, потом он начал уговаривать меня остаться на ночь. А мне все так надоело. Под конец даже зло взяло. Что, говорю, ты канючишь, я и не собираюсь уходить, там шею свернуть можно.

В комнате принужденно засмеялись. Усердней заработали ножи и вилки. Хекла спросила у Импи:

— Что они смеются?

Импи перевела кратко:

— Смешное вспомнили.

Снова помолчали.

— О чем это Хуотари задумался? — обратился Максим к местному счетоводу, не проронившему еще ни слова. Он и ел без всякой охоты и не допил даже первой рюмки красного вина.

— Ни о чем особенном... — Хуотари вытер огромным носовым платком широкую лысину. — Могу сказать, если не рассердитесь. — Он отодвинул от себя рюмку. — Это не застольная речь, и не всем она понравится, но лучше сказать начистоту. Что здесь празднуют? Последний житель Лохиранты покинул нашу родную деревню. Старый человек вынужден оставить дом, место, где родился, жил...

Глаза благодарной Хеклы наполнились слезами. Нашелся хоть один понимающий человек, Хуотари заметил это и повысил голос:

— Жители Лохиранты покидали родную деревню не в поисках милостыни, как в капиталистических странах. Но для них это не безболезненное событие, и отмечать его нет никакой причины. Переезд на новое местожительство не обходится без трудностей. Человек — не шашка на доске, которую можно так просто переставлять...

— И говорит, и говорит... — Веру раздражала тягучая речь Хуотари, тем более что она ни слова не понимала. Ее обижало и то, что ни одно из приготовленных ею блюд не нравилось этому гостю. — Здесь ведь не собрание...

— Минуточку, Вера Анисимовна.

Хилиппя спросил у Хуотари:

— А что ты предлагаешь?

— Что я могу предложить? У меня нет никакой власти. Как вспомню деревню, прибрежные камни, березы возле дома, ледоход на Лохиярви — сразу слышу кукушку. Нигде они не кукуют так, как в Лохиранте. Хотите верьте, хотите нет, но иногда такая тоска разбирает, что хочется бросить все к черту и вернуться туда, где раньше жили.

— И квартиру бы в Мянтувааре бросил? — насмешливо спросила Импи.

— Конечно. Я готов ее бросить. Так, наверно, и сделаю, когда на пенсию выйду.

— Что думает об этом Импи? — спросил Геттоев. — Ты же иногда пишешь в газеты. Хуотари может подкинуть тебе интересную тему.

— Но я... — Импи задумалась. — Я не пишу юмористических рассказов.

— И я не шутки шутил, — обиженно поджал губы Хуотари.

Хилиппя выжидательно посмотрел на Матвея Геттоева.

— Да, Хуотари не шутит, — Матвей откашлялся и продолжал: — Хуотари говорит всерьез, что часы жизни надо остановить и заставить стрелки кружить в обратном направлении.

Хилиппя поддержал его:

— Так оно и есть, Хуотари. Чтобы жить, как жили раньше, надо пойти назад, надо отказаться от всего, что достигнуто нами и до нас. Д-да. И от того, что сделано для нас. Если бы прежние жители Лохиранты держались твоей точки зрения, Хуотари, и не смотрели вперед, то и Лохиранты бы не было, и тебе некуда было бы податься. Может быть, ты все-таки шутил?

Хуотари промолчал, и тогда продолжал Матвей Геттоев:

— Я тоже люблю вспоминать Лохиранту, хотя давно уехал оттуда. Но я не вернусь, во всяком случае не стану жить по старинке. Если даже и выйду на пенсию, как только найдется человек на мое место. Боюсь, Хуотари один переселится в Лохиранту. Вряд ли жена и дети поедут. Так что квартира не освободится...

Хуотари прервал его:

— Нас с тобой, Хекла Ивановна, никто не понимает. Но между нами есть различие: тебе остается только сидеть да слушать, а я могу поступать, как мне захочется.

Хуотари встал, поклонился всем и объяснил:

— Извините меня, но я привык по вечерам смотреть телевизор и рано ложиться спать.

— Телевизор — вещь хорошая, — ответила Хекла. — Теперь и я буду смотреть каждый вечер.

Как только Хуотари вышел, Импи рассмеялась:

— До чего же ты, Хекла, умно ответила ему!

Вопрос о квартире Хуотари был не прост. Они с женой жили в старом поселковом бараке, который уже не стоило ремонтировать. Однако его еще не снесли, потому что квартир не хватало. Когда Хуотари узнал, что Максиму дали новую трехкомнатную квартиру, он начал бомбардировать заявлениями начальника лесопункта, парторга, местком, директора леспромхоза, чтобы бывшую двухкомнатную квартиру Максима отдали ему. Но в жилье нуждались многие семьи, причем больше, чем Хуотари. Вопрос о квартире еще не был решен, когда в день переезда Максима Хуотари перевез туда свои вещи. В конце концов не оставалось ничего другого, как официально признать самовольные действия Хуотари.

Матвея Геттоева как начальника лесопункта из того, что говорил Хуотари, интересовал лишь вопрос о квартире. Он не верил, что Хуотари так просто сам сможет отдать захваченную жилплощадь. Такое чудо произойдет только в том случае, если живущая в Петрозаводске дочь Хуотари получит в городе квартиру для родителей.

А Максим после слов Хуотари задумался: отмечается новоселье матери, а о ней почти забыли. Когда гости начали хвалить стол, Максим заметил:

— Мама тоже мастерица печь и жарить: калитки, рыбники, шаньги, пироги. Ее хотели в юности отправить на курсы домоводства. Когда она ездила в Финляндию на заработки.

— Это были курсы для прислуг, — уточнила Хекла. — Сперва надо было научиться читать.

Хекла стала неторопливо рассказывать, Максим вставлял свои дополнения.

Хекла была еще совсем молодой девушкой, когда захотела заработать денег и повидать мир. В Финляндии, в одной деревенской усадьбе, ее взяли в скотницы. Ее не пугала работа, знакомая по дому, где в хлеву стояла одна коровенка. Но чтобы ухаживать за пятнадцатью коровами, требовались иные навыки. Хекла быстро научилась всему и привыкла. Хозяин удивился, что в восточной Карелии есть такие смышленые и миловидные девушки. Ему пришло в голову выучить Хеклу на горничную. Хозяйка возражала: поди знай, чем и кому отплатят жительницы Карелии за свое обучение и прочие благодеяния, они ведь живут с русскими в добром согласии. Пусть девушка остается в скотницах.

Когда хозяйка стала слишком придирчивой, Хекла попросила расчет, решила уйти из усадьбы. Глаза хозяйки округлились: «Господи помилуй, карелке еще и зарплату!» Она начала ругаться словами, которые употребляла только на скотном дворе. Потом разошлась так, что стала размахивать метлой: «Вот тебе расчет, еще хочешь?» Хекле и этого хватило, и даже с лихвой. А за излишки принято давать сдачу. Она схватила другую метлу и давай хлестать хозяйку по чем попало. «На помощь!» — закричала хозяйка. И скотница поспешила уйти из усадьбы в чем была. Вернулась в Карелию и с тех пор больше никогда не искала хлеба в чужих краях. Разве только в эвакуации, в годы войны.

Матвей Геттоев стал что-то вполголоса говорить Хилиппе.

— Когда собираетесь перейти на пятнадцатый участок? — спросил Хилиппя.

— Это зависит от твоего брата, — ответил собеседник и обратился к Максиму: — А когда ты закончишь работы на дороге?

— Мне нужна помощь.

— Сколько человек? Самосвалов у тебя хватает?

— Хватит, если дашь пять-шесть рабочих. Но кроме дороги есть работа и в другом месте.

— Лесовозная дорога сейчас самое главное.

— Надо бы и в поселке дороги поправить, а то просто стыд берет.

— Стыда не оберешься, если не выполним план по заготовке и вывозке. Через поселок лесовозы не направим, хоть бы ты даже построил такую улицу, как в Москве проспект Калинина.

— Порожние лесовозы и то развалятся, пока через поселок доберутся до гаража, — стоял на своем Максим.

— Не имею ничего против ремонта улиц в поселке, — сказал начальник. — Когда протянешь лесовозные дороги куда следует, тогда, если найдешь время, хоть бетоном заливай поселковые улицы.

— Лесовозным дорогам конца не видно, потому что ты загоняешь бригады все дальше в лес, — Максим был явно настроен поспорить. — Улицы надо было сделать сначала или хотя бы одновременно с домами. Работа подвигалась бы быстрее и качество домов было бы лучше.

Максиму трудно было говорить вполголоса.

— О чем они спорят? — спросила Хекла у Импи.

— О том, что улицы в поселке хуже, чем дороги, — прошептала Импи.

В спор включился водитель, тоже выходец из Лохиранты:

— Если бы шоссейная дорога была проложена в Лохиранту, нам не пришлось бы покидать родную деревню.

Хекла выразила сомнение:

— Очень уж длинная получилась бы дорога вокруг озера.

Вере надоело слушать.

— Как на собрании. Вам хорошо спорить, а тут еда остывает.

— Здесь все-таки лучше, чем на собрании, — засмеялся Геттоев. — Там решение записывают в протокол и забывают, а у нас оно утверждается тостом. — Он поднял рюмку. — Пьем за то, чтобы дорожный инженер Максим Харитонович Кюнтиев обеспечил завершение строительства дороги на пятнадцатый участок не позднее первого октября. Кто за, прошу поднять бокалы. Кто против? Кто воздержался? Подсчет голосов показал, что воздержался только означенный инженер Максим Харитонович Кюнтиев.

— Сам же будет каяться. Почему не угощаетесь маринованными грибами? — И Вера схватила рюмку Максима.

Грибы всем нравились, их ели, похваливая. Закусив, Геттоев продолжал:

— Я тоже не против улиц, насаждений и тому подобного. Но от нас прежде всего требуют кубометры, а все остальное потом. Каждый день определенное количество кубиков. Если мы не будем точно по графику изо дня в день их давать, начальника прогонят с места и назначат другого, например Максима Харитоновича. И увидите, что он тоже начнет требовать только кубометры, а никакие не улицы. А я, когда уйду на пенсию, буду говорить, что это безобразие, что на улицах черт ногу сломит. И что нет стадиона. Я бы не хуже других знал, чего требовать, и требовал бы.

— Нельзя противопоставлять: либо улицы, либо кубики, — с некоторым сомнением в голосе отозвался Хилиппя. — Надо делать и то и другое. Каждый день и на каждом шагу улучшать жизнь, украшать ее. А что ты скажешь, Импи?

Импи задумчиво произнесла:

— У Максима Горького где-то написано, что каждый день — это как целая жизнь. Только прожить его надо так, словно тебе сейчас предстоит умереть, но неожиданно даровали еще день жизни.

А начальник лесопункта и секретарь райкома уже были заняты разговором на другую тему. Геттоев говорил:

— Вот это руководитель так руководитель! Человек дельный и широкого размаха!

Хилиппя неохотно соглашался:

— Все это так: дельный, широкого размаха и прочее. Но нам трудно с ним. — Хилиппя невольно взглянул на Импи и добавил, понизив голос: — Одним словом, я уверен, мы найдем общий язык. Впрочем, не будем здесь об этом.

В окно было видно, что к крыльцу подъехала машина Хилиппы. Геттоев взглянул на часы:

— Коли уж нас сегодня принимали здесь так хорошо, то не окажем ли и мы со своей стороны одну приятную услугу хозяевам? Самые приятные гости, как известно, те, которые вовремя догадываются поблагодарить и исчезнуть.

Один из гребцов, которые везли Хеклу, спросил у нее при прощании:

— Можно мне переночевать в вашем доме, если я соберусь в субботу туда порыбачить?

Хекла обрадовалась. Она стала без переводчика объяснять ему, наполовину по-русски, наполовину по-карельски:

— Ночуй, ночуй, ключ в замке. В кладовке есть сети, там увидишь. Не забудь только высушить. Когда сеть хорошо высушена, рыбы попадается много.

Максим, услышав ломаную русскую речь матери, засмеялся:

— Я и не знал, что мама так хорошо говорит по-русски.

— А что? — Хекла была довольна похвалой сына.

Импи попросила Хеклу приходить к ней запросто, когда ей захочется. Обещала и ключ дать, на случай, если самой не окажется дома.

Когда Хилиппя стал одеваться, Хекла всполошилась:

— А-вой-вой, ты разве не останешься ночевать?

— Не могу я, мама, в этот раз. Завтра надо рано встать. Но я буду часто наезжать. Татьяна сегодня не смогла приехать. Просила передать, что мы ждем тебя к нам.

— Ну-ну! — поторопил его Максим. — Машина ждет.

— Да ведь и здесь места хватает. И знакомых много, — Хекла хотела еще что-то добавить, но Максим не дал ей поговорить о приглашении Хилиппы. Значительная разница в годах между братьями научила Хилиппу уважать старшего брата и слушаться его.

Было уже за полночь, когда стали проветривать комнату от табачного дыма. На улице шумел ветер, он отыскивал в осеннем воздухе мельчайшие капли влаги и швырял их об оконные стекла.

Витя давно уже спал. Максим помог отнести посуду в кухню. Хекла мыла, Вера споласкивала и вытирала, ставила в буфет.

Максим уже лежал в постели, когда услышал за стеной, как мать опустилась на пружинный матрац и глубоко вздохнула. Неизвестно, о чем она вздохнула. Вечер прошел хорошо. Маме здесь тепло и есть все, что ей нужно. Максим задумался. А так ли все просто? Старому человеку мало иметь лишь еду и тепло. Сегодня отмечали мамино новоселье, и то о ней нет-нет и забывали. А в будущем? Не об этом ли она вздохнула? Но у Хилиппы ей было бы не лучше. Здесь хоть старые знакомые есть. Будут ходить в гости друг к другу — так и время незаметно пролетит. Хорошо, что Импи, кажется, любит маму. Она чутка к пожилым людям. Или как? Ну да бог с ней. Но мысли Максима все же еще задерживались на Импи. К матери она относилась нежнее его самого. И в этом не было притворства. Импи не умела притворяться.

Из-за приоткрытой двери послышалось ровное материнское дыхание. Прислушиваясь к нему, Максим мысленно унесся в далекое-далекое прошлое. В комнате было темно, и Максиму легче вспоминалось с закрытыми глазами.

Сколько же лет ему было тогда? Не стоило подсчитывать годы. Достаточно знать, что он был тогда маленьким мальчишкой. Летнее или осеннее утро? Это тоже не имеет значения. Он вспомнил, как шуршал тростник, когда пос лодки врезался в него. Над озером нависла какая-то удивительная дымка, таинственная и успокаивающая. Он часто попадал на озере в туман, но не в такой. И весла никогда так мягко не касались лодочных бортов. Посреди лодки кучей лежали мокрые сети. В берестяном коробе поверх другой рыбы был брошен большой сиг. Он бил хвостом, задевая других рыб, и слышался тихий шелестящий звук. Волны утихли, лишь изредка еле слышно плескалась о лодку вода. Вот и все звуки. Вокруг ничего не было видно, кроме передвигавшихся неизвестно куда клочьев тумана, похожих на пучки серой шерстяной кудели. Мама спокойно гребла, словно знала, что лодка сама найдет дорогу домой. И она нашла. Маленький Максим изумился, когда неожиданно в тумане показался родной дом и из трубы поднимался дым, тоже цвета густого тумана. Это было необыкновенное чудо! Не берег, не пристань, а дом первым как бы вышел из тумана навстречу им. Как если бы они подплыли к нему по воздуху. Дом возвышался над ними. И казался более высоким и широким, чем прежде. Сразу повеяло теплом, хотя они сидели в лодке, все еще окутанные туманом. Как могло возникнуть такое чудо? Может быть, туман шел понизу, над поверхностью воды, над заливом, берегом, спуском к озеру, а выше его не было? Нет, лучше не думать, как и почему, — это прерывает нить воспоминаний, так приятно согревающих сейчас душу. Потом они с мамой понесли рыбу сквозь туман наверх в теплый дом... Да, это уже было другое воспоминание, которое почему-то не оживало, как первое, едва он закрыл глаза. Но и первое не повторилось. Словно в картине памяти поднялся ветер, разогнавший вчерашний туман. Родной дом проступил четче, но уже в уменьшенном виде и в сером цвете...

Из прошлого одно за другим выплывали различные воспоминания. Вот рыбаки, не зная усталости, закоченевшими руками выбирают тяжелый невод, потому что надеются на большой улов. Так и в жизни. Усталость лишь тогда лишает человека сил, когда вытащишь пустые сети. Это подавляет. Достигнув цели, ты можешь испытать недолгое утомление, но тотчас почувствуешь новую жажду деяний.

Захотелось спать. Казалось, все силы ушли из тела. Дневная усталость сковала тело, смежила веки. Особенно тяжелыми стали ноги.

...Это оттого, наверное, что вместо земли под ногами хлюпает скользкая глина. После каждого шага приходится изо всех сил вытягивать ногу из глины, после чего нередко еще и сапог вытаскивать. Вся Восточная Пруссия, бесконечная страшная равнина, состояла из вязкой глины, смешанной с кровью. Если на минуту почва оказывалась твердой, ноги по-прежнему оставались тяжелыми из-за налипших комков глины, которые удавалось счищать только походной лопаткой. Максим свою лопатку кому-то одолжил и сам остался без нее. Он был не в состоянии шевельнуть ногой, хотя надо было идти вперед. Он вырывался, вырывался из глины...

Сильный ветер завыл в трубе. В комнате было тепло, и одеяло казалось слишком плотным. Максим отодвинул его в сторону и снова заснул. Больше он не увидел скользкой равнины Восточной Пруссии.

2. ПОНЕДЕЛЬНИК — ДЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ

«Открыть дорогу к 1 октября!»

Лозунги были написаны в выходные дни. Необходимость проложить дорогу на пятнадцатый участок к первому октября диктовалась планомерным ходом работы и обстановкой на лесопункте. В конце третьего квартала кончатся вырубки на втором участке, а деревья четвертого квартала ждали своей очереди, шумя кронами, именно здесь. Если дорога не будет готова к сроку, останутся без работы водители лесовозов, раздельщики и учетчики на нижнем складе. Без дороги не попадут на верхний склад ни трелевочные трактора, ни вальщики. А пешком нынче на такие расстояния не ходят.

Сегодня Максиму приходилось думать иначе, чем вчера за праздничным столом. Там можно было рассуждать о жизни с точки зрения будущего. С началом рабочего дня надо было выполнять задания, которые невозможно отодвинуть ни на один день.

Бульдозер доставили на место в пятницу. Здесь под дорогу хорошо ложилось пятидесятиметровое скальное основание, ровное как стол. Слева темнело бездонное болото, справа высилась крутая гора, которую пришлось бы огибать даже строителям железной дороги. Но посреди скального основания, на его гладкой поверхности, стоял высокий каменный столб почти метровой толщины. Это был известный в округе Леший камень, который в народе также называли чертовым верстовым столбом. Надо же было и бедному черту, бегавшему по лесам, знать, сколько верст осталось позади, сколько впереди.

Максиму в связи с Лешим камнем припомнились фантастические романы о мыслящих существах с других небесных тел, которые прилетали на Землю. Легко было представить себе, что плоская поверхность скалы служила им взлетной полосой для ракет и что на память о своем визите они перед отлетом шутя водрузили эту высокую и крепкую каменную колонну. Если бы туристы когда-нибудь забрели сюда, в чащу, они пришли бы в восхищение при виде этого любопытного памятника. Но туристы не появлялись здесь, а в обязанности Максима не входила охрана подобных достопримечательностей. Проложить лесовозную дорогу — вот в чем состояла его задача. И не было никакой возможности обойти это место. Настал последний день Лешего камня. Работа еще толком не началась, а здесь собралось уже много любопытных поглядеть, чем дело кончится.

Бульдозерист изучал местность в надежде найти способ обойти этот столб. Он был известен как друг природы, собирал необычные камни и корни, которые в свободное время превращал в удивительные существа. Леший камень, правда, не отличался необычностью, он еще как-то смотрелся на фоне круглой скалы. Больше всего бульдозерист беспокоился за судьбу своей машины, если ей придется передвигать или сваливать Леший камень.

Максим тоже был озабочен судьбой бульдозера, но иного выхода, как убрать столб, не нашел. Он мерил его взглядом, стараясь определить центр тяжести, и решил свалить столб на правую сторону, а затем подтащить к краю болота.

Бульдозерист все еще сомневался. Максим велел поднять толкательный щит бульдозера как можно выше, но высота его тем не менее оказалась недостаточной, чтобы повалить Леший камень.

Настал напряженный момент. Максим поднял руку, подержал ее так немного, затем рывком опустил. Так командир артиллерийской батареи отдает приказ открыть огонь. Но бульдозер все-таки не пушка, а Леший камень — не окопавшийся на своих позициях противник. Машина двинулась на столб осторожно и остановилась, ощупывая стальным щитом шершавую поверхность камня. Потом машина начала давить на столб, но он не шевельнулся. Стоял, как стоял тысячелетия. Машина увеличила силу давления и рева, но камень сохранял такой вид, словно думал: «Шуми сколько хочешь, но я здесь стоял и стоять буду». Тогда бульдозер рассвирепел, начал рычать, а его гусеницы завизжали, точно отвечали камню: «Ну, Леший, посмотрим!» Максим с опозданием сообразил, что между стальным щитом и каменным столбом нужно было установить бревно подходящей длины. Он взмахнул рукой, чтобы бульдозерист остановил машину, но тот не заметил его знака. Случилось то, чего Максим не смог предугадать. Нижняя часть камня дрогнула, и глыба начала клониться в сторону бульдозера. В последний момент машинист успел подать бульдозер назад и спасти этим мотор и систему управления. Но не спас стального щита. Многотонная каменная громада рухнула всей своей тяжестью на стальной щит бульдозера так, что искры посыпались. Бульдозер проехал еще несколько метров задним ходом, волоча за собой остатки рамы смятого щита, и остановился.

— Приехали! — сказал тракторист и вышел из кабины, вытирая пот со лба. Максим прежде всего почему-то обратил внимание на это движение. Бульдозеристу не требовалось напрягать свои силы. Да и день стоял не жаркий. Максим испытал жалость не к машине, а к человеку, с которым никакой беды не случилось. И зачем-то первым делом он стал доказывать, что нужно было установить опорное бревно, чтобы оно давило на верхнюю часть камня. Тракторист посмотрел на него с немым вопросом: не собирается ли инженер свалить всю вину на него? Нет, такого намерения у Максима не было. Он винил одного себя.

В толпе кто-то высказал свое мнение:

— Леший камень показал свою силу.

— Ну и грохнуло, ребята!

— А если бы кто-нибудь попал под него, что бы с ним сталось?

— Думаю, у него голова больше никогда бы не болела, — раздался резкий, с оттенком злорадства голос.

Максим обернулся к толпе. Но человек спрятался за спины других. Напрасно: здесь все знали друг друга и по голосу.

В толпе посмеивались, хотя в происшествии ничего смешного не было. Снова послышался резкий, чуть хриплый голос:

— Леший камень тут ни при чем. Понедельник — день тяжелый. Кто-то вчера, наверно, праздновал, вот головушка и побаливает сегодня.

Максим посмотрел на старого худого мужчину в ожидании новых колкостей. Его редкая седая борода торчала клином. Маленькие серые глаза слезились.

Человек этот таил злобу на Максима. В конце зимы, когда таял снег, ему поручили расчистить дорогу от кусков льда и засыпать ямы песком. Песок он на дороге разбросал, но лед оставил под ним. Когда лед растаял, его участок дороги пришлось разравнивать снова. Он получил за это выговор и лишился части зарплаты. Впрочем, этот человек всегда носил камень за пазухой...

До этого случая было и такое дело. Когда начиналась крупная стройка на реке Утуёки, к руководителям лесопункта Мянтуваара обратились с просьбой выделить туда рабочую силу из местных кадров, главным образом молодежь, способную овладеть нужными на стройке профессиями. Желающих оказалось много. Как-никак там перспективы роста больше, чем на лесопункте. Да и заработки неплохие.

Человек, намекавший на головную боль у некоторых, кто вчера праздновал, сам просился на стройку Утуёки. Правда, он не относился к молодежи и не мечтал о новой профессии, но уверял, что вполне может работать кладовщиком или на другой хозяйственной работе.

Когда начальник лесопункта посоветовался с Максимом, тот сказал, что эту кандидатуру надо снять. Рекомендовать он его не может.

Тут все и началось. Жалобы и расследования. Жалобщик писал, что Максим Кюнтиев был вообще против оказания помощи строительству Утуёки. И все, мол, потому, что он, Максим, из-за начальника этой стройки потерял свою первую любовь — Импи.

Расследование не подтвердило этого: Максим рекомендовал на стройку немало способной молодежи. Но у Максима остался неприятный осадок на душе. Противно, когда грязными руками лезут в больную рану. Стараясь не обращать внимания на злорадный голос, Максим спросил тракториста:

— Дойдет ли бульдозер своим ходом до ремонтной мастерской?

— Думаю, дойдет.

Тракторист поднялся в кабину и завел мотор. Он нажал на рычаг, поднимающий щит-толкач, которого уже не было. Но рамные обрубки поднялись. Бульдозер поехал в поселок.

Прошло несколько часов, прежде чем с помощью лебедки трелевочного трактора удалось сдвинуть Леший камень настолько, чтобы он не мешал проезду лесовозов.

Максима мучила догадка, какую злую шутку собирался сыграть с ним этот клинобородый Яакко? Но что он может сделать? Ничего. А все-таки...

Бывают люди и события, своей неопределенностью надолго нарушающие душевное равновесие и рабочее настроение.

Яакко, сын Левы, или Яков Львович, как его чаще называли, пытался отрастить большую бороду, но она росла такой реденькой, что показываться на людях с такой бородой было неловко. Яакко хотел под старость выглядеть более представительным. Однако приближение к шестидесяти годам не красит человека. Тем более, если жизнь бросала его то на береговые камни, то в грязь.

По праздничным дням он прикреплял на пиджачный борт две медали — «За отвагу» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 гг.». Сам Яакко думал, что его фронтовые заслуги могли бы быть отмечены большим признанием. Он и в мирное время чувствовал себя забытым и обойденным.

Его считали злым и завистливым, ожесточившимся человеком, но это была слишком односторонняя оценка разностороннего характера Яакко. Как все люди, он был наделен человеческими слабостями и добродетелями. Ему случалось совершать поступки, в которых он позже раскаивался. Яакко мог осуществить благое намерение и доброе начинание, но не всегда достигает цели человек, которому не хватает сил грести против ветра. Иногда ветер уносил его не туда, куда хотелось.

Сегодня ему испортили настроение. Он узнал, что вчера в доме Максима собирались на вечеринку все земляки из Лохиранты, а он приглашения не получил. Раньше обязательно пригласили и гордились бы его присутствием.

Кидая гравий на новую дорогу, он мысленно стал составлять письмо начальству леспромхоза. Нельзя было не сообщить об аварии. Дорожный инженер работал с похмелья и отдал распоряжения, в результате которых дорогостоящая машина оказалась разбитой.

По, шагая домой после работы, он усомнился в своем намерении. Когда станут разбирать дело, может выясниться, что никакого похмелья у инженера не было. Просто случилось несчастье. С каждым может случиться. И он, Яакко, окажется в нелепом положении и будет раскаиваться, как всю жизнь каялся он в своем отношении к Хилиппе...

Шел конец 1948 года. Яакко работал мастером лесопункта, ходил еще в военной форме. Лес тогда валили лучковыми пилами и вывозили на лошадях. Лишь на нескольких лесопунктах начинали пробовать электропилы. Рабочих не хватало. Максим после демобилизации уехал учиться. Его брат Хилиппя был еще совсем мальчишкой, но уже должен был кормить себя и помогать семье. Паренек наверняка добавлял себе годы, когда его спрашивали о возрасте. На лесные работы разрешали брать только с шестнадцати лет.

Однажды темной метельной ночью в комнате мастера возле раскаленной докрасна железной печки шла пирушка. Яакко позвал к себе бывших фронтовиков. Вспоминали прошедшие годы, иногда вскользь говорили и о работе. Накануне прибыла партия новых саней, и с утра требовалось начать тесать оглобли для них. Жерди для оглобель были заготовлены уже с лета и оставлены в лесу на просушку. Мастер решил, что привезти их надо сейчас же, чтобы утром не тратить времени на это. Рабочий, назначенный делать оглобли, был уже пьян и пытался доказать, что сейчас в лесу темно и сильно метет.

— Ну и что? — Яакко подлил ему водки. — Твое дело сейчас пить, а утром — оглобли тесать. Ясно?

— Есть, товарищ мастер! — и рюмка лихо опрокинулась в рот.

— Таким путем! — похвалил мастер. — Надо на этом свете и другим что-то делать, не одним же фронтовикам. Позовите-ка какого-нибудь парнишку из барака.

Первым случайно нашли Хилиппу и послали его к мастеру. Подросток так устал после рабочего дня, что едва ноги волочил. Услышав, что ему надлежит тотчас отправиться в темный лес, он даже опешил.

— Возьмешь в напарники какого-нибудь мальчишку. Скажешь, что я велел.

— Но где я их от-отыщу? — Хилиппя вообще-то не заикался, но сейчас это вышло само собой.

— Найди эту старушку, которая заготовляла жерди, как же ее зовут?..

Жаркая комната была так наполнена махорочным дымом, что Хилиппя закашлялся. Перестал кашлять только на улице.

Старушка, рубившая жерди, уже спала. Она разворчалась на Хилиппу, мол, ну и времечко выбрал ехать за оглоблями. Сам не спит и другим не дает. Потом она поняла, что парень не виноват, он и сам хотел бы завалиться спать. Старушка пошла к мастеру, но вернулись оттуда в слезах.

— Негодяй! Только пьяному может прийти такое в голову.

Они отправились в чащу. Снег был по пояс. По лицу хлестали ветки. Темно, ничего не видно на расстоянии Шага. Бабушка, которая должна была показывать дорогу, почувствовала, что они заблудились.

— Нам их не найти. Надо прийти днем.

Но возвращении в барак старушка и второй парнишка пошли спать. Хилиппя последовал бы их примеру, но, увидя свет в окне мастера, решил пойти и сообщить ему о неудаче.

Мастер был в одиночестве. Привалившись на стол, он спал. На столе валялись остатки еды и грязная посуда. Железная печка погасла.

Мастер проснулся от скрипа двери:

— Чего тебе?

— Мы не нашли их.

— Чего не нашли?

— Заготовок для оглобель.

— Каких еще чертовых заготовок?

— Тех, за которыми вы послали.

— Ах, тех жердей.

Яакко перебрал бутылки, но все были пусты. Он разозлился:

— Черт возьми, ты что, приказа не слышал? Ты их не искал. Марш в лес, и сейчас же!

Глотая слезы, Хилиппя устало прислонился к двери снаружи. Ведь он прервал учебу в школе, чтобы заработать на хлеб, а тут подозревают во вранье. Но что ему оставалось делать? Приказ есть приказ. Пришлось идти будить старушку и напарника.

Брезжило утро, когда они снова вернулись из лесу, ничего не найдя. Окно у мастера уже не светилось.

Хилиппя только успел заснуть, как за ним пришли: мастер зовет.

— Где заготовки для оглобель? — жестко спросил мастер.

— Мы не нашли их, — ответил Хилиппя, низко опустив голову.

— Значит, мой приказ не выполнен, хотя я отдавал его дважды?

— Мы ходили, искали два раза.

— А хоть бы и три, это меня не касается. Где жерди?

Хилиппя стоял с шапкой в руках у двери, пока мастер писал послание начальнику лесопункта: «Прошу отстранить от работы Филиппа Кюнтиева за невыполнение приказов мастера».

Контора лесопункта находилась километрах в пяти от делянки. Хилиппя пытался объяснить начальнику, как было дело, но говорил путано, отрывисто, с горечью. Начальник говорил добродушно: печально в такие молодые годы попасть в списки уволенных. Но Хилиппя должен понять, что после войны здесь тоже фронт, трудовой фронт. Без дисциплины не справиться с восстановительными работами. Наказание Хилиппы будет предупреждением для остальных... Но пусть Хилиппя не падает духом. У него вся жизнь впереди.

Хилиппя возвратился в Лохиранту. Начальнику лесопункта вскоре стало известно, что Хилиппя не был нарушителем дисциплины. Совесть начальника заговорила, и он стал требовать парня обратно в лес. Хилиппя же так усердно работал в колхозе, что его не хотели отпускать. Начался спор между лесопунктом и колхозом. Лесопункт выиграл, и парень не без удовольствия вернулся в лес. Победу одержало, в частности, его самолюбие: пускай все узнают, что он ни в чем не виноват. К тому же тогда заработки в лесу были выше скудных колхозных доходов.

Хилиппя в то время закончил шесть классов, был работящим и не по годам сильным парнем. Сначала его поставили возчиком, затем перевели в маркировщики готовой продукции. На этой работе требовались как школьные знания, так и сила, потому что номер на конце бревна надо было высекать стамеской. Ои держал стамеску всегда отточенной и тесал ею без молотка, силой своих рук. Потом он окончил краткосрочные курсы десятников и заочно — Петрозаводский лесотехникум, после чего был назначен мастером. К тому времени орудиями труда в лесу уже стали электро- и мотопила, трелевочный трактор и лесовоз.

Яакко, сын Левы, думал, что умеет руководить работой, и справлялся, пока работали вручную да на одной лошадиной силе. Он отказался пойти на курсы, куда его неоднократно посылали. Его перевели из мастеров в десятники, но он не справился и с этим. Пришлось взяться за топор, обрубать сучья. Затем он попал на дорожные работы.

Он понимал, что все это неизбежно, что к этому шло дело. Но зависть и горечь заполнили его душу. Ни умом, ни сердцем он не мог постичь, что черная зависть к чужим способностям и успехам есть верный признак собственного ничтожества.

Едва ли Яакко когда-нибудь раскаялся бы в своем обращении с молодым Хилиппой, если бы судьба снова не столкнула их.

С тех пор тоже много воды утекло. Жена Яакко тяжело заболела и нуждалась в немедленной госпитализации. Не нашлось лошади, которая быстро перевезла бы больную по кратчайшему зимнему пути через озера в ближнюю больницу. Яакко по телефону запросил помощи в поселке, что был в пяти километрах. Поднявшая трубку девушка обещала передать просьбу мастеру.

Разволновавшийся Яакко забыл в тот момент, кто был там мастером. Мастер Хилнппя Кюнтиев сразу понял, кто нуждался в помощи, но это не имело значения. Надо было действовать решительно. Нашлась лошадь, молодая и сильная. Не хватало только возчика. На лесопункте работали молодые ребята, практиканты, но Хилиппя, помня, как обращались с ним, не хотел никого лишать ночного сна. Он поехал сам.

Яакко сильно растерялся, увидев Хилиппу.

Когда больную доставили в больницу, ее сразу же начали готовить к операции. Хилиппя ожидал на улице. Яакко вышел поблагодарить его и попрощаться, ибо хотел остаться в больнице до конца операции. Прощаясь за руку, он простодушно сказал:

— Можешь ли ты простить мне те давние дела? Всю жизнь раскаиваюсь.

— Да что там, — ответил Хилиппя. Пожелав благополучного конца операции, он уселся в саки, и лошадь побежала знакомой дорогой к дому.

Сейчас, когда Яакко снова вспомнил этот случай, он почувствовал раскаяние. Откуда ему было тогда знать, что в круговороте жизни порой возвращается то, что оставил позади. Он твердо решил не писать никакого навета на Максима, брата Хилиппы.

Максим направлялся из ремонтной мастерской домой, когда его громко окликнули. С другой стороны к нему спешила Импи. Это было неожиданно. Импи редко первая заговаривала с ним, а на улице — никогда. Она выглядела взволнованной.

— Что с тобой? — спросил он, забыв отпустить руку Импи.

Она резко выдернула ее.

— Это правда?

— Что именно?

— О чем говорит весь поселок.

— Ты имеешь в виду бульдозер? Его отремонтируют. Может быть, мне придется заплатить за ремонт, но что поделаешь.

— Какое мне дело до бульдозера... А что с Лешим камнем?

— Там он, около новой дороги.

— Народ сложил о нем легенду... А ты опрокинул его. Потому что дичем другим не смог прославиться.

— Послушай, Импи, дорогая...

— Не смей называть меня дорогой, слышишь! Я потребую поставить его обратно на прежнее место. И непременно за твой счет.

— Почему же?

— Это памятник легенде.

— Легенд так много...

— Постыдился бы хоть, если ничего не понимаешь. Я напишу Филиппу Харитоновичу... Нет, не ему. Он из-за глупого брата попадет в неловкое положение.

— Напиши в Общество по охране памятников, — улыбаясь, посоветовал Максим. — Или в сумасшедший дом?

— Оставь свои советы, я сама знаю, куда пожаловаться.

— Успокойся, Импи...

— Если стыда у тебя нет, то неужели ты даже не раскаиваешься в том, что сделал?

— Ты называешь его легендой. Какой-нибудь шутник дал имя каменной глыбе, вот и вся легенда... Неужели в Мянтувааре надо было оставить на месте все сосны и не строить поселка? Почему ты не запрещаешь строить электростанцию на Утуёки? Такое красивое название и легенда... Как же она начиналась?.. Парень до сих пор аукает возлюбленной, которая заблудилась в тумане и утонула в водопаде. Вроде бы так?

— Я этого так не оставлю, пойду к начальнику лесопункта.

Импи поспешила прочь.

Когда Максим пришел домой, Вера сердито прошипела:

— Неужели любовные свидания надо назначать на виду у всего поселка?

Максим усмехнулся:

— Вот уже действительно любовное свидание. Я боялся, что она вцепится мне в глаза.

— Это она запросто может.

— Обещала написать, чтобы меня поместили в сумасшедший дом. Обвиняет в уничтожении Лешего камня.

— Да что ты! — Выражение лица у Веры изменилось. Она уже слышала об утреннем происшествии. — А ей-то какое дело?

— По ее мнению, камень был памятником легенде.

Хекла смотрела на сына вопросительно, не понимая, о чем речь. Максим спросил:

— Мама, ты не помнишь, откуда Леший камень получил свое имя?

— Да это... — Хекла не сразу нашлась. — Кто-то выдумал, вот все и пошли повторять. Есть еще Медвежий камень. Он немножко похож на медведя. Голова у него есть, нос... А этот... Лешего никто не видел. Похож ли этот камень на него? Не знаю.

— А ты видела этот камень?

— Мы туда за морошкой ходили... Давно это было. Камень как камень. Стоит себе один у края скалы. Ничего особенного.

— А Импи видела этот камень?

— Зачем ей туда ходить. Далеко ведь.

Вера забеспокоилась:

— Тебе придется платить за ремонт бульдозера? Во сколько он обойдется?

— Не знаю. Импи сказала, что мне надо заплатить за установку Лешего камня на прежнее место.

— Ну и глупая баба эта Импи. Как тебе удалось от нее отвязаться?

— Стоило мне упомянуть Утуёки, как она сразу же ушла.

— Близок локоть, да не укусишь. Не сглупила бы тогда, сейчас была бы хозяйкой на Утуёки.

В семье Максима сегодня было иное настроение, чем вчера. Витя молча сделал уроки и выскользнул за дверь. Хекла ушла в гости к знакомым. Максим тоже молча ужинал на кухне. Он вспомнил о ревизии у жены. Ошибки могут быть даже у опытного и честного продавца. Он спросил:

— У тебя сегодня была ревизия?

— Откуда ты знаешь?

— Я же вчера встретился с ревизором, с Дорофеевым.

— Почему ты мне не сказал, что он ревизор?

— У тебя все оказалось в порядке? — Максим заметил, что их разговор состоял почти из одних вопросов.

— А ты считаешь меня воровкой?

— Если у тебя все в порядке, ты должна бы когда-нибудь получить какую-нибудь премию, — попытался он пошутить.

— Скоро получу, — проворчала Вера. — Строгий выговор.

— За что?

— Не всегда умею угождать покупателям.

— Есть один подходящий по этому случаю анекдот, — засмеялся Максим. — Хочешь, расскажу? Значит, так. В магазине хозяйственных товаров объявили месячник вежливости. Труднее всех пришлось одному пожилому продавцу, уже почти пенсионного возраста. Вообще-то он был хороший работник, но с покупателями обращался невежливо. Его предупредили, просили воздержаться от грубости... Он старался изо всех сил. Однажды пришла покупать кастрюлю женщина солидного возраста. Выбирала, выбирала, требовала показать одну, другую, третью кастрюлю. Продавец чуть было не взорвался от злости, но сдержался. Наконец он сказал: «Послушайте, дорогая гражданочка, не будете ли вы так добры оказать мне одну любезность? Прошу вас, поменяемся на минутку местами, пройдите сюда, а я выйду туда. Когда вы встанете за прилавок, я попрошу вас послать меня самыми грязными словами в самое ужасное место».

Вера принужденно усмехнулась:

— Нашел что рассказать. Что за человек Дорофеев?

— Ревизор? Я знаю его только по дому отдыха. Человек, каких много. Играет на гитаре. Любит рассказывать и слушать анекдоты. Что еще о нем можно сказать? Я тогда пригласил его заходить к нам, если приедет в наши края.

— Пусть придет. У нас есть чем угостить. Я накрою на стол и уйду к Анне Филипповне. А вы повеселитесь.

«Такая она всегда, — подумал Максим. — Сердится и ругается, но всегда готова сделать доброе дело. Силы воли у нее хватает. Будь она на моем месте, лесовозная дорога наверняка была бы готова к сроку, а улицы в поселке — давно отремонтированы. Нашлись бы средства, рабочие и техника. Вера добилась бы».

Когда Максим вошел в гостиничный номер, Дорофеев как раз надевал пальто. Максим остановил его.

— Ты куда собрался?

— В столовую.

— Пошли к нам.

— К вам?

— Ну да.

— Послушай, приятель, если я пойду к вам, то могу получить оплеуху от твоей жены. У нас состоялся серьезный разговор. Разве она тебе не говорила?

— Она накрыла на стол и пожелала нам повеселиться, а сама ушла в гости.

— Что ж, тогда пошли.

Увидев, какой аппетитный стол их ожидал, Дорофеев с удовольствием потер руки. Тишина и тепло царили в комнате. Максим решил поведать гостю о своем беспокойстве:

— Мать уже старенькая. Не знаю только, привыкнет ли она...

— Со старыми людьми всегда так, — подхватил Дорофеев. — Ты не пытался устроить ее в дом для престарелых?

— Что, что? — изумленно переспросил Максим.

— В домах для престарелых сейчас хорошие условия.

— Свою маму я туда не отправлю.

— А что в этом плохого? — недоумевал Дорофеев. — Я своей матери достал туда место, хоть и не без труда. Не хотят брать таких, у которых есть близкие родственники. Кое-как добился. У меня своя семья, а мать немного болезненная. Давай все-таки выпьем за матерей! Или не хочешь?

Максим нехотя приподнял рюмку, но чокаться не стал и только чуть-чуть пригубил.

В дверь постучали, и в комнату вошел Яакко.

— Извините, кажется, помешал?

— Ничего, — сухо ответил Максим. — Что нового?

— Все то же, — Яакко сразу перешел к делу. — Хотел попросить записку в бухгалтерию. Мне бы нужен небольшой аванс, я, видишь ли, купил...

— Главному бухгалтеру не нравятся такие записки. Сколько тебе надо?

— Две-три десятки.

Максим достал деньги из бумажника и протянул Яакко:

— Отдашь в получку. Хочешь глотнуть?

— Даже не знаю, — как бы заколебался Яакко, но сразу сел за стол. — Разве самую малость.

— Познакомьтесь. Это гость из Петрозаводска.

— Яков Львович Геттоев, — представился Яакко Дорофееву. — Может, слышали? Фамилия у меня та же, что у начальника лесопункта, хотя мы не родственники. Или, может, очень дальние.

Гость о Яакко не слыхал.

— Да, откуда молодым знать меня... Ваше здоровье!

Выпив рюмку, он настроился на воспоминания:

— Раньше меня все здесь знали. Старый ветеран фронта и леса. Работал мастером, десятником, везде, где требовалось.

Гость вежливо кивал, но вопросов не задавал. Яакко налил себе вторую рюмку и деловито принялся за еду, говоря Максиму:

— Максим Харитонович, не беспокойся насчет бульдозера. Твоей вины нет в этой аварии. Если кто-нибудь попробует тебя обвинить, сразу позови меня в свидетели. Я докажу, что обвинение ложно. Есть такие люди, которые ни о чем другом не думают, только бы навредить ближнему.

Максим промолчал.

У Яакко появилась еще одна мысль.

— Максим Харитонович, ты твердо решил не рекомендовать меня на новую работу, то есть в Утуёки?

Максим ответил уклончиво:

— Рекомендациями занимаются начальник, местком, секретарь партийной организации. А что?

— А то, что в Утуёки работает мой фронтовой друг Архипов. Вместе кровь проливали. Случайно узнал, что он там. Встретились, обрадовались, вспомнили былое... Словом, я хотел бы спросить, если он устроит меня к себе?..

Максим пожал плечами:

— Не имею ничего против. Каждый имеет право выбирать себе работу.

— Вот и отлично! — Яакко обрадовался. — А если там не понравится, вернусь к тебе. Договорились?

Вопрос был исчерпан.

Дорофеев рассказывал анекдоты о работниках торговли. Яакко покосился на графин с водкой, но хозяин, увлеченный забавными историями, этого не заметил и забыл наполнить рюмки. Яакко осталось только встать и уйти. Максим взглянул на часы.

— Ты куда-нибудь торопишься? — спросил Дорофеев.

— Да никуда. Не мешало бы проверить смету. Собираемся улицы ремонтировать, а денег мало.

Дорофеев нашел выход:

— Деньги лесопункта — это мелочь. А вот ты бы обратился к начальнику стройки Утуёки. Он большими деньгами распоряжается. Ему бы ничего не стоило отремонтировать ваши улицы. И машины бы дал. Говорят, он человек добрый и щедрый.

— Какое мы имеем право злоупотреблять его щедростью? И у него не свои деньги, а государственные, каждый рубль на счету. Он и так вложил много в наш поселок. Это когда рабочие еще жили здесь и ездили туда на работу. Они построили наш клуб и много временных бараков, в которых и сейчас еще можно жить.

— Ну что ж, тебе виднее. Занимайся тогда своей сметой, а я пойду отдыхать. Нет, провожать меня не надо, сам найду дорогу.

Оставшись один, Максим убрал посуду и достал из ящика письменного стола папку со сметой. Полистал бумаги и вложил их обратно в папку: подумал, где же мать? Наверно, сидит у Импи. А ведь Импи должна по вечерам проверять ученические тетради. Он подосадовал на себя: опять мысли об Импи!

В одном Максим ошибался: мать была не у Импи, а у старых своих подруг из Лохиранты. А Импи действительно сидела перед кипой ученических тетрадей, но ей тоже не работалось.

Настроение испортилось уже вчера вечером. Все шло так мило, хорошо, если бы не разговор между Хилиппой и Геттоевым. «Нам трудно с ним», — сказал Хилиппя. Импи лучше, чем кто-либо, знала, как трудно с ним. Но ей больно, когда об этом говорят другие. Да еще конец разговора: «Не будем здесь об этом», — сказал Хилиппя. Зачем тогда начали этот разговор! Любят они болтать за спиной человека, даже за спиной Импи.

А сегодня утром Импи получила письмо от дочери из Петрозаводска. Дочь пишет, что отец опять послал ей денег. Все делается за спиной Импи, как будто она самая посторонняя во всем, что касается его поступков.

И вот сегодня в плохом настроении она встретилась с Максимом. Вспылила напрасно. Максим-то тут ни при чем. Разве только в вопросе с Лешим камнем. Но дело начато, и она должна довести его до конца.

И тетради надо проверить. Импи решительно придвинула к себе кипу ученических сочинений.

У других сегодня тоже был тяжелый день.

Начальник лесопункта Матвей Николаевич Геттоев не смог бы сосчитать, сколько часов длится его рабочий день. Такая у него была должность и такой характер. Машины с рабочими уходили в лес в семь утра. Начальник появлялся первым, что-то проверял и всех торопил. А когда наступало время ехать, он, сам того не желая, задерживал отправку. Хотя мастера и бригадиры получали задания и руководящие инструкции уже накануне вечером, у начальника именно перед отправкой находились уточнения и напоминания. С утра у него были дела и к рабочим. Так и сегодня:

— Слушай, приятель, твоя жена приходила жаловаться, что у вас в кухне из щели в стене дует северный ветер. Думаешь, у меня есть время прийти и заткнуть эту щель? Так что залезай-ка сам на стремянку и начинай постукивать, как дятел. За паклей сходишь на склад, скажешь, что я велел выдать.

Подходит к другому:

— Ты что, не видишь, в каком состоянии у тебя сзади куртка?

— У меня глаз на затылке нет.

— Другим зато видно. В кабак можешь ходить в каком хочешь виде, а на работу надо идти как на праздник. Где ты спалил куртку на спине?

— На работе. То есть на празднике, если по-твоему.

— У костра стоял и грелся. Что это за работа? Завтра чтоб я этой куртки не видел.

Мастер зазывал рабочих в автобусы. Начальник успел поймать еще одного человека прямо за рукав:

— Эй, ты куда направился?

— Н-на р-работу.

— А где ты так нализался?

— В-вместе с в-вами вчера в-вечером.

Рабочие, поднимавшиеся в автобусы, дружно захохотали. Начальник рассердился:

— Не ври! Оттуда ты ушел как человек. Ты пил сегодня.

— Один с-стакан всего. Оп-похмелиться.

— Марш домой! Лесная делянка — не свинарник. На работу надо являться трезвым.

— Что там копаются! — -закричал высокий мастер с черными усами. — Отправимся мы когда-нибудь или устроим с утра коллективный прогул?

Мастер последним вскочил в машину, и, как только захлопнулась дверца, колонна тронулась. Отстраненный от работы лесоруб поплелся домой, что-то бормоча себе под нос.

Начальник посмотрел на часы. Ровно семь. Хмыкнул по поводу точности мастера Сидорова, славившегося своей пунктуальностью. Разумеется, он был прав. На собраниях он, сняв часы с запястья и держа их в руке, следил, точно ли в назначенное время оно начинается и кто сколько говорит. Когда он сам поднимался на сцену, все наперед знали, о чем он будет говорить — о напрасных тратах времени. Ибо если машины уходят в лес на две минуты позже, у двухсот рабочих это составляет четыреста минут, то есть целый рабочий день одного рабочего. Если рабочий прогуляет день, он получит выговор, а если такой же продолжительности прогул совершается всей массой рабочих, то никому — ничего. Если на собрании кто-то говорит вместо десяти регламентированных минут пятнадцать, для трехсот слушателей это означает потерю тысячи минут, или двадцати часов, или целый рабочий день трех с половиной человек.

— Кто же полчеловека? — крикнули ему как-то.

— А хотя бы этот... этот, — он поискал цепким взглядом в зале, — хотя бы Галактионов. — Он указал на того рабочего, которому сегодня запретили ехать в лес.

Сидоров считал, что человек, не успевающий за десять минут высказать то, что он хочет сказать, остальное должен досказать дома жене. Однажды он так увлекся своими доводами, что не заметил, как его время истекло. В зале следили по часам, засмеялись и посоветовали ему: «Эй, любезный, беги досказывать своей благоверной!»

Когда Матвей Геттоев вернулся домой, его ждал завтрак. Покончив с ним, он собрал и просмотрел бумаги, над которыми сидел вчера, прослушал по радио восьмичасовые последние известия и, уже надевая пальто, сводку погоды. В конторе он встретился с главным инженером лесопункта и скорректировал с ним маршруты объезда участков, чтобы им ненароком не следовать друг за другом.

Это был обычный рабочий день начальника. Лесопункт не принадлежал к числу крупных. Всего около трехсот рабочих, вместе с семьями — около тысячи человек. В такой массе людей всегда что-нибудь случается. Рождаются и умирают. Увольняются и поступают. Влюбляются и расстаются. Строят новые дома и ломают старые, временные — на дрова. Случались поломки машин, случались замены отработавших свой век механизмов. Событием было завершение работ на одном мастерском участке с последующим переходом на новый.

Начальник лесопункта должен быть в курсе всего, участвовать во всем так или иначе, помогая или направляя, радуясь или горюя.

Партийные собрания проводились раз в месяц. Секретарь парторганизации работал трактористом и в то же время вместе с Геттоевым отвечал за все. Если план был под угрозой срыва, одинаково ругали начальника и парторга. Если лесопункт выходил в передовые, это считалось достижением всего коллектива, и тогда фамилии начальника и парторга упоминались как бы в скобках, мимоходом. Естественно. Для того они и руководители, чтобы вкладывать в дело себя без остатка.

Каждый день приносил что-то новое, неповторимое. Надо было думать и о том, что принесет завтрашний день, следующая неделя, месяц, грядущий год и пятилетка.

Подчас день кончался тогда, когда последний посетитель покидал контору, а в домах люди садились ужинать.

Сегодня Матвей Геттоев почувствовал, что день будет тяжелый. Более всего его беспокоили сроки сдачи лесовозной дороги, а с утра уже стало известно об аварии бульдозера. И бульдозерист, говорят, получил серьезную травму и лежит без сознания, возможно, есть и другие жертвы.

— Что такое? — вскочил он и начал звонить по телефону в больницу.

— Что это значит? — кричал он Анатолию Андреевичу. — Почему вы находитесь не там, где нужен врач?!

Анатолий Андреевич не знал о случившемся ничего. Он тоже испугался и спросил, куда надо идти? Вскоре, однако, выяснилось, что новость в контору принес механик Танели, а он слышал ее от официантки Сильвы, которая по пути на работу всегда заскакивала к нему в ремонтную мастерскую. Сильве об аварии рассказала подружка Маша, приятель которой был на дорожных работах, правда, далеко от места происшествия.

— Значит, ты услышал от Сильвы, а она от Маши? — строго допытывался начальник у Танели.

— Честное слово, Сильва передала мне точно так, слово в слово.

— Все ясно, — облегченно вздохнул Геттоев.

Было ясно одно: что-то случилось. Потому что девушки не слыли лгуньями. Но Сильва и Маша не могли не расцветить новость силой воображения, чтобы она производила более внушительное впечатление. Они не были бы Сильвой и Машей, если бы отказались от этой привычки. А Танели не был бы Танели, если бы не верил каждому слову своей Сильвы...

— Хорошо, я приму меры, — обещал Геттоев. — Что нового в мастерской?

— Ничего особенного, — вяло ответил Танели, потому что его новость не произвела на начальника ожидаемого действия. — Из бригады Кириленко надо отбуксировать лесовоз на ремонт. Уже давно нуждался в ремонте, теперь вот своим ходом добраться сюда не может.

— Из кириленковской бригады? — эта новость произвела впечатление.

— Вот именно. Этот 55-26.

— Из бригады Кириленко? — начальник явно сомневался. — Это тебе тоже Сильва передала?

Парень покраснел и обиженно ответил:

— Не Сильва, а сам бригадир записку прислал. Вот прочтите.

— Организуйте буксировку в спешном порядке. Лесовоз должен быть отремонтирован в первую очередь, понял? Есть ли свободные лесовозы на замену?

— Сегодня нет, завтра будут. Разрешите идти?

Юноша встал. Он лишь этой весной вернулся из армии. Сказывалась военная выправка.

Начальник именно сегодня собирался побывать в кириленковской бригаде. Теперь он передумал. Если он появится в бригаде, Кириленко остановит работу и начнет проклинать это свинство в руководстве лесопунктом, какого нет ни в одном леспромхозе Карелии. И зачем только надо валить сосны, если не на чем их довезти до нижнего склада. И он не станет тратить государственные средства на валку деревьев, которые останутся гнить в лесу.

Начальник наперед знал каждое слово из речи, приготовленной для него бригадиром. Портрет Кириленко почти не сходил с Доски почета возле клуба. Но приезжих газетчиков и радиорепортеров начальник и парторг неохотно посылали к Кириленко. О своем трудовом опыте он не умеет или не желает говорить больше одной фразы: «Надо работать, а не лодырничать». После чего напускается на недостатки лесопункта. Разумеется, это тоже интересует репортеров, но им незачем, ни к чему представлять лучшего бригадира только в роли критика.

Матвей Геттоев сел в кабину грузовика, и машина тронулась.

— Значит, к Кириленко? — уточнил шофер.

— Нет, поехали в бригаду Лаптева.

На шестом примерно километре пути нм встретился покореженный бульдозер, покачивающийся на медленном ходу. Рамные обрубки, не удерживаемые в верхнем положении системой управления, были подвязаны проволокой. Геттоев велел шоферу остановиться. Бульдозерист тоже спустился на землю.

— Нечего сказать, хорошо вы прокатились. Больше вы ничего не сломали, когда с такой силой принялись крушить? И людей превратили в инвалидов.

Последнее было уже вопросом, хотя начальник придал ему утвердительную форму.

— Это мы оставили для следующего раза. Леший камень маленько напоследок пошутил, прежде чем с места сошел.

— Другой работы у вас не было, кроме как помериться силами с камнем?

Бульдозерист пожал плечами.

— Где Максим Харитонович?

— Там, у камня, где все.

Машина и бульдозер разъехались. Проехав еще немного, начальник сошел с грузовика и двинулся в лес пешком. Грузовик повез дальше бочки с бензином для трелевочных тракторов.

Бригаде Лаптева оставалось валить меньше леса, чем другим. Надо было проверить это и решить, куда перебросить бригаду до первого октября, пока нет дороги на пятнадцатый участок.

Рокот трелевочных тракторов и треск мотопил далеко разносились с лаптевской делянки. Подобно маршу, эти звуки ускорили и облегчили шаг Матвея Геттоева. Начальник умел по звуку работающих машин определять, в каком ритме идет дело. Машины могли грохотать и тогда, когда не все было в порядке, когда кто-то простаивал, кого-то ждали, что-то мешало. В звуках машин появлялся неуловимо другой ритм. Геттоев не смог бы объяснить это словами. Когда заходила речь, он обычно хвалился, что умеет по запаху определить, где работают, а где бездельничают.

Сейчас работа в бригаде шла полным ходом. Геттоев замедлил шаг. Появление начальника на делянке всегда привлекает внимание рабочих и замедляет трудовой ритм.

Лаптевская мотопила как раз врезалась в дерево. Сучкорубы лихо, будто наперегонки, взмахивали топорами. Помощник тракториста успевал продеть волокущие тросы в стальные кольца — чокеры — как раз в тот момент, когда трактор дергал, начиная движение. Часть деревьев для следующей пачки была еще не обрублена, а на готовые хлысты моментально накладывались чокеры. Это подгоняло сучкорубов, а те, в свою очередь, вальщиков. Все спешили, но не той спешкой, которая заставляет нервничать. Этот темп рождал чувство радости труда, стихийное состязание.

Все шло хорошо, хотя именно в этой бригаде сегодня недоставало одного человека, того, которого начальник отстранил от работы. Сегодня за него работал помощник тракториста, вынужденный из-за этого взять необычайно стремительный темп. И справлялся он неплохо.

Приход начальника был замечен.

— Матвей Николаевич, вы опять будете рассказывать нам о бригаде Кириленко? — насмешливо осведомилась моложавая Людмила Лаптева, жена бригадира. — Нам некогда слушать.

Людмила хотела показать, как она быстро обрубает сучья. От одного толстого сука остался слишком длинный обрубок. Муж случайно увидел и сделал жене замечание:

— Не оставляй брака.

Геттоев счел уместным пошутить:

— Здесь-то надо слушаться бригадира, а как дома?

Муж ответил за жену, передвигаясь с пилой к новому дереву:

— Должно же в семье быть разделение труда. Здесь командую я, а дома она.

— Надолго ли здесь хватит работы? — перешел к делу начальник.

— До пятницы.

Матвей Николаевич пошел посмотреть вырубку, чтобы не мешать работе. Позади остались треск мотопилы и перестук топоров. В голове неторопливо теснились мысли. Надо было ответить Людмиле, что здесь, как видно, справлялись без кириленковского опыта, незачем о нем рассказывать. Здесь, конечно, еще не знают, что из бригады Кириленко не вывезено ни одного дерева. Нашли бы тему для насмешек, правда беззлобных. Бригада Лаптева и Кириленко сменяли друг друга на первом и втором местах по выработке, хотя официального соревнования между ними заключено не было. Но дух соревнования жил в бригадах, и в нем отсутствовал формализм. Сможет ли Лаптев на этой неделе закончить работы на делянке?

Земля шла под уклон, там стоял редкий и невысокий лес. Ветви на деревьях росли от самого комля. Местами почва казалась слишком мягкой. Возникло сомнение, пройдут ли по ней трактора, хотя трелевочные волоки[1] были уже расчищены. Как в лаптевской, так и в кириленковской бригаде предпочитали готовить их заранее. Когда рабочий день приближался к концу, переходили на отдых: расчищали трелевочные волоки для следующих дней. В некоторых других бригадах на эту работу растрачивали наиболее производительные утренние часы.

Начальник шагал все дальше и дошел до границы нового, пятнадцатого участка, который начинался на противоположном берегу узкого, безлесного и очень водянистого болота. Там стоял хороший нетронутый лес, прямо-таки мачтовые сосны. Оттуда лес пойдет потоком, подумал он не слишком радостно. Откроют ли лесовозную дорогу вовремя? А что останется там вместо корабельного сосняка? Пни да перерытая тракторами и волочащимися хлыстами земля. Безобразный след. И маленькие, без нужды сломанные деревца. А если и здесь перейдут на трелевку с сучьями, которые потом обрубят на нижней бирже? На многих лесопунктах уже применяют такую трелевку, здесь она — завтрашний день. Но это заботы будущего, возможно, пятнадцатого участка. Будет ли он, Геттоев, тогда отвечать за что-нибудь — в этом он сомневался.

Два года назад, когда ему исполнилось шестьдесят лет, провели скромный вечер. Директор леспромхоза произнес красивую речь, сказав, между прочим, что этот праздник не означает проводов героя дня на отдых, потому что он выглядит так молодо и вообще держится бодро-весело. Поскольку он еще в силе и опыт имеет большой, его попросили остаться на работе. Когда найдется на замену кто-нибудь молодой и способный, тогда можно будет вернуться к этому вопросу. И он действительно еще справлялся, не в этом дело. Но в последнее время директор леспромхоза в телефонных переговорах начал все чаще спрашивать его о здоровье. За этим мог читаться намек на приближающийся переход в пенсионные деды. Но это не пугало Геттоева. Он вполне проживет на пенсии. Но до тех пор, пока он на работе, он будет делать все, что в его силах, чтобы не могли сказать, что вот и он уступил своей усталости.

Но сейчас еще надо было решать, куда временно послать работящую бригаду Лаптева. Где найти делянку до пятницы? Придется завтра сходить на Телячье озеро. Там работает бригада, которая, по всей видимости, не закончит вырубку даже до середины октября.

Повернув в обратный путь, в сторону бригады Лаптева, Матвей Геттоев уже издалека услышал гул работы. Но не было уже того воодушевления, какое он застал тогда. Правда, прошел обеденный перерыв. После еды, ясное дело, работа не сразу спорится. Тело постепенно втягивается в нужный ритм.

Первый, кого он увидел, был прогнанный домой Галактионов. Все-таки явился после обеда. Пускай работает, если выспался и протрезвился.

. Галактионов заметил приближавшегося начальника, встал, вытряхнул пепел из трубки и принялся за работу, не прерывая ранее начатого рассказа:

— ...Сам я там не был, но так говорят. Они не тратят времени на расчистку трелевочных волоков. Там такая ровная земля, что можно хоть на машине проехать. И деревья высокие и стройные, а не такие суковатые, как здесь. Там кубики повеселее идут...

Он не успел к прибытию трактора накинуть все чекеры на деревья, и помощник тракториста пришел ему на подмогу, завершив дело в два счета. Галактионов продолжал:

— Хотя так, наверно, и должно быть. Героя, хоть убей, надо откуда-то взять, чтобы ставить его в пример другим. Добейтесь и вы, мол, таких же показателей.

Накинув пару петель, Галактионов продолжал выкладывать свои намеки:

— Девушки в той бригаде не тратят свое время на перепродажу шерстяных кофточек.

— Ну и перешел бы туда, — не выдержала Людмила Лаптева.

Начальник, видя, что бригадир терпит это нудное ворчанье, не мог промолчать и ответил Людмиле:

— Если он имеет в виду бригаду Кириленко, то зря надеется. В ту бригаду его не возьмут даже костры жечь.

Тут и Лаптев вспылил:

— Не я его сюда зазвал языком трепать. Сами вы мне его навязали. По мне, пусть уйдет куда хочет. Мы и без него обойдемся.

— Что скажешь, Галактионов? — спросил начальник.

— Да что, моя беда, не умею правду прятать.

Геттоев хорошо понимал бригадира. Есть работнички, от которых больше мороки, чем пользы. Только настроение портят другим и снижают трудовые темпы. Но куда перевести Галактионова? Может быть, на дорожные работы?

Галактионов сам подсказал:

— Я бы с удовольствием совсем покинул вашу контору.

— И куда подался бы?

— Хотя бы в Утуёки. Там и начальник — настоящий руководитель. И работу предоставляет каждому по душе. И квартиры даст, как в городе. Там и зарплата больше, чем здесь. И премиальные каждый месяц.

— Каждому премиальные? За что? — усомнился бригадир.

— За что, спрашиваешь? За труд. В Утуёки руководитель проявляет настоящую заботу о рабочих, не то что здесь.

— А кто вам запрещает податься туда? — усмехнулся Геттоев.

— Напишите рекомендацию, — подсказал Галактионов. — На всякий случай. Больше мне ничего не надо. Начальник не ответил.

— А почему бы и нет, Матвей Николаевич? — вставил бригадир.

— Какую рекомендацию советуешь ему написать?

Бригадир ответил:

— Ясное дело, какую рекомендацию. Какую заслужил. Я бы на вашем месте написал начальнику стройки Утуёки, что так, мол, и так, помогите избавиться от лодыря, интригана и болтуна.

Лаптевская мотопила деловито затарахтела. И начальник не стал больше задерживать своим присутствием работу бригады. Уходя, он почти дружески подмигнул Галактионову:

— Поняли?

Вечером, как начальник и ожидал, в контору зашел Кириленко. Высокий и поэтому сутулящийся бригадир неторопливо подошел к столу, бросил рукавицы на стул, предназначенный для посетителей, и встал перед начальником. Безо всякого приветствия он завел речь в знакомом стиле:

— Как в этих условиях работать? Тут с голоду помрешь, когда все идет наперекосяк. Бригада требует расчета, и немедленно. Почему, спрашиваете? — спросил он, хотя начальник не успел еще сказать ни слова. — Потому, что во всей Карелии нет такого производства, где целая бригада могла бы дурака валять весь день, как мы сегодня. Сидячая забастовка, как в капиталистической стране. У нас одно требование — дайте нам работу!

Начальнику приходилось сохранять серьезность, соответствующую положению бригады, как его обрисовал Кириленко. Шутка ли, лучшая бригада лесопункта сделала прогул и требует расчета... О таком редчайшем случае следовало бы доложить в леспромхоз. На нижнюю биржу из бригады действительно не было отправлено ни бревнышка. Начальник с трудом скрывал улыбку. Он знал, что положение не столь тревожно, как информировал бригадир, а тот опять же знал, что начальник ему не верит. Начальник не сомневался в том, что бригада заготовила леса сегодня не меньше обычного. Это означало, что завтра нм на вывозку надо дать две машины. Это он обещал Кириленко, и бригадир ушел довольный.

Леспромхоз не требовал побригадных сводок. Сводки составлял не начальник. Директор леспромхоза все же позвонил Геттоеву и спросил, что слышно и что нового. Начальник ответил, что все идет как положено, цифровые показатели дневной выработки, чуть меньше ста процентов, уже отправлены.

— Как же это «как положено», если ты говоришь, что меньше ста процентов? — удивился директор.

— Понедельник — день тяжелый, — усмехнулся в трубку начальник. — Вторник, может, полегче.

— Ав среду? — прохрипела трубка.

— В среду должны быть средние показатели.

— Я серьезно спрашиваю, а вы каламбурите.

— Я не каламбурю. Средний показатель означает чуть больше ста процентов, как мы давали в последние дни.

Матвей Геттоев не стал разъяснять, что в сводке отсутствуют показатели лучшей бригады, которые будут получены завтра и в двойном размере: дело бы только осложнилось. Сверху потребовали бы еще раз уточнить причины, сделать соответствующие выводы, сообщить их в письменном виде, а потом еще раз сообщить о практических мерах и результатах. Не стал он доводить до сведения директора ни аварию бульдозера, ни ремонт лесовоза. Леспромхоз все равно не выделит помощи, да они и не нуждаются в ней.

Таков был у начальника понедельник, тяжелый, но в то же время самый обычный день.

3. МАТЬ И СЫН

Три пожилые женщины сидели в теплой кухне у горячего самовара. Три, как обычно бывает в сказках, и чем-то сказочным веяло от их воспоминаний о прошлом, о жизни и людях деревни Лохиранты, в которой уже никто не жил и ничего не происходило.

— А помните?..

У них было что вспомнить: войну и мир, горе и радость — все, что выпало и на долю Лохиранты. Но они сейчас не хотели вспоминать ничего такого, что навело бы тень на прозрачную дымку прошлого и минувшую золотую молодость.

Временами им приходилось повышать голос, потому что под окном ревел бульдозер, выравнивавший улицу.

— Леший принес его сюда рычать, — огорчилась одна из старушек.

— Не поминай лешего, — это мой сын его сюда направил.

Максим уже добился начала работ по благоустройству поселка.

Старушки вспоминали такие огромные рыбные уловы, каких, наверное, и не бывало, но что из того? Хотелось хвалить доброе старое время и ругать нынешнее оскудение озер и беспомощность рыбаков. И птиц раньше в лесу было столько, что у охотников едва доставало сил нести добычу домой. Тогда не было лесников и рыбнадзора, да и не требовалось.

— А помните, как мы ходили сватать Анни, дочку бедняка Тийта? — этими словами бабушка Палата рассмешила собеседниц. — Хеклы тогда не было с нами.

— Расскажи, расскажи, — сквозь смех попросила Хекла, часто слышавшая эту историю от других.

— А-вой-вой, ну мы и разбойничали, — произнесла сквозь навернувшиеся от смеха слезы бабушка Муарие. — Расскажи снова.

— Подожди, пусть отвезут этот камень, ничего не слышно, — сказала, выглянув в окно, Палата.

Бульдозер с грохотом и визгом толкал перед собой большой валун. Старушки тем временем выпили по стакану чая. Затем Палага начала:

— Я вырядилась женихом. Надела новую одежду брата да приклеила вместо бороды черной шерсти. И мы пошли с этой вот Муарией и с Окахвией сватать Анни. Я умела басить мужским голосом, тем более что жениху много говорить не полагается. Можно было сидеть молча, другие высказали все, что полагалось.

Бабушка до сих пор могла подражать голосам мужчин, молодых парней и стариков. Хекла предположила, что, будь Палага сейчас молодой девушкой, она могла бы пойти учиться на артистку.

Вдова Тийта была тогда уже старой, полуслепой и полуглухой.

Стара была и их сильно покосившаяся избушка, в окнах вместо стекол местами виднелась береста. Живности было — корова, овца, кошка да голодные тараканы. Детей — только одна Анни, самая красивая девушка в округе. С этим старушки согласились без всякой зависти. Красивая и гордая. Мать верила, что красота дочери поможет им выбраться из проклятой бедности. Анни отказывала малоимущим женихам, хотя свататься приходили многие. И вот явился жених, за которого можно было пойти. Муарие была свахой, Окахвие подтверждала каждое ее слово, а жених скромно поправлял их, если они нахваливали его богатства слишком безудержно. Жених якобы пришел издалека, из Юшкозера. Его дом такой богатый, что в нем одних коров полный хлев.

— Лишку хватила. Всего десять, — поправил жених.

— А лошадей и того больше, — расхваливала сваха.

— Их тоже только десять. Остальные в Финляндии в торговом извозе.

Сваха сообщила, что отец жениха — большой купец.

— Какой он большой, — скромничал жених. — В Юшкозере только одна маленькая лавчонка. Остальные лавки в Финляндии. Есть еще такое коммерческое дело по продаже коробейникам в кредит всякого товара.

Вдова Тийта запричитала:

— А-вой-вой, дал господь добра!

Сваха разошлась вовсю, уверяя хозяйку, что жених однажды случайно увидел Анни и с тех пор нет ему покоя ни днем ни ночью, пока он не получит ее в жены.

На всякий случай Тийтова баба поинтересовалась, почему сама Муарие, тоже красивая девушка, не выходит за богатого.

Муарие чуть не пустила слезу, признаваясь:

— Двумя бы руками обняла, да жених не хочет никого, кроме Анни.

Хозяйка засуетилась:

— А-вой-вой! Такие гости, а я без дела стою.

В печке еще пылали угли, и она принялась замешивать тесто для ржаных лепешек.

— А где Анни? — спросила Окахвие.

— Да там, сосновую ко... Что это я болтаю! Муку мелет. Сейчас придет.

Хозяйка пожаловалась, что в доме кончилась пшеничная мука (в доме Тийта едва ли знали, какая она) и сахару не осталось, потому что соседи взяли в долг и не отдают. Случалось ли бедной старушке хоть когда-нибудь попробовать его? Она сокрушалась, что не догадалась одеться получше, но все равно, мол, не ее ведь пришли сватать, а дочку.

Жених и его люди сидели уже за столом, когда Окахвие увидела в окно:

— Вот и Анни идет.

Хозяйка выскочила из-за стола, достала из комода праздничное платье дочери и ринулась навстречу. В окно было видно, как Анни заспешила в баню переодеваться. Гости, не теряя времени, поспешно уплетали лепешки.

Анни в лучшем платье вошла в избу, застенчиво постояла возле двери, опустив глаза в пол, и лишь спустя некоторое время осмелилась взглянуть на жениха. Смеркалось, и ей пришлось подойти поближе. Тут она вдруг схватила жениха за бороду, оторвала ее и выбросила в печку. Свахам пришлось спешно отступать. Оскорбленная невеста, всхлипывая, бежала за ними с кочергой в руке. Мать плакала на крыльце:

— Ты что, совсем рехнулась! Такому жениху отказ даешь!

Старые подружки посмеялись над давним случаем так же сладко, как в молодости. То была их золотая молодость. И тогда умели веселиться. Есть что вспомнить. Тийтову жену и ее дочку вспоминали с большим теплом, чем более удачливых земляков. Палага завершила свой рассказ:

— Не надо бы смеяться-то. Хорошие они были, семейство Тийта, свои люди, бедняки. Бедности мы все одинаково хлебнули.

— Да мы ведь не со зла, — оправдывалась Муарие. — Когда Анни вышла замуж за бедного парня из своей деревни, она вместе с нами смеялась над нашей проделкой.

— А как поживает твоя внучка Марина? — спросила Муарие у Хеклы уже потише. — Правда ли, что говорят... Этот наш доктор у нее на уме?

— Не знаю. Они теперь сами все знают, их учить не надо, без нас разберутся.

— Доктор-то мужик хороший, — похвалила Палага. — Поздоровается всегда, спросит, как здоровье. А что я скажу? Один раз только на приеме была у него. Говорю ему: «Селька болейчу»[2]. Это я ему по-русски, он все понимает. Отвечает: «Конса болейчу, тулла надо приема»[3]. Он все понимает, когда я ему хорошо по-русски говорю.

— Добрый он, ласковый, — соглашалась Хекла. — Тебе хорошо, ты по-русски знаешь. А я еще не умею.

Хекла затруднялась еще что-то сказать о докторе. Рано что-либо говорить. Она переменила разговор:

— Тут давеча Максим меня о Лешем камне спрашивал, откуда такое название?

Старушки переглянулись. В самом деле, откуда?

— Да это когда... — хотела объяснить Палата. — Когда Леший свою невесту потерял.

— У леших никогда не было невест, — возразила Муарие. — Сочиняешь.

Палага согласилась:

— Это верно. Раньше я лучше умела сочинять. А теперь стара стала. Кто-то другой сочиняет.

— Не Импи ли? Я что-то такое слышала, — предположила Муарие.

— Нет, она молода для такого, — ответила Палага. — А как Импи поживает? Все еще думает о нем? Как его? Никак не вспомню его имя.

— Он большой начальник, — пояснила Муарие. — Больше, чем кто-либо в наших местах. Даже больше, чем...

Она осеклась, чтобы не назвать имя младшего сына Хеклы. Только добавила:

— Говорят, он любому начальнику может советы давать, всем может приказывать. Добрый и справедливый, но ему некогда с каждым здороваться да разговаривать.

Хекла равнодушно ответила:

— А что Импи до него? Что было, то прошло. Скучает она или нет — нам не видно. Ни единым словом никогда его не упоминает.

Хекла подумала, не пора ли домой. Невестка с утра готовила обед, Хекле оставалось только разогреть его. Если она пыталась помочь в чем-нибудь другом, невестка переделывала все заново. Несколько дней назад Хекла захотела вытереть пыль с телевизора и его подставки и стала делать это основательно, как привыкла в Лохиранте, то есть мокрой тряпкой. Хорошо, что Вера заметила и выхватила тряпку у свекрови, воскликнув что-то сердито. Хекла испугалась. Потом и сама заметила, какую некрасивую полосу оставила тряпка на блестящей поверхности телевизора. Максим долго посмеивался, хорошо, мол, что мама не стала драить телевизор с песочком, памятуя, как в Лохиранте раз в год мыли бревенчатые стены.

Хекла иногда убирала двор. Он был очень мал из-за цветов и огорода. Грабли были такие, что покойный муж смеялся бы над ними до упаду. К ручке был прикреплен железный лист почти метровой длины. Зубьями служили загнутые шипы этого же листа. Грабли эти захватывали клок сена или пучок желтых листьев, но освобождать их от мусора приходилось с помощью рук. Каково было бы работать этими граблями в Лохиранте на сенокосе? Вот оно, современное поколение, может создать любые машины, а сделать простые деревянные грабли не умеет.

По вечерам они все вместе смотрели телевизор. Хекла перестала удивляться тому, что в каждом доме можно бесплатно смотреть кино. Она восхищалась той странной силой, которая проносит картины сквозь стены, чтобы все их увидели. Однажды увидела в телевизоре Хилиппу, который что-то говорил из Петрозаводска. Матери хотелось сказать ему в экран, чтобы он после выступления пришел к ней на чашку чая.

Второй раз она видела Хилиппу по телевизору у Импи. Показывали фильм о строительстве в Утуёки. Хекла с интересом смотрела, что там происходит. Какие-то высокие машины поднимали в воздух большие грузы. И каких только машин там не было! Вдруг на экране появился ее родной сын Хилиппя, который что-то объяснял. Потом показали строителей, и среди них знакомых Хекле уроженцев Лохиранты. А затем она увидела главного начальника строительства.

— Смотри! — крикнула Хекла Импи, но та ничего не ответила. Смотрела как на незнакомого человека. И Хекла больше ничего не сказала о нем.

Хекла то и дело вспоминала Лохиранту. Однажды она предложила подругам:

— А что, не поехать ли нам в Лохиранту за ряпушкой и сигом? Нерест подходит.

Муарие поддержала ее.

Палага, смеясь, поведала о своей встрече в деревне с рыбнадзором. На вопрос, сколько сетей у хозяюшки в озере, она ответила, что две, как положено по закону. И не стала уточнять, что две у дальнего острова, две у луды и не более того за мысом.

— У тебя много насолено сига из Лохиярви? — спросила Хеклу Палага.

— Есть немножко. Маленькое ведерко, — ответила Хекла, хотя сига был приличный ушат. Так уж принято, что количеством запасенной рыбы не хвалятся. — Хуотари зовет в Лохиранту на два-три дня.

— Так он и нам говорил, — кивнула Палага, а за ней и Муарие. — Хорошо бы там побывать, если погода не испортится. Поедем.

Хуотари приглашал старушек ехать уже в пятницу, если начальник даст ему день отгула. В таком случае они могли бы пробыть в деревне трое суток. Начальнику он слукавил:

— Мать Хилиппы просится туда.

— Зачем сюда приплетать имя Хилиппы? — презрительно скривил губы начальник. — Сказал бы прямо, что самому охота. По мне, можешь ехать, если срочной работы нет.

Осенний день только еще занимался когда Хуотари и три старушки подошли к берегу. Дюралюминиевая моторка Хуотари была под навесом на пристани, куда ее подняли лебедкой, подальше от волн. Вниз, когда цепь освободили от крюка, она просто соскользнула. Мотор завелся сразу.

— Едем назад, в прошлое! Помнишь, Хекла, так ведь мне сказали на твоем новоселье?

— Нет, не назад, — весело ответила Хекла, наслаждаясь скоростью лодки. — Эта скорость ведь не то что на веслах грести.

Не прошло и часа, как за мысом показались серые дома Лохиранты. Хеклу охватило странное чувство, смесь радости и печали. Не поднимается дым из труб, не спешит никто навстречу.

Моторка остановилась у пристани Хеклы. Старушки молча сошли на берег, не сводя глаз со своих родных избушек. Все поспешили по домам, условившись чуть позже собраться вместе в доме Хеклы. Только Хуотари решил ночевать в своем доме, он затем и приехал.

Ключ, как был при отъезде вставлен в замок, так в нем и оставался. Никто его не трогал, никому он не был нужен. Внутри все было в пыли. Но дом есть дом. Сырость и холод легко прогнать. Хорошо, что при отъезде Хекла натаскала в дом дров, а под навесом стояла поленница, ее хватило бы до весны.

Когда огонь в печи загудел, Хекла принялась хозяйничать. Сейчас пригодится старый самовар, которым не пользовались уже несколько лет. Новый, стоявший на шкафу в Мянтувааре, больше служил украшением. Старый, с вмятинами, покрытый от времени синеватыми пятнами, самовар сегодня снова будет поить жительниц Лохиранты, как бывало. Хекла взяла самовар и старое ведро и вышла на берег почистить то и другое.

Едва она успела вернуться, как пришли гости. В печке уже пылали угли, оставалось только положить их в самоварную трубу. Становилось тепло.

— Смотри-ка, здесь живут, как раньше! — воскликнула Палага, переступив порог. — А мне нечего топить. Изба дырявая, как сорочье гнездо. Дверь вздулась так, что не закрывается.

Хекла предложила:

— Давайте ужинать, а потом поедем сети ставить.

Стол застелили привезенной с собой скатертью и поставили на него миски с едой.

— Сети ставить? — с сомнением произнесла Палага. — На чем мы поедем, на моторке Хуотари? Рыба не пойдет в сети, если они опущены с железной лодки.

— Здесь хватает старых лодок. И у нас вот есть, — предложила Хекла, но тут же спохватилась: — Не знаю, правда, годится ли она по старости... Ветер поднимается. Ешьте, ешьте. Там видно будет. Ох-ох, домой ведь приехали... А помните... помните, как мы в молодости...

— Да, а помните...

Для того бабушки и приехали сюда, чтобы побыть, как дома, в мире воспоминаний...

Хуотари остался один, и у него не было ни времени, ни общества, чтобы предаваться воспоминаниям. Дверь в его доме тоже сильно разбухла от сырости, так что пришлось изрядно потрудиться, открывая ее. После долгих поисков он нашел ржавый топор без топорища. Всадил его в дверную щель, и наконец дверь открылась. Окна были более или менее целы, но стекла сильно потрескались из-за смены мороза и тепла. В избе была плита с обогревателем, но не нашлось сухих дров. Он разыскал на чердаке люльку, в которой когда-то укачивали его самого. Ну и что? Ее легко было разбить на куски. Плита сразу задымила. Он открывал и закрывал вьюшку, хлопал дверцей плиты, но дымоход оказался упрямей своего прежнего хозяина, который сыпал проклятиями, хотя вина за все эти непорядки лежала именно на нем. Зачем он покинул родной дом? Хуотари попытался разжечь огонь бумагой из-под еды, которую прихватил с собой, но отсыревшая бумага только дымила и чадила. Он заглянул в баню, надеясь истопить хотя бы ее, но банная печь совсем разрушилась.

Вернулся в дом. Сухая люлька горела вовсю, хотя дым не шел в трубу. Дверь была настежь открыта, но он едва не задохнулся от дыма. Выскочив во двор, он сообразил, что надо залезть на крышу и длинной палкой прочистить трубу. Никакой палки не нашлось во дворе, да и лестница оказалась слишком ненадежной. Во двор из двери и оконных щелей выбивался дым.

Из трубы дома Хеклы дым поднимался как обычно. Там сидят старушки и, наверно, не скучают. Пойти, что ли, туда? Но весело ли будет ему, Хуотари, в обществе старых женщин? Только дал бы им тему для насмешек. Вот, мол, не понравился человеку собственный дом, хотя сам же соблазнил других поехать. Ветер усиливался. Начинающийся с вечера осенний ветер утихает не скоро. Хуотари привез с собой новые, фабричной работы сети, но если он поставит их в озеро, когда удастся поднять?

Собираясь сюда, он радовался возможности прокатить с ветерком старушек на собственной моторной лодке. Сейчас он сожалел об этом. Разве это его дело — развлекать бабушек? Надо бы сказать им, что он уезжает, и спросить, не хотят ли они вернуться вместе с ним. Они, конечно, огорчатся и станут уговаривать его остаться. Но им-то что не пожить здесь? В Мянтувааре найдется кому приехать за ними, когда им здесь надоест.

Хуотари нашел какое-то подобие миски, чтобы загасить огонь в плите. А дым со временем выветрится из дома сам по себе. Он, по крайней мере, больше не согласен давиться кашлем и тереть слезящиеся глаза.

Хуотари столкнул лодку в воду. Мотор затарахтел так ровно и негромко, что старушки могли и не услышать его.

Короткий осенний день заволакивался сумерками. К Мянтувааре он подъехал в кромешной тьме. Ориентируясь на огни поселка, направил лодку к пристани.

Дома было светло и тепло. После такого дня он особенно остро почувствовал домашний уют. Выключив верхний свет, он поужинал при мерцании телевизионного экрана. Подосадовал, что опоздал к началу телефильма. С середины было трудновато понять, что к чему.

Прошла суббота, наступило воскресенье. Хуотари направлялся в магазин и неожиданно столкнулся с Максимом.

— Как, ты уже вернулся? А где бабушки?

— Что с ними сделается, они остались там. У твоей матери в доме тепло, а еды они припасли порядочно.

— Ты обещал съездить за ними?

— Я? — Хуотари был крайне удивлен. — Конечно, я бы съездил, если бы моя мама была жива и осталась бы там.

Не сказав больше ни слова, Максим повернулся и пошел домой. Вскоре с берега послышался стук мотора. Лодка у Максима была меньше, а мотор громче, чем у Хуотари. Моторка взяла курс наперерез тяжелым осенним волнам.

Шли последние дни сентября. В Мянтуваару приехал Хилиппя. Хекла обрадовалась, но у сына были дела в лесу и у начальника лесопункта. Завершался квартал. Можно было начинать переход на новый, пятнадцатый участок. По предварительным показателям за третий квартал лесопункт выходил в число передовых. Филипп Харитонович посовещался с начальником лесопункта, парторгом и предместкома. Он предложил, в частности, отмечать хорошие трудовые результаты как-то по-новому, необычно: старые формы надо разнообразить, менять.

Филипп Харитонович поехал вместе с Геттоевым в бригаду Кириленко. Обычно Кириленко в рабочее время не соглашался беседовать с посетителями, кто бы они ни были. Но эти только смотрели, не мешая работать. Пусть смотрят, подумал бригадир, если у них нет другой работы. Он, разумеется, узнал того, кто приехал с начальником, но, чувствуя себя хозяином на своей делянке, работы не прекращал.

Все же его немного беспокоило, с каким делом они явились. Не могли же приехать совсем без дела. Повалив очередное дерево, он взглянул в сторону прибывших.

— Хорошо работаете, — похвалил секретарь райкома.

— Что же еще можно в лесу делать, — ответил Кириленко, направляясь к следующей сосне.

— Дайте мне попробовать, — попросил гость.

«Еще чего не хватало!» — подумал бригадир, бросив угрюмый взгляд в сторону Геттоева. Пусть он растолкует гостю, что по законам охраны труда вальщик не имеет права передать мотопилу в чужие руки, не говоря уже о том, что это нарушит ритм работы.

Начальник же кивнул головой, дай, мол, не бойся. Очень неохотно, но все же Кириленко пилу отдал.

Толстое дерево упало куда надо и так быстро, что бригадир не мог не отдать должного гостю:

— Вы валите как профессионал.

— Нет, у вас получается лучше.

Настроение у бригадира явно повысилось, и он воскликнул:

— А что, ребята, примем мы этого человека в бригаду, если попросится?

— По работе примем, а умеет ли он танцевать? — ответила бойкая девушка.

— Показать сейчас и это? — улыбнулся Филипп Харитонович.

Филиппа Харитоновича интересовало, правда ли, что у бригады Кириленко есть такая вырубка, где любой может добиться высоких показателей? Будто бы там совсем ровная земля, где не надо делать трелевочных волоков, а сосны высоки и почти без ветвей? Как он сам убедился, это не было правдой. Земля тут была всякая: и каменистая, и болотистая, и заросшая. Трактора огибали огромные валуны, которые удалось бы сдвинуть с места только взрывом. Деревья не отличались стройностью, и веток на них хватало. Но их виднелось уже немного.

— Когда закончите эту делянку? — спросил начальник.

— Сегодня, — ответил бригадир, — чтобы завтра не приходить сюда.

— Значит, сегодня? — удивился начальник.

— Я договорился с мастером: за нами и последним грузом придут дополнительные машины, — объяснил Кириленко и взялся за пилу.

От Кириленко Филипп Харитонович и Геттоев поехали в бригаду, где работал трактористом парторг Артемьев.

— Как дела? — спросил по привычке Филипп Харитонович, хотя уже успел заметить, что здесь все шло не так, как у Кириленко. Артемьев перевелся в эту бригаду два дня назад. Он всегда стремился попасть туда, где наблюдался в чем-то прорыв. Здесь наиболее узким местом была трелевка.

— Видите, какие у меня помощники, — проворчал бригадир. — Прежний не справлялся, и этот тракторист не лучше.

— Расскажи ты, Матвей Николаевич, — попросил Артемьев начальника, — как валят у Кириленко.

Бригадир продолжал недовольно:

— Неужели больше ничего и не услышишь, кроме как Кириленко да Кириленко. Матвею Николаевичу известно, что я валил лес задолго до того, как Кириленко приехал в Карелию. Разве я валю меньше, чем он?

— Ты валишь не в ту сторону, — ответил Геттоев.

— Вранье, — горячился бригадир. — Поперек волока, что ли, мне их валить?

Филипп Харитонович тоже стал объяснять:

— Когда трелевали на лошадях, тогда было иначе. Теперь лошадей нет, теперь трактора...

— Будто я этого не знаю.

— Погляди-ка сюда.

Хилиппя сел на пенек, вырвал из блокнота лист и стал, рисуя, разъяснять:

— Тут нижний склад, видишь, где стрела. Лошадь выволакивала по одному бревну за рейс, и она могла пройти почти везде. Трактор не может подойти к каждому дереву. Гляди. Эта линия — трелевочный волок. Когда валишь так — верхушкой к волоку и получается вроде бы елочка, то трактор может подобрать все стволы за один воз. Понимаешь?

Бригадир надолго задумался, но признавать себя неправым не хотел:

— В лесу не так, как на бумаге.

Начальник стал его убеждать:

— Так должно быть и в лесу. Филипп Харитонович руководил работами в лесу и с лошадьми, и с тракторами.

Берясь за пилу, бригадир ответил:

— Скажите тогда, куда эту сосну свалить? Ваше дело приказать, мое — подчиниться.

У Максима на работе сегодня тоже были гости. Из райцентра вместе с Филиппом Харитоновичем приехал представитель Общества по охране памятников, женщина пенсионного возраста, бывшая учительница географии Варвара Степановна. Они с Импи когда-то вместе работали и, несмотря на разницу лет, дружили. Импи заранее радовалась, что подтвердится ее правота. Не напрасно она написала о Лешем камне! Правда, ее немного мучили угрызения совести за то, что она упрекала Максима. Но надо ведь было внушить ему! Несомненно, у дорожного инженера свои обязанности, но он не понимает, что охрана памятников — это общее дело.

Угощая приятельницу, Импи рассуждала о деле. Все это поправимо, говорила она, вопрос упирается только в деньги, где их взять. Трасса новой дороги где-то утверждена до начала работы, которой руководит Максим.

— Нам бы не мешало сначала выяснить ценность этого памятника, — заметила Варвара Степановна.

— Попьем чаю и поедем смотреть.

Варвара Степановна хотела сначала расспросить старых людей о камне. Они пошли по домам, где жили знатоки старины: Хекла, Палага, Муарие и другие старики. Им удалось поговорить и с Матвеем Николаевичем, которого они попросили высказаться как старожила, а не начальника лесопункта. Его сведения о камне совпадали с рассказами других старых людей. Лешим камнем называлось место в лесу. Называли его и другим именем — Лешая скала.

Филипп Харитонович был в лесу, поэтому райкомовская машина оказалась свободной, и они поехали на место, куда был приглашен и Максим.

Леший камень валялся на боку между дорогой и болотом. С другой стороны стеной поднималась крутая скала. Варвара Степановна при общем молчании долго разглядывала оба объекта.

— Что скажешь? — не выдержала Импи.

Варвара Степановна словно колебалась с ответом: — Красивая скала. Таких в Карелии много. Например, на северном берегу Топозера. Многие совсем без названий...

— А Леший камень?.. — настаивала Импи. — Представь, что он стоял бы здесь, перед скалой.

— Может, это и было бы на что-то похоже, но...

Варвара Степановна, закинув голову, с восхищением посмотрела на вершину скалы, бросила быстрый взгляд на камень и ничего не сказала.

Максим напряженно ждал, каково же будет мнение представителя уважаемого общества. Наконец Варвара Степановна обратилась к нему:

— Хорошая дорога. Если бы везде были такие же.

Женщины сели в машину и поехали в обратный путь. Когда машина тронулась, Варвара Степановна вздохнула:

— Эх, Импи, Импи! Да не смущайся. Чего не бы вает в жизни. Намерения ведь у тебя были добрые.., Смущенная Импи пробормотала:

— Я так много слышала о Лешем камне. Думала что с ним связана какая-нибудь легенда.

— Ты видела его, когда он стоял?

— Честно говоря, нет.

— Нет? Это хуже.

Больше никто из них не проронил ни слова.

Луна начала светить почти сразу после того, как солнце опустилось за лес и под широкими ветвями деревьев стала сгущаться таинственная мгла. Бригада Кириленко еще работала, валила последние на делянке сосны.

Пришел дополнительным рейсом лесовоз. Когда погрузили стволы, рабочие посмотрели вслед удалявшейся машине: сосенки отправились туда, где их ждут. Еще сегодня утром они шумели кронами на ветру, сейчас впереди долгий путь.

За бригадой приехал маленький автобус. Погрузив в него оставшиеся и никому здесь уже не нужные инструменты и опустившись на автобусные сиденья, люди почувствовали сильную усталость. Им хотелось, чтобы дорога длилась долго-долго.

На развилке, откуда виднелись первые дома, шофер объявил, что ему велено подвезти всю бригаду к конторе, где начнется массовый митинг. По какому поводу митинг, он не знал.

Митинги проводились и раньше, например в честь взлета новых космонавтов. Или митинги протеста против милитаризма в разных уголках земного шара. Все это естественно входило в будни лесопункта. Водитель сообщил еще, что в поселок прибыли первый секретарь райкома, газетчики и фоторепортеры.

Кириленко попросил остановить автобус, не доезжая до конторы, чтобы люди могли заскочить домой и переодеться, но шофер сказал, что они и так опаздывают, надо ехать прямо на митинг. Не все ли равно, согласилась бригада, им нечего стыдиться рабочей одежды, да на митинге не их ведь будут фотографировать.

Перед конторой толпилось много народу, кто в рабочей, кто в праздничной одежде. Небольшую площадь освещал сильный прожектор. Бригада успела к самому началу. Когда автобус остановился, на краю площади заиграл самодеятельный духовой оркестр. Наверное, произошло какое-то радостное событие в мире, решили они, и попробовали проскользнуть между людьми и смешаться с толпой. Но им уступали дорогу прямо к трибуне. «Смотри-ка, какие все сегодня вежливые», — подумал Кириленко, воспринявший это как шутку. Им улыбались, но в толпе виднелись и хмурые лица.

Оркестр умолк. Начальник лесопункта, парторг, председатель месткома уже стояли на трибуне. Затем быстро поднялся первый секретарь райкома партии. «Почему же не начинают», — подумал Кириленко. Но на трибуну приглашали его бригаду. Люди торопили их:

— Идите же, идите туда поживей.

Туда так туда. Кириленко уже привык к тому, что его иногда сажали в президиум. Но сейчас звали всю бригаду. Это правильно.

На трибуну вели несколько узеньких ступенек. От множества спешивших наверх людей создалась толчея, и Кириленко рукавом зацепился за перила. Он дернул рукой — послышался треск разрываемой ткани. На рукаве зияла дыра, проделанная торчавшей в перилах шляпкой гвоздя.

Бригаду поставили у переднего края трибуны. Секретарь райкома захлопал, за ним все собравшиеся.

Когда стало тихо, заговорил секретарь местной парторганизации:

— Дорогие товарищи!..

Микрофон усиливал его слова и возвращал на площадь. Кириленко отметил, что парторг пришел в новом костюме. Сам небось не явился на митинг в рабочей одежде, перепачканной машинным маслом.

— Дорогие товарищи! — повторил парторг, ожидая тишины. — Сегодня мы присутствуем при знаменательном событии...

Сначала он говорил отрывисто, но понемногу воодушевился.

— Как много можно добиться героическим трудом при выполнении задач девятой пятилетки!

Объявив митинг открытым, он предоставил слово начальнику лесопункта, который стал конкретно излагать суть дела.

Лесопункт Мянтуваара выполнил квартальный план уже на 128 процентов и завоевал в социалистическом соревновании предприятий района знамя победителей. Лучшая из лучших бригад стоит сейчас здесь, всем известная бригада Кириленко. Их показатели составляют 150 процентов без подсчета сегодняшней работы. Кириленко будет первым работать на новом участке...

Снова захлопали, и никто не расслышал последних слов, но догадались, что начальник поздравляет бригаду и призывает других следовать ее примеру.

Кириленко и его товарищи были приятно удивлены. О результатах труда обычно вывешивали сводки на доске, висевшей на конторской стене, и они знали, что не плетутся в хвосте. Бывали они и раньше первыми, но никогда их заслуги не отмечали так, как сегодня.

На трибуну поднялся Лаптев, опаснейший соперник. Он всегда был немногословен. Неужели он научился произносить длинные речи, гадал Кириленко. Но и на этот раз он был краток.

— Поздравляю тебя, но смотри не задирай носа. Музыканты могут сыграть и для других, не только для тебя.

Он обнял Кириленко, а публика засмеялась.

После речи первого секретаря райкома слово предоставили Кириленко. От волнения он сразу вспотел. Он не был оратором. Одно дело выступать на производственных совещаниях о недостатках, о плохих дорогах, нехватке запчастей, отсутствии того или иного товара в магазине... Но сейчас... Все-таки пришлось что-то выдавить из себя.

— Товарищи, я ведь не... Я хотел сказать, наша бригада... Мы даже не знали... Это так... Мы не привыкли к такому... Не умею говорить. Но если начальник даст разрешение, мы... Ребята, наверно, согласны... Хоть прямо отсюда — на делянку... То есть сразу, сейчас...

Ни одного предложения он не закончил, а под конец безнадежно махнул рукой.

Спускающуюся с трибуны бригаду поздравляли, пожимали им руки, обнимали. Были и такие, кому все это не нравилось.

— Нашли тоже мне причину, людей собирать!..

— Как будто одни они работают, а другие ничего не делают.

— Начальству надо показать секретарю райкома, как у нас героев чествуют.

— Героев!.. Сказал бы я, если б здесь женщин не было.

Жена Кириленко поспешила увести мужа, чтобы он не услышал этого. Сияя от счастья, она пригласила бригаду к себе на ужин. Очень уж редко они собирались вместе в свободное время. А теперь еще такой повод.

— Только ненадолго, — согласились друзья. — Через часок соберемся. Или как?

— Договорились.

Кириленко с женой поспешили домой. Жена все еще мыслями была на митинге. Она не могла не напомнить мужу:

— Ты видел, там ведь и завистники были.

Когда они уже почти подошли к своему дому, Кириленко вдруг у самого крыльца остановился, поднял с земли камень величиной с кулак и повернул назад.

— Ты что задумал? — испугалась жена.

— Я сейчас вернусь.

Он поспешил к конторе, к месту митинга.

— Не ходи, слышишь?! — крикнула в тревоге жена.

— Не бойся, иди домой и готовь ужин.

Голос мужа был не злой, но решительный.

— Не пущу тебя драться! — кричала жена, догоняя его.

— Пошли тогда вместе.

Возле конторы уже никого не было. Кириленко подбежал к ступенькам трибуны, отыскал в перилах гвоздь, разорвавший ему рукав, и стал камнем вколачивать его.

— Не будет больше, окаянный, рвать одежду у людей!

Только сейчас жена заметила дыру на рукаве и облегченно рассмеялась.

Муж шагал обратно домой, о чем-то сосредоточенно думая.

— Скорее, — торопила жена. — Скоро гости придут.

Гости собрались ровно к назначенному времени: сказывалась привычка к трудовой дисциплине. И Кириленко почти тем же тоном, каким отдавал распоряжения в лесу, объявил:

— Пора начинать, товарищи. — Он поднял рюмку. — Я там на митинге не все сказал, что хотел. А дело ведь вот в чем. Завтра новый трудовой день. Мы начинаем его на новом участке. Ни к черту не годится работать все время по-старому. Об этом надо серьезно поразмыслить. Начальству нашему что? Им только кубометры давай. А как? Никто нам не скажет, как лучше. Начальник наш, конечно, старается, но... Какая у нас техника? Я не говорю, что та или иная машина барахлит. Даже исправная машина морально стареет. Скажете, это не наше дело. Кто должен потребовать? То-то же! Потому что от нас ждут большего, нового... Что, я долго говорю? Нет здесь мастера Сидорова с часами. Одним словом, давайте вместе подумаем...

— Каким ты стал оратором! — лукаво подметила жена. — Ладно, работать будем по-новому, а пока налейте себе по-старому и закусывайте.

В это же время в конторе лесопункта шла другая беседа. Секретарь райкома партии, начальник лесопункта, парторг и председатель месткома обсуждали прошедший митинг и другие виды поощрения передовиков. В оценке митинга все были единодушны. Все видели, как тронут был Кириленко, как довольна была вся бригада, как все это подействовало на присутствовавших. Только сам инициатор митинга Филипп Харитонович все же выразил сомнение: целесообразно ли такие сборы проводить часто. Можно провести второй такой же митинг, от силы третий, а потом обязательно надо найти другие формы поощрения.

Председатель месткома Ларионов, еще довольно молодой парень, как всегда по-праздничному одетый, счел необходимым возразить:

— Вы правы, Филипп Харитонович, если говорить вообще, теоретически, так сказать. Но мы на местах смотрим на вещи с точки зрения практики, новой жизни. И мы считаем, что моральные и материальные поощрения одинаково ценны для рабочих. Мы должны проводить такие митинги по поводу каждого достижения в труде. Это стимул, усиливающий соревнование. Что касается денежной премии, картина такая же. Современный рабочий знает арифметику, сумеет подсчитать, какая ему полагается зарплата и сколько он заслужил премиальных. Да не поглядывайте вы на часы, я говорю то, что думают рабочие. Почему мы должны игнорировать замечательный пример самой крупной и передовой стройки нашего района, Утуёки. Там премиальные платят регулярно каждый месяц. И всем хорошо...

Ларионов был доволен тем, что оживил своим полемическим выступлением скучную беседу. Теперь возникнет дискуссия, и даже Филиппу Харитоновичу не останется ничего другого, как согласиться с ним.

Но получилось что-то совершенно неожиданное для Ларионова. Матвей Николаевич Геттоев, зевнув, предложил секретарю райкома:

— Дело, кажется, ясное.

Вместо того чтобы заинтересоваться доводами председателя месткома, Филипп Харитонович кивнул начальнику:

— Да, пожалуй, хватит.

Начальник протянул ему лист бумаги:

— Вот список тех, кого мы собираемся отметить.

— Я не хочу вмешиваться в это. Вам виднее.

Филипп Харитонович все же взял список и стал рассеянно рассматривать его. И нашел к чему прицепиться:

— Дорожный инженер? Зачем его премировать?

— Лесовозная дорога на пятнадцатый участок готова досрочно.

— Ну и что из этого? Не он ее сделал, а рабочие. Вычеркни.

Начальник усмехнулся:

— Мы это дело тут втроем обсуждали и приняли решение. Дорожный инженер не виноват, что его брат стал первым секретарем райкома.

Поздним вечером Хилиппя добрался до своей матери.

— Наконец-то пришел, родимый ты мой, — обрадовалась Хекла. — Ужин ждет, а ты моришь себя голодом.

— Мы поели в лесу, — успокоил ее Хилиппя, снимая пальто. — Ну как у тебя, мама? Все хорошо?

— Скажи, скажи, муамо, — подшучивал Максим. — Хилиппе по службе положено принимать все жалобы.

— Редко мы видимся с тобой, — пожаловалась мать.

— Замотался, мама. В одну сторону пойдешь — в другую не успеешь. Одно дело доведешь до конца — другое даже начать не успеешь.

— Понимаю я, — кивала мать головой. — Как поживают невестка и дети?

— По-прежнему. Вот тебе подарок от них, — Хилиппя протянул матери пакет.

— Какой красивый! — восхитилась Хекла цветастым платком, когда развернула его.

Мать бережно положила платок в свой сундук, а потом заворчала на Хилиппу:

— Чего ты ждешь? Еда ведь остывает. Садись скорее за стол.

Хилиппя покорно сел ужинать, усмехнувшись про себя: мать сказала это таким тоном, будто сын был еще совсем маленьким, как в Лохиранте. Потом она спросила:

— Скажи, почему Марина ие едет? Все обещает, а мы так ее ждем.

Максим загадочно добавил:

— Не мы одни ее ждем.

— Раз обещала, должна приехать, — единственное, что смог добавить Хилиппя.

Максим пошел проводить брата до дома приезжих, где его ждал райкомовский шофер.

— Как твоя Вера Анисимовна поживает? Я все с мамой разговаривал, а с ней не успел и словом перекинуться.

— Не волнуйся, она понимает. Тут у нее ревизия была.

— Ну и как?

— Ревизор грозился, что ей будет объявлен выговор за грубое обращение с покупателями. Но выговора она не получила.

— Может, ревизор передумал? — предположил Хилиппя.

— Человек, способный отказаться от родной матери и отправить ее' в дом для престарелых, может изменить свое мнение по любому вопросу.

— Вот, значит, каков он, — посетовал Хилиппя и спросил: — Наша мама все еще скучает по Лохиранте?

— А как же? И не привыкла она сидеть без дела. Немного помогает Вере по хозяйству. Хорошо, что тут у нее есть старые подружки из Лохиранты.

Послышался звонкий смех Импи. Она с Варварой Степановной ждала Хилиппу и Максима у дома приезжих. Когда Варвара Степановна и Хилиппя уселись в машину, Импи поспешила домой, чтобы не остаться наедине с Максимом.

Вечер был такой холодный, что Импи еще долго дрожала дома, в теплой комнате. «Купила ли Галя себе новое пальто?» — подумалось о дочери. Галя написала, что получила деньги, посланные ею, и вдобавок еще и перевод от отца. Дочь быстро растратит лишние деньги.

Когда Импи расставалась с мужем, она сказала, что ему не надо беспокоиться о воспитании ребенка, что она не подаст дела в суд и что денег присылать не надо. Но деньги приходили регулярно, то больше, то меньше. Каждый денежный перевод мучил и одновременно радовал Импи. Деньги были как приветы от человека, который не забыл ее и их прошлое, по-своему прекрасное прошлое. Порой, думая о нем, она напевала старинную песню:

Воспоминаний светлая грусть, дивный, прекрасный сон.

Рос на пригорке розовый куст, теперь под сугробом он...

В жизни не было такого пригорка, но между Импи и бывшим мужем лежали сугробы.

Иногда ей вспоминались предвоенные годы юности, Максим... Но то был другой Максим — близкий и дорогой, как память о детстве и молодости.

Теперь Импи принялась убирать посуду со стола, за которым они сидели с Варварой Степановной.

«Какая она чуткая», — подумала Импи о своей подруге. За весь вечер они ни словом не обмолвились о том, что болью лежало на душе Импи. Варвара Степановна знала все. Ведь у них не было секретов друг от друга.

Импи уже тогда была учительницей русского и финского языков. Но она не могла решиться преподавать русский язык в сплошь русской среде, куда ей надо было бы ехать с мужем. Она не могла также представить себя просто домашней хозяйкой, о чем муж говорил как о само собой разумеющемся.

Импи должна была бы покинуть Карелию — Лохиранту и Мянтуваару — все родные места. Пришлось бы оставить маму, сразу же после смерти отца. Да и маме было бы тяжело поехать в чужое окружение.

Так оно и было, но было еще и другое, отчего Импи не уехала из Карелии. Муж твердил ей все время: «Я верю в свои способности и в будущее»... «Со мной не пропадешь»... «Под моей защитой ты можешь вести беззаботную жизнь»...

«Я», «со мной»... Муж был влюблен и хотел лучшего для молодой жены. Он не понимал, что это оскорбляло Импи, готовую идти рядом, но не в фарватере.

Ни он, ни Импи тогда не предполагали, что судьба приведет его снова в Карелию. Вернулся он сюда несколько лет спустя после разрыва с Импи. Но вернулся не ради Импи. Он приехал с новой женой.

«А Утуёки — красивое название, — все думала она, — В переводе «Река с дымкой на поверхности».

По хорошей дороге райкомовская машина шла на большой скорости. Спидометр показывал восемьдесят километров в час. Лес бежал навстречу, равномерно поднимаясь и опускаясь. Мелькали ближние к дороге деревья и телеграфные столбы. Медленно проплывали дальние пейзажи, видневшиеся по ту сторону озер и ламб[4]. Только спокойный шорох колесных шин и мягкое покачивание говорили о том, что ехали они, а не лес.

Светила полная луна, и очевидно подмораживало. В машине было даже слишком тепло. Клонило в сон. Такие дороги сами по себе представлялись секретарю райкома временем отдыха. Но дневные впечатления не давали покоя. Матвей Николаевич Геттоев к концу обхода делянок казался усталым, хотя не хотел признаваться в этом. А не нуждается ли он уже в отдыхе? — думал Филипп Харитонович.

Впереди скользила новая черная «Волга», не менее грязная, чем райкомовская машина. Филиппу Харитоновичу было известно, кому она принадлежит. Вскоре доехали до развилки, где «Волга» должна была свернуть на Утуёки. Пассажир «Волги» тоже узнал того, кто ехал за ним. Перед развилкой «Волга» помигала красной задней лампочкой. Обе машины остановились. Из «Волги» не без труда выбрался высокий мужчина и стал спокойно ждать, когда секретарь райкома подойдет к нему.

— Увидел, что ты позади едешь, — сказал он, здороваясь. — Как поживаешь, Филипп Харитонович?

— Ездил на лесопункт в Мянтуваару. Он вышел в передовые. А как у тебя дела, Тимофей Терентьевич?

— Да что у меня! — ответил Тимофей Терентьевич, угощая секретаря папиросами. — Работы идут по графику. Слушай, не завернешь ли на ужин? Давно не виделись, есть о чем поговорить. Кто там еще в твоей машине сидит?

— Варвара Степановна, слышал, наверное, это имя?

— Разумеется. Она ведь уже на пенсии?

— Да, но все время при деле. Ездила смотреть памятники старины.

— В Мянтувааре и такие имеются?

— Импи Матвеевна прислала жалобу, когда свалили кусок скалы, названный Лешим камнем. Мешал строительству дороги.

— Вот как. Накатала такую жалобу? И была права?

— Вряд ли на сей раз.

— Поехали ко мне, поговорим.

— Поздно уже, да я не один. Приеду специально, как только время выберу.

— Всегда добро пожаловать. Я привык к гостям. Один уезжает, другой приезжает. Из главного управления.

— На заседание бюро ты ведь приедешь? — спросил Филипп Харитонович. — На повестке дня — подготовка отчета для областного комитета.

— Надо, видимо, приехать. Не на всех я заседаниях присутствовал. Вечная спешка и московские гости. Позвони, — когда; там видно будет.

Тимофей Терентьевич задумался.

— Что-то я хотел спросить у тебя... Да, вот что. Ты ведь знаешь... как его фамилия?.. Работает в Мянтувааре председателем месткома.

— Ларионов.

— Вот-вот. Каков он?

— К тебе просится? — спросил Филипп Харитонович.

— Был такой разговор.

— Да как тебе сказать... По-моему, не много ты приобретешь в нем.

— А мне он показался толковым парнем. Ладно, я сам разберусь. Но ты не будешь возражать, если я решу принять его?

Не дождавшись ответа, он протянул руку на прощание и, усмехнувшись, заговорил о другом:

— Если Импи Матвеевна за что-нибудь возьмется, так просто она не отступит.

Райкомовская машина тронулась с места и обогнула «Волгу» раньше, чем начальник стройки успел втиснуться в нее.

— Интересно, помнит ли он еще, что был зятем в Лохиранте? — вслух подумала Варвара Степановна.

— Видно, помнит. Сомневался, оставит ли Импи дело, если уж взялась за него, — ответил секретарь райкома.

— Оставит. У нас с Импи был разговор об этом.

Снова ночной лес побежал мимо машины. Варвара Степановна, казалось, задремала, но вдруг раздался ее голос:

— Вот мужчина, знающий себе цену.

— Тимофей Терентьевич? Он много сделал для района, — вступился за начальника стройки Филипп Харитонович.

Он не хотел осуждать начальника строительства. У этого человека был опыт и авторитет, он имел влияние на других. Он помогал небольшим районным стройкам и хозяйствам, школам и клубам. Он был щедр, — правда, иногда любил подчеркивать, что может помочь, но с таким же успехом может и не помогать. Как член бюро райкома он был толковый советчик при рассмотрении производственных и финансовых вопросов, организации труда и рационализаторства.

Утуёки... Там строится большая электростанция. Весь край изменится. Сюда приехали и будут приезжать новые люди. Силами одних только местных жителей такого дела не поднять. А имя Утуёки надо бы сохранить, хотя по-русски оно не звучит. Его поэзия живет только на том языке, на каком народ создал его. Филипп Харитонович задумался.

Впереди замелькали поздние огни райцентра. Машина остановилась перед домиком Варвары Степановны, и она вышла. Секретарь райкома подумал: надо бы добиться лучшего жилья для старой, заслуженной учительницы. Сама она не придет жаловаться и просить.

Второй этаж каменного дома, где жил Филипп Харитонович, глядел темными окнами на освещенную луной улицу. Но когда машина остановилась во дворе, в окнах зажегся свет. Кто-то дома не спал, ожидая его.

— Папа приехал! — так громко закричал пятилетний сын Игорь, прибежавший навстречу отцу, что проснулась вся семья. Сын спал крепко и спокойно, когда отец был дома, но в его отсутствие легко просыпался от шума приближающейся машины.

Отец взял теплого от сна сына на руки. Сын обнял его за шею и поспешил обратно на пол, выжидательно глядя на отца, не привез ли тот гостинцев. Иногда отец привозил, иногда нет.

На этот раз он привез брусники, калиток, рыбник, соленого сига и шерстяные чулки. Таковы были бабушкины приветы семье младшего сына.

— От мамы, — сказал он жене.

Жена, накинув халат, с улыбкой слушала, как сын рассказывает отцу домашние новости.

— Будешь есть? — спросила жена.

— Недавно поел у мамы.

Жена отметила про себя, что муж сказал «у мамы», а не «у Максима».

— Ну тогда ложись спать, маменькин сынок.

4. МАРИНА, ХЕКЛА И ХИЛИППЯ

«Куда ведет дорога ветра...»

Марина прислушивалась к капризам ветра, то затихавшего, то бесновавшегося. Припомнилась давно слышанная от Импи финская песня. Марина Максимовна — так звали ее здесь, несмотря на молодость, потому что она была врачом, — еще помнила финский язык, который учила в школе в Лохиранте, помнила и севернокарельский диалект, которому научилась от бабушки Хеклы. Ее мать была русской.

Она пыталась разгадать, дует ли в Лохиранте и Мянтувааре сегодня такой же порывистый ветер. Но там могло быть безветрие. Оттуда сюда, в южную Карелию, пролегли сотни километров.

Сильный ветер гудел и шумел на берегу. Осенние волны, подгоняемые ветром, усердно полоскали береговые камни. Между домиком и скотным двором, стоявшим примерно в ста метрах от берега, среди густого березняка наступали мгновенья полного затишья, замирали на деревьях листья, и детский флюгер застывал в неподвижности. Но внезапно набрасывался вихрь, сгибавший березы в дугу и срывавший последние листья. Они взлетали ввысь, метались в воздухе, затем опускались на землю в поисках последнего пристанища.

Марина смотрела в окно на порхающие желтые листья. Но мысли ее были далеко отсюда. В ее жизни наступал решительный поворот, и это держало ее в постоянном напряжении счастливого ожидания и любопытства к своему будущему.

Она попросила освободить ее от работы. Ее уговаривали остаться, но, не уговорив, согласились отпустить, когда приедет новый врач на ее место. Тогда Марина отправится в Мянтуваару к родителям... Так звучало официальное объяснение, хотя она подозревала, что в районном отделе здравоохранения догадывались, к кому она уезжает.

Где они будут жить, об этом Марина почти не думала. Анатолий мечтает получить работу в Москве и увезти туда Марину. Она бы с удовольствием переехала в Москву, но все это не имело большого значения. В Москву, в Мянтуваару, куда угодно, хоть на север, в тундру, лишь бы вместе. Навсегда. В этом возрасте практические вопросы считаются второстепенными.

Сквозь слезы вижу я вечернюю звезду, И твой, я знаю, взгляд ее находит...

Такую песню Марина тоже где-то слышала и написала о ней Анатолию. Они условились в определенный день и час оба смотреть на Полярную звезду.

По окончании медицинского института оба решили сначала отработать положенный срок по распределению. Срок этот, три года, уже истек. Теперь Марина и Анатолий сами могли выбрать себе место работы. И решили смотреть на Полярную звезду из одного окна.

Три года между южной и северной Карелией ходили письма, полные тоски друг о друге, полные теплых слов. Иные письма были короткими, состояли из маленьких новостей о работе каждого из них. Анатолий написал ей о чествовании бабушки Хеклы в день ее переезда. Нелепо, думала Марина, Анатолий может встречаться с бабушкой Хеклой, а она, любимая внучка, не видела бабушку почти год.

Здесь, в глуши, Марина была еще при исполнении своих обязанностей и в то же время в гостях. Хорошие знакомые, семья Лаппалайненов купила пустовавший домик под летнюю дачу и проводила здесь конец отпуска. Их маленький сын заболел. Об этом сообщили Марине, и она сразу явилась на помощь. Когда она приехала, ребенок спал. К часу кормления он проснулся, но материнское молоко пить не захотел, он страдал и плакал.

Мать ребенка была в сильном беспокойстве:

— Никогда прежде он таким не был.

Это «прежде» заставило врача улыбнуться. Прежней жизни у пациента за плечами было пока что только месяц.

Отец нарочито ворчал:

— Был нормальный ребенок, а потом начал превращаться в эгоиста. Не хочет признавать никаких правил.

— О чем ты говоришь?

— Закрыла бы мне глаза... Карельскому мужику...

— Ты еще поправишься, — попыталась утешить его Марина.

— Я понимаю... Врач всем должен так говорить. Не уезжай от нас, мы привыкли к тебе. Пока хотя бы...

— Не надо тревожиться, — Марина прикоснулась к голове больного, поправила на нем одеяло и тихонько вздохнула, так что этого никто не заметил. Слова старика тронули ее и заставили на миг пожалеть о том, что она спешит покинуть эту больницу.

Она собиралась уехать сразу же, как только приедет замена. Но когда появился новый врач, Марина не стала торопиться с отъездом. Молодая светловолосая девушка, почти девочка, впервые в жизни приступала к самостоятельному труду, как когда-то Марина. Больничный персонал скептически разглядывал ее. Эти взгляды делали девушку еще беспомощней. Хотя Марина выглядела немногим старше, в ней уже привыкли видеть уверенного в себе, опытного врача. Марина старалась приободрить молодого коллегу.

Прошла неделя, за ней день, другой. В маленькой больнице не могли держать двух врачей. К тому же присутствие Марины связывало самостоятельность молодого врача. Вдобавок из Мянтуваары непрестанно звонили и слали телеграммы: «В чем дело, почему задерживаешься?»

Состояние больного старика, которого Марина хорошо знала и до больницы, казалось безнадежным, хотя сердце упрямо боролось за жизнь. Ее задержка с отъездом могла показаться ожиданием его смерти. И она решила уехать.

Собралась быстро. Много ли у нее, у одиноко жившей девушки, накопилось вещей? Только одежда и обычные женские мелочи. Всю мебель, не деля ее на больничную и собственную, она оставила преемнице. Заодно оставила и посуду.

Напоследок она попрощалась со стариком и другими больными, пожелав им скорого выздоровления. Почувствовала, как близка ей стала эта скромная больничка, ее первое недолговременное место работы. А когда с сестрами и санитарками пила прощальный чай, едва не расплакалась.

Уже сидя в автобусе, Марина вспомнила, что не съездила попрощаться с семейством Лаппалайненов, хотя обещала. Она оправдывала себя тем, что с ними еще увидится, когда приедет сюда как-нибудь во время отпуска. Она не может не приехать. Надо ведь и Анатолию показать ее первое место работы.

Автобус привез пассажиров на новый автовокзал. Моросил дождик. Тучи ползли так низко, что через пелену дождя едва просматривался высокий шпиль железнодорожного вокзала. Бесконечно длинный товарный состав с грохотом тянулся по мосту над рекой Неглинкой и шоссейной дорогой. Он медленно прошел, не останавливаясь, мимо вокзала.

Марина прибыла в Петрозаводск проездом, но здесь у нее было столько дел, что пришлось подумать над их очередностью. Недалеко от автовокзала жила дочь Хуотари. К ней нужно было зайти по просьбе отца. Хуотари написал Марине, что его дочь не пишет домой о том, как продвигается вопрос с кооперативной квартирой. Отец для этой цели прислал дочери большую часть своих сбережений и беспокоился, отдала ли дочь их по назначению или потратила на собственные нужды. Просил также передать, чтобы дочь не соглашалась на любую квартиру. Отцу нужна своя изолированная комната, а не проходная. Квартира должна находиться недалеко от центра.

Хорошо, что сегодня воскресенье, и Нина, дочь Хуотари, оказалась дома. Они с мужем снимали комнату в частном доме с печным отоплением. Окна в доме были почти на уровне земли.

Нина принялась растапливать плиту, сетуя на то, что у всех горожан уже есть газовые плиты, а наша Перевалка — как отдаленная деревня. Марина стала рассказывать о заботах Хуотари, но потом решила, что дело пойдет быстрей, если Нина сама прочтет письмо отца.

— Ой, бедный мой отец! — запричитала Нина, — Его, видно, мучает старческое слабоумие, хотя еще до пенсионного возраста не дожил... Как я могла потратить деньги, когда их надо было сразу отнести в банк... Как будто у меня спросят, какую квартиру я хочу получить. Отец думает, что они появляются десятками и что я первая смогу выбрать себе по вкусу... Получить бы поскорей и где угодно. Чтобы не возиться с сырыми дровами и не ходить по воду. Живем, как в какой-нибудь Мянтувааре. Когда этому конец будет?

— Я переселяюсь жить в Мянтуваару, — улыбнулась Марина.

— Так я и поверила... Ты просто через Мянтуваару едешь в Москву.

Марина с изумлением посмотрела на Нину, а та продолжала:

— Заходят же ко мне земляки, рассказывают. Мы, жители Лохиранты, такая публика, что язык за зубами не держим.

Марина торопилась, поэтому долго не засиживалась у Нины.

Покупка подарков — не самое легкое занятие. Пришлось подолгу рассматривать и прикидывать, кому что подошло бы. Труднее всего было решить, что привезти Анатолию. И вдруг ее осенило: если Анатолий не примет ее приезд за лучший подарок, то пусть останется без него. Марина улыбнулась своему решению сказать ему об этом сразу же по приезде.

Далее ей предстоял визит к писателю, который приезжал на литературный вечер в то село, где Марина работала. Теперь вышла его новая книга, вызвав большой читательский интерес. Библиотека послала писателю приглашение вновь приехать на литературный вечер. Ответа от него не было, и Марину попросили по пути зайти к нему напомнить о приглашении.

Писатель жил в центре города в большом каменном доме. Еще не нажав на кнопку звонка, Марина услышала из-за двери быстрое стрекотание пишущей машинки. «Ну и профессия у них, — подумала Марина. — Сегодня выходной, но к ним это, видно, не относится». Эта мысль заставила ее задуматься, звонить ли в дверь или повернуть назад, чтобы не помешать, тем более что она явилась по вопросу, который отнимет у писателя, самое меньшее, целые сутки. Но потом она все-таки позвонила.

Писатель, мужчина средних лет, сам открыл дверь, Он сразу узнал Марину и искренне обрадовался:

— Вот как, это вы! Помню, помню. Вы, если не ошибаюсь, хорошо говорите и по-фински?

— Стараюсь не забыть.

Писатель помог снять пальто и провел Марину в свой кабинет. Сам же поспешил на кухню. Марина огляделась. Вдоль всех стен стояли книжные шкафы. На письменном столе был такой беспорядок, какой только и может быть на настоящем рабочем месте.

— Простите меня за хаос, — проговорил вернувшийся из кухни писатель. — Не позволяю жене прикасаться к столу. Если бы она навела на нем порядок, я бы уже ничего не нашел.

Марина изложила свое дело.

— Да, я получил письмо из библиотеки, но не ответил, потому что еще не знаю числа, когда смогу выехать к вам.

— Но это же отнимет у вас время и прервет работу.

Послышался звук открываемой наружной двери. Писатель поднялся и вышел в прихожую. Вскоре он вернулся и представил Марине миловидную женщину — тоже средних лет:

— Познакомьтесь, моя жена, — писатель перешел на русский язык, чтобы было понятно его жене.

— Зашла в магазин, словно почувствовала, что у нас гости, — проговорила та и, извинившись, ушла на кухню.

— Время, несомненно, эти поездки отнимают, но они же много и дают. Что мы могли бы написать, если бы были оторваны от читателей? — продолжал писатель прерванную беседу.

Марина пригласила писателя приехать и в Мянтуваару. Он обещал. Он давно мечтал посетить Утуёки, а это было по пути.

Марина просто не могла уйти из этого дома, не отведав приготовленного хозяйкой угощения. За столом писатель расспрашивал ее о первых впечатлениях и о трех годах врачебной! работы. Марина рассказала, что теперь едет жить в Мянтуваару, и, как бы мимоходом, упомянула, что там работает врачом ее однокурсник, родом из Москвы.

Писатель посмотрел на нее с таким вниманием, что Марина покраснела...

— Значит, все хорошо!

Что он этим хотел сказать? Опасно разговаривать с пишущими людьми. Они умеют расспрашивать и понимают больше, чем ты им отвечаешь.

Марина заторопилась. Билет на поезд еще не был куплен, а по программе следовало еще повидаться с Галей — дочерью Импи Матвеевны.

Девушку она сразу нашла в общежитии. В комнатке на двоих стояло два небольших стола. Галин стол был не в лучшем порядке, чем писательский. На нем лежали открытые и закрытые книги, тетради, блокноты... За такими столами работают.

Галя обрадовалась приходу Марины, уверяя, что она ей нисколько не помешала.

Марина удивилась, насколько Галя походила одновременно и на отца и на мать, хотя родители у нее внешне совершенно разные. Длинный узкий нос и высокий лоб были от отца, пухлые губы и большие мечтательные глаза — материнские.

Марина стала расспрашивать Галю о ее повседневных делах, об учебе, о том, что пишет Импи Матвеевна, и, наконец, осторожно — о деньгах, хватает ли их Гале? У студентов ведь никогда не бывает лишних. Но Галя весело ответила:

— Денег? Я получаю стипендию, да еще присылают папа и мама и всё интересуются, не бедствую ли я.

Марина пригласила Галю поужинать в ресторане, но Галя от этого как-то даже смутилась.

— Может, ты очень занята? — спросила Марина.

— Н-нет...

Но ей не пришлось ничего объяснять. В дверь постучали, и в комнату вошел длинноволосый стройный молодой человек. Галя порозовела и представила:

— Познакомьтесь. Марина Максимовна — Игорь. Мы учимся на одном курсе.

Однокурсники... Марина улыбнулась своим воспоминаниям. Жизнь движется вперед и изменяется, но во многом она повторяется.

— Пойдемте в ресторан втроем, — предложила Марина, но Игорь с сожалением сказал:

— У нас билеты в кино. Может, и вы с нами?

Марина согласилась. После кино она как раз успела на вокзал к открытию билетной кассы.

После дождливого дня наступила лунная ночь. Марине не спалось. Невольно прислушиваясь к перестуку вагонных колес, она мысленно передразнивала его, подгоняя поезд: по-быст-ре-е, по-быст-ре-е!

Вспоминалась оставленная ею больница. Сейчас там кто-то спит, а кто-то бодрствует. Страдания старика-сердечника вызвали печаль в душе Марины. Его, да и других больных огорчил ее отъезд. Она надеялась еще когда-нибудь встретить своих пациентов в добром здоровье. Но вот старика вряд ли удастся увидеть... Затем мысли перекинулись на будущее.

Чем дальше на север шел поезд, тем явственней даже при лунном свете виднелись приметы надвигающейся зимы. Но это не пугало Марину. Лишь бы поскорее доехать.

Еще в поезде Марина решила, что приедет домой неожиданно, а из райцентра она позвонит в Мянтуваару только Анатолию, больше никому. А это уже ему решать, будет ли он встречать ее один или с ее родными. В душе она хотела, чтобы Анатолий пришел на автобусную остановку один и можно было бы сказать только ему одному: «Вот я и приехала».

Автобус в Мянтуваару делал три рейса в день. Марина следила за часовой стрелкой. Если поезд не опоздает, у нее будет ровно столько времени, чтобы успеть дойти до почты и позвонить Анатолию. Даже к дяде Хилиппе она не хочет зайти: тот непременно поведет ее к себе домой и конечно же позвонит в Мянтуваару, и никакого «сюрприза» родным не будет.

Когда поезд замедлил ход, она уже стояла наготове в тамбуре с чемоданами в руках. И вдруг она увидела на перроне человека, встреча с которым обрадовала и огорчила ее одновременно. Все ее планы рушились. На перроне ее ждал... отец.

Максим принял чемоданы, поставил их на перрон и обнял дочь.

— Вот я и приехала! — у Марины вырвались слова, которые она хотела сказать Анатолию. — Откуда ты узнал, что я приеду этим поездом?

— В наш век телефоны хорошо работают.

— Я никому не звонила.

— А за это тебя следовало бы отругать. От других пришлось узнать, когда ты изволишь приехать.

— От кого же?

— Галя утром звонила своей маме, а Импи Матвеевна позвонила сюда. Я здесь уже с вечера, приехал по делам.

— Да, мир тесен, — засмеялась Марина. — И весь обмотан телефонными проводами. Как, папа, идем прямо к автобусу или зайдем к дяде Хилиппу?

— Ни то, ни другое. Хилиппы нет на месте. Мы поедем на машине Тимофея Терентьевича.

— На его машине?

— Да. Он тут участвовал в приеме какого-то груза. Ждет нас. Мы с ним доедем до Утуёки, а тебя машина довезет до дому. А я поеду вечером на автобусе.

«Бедный Толя и не узнает, когда я приеду», — вздохнула про себя Марина.

Черная «Волга» ждала у вокзала. Марина с отцом сели на заднее сиденье. Сначала поехали к железнодорожному тупику, где принимали грузы для стройки Утуёки. Отец вышел из машины, велев дочери подождать. Ждать пришлось недолго. Скоро она увидела, что отец и Тимофей Терентьевич направляются к машине. «Какие они оба рослые», — сравнила их Марина, и тут же кольнула ревнивая мысль: «А когда-то они были соперниками!» Марина не могла не знать этого, хотя при ней об этом старались не говорить. Но на селе о таких делах помнят долго.

— Ну с приездом, Марина Максимовна! — Тимофей Терентьевич грузно сел на переднее сиденье и с трудом повернулся, чтобы пожать ей руку. А потом продолжал, обращаясь уже к отцу. — Как время летит, Максим Харитонович! Давно ли она бегала маленькой девчонкой, а теперь — врач. Молодчина!

— Да, — Максим ласково взглянул на дочь. — Когда некоторое время не видишь детей, особенно остро замечаешь, как быстро уходят годы. Удивляешься, когда они успели стать взрослыми.

— А как там Галя? — Тимофей Терентьевич снова повернулся всем корпусом к Марине.

— Учится старательно. Когда я пришла к ней, она занималась. А потом мы вместе ходили в кино.

Максим смотрел на широкие плечи начальника стройки, гадая про себя, была бы счастлива с ним Импи, если бы они не разошлись. А вслух он деловито спросил:

— Так как, Тимофей Терентьевич, вы поможете нам еще раз?

«Все ли еще он ревнует? — думал о нем начальник. — Но это же глупо! Я не должен быть таким мелочным, чтобы из-за этого отказать ему. Мне это ничего не стоит». Вслух он выразил сомнение:

— За эту помощь меня по головке не погладят, попаду я из-за вас в переплет.

— Да нам ведь только один бульдозер нужен с машинистом, на несколько дней. Начали своими силами, и тут же пришлось прервать работы. Ударят морозы, тогда и бульдозер не поможет.

— Твердо не обещаю, но зайдем в контору, посмотрим.

Впереди показался автобус, на котором Марина собиралась ехать. Они догнали его, и «Волга», быстро обогнав автобус, помчалась дальше. Тимофей Терентьевич продолжал сокрушаться:

— Все просят, кто что, будто я благодетель какой для вашего района. А у меня ведь свои заботы.

Наконец приехали в Утуёки. Максим и Тимофей Терентьевич вышли из машины. Марине было неловко, но начальник велел шоферу довезти ее до самой Мянтуваары.

Холодный ветер кидал в лицо мокрый снег, смешанный с дождем. Анатолий ждал автобуса на остановке и был радостно удивлен, когда перед ним появилась Марина. Хотя на остановке никого не было, они не сразу нашли нужные слова и даже не поздоровались как следует.

Они пошли спотыкаясь, потому что не успевали, разглядывая друг друга, смотреть под ноги. Поднялись на крыльцо дома Максима. Первая дверь была открыта, вторая оказалась на замке. Тут можно было выпустить из рук багаж. Марина протянула руку:

— Мы ведь еще не поздоровались.

Анатолий не протянул руки, а обнял ее за плечи и робко поцеловал.

— Ну вот я и приехала.

Они взялись за руки и снова поцеловались.

— Дверь на улицу открыта.

Анатолий прикрыл дверь, но она стала вновь открываться.

— Где же все? — спросила Марина.

— Пойду поищу, — предложил Анатолий.

Вскоре послышался быстрый стук каблуков по деревянным ступенькам, и на крыльцо взбежала Импи. Она долго обнимала бывшую свою ученицу, прерывисто объясняя:

— Я вела урок и увидела в окно тебя. Мне сейчас же надо уйти, перемена скоро кончится.

— Привет от Гали. У нее все в порядке.

— Она звонила мне. Как ты доехала?

— Хорошо. Импи Матвеевна, как ты живешь? Ты такая молодая и красивая.

— Перестань. Я снова прибегу после уроков. У меня — никаких новостей. Только вот решила поехать в Финляндию.

— В Финляндию? Ничего не понимаю.

— А что тут понимать! Во время зимних каникул туда отправляется группа туристов-учителей. Погляжу заодно, какой у меня там дядя.

— Дядя?

— Да, да. Недавно узнала, что он жив, хотя и очень стар. Приглашает погостить... Потом расскажу. Ну, я побегу.

Марине не пришлось долго стоять одной. Скоро она увидела быстро идущую бабушку Хеклу, за которой едва поспевал Анатолий. Врачу не пристало бежать по поселку. Это вызвало бы волну испуганных догадок о несчастье... Марина спрыгнула с крыльца прямо в бабушкины объятья.

— А-вой-вой, внученька моя, ты с неба свалилась?

— Я же не космонавт, да и они не сваливаются, а летают, — засмеялась Марина.

В тот вечер в доме Максима снова праздновали, — правда, в узком кругу родных и ближайших знакомых. Вера, давно готовившаяся к приезду дочери, снова накрыла стол с искусным мастерством. На стол были поставлены и бабушкины лакомства, к которым Марина привыкла с детства.

Марину и Анатолия посадили рядом на почетное место, словно на свадьбе.

Вера радовалась приезду дочери и потому не сердилась, увидев снова за столом Импи. Она все же была когда-то Марининой учительницей.

Бабушка захотела, чтобы и внучка Марина, и внук Витя легли спать в ее комнате. Марина должна была рассказать ей все о своей жизни: о больнице и больных, которых оставила, о старике-сердечнике, о семье Лаппалайненов. Проведя в поезде почти бессонную ночь, Марина устала. Бабушка поняла, что Маринины глаза закрываются.

— Спи, дитя мое, спи.

Марина заснула глубоким сном, таким же, каким спал и набегавшийся за день Витя. Только бабушка не могла уснуть, оберегая сон своих внуков, прислушиваясь к их дыханию. У старого человека свои думы. Время идет... Маленькая девочка стала врачом, каких прежде... Да были ли они прежде? Конечно, о них слыхали, о дохтурах, научившихся по множеству книг лечить людей.

Незаметно Хекле припомнились ее давние годы, когда она сама была девочкой. Вообще в последнее время ярче вспоминались картины детства, чем более поздняя жизнь.

...В доме была одна корова, и та пропала. Даже взрослые заплакали и запричитали, а Хекла от испуга и плакать не могла. Скорее всего, корову задрал медведь. Для Хеклы это было непонятно. О медведях она слышала много сказок. Это сильный лесной зверь, но его легко обмануть. Он грозился съесть то того, то другого, но никогда угроз не осуществлял. Он понимал человеческий язык, как все прочие животные.

Хеклу, хоть она и была мала, взяли с собой на поиски пропавшей коровы. Люди бегали по лесу, Хекла за ними не успевала и заблудилась. Веря, что медведь ее не съест, она совсем не боялась. На случай встречи с медведем она помнила слова заговора, которые должны его обмануть.

Впереди показался болотистый берег, и Хекла забыла обо всем. Болото, сколько хватало глаз, блестело ярко-красной и спелой желтой морошкой. Ягоды были такие крупные, что едва влезали в рот. И такие сладкие, что глаза сами зажмуривались от удовольствия во время еды.

Хекла ела и ела морошку, пока ей не стало плохо. Она не помнит, как выбралась на место посуше, как присела на мох отдохнуть. Когда она проснулась от собачьего лая, была уже ночь, прохладная белая летняя ночь. Рядом сидела своя безымянная собака. К чему ей имя, когда других собак вблизи не было? Когда взрослые нашли от своей кормилицы только кости и прикрытое мхом мясо, на них обрушился второй удар — исчезла Хекла. Послали в поиск собаку и спустя некоторое время по ее лаю нашли девочку.

Странно было сейчас перебирать в памяти все до мельчайших подробностей. Горе семьи, лишившейся коровы, теперь не казалось горем, а радость встречи в лесу — радостью. Явственно вставали в памяти лес и болото. По болоту стлался туман. Почему он отливал синим цветом? Издали лес на возвышенности тоже казался синим. А небо — очень высоким, на руках у мамы было тепло-тепло. Мама несла ее до самого дома. Плакала, всхлипывала и смеялась, лаская свою маленькую дочку.

Потом снова наступили длинные и скучные будни. Семья осталась без молока. Хлеб пекли не из чистой муки, а с примесью молотой сосновой коры. Тогда не так мучил голод, как постоянная боль в животе. Летом хватало ягод, но морошки Хекла больше не любила.

Навсегда запомнила она с того дня теплоту материнского объятия, которое горше всего оплакивала тогда, когда маму отвезли на погост.

«Так и прошли годы», — думала Хекла, прислушиваясь к завыванию холодного осеннего ветра. Сейчас она была гораздо старше своей мамы в год ее смерти. Много детей и внуков пришлось ей носить на руках. Порой и в трудное время. Особенно младшего из детей, Хилиппу. Когда началась война, Хилиппе шел уже седьмой год, но в холодном товарном вагоне эвакопоезда он простудился и заболел.

Вспоминает ли когда-нибудь Хилиппя, как они ехали, обмотанные одним пальто, крепко прижавшись друг к другу? Наверное, да. Хилиппя любит маму, хотя никогда об этом не говорит. Мать чувствует это и без слов.

Филипп Харитонович с утра направился в Утуёки, Подъехав к территории стройки, он попросил остановить машину на высоком берегу реки, откуда открывался вид вдаль. Утуёки уже не была прежней. Раньше здесь шумел водопад, над которым и в самые жаркие дни клубилась дымка легкого, прозрачного тумана из мельчайших брызг. Сейчас не было ни водопада, ни туманной дымки, отсюда, сверху, река казалась неподвижной.

Со времени его последнего приезда здесь произошли изменения. Выросли новые многоэтажные дома. Новая улица, тогда грязная и ухабистая, теперь чернела асфальтом. Линия леса отступила далеко за стройку. Ради красоты оставили отдельные деревья. По обе стороны дороги еще валялись пни, выкорчеванные с корнями. Обилие башенных подъемных кранов создавало впечатление необычного леса. Там и сям рычали бульдозеры, толкавшие перед собой груды камней и земли, которые затем поднимались на самосвалы. Во всем этом чувствовался труд, хорошо организованный и выполняемый в точные сроки. Не то что на лесопункте. Там зараз увидишь только человек пять-шесть. Хотя есть в этом одно утешение, подумал Филипп Харитонович. Если бы сразу стал виден целый мастерский участок, это означало бы приближение последнего часа карельских лесов.

Здание стройуправления, наверное, возводилось с учетом будущего, для каких-то других целей. Когда строительство электростанции будет закончено, ее управлению не понадобятся такие обширные площади. Сейчас в здании размещались конторы стройуправления, а также те, что оценивали и принимали отдельные объекты по мере их завершения.

В приемной за огромным столом сидела маленькая девушка, которая отвечала на телефонный звонок:

— Занят, занят. Вы что, не понимаете, что Тимофей Терентьевич занят? Позвоните через час... Минуточку, куда же вы? — Подведенные брови девушки изумленно поползли вверх при виде Филиппа Харитоновича, приближавшегося прямо к двери кабинета начальника.

— Вам бы надо его знать, — заметил один из сидевших в приемной мужчин. — Это первый секретарь райкома партии.

— Откуда я знаю и что из того? — качнула она головой. — Вот сидит товарищ, приехавший из Москвы.

Все же девушка встала и пошла доложить начальнику. Выйдя из кабинета, она сказала Филиппу Харитоновичу уже более мягко:

— Вы можете пройти без очереди, но подождите, когда Тимофей Терентьевич освободится.

Долго ждать не пришлось. Раздался звонок, и девушка поспешила к начальнику. Тотчас вернулась и сказала:

— Пожалуйста, Филипп Харитонович.

Хилиппя вошел в кабинет, хотя предыдущий посетитель еще не вышел. Это был парторг стройки. Почему в таком случае секретарю райкома следовало ждать за дверью, он так и не понял.

В просторном кабинете Тимофей Терентьевич не казался таким уж высоким и грузным. Когда Филипп Харитонович вошел, начальник читал какую-то бумагу, затем спокойно вложил ее в папку и, дружески улыбаясь, поднялся навстречу гостю. Он указал Филиппу Харитоновичу на кожаное кресло. В другом сидел парторг.

— Точность — вежливость королей, — усмехнулся начальник, — хотя, честно говоря, я не думал, что ты приедешь сегодня.

— Разве мы условились не на этот час? Помешал?

Начальник опустился в свое кресло.

— Нисколько. Спешка у нас всегда.

— Я видел, когда ехал, что здесь много успели сделать за последнее время.

Начальник скромно объяснил:

— Все делается по графику. Мы успели бы и больше, если бы приемщики не капризничали.

— У них много замечаний?

— Нет! — Тимофей Терентьевич хлопнул ладонью по столу и сказал с нажимом: — У меня никогда не было такого строительства, где обнаружили бы брак. Я только хотел сказать, что приемщики пытаются найти брак, но это им не удается. Цепляются к разным мелочам и осложняют работу. Но в конце концов им не остается ничего иного, как подписать бумаги. Как доехал? Не устал?

— Там люди у тебя ждут, — Филипп Харитонович кивнул в сторону приемной. — Как мы договоримся?

Начальник облегченно вздохнул.

— Если хочешь, можешь немного посмотреть наши места. Я дам тебе инженера в гиды.

— Вечером я хотел бы поговорить с рабочими, — обратился Филипп Харитонович к парторгу.

— Я как раз собирался просить вас об этом. Пойду сейчас же оповещать народ. — Парторг встал.

Начальник нажал кнопку звонка и сказал появившейся в дверях девушке:

— Пригласите сюда Павла Николаевича.

Павел Николаевич Архипов появился почти сразу же. Мужчина уже в годах, но спортивного вида, в рабочей одежде.

— Вы, наверно, знакомы? — спросил начальник.

— Разумеется, — ответил Филипп Харитонович, здороваясь с инженером.

Гид повез гостя на площадку, где с помощью подъемных кранов опускали рабочее колесо турбины и относящиеся к ней механизмы в шарообразный кратер. Павел Николаевич объяснил, что монтаж турбин здесь, на просторной верхней площадке, намного легче и дешевле, чем в нижних, темных и тесных проемах для турбин.

Гость охватил взглядом общую картину работ на верхней площадке и в бездонной глубине. Ритм труда иной, чем на делянках лесопункта или на разделочной эстакаде. Движения каждого рабочего и каждой машины были целенаправленны, никто не останавливался подумать, что бы и как бы теперь сделать. Каждый знал свои обязанности, все происходило как по взмаху дирижерской палочки, только вместо музыки слышался грохот и лязг. Из глубины канала экскаватор выбрасывал и грузил на платформы грузовиков землю и обломки скалы, поднимались в воздух и снова опускались железобетонные плиты, машины и железные брусья.

Филипп Харитонович сказал своему гиду:

— Как в хорошем оркестре. Без фальшивых нот.

— Так оно кажется... — нерешительно проговорил Павел Николаевич. — Если смотреть на один объект... Но фальшивые ноты есть, к сожалению... И о них надо бы серьезно поговорить.

— Постараемся найти время. Когда было бы удобнее начальнику?

— Ему об этом уже говорили. Ему и парторгу. Но и райкому не мешало бы знать, кто у нас фальшивит...

Филипп Харитонович ждал продолжения, но Павел Николаевич прекратил беседу:

— Лучше бы вы сами спросили у парторга, о чем мы в последнее время дискутировали на бюро.

— У вас разошлись мнения?

— Да, — Павел Николаевич смотрел ему прямо в глаза. — Может случиться, что я должен буду рассказать об этом в райкоме. В данный момент я еще не уверен. Подожду. Может, у нас прояснится...

Секретарь парторганизации не был специалистом в строительном деле, но имел большой опыт партийной работы. Раньше он был инструктором райкома, затем секретарем парторганизации на небольшом предприятии, откуда его перевели сюда. На первых порах он часто приезжал из Утуёки в райком корректировать план работы парторганизации, попросить совета или иной помощи, а также рассказать о делах стройки. Со временем стал наезжать реже и только по вызову, на заседания. О делах строительства он уже не рассказывал, а только рассеянно отвечал на вопросы, что, мол, Тимофей Терентьевич говорит то-то и то-то, по указаниям из Москвы главное внимание надо обратить на то-то и на то-то...

Ему и сейчас нечего было сказать. Что же обсуждали за последнее время на партбюро? В частности, производственные вопросы. Филипп Харитонович спросил, что выносил на бюро Павел Николаевич Архипов.

— У него не поймешь, — раздраженно ответил парторг. — Со своими обязанностями он справляется хорошо, но... Есть люди, которые суют нос не в свое дело. А работы вообще выполняются по графику...

— Вообще или конкретно на каждом объекте?

— Здесь большая стройка, — ответил парторг. — Где-то добиваемся хороших результатов, где-то немного отстаем, понятно же. Одним словом, предложения Архипова, или как их назвать, рассмотрены на бюро и признаны несущественными.

Архипов не оформил своих предложений в письменном виде, и парторгу было трудно разобраться в существе дела.

Вечером все собрались в клубе... Пришло человек сто, больше не вмещал зал. Парторг хотел было встать, чтобы открыть собрание, но начальник опередил его:

— Я сам открою.

Увидев встающего начальника, зал притих.

— Товарищи, к нам редко заглядывают руководящие деятели местных органов, так как мы административно находимся не в их ведении. Разрешите мне прежде всего поблагодарить первого секретаря райкома партии товарища Кюнтиева, который любезно согласился рассказать нам о Карелии, где мы строим электростанцию.

Он первым захлопал.

— Итак, о Карелии... — задумчиво начал Филипп Харитонович. Сознание пронзила мысль: здесь его считают редким гостем. Почему именно гостем? Затем он продолжал: — Задачи перед нами стоят те же, что и перед всеми, независимо от того, какое предприятие какому главку подчинено. Мы относимся к одной районной партийной организации. Одинаково выполняем задания пятилетки. Как на берегах Утуёки, так и во всей Карелии и во всей стране...

— Правильно! — услышал Филипп Харитонович очень знакомый ему голос среди общего гула одобрения. Он машинально взглянул в зал и увидел поднятую руку человека, который этим хотел оповестить, что это он одобряет слова первого секретаря райкома. Это был Геттоев, Яакко.

«Как он сюда попал?» — удивился докладчик и сразу же забыл о нем. Надо было продолжать выступление, а потом отвечать на многочисленные вопросы.

Когда встреча кончилась, Яакко сам напомнил о себе. Протянув ему руку, он торопливо начал говорить:

— Я ведь здесь теперь работаю...

— Ну и как?

— Как тебе сказать. Устроился разнорабочим. Думал, все будет хорошо. Как-никак мой начальник — фронтовой товарищ, Архипов Павел Николаевич, ты, наверное, знаешь его?

— Так это же хорошо.

— Какое там хорошо! Придирается. Свою власть хочет показать. Инженер, начальник. Какое ему дело до бывшей фронтовой дружбы... Я хотел попросить тебя... — Яакко понизил голос, потому что Филиппа Харитоновича окружали люди.

— Чем же я могу тебе помочь?

— Ты бы замолвил за меня словечко Тимофею Терентьевичу, мол, нельзя же обижать фронтовиков, и не последний же я человек на свете, которого можно так просто уволить, когда кому захочется... Вот он, Павел Николаевич...

Яакко осталось только удалиться: многие хотели что-то сказать первому секретарю райкома. Павел Николаевич стоял в стороне, а затем и он подошел к Филиппу Харитоновичу и, тоже понизив голос, заговорил:

— Насчет вашего родственника, Геттоева... Он оформлен временно, но, к сожалению, придется, наверное, уволить его. Пьянствует и прогуливает.

— Какой родственник? — Филипп Харитонович не сразу понял.

— Геттоев Яков Львович.

— Какой он мне родственник? И если бы даже был, какое это имеет значение?

Начальник стройки пригласил Филиппа Харитоновича к себе домой.

—...Хотя у меня все такое... временное. У нас, строителей, такая уж судьба: сегодня здесь, а завтра — этого не знает сам господь бог и даже наше главное управление в Москве, хе-хе.

Квартира начальника состояла из четырех комнат и кухни, но казалась тесной. Слишком много было мебели. В прихожей и по углам комнат стояли увязанные вещи, которые, видимо, не собирались здесь распаковывать. Чуть просторнее было в кабинете хозяина. Одновременно кабинет служил и для приема гостей.

Стол в нем был накрыт на четверых и пышнее, чем, по всей вероятности, накрывали для своей семьи. На столе красовались яства, приобретенные большей частью не в здешних магазинах. Например, красная икра, семга и большое разнообразие сыров и колбас.

— Какой сегодня праздник, что стол так красиво накрыт? — сделал гость комплимент хозяйке, здороваясь с ней.

— Не впервой такое, — ответила хозяйка, бросив быстрый взгляд на мужа.

— Она хотела сказать, — стал объяснять муж, — что у нас бывают гости почти каждый день, кто из Москвы, кто откуда.

— Будьте добры, садитесь к столу, — пригласила хозяйка с интонацией, в которой звучало «и вы тоже».

— Тогда перейдем к повестке дня, — Тимофей Терентьевич начал угощать. — Ты что пьешь, водку или коньяк? Есть и виски... Я угадал, значит. Я тоже предпочитаю водку. Наш национальный напиток, хе-хе.

Он наполнил водкой большие, скорее винные, рюмки.

— За твое здоровье. А теперь прошу перейти к закускам. Я, по крайней мере, проголодался.

Гостю не пришлось прибегнуть к самообслуживанию: хозяйка щедро наполнила его тарелку. Четвертое место за столом недолго пустовало. В комнату вошел раскрасневшийся на свежем воздухе юноша лет девятнадцати — двадцати. Он мимоходом кивнул гостю и попросил мать:

— Накрой-ка еще на одного. — Затем позвал: — Боря, где ты там застрял, у нас мало времени.

Другой юноша вышел из прихожей, взял стоявший у стены стул и сел без лишних слов за стол.

— Наш сын с приятелем, — представил Тимофей Терентьевич и хотел было взяться за водочный графин, чтобы наполнить рюмки вновь прибывшим, но сын перехватил графин и спросил у приятеля:

— Тебе водки или для разнообразия виски?

Юноши налили себе виски и больше не обращали внимания на взрослых.

Сын обратился к отцу:

— Мы поедем на станцию. Возьмем «Волгу».

То была не просьба, а констатация.

— Какие у вас там дела в ночное время?

Вместо ответа сын повернулся к матери:

— Объясни ты отцу, что неприлично интересоваться каждым шагом человека.

И мать объяснила:

— У молодых свои дела.

Хозяин был сконфужен. Воцарилось тяжелое молчание. Юноши куда-то спешили. Вскоре они вышли из-за стола. Раздался быстрый топот их ног.

Испытывая неловкость, хозяин сказал:

— Эта нынешняя молодежь немного, как бы сказать... Правда, наш сын не всегда... Умный парень, хотя и ленивый. Не сумел сдать экзамены в университет. Мы подумали, пусть годик отдохнет.

Хозяйка вышла, чтобы поменять тарелки. Тимофей Терентьевич спросил:

— Как тебе понравилось у нас? Хотя тебе трудно судить. У нас ведь несколько иная стройка, чем остальные в вашем районе. Сегодня ты видел только один из наших каскадов. На других сделано уже больше.

— Мне это известно. Но нам надо бы лучше знать, как у вас продвигаются работы.

— Когда все будет готово, могу пригласить хоть весь состав райкома. Отметим как следует праздник и расстанемся.

— Тимофей Терентьевич, у меня есть одна просьба...

— Какая? — насторожился начальник. — Я вроде бы помогал району средствами и машинами. Даже твоему брату вчера. Может быть, чаще, чем позволительно.

— Я сейчас о другом. Я хочу, чтобы ты приехал в райком и рассказал обстоятельно о ваших делах. О выполнении планов, об использовании техники, о резервах увеличения производительности труда.

— М-да, это уже посложнее. — Тимофей Терентьевич встал и начал ходить по кабинету, обдумывая ответ. — Это зависит от того, в какой форме будет поставлен вопрос.

Он снова задумался, почти машинально выпив рюмку до дна, и начал жевать кусок сыра, продолжая ходить между обеденным столом и письменным.

— Если ты имеешь в виду простой доклад, то почему бы и нет. Лишь бы найти время. Но если имеется в виду отчет, это уже другое. Боюсь, к такому в главке отнесутся неодобрительно.

— Парторганизация вашей стройки является частью нашей районной организации.

— Да, безусловно, — Тимофей Терентьевич старался смягчить словесное выражение своих мыслей. — Так-то оно так. Райком вправе требовать отчета о том, правильно ли коммунисты платят членские взносы, налажена ли агитационная и прочая массовая работа, регулярно ли проводятся партсобрания и так далее. Но о том, что составляет основу нашей работы — о строительстве электростанции, — мы должны отчитываться, и делаем это постоянно, только тому ведомству, которому мы действительно подотчетны. Партийное руководство и парторганизация есть и там. Ее работу направляют высокие органы. Их указаниями руководствуемся и мы, когда рассматриваем производственные вопросы на заседаниях партбюро. Парторг тебе, наверное, рассказывал об этом? А с Архиповым у вас был об этом разговор?

Тимофей Терентьевич пытливо посмотрел на гостя.

— В чем у вас с ним разногласия?

— Это наши внутренние проблемы.

— Только ли ваши внутренние?

— Разреши прервать, — с отеческой интонацией в голосе вмешался начальник. — Скажи-ка, между прочим, сколько лет ты состоишь в партии?

— Семнадцатый год.

— Так. Немало. Но удвой это число. Столько лет я в партии. В райкоме должны бы знать об этом.

— Я это знаю. Поэтому ты и можешь разбираться во всем вдвое лучше.

Хозяйка пришла из кухни, чтобы убрать со стола, но хозяин отрицательно мотнул головой, и она вышла. Тимофей Терентьевич спокойно продолжал:

— Ты знаешь, что каждый раз, когда я получаю новое назначение на руководящую работу, это согласовано с высшими партийными органами.

Тимофей Терентьевич посмотрел на часы и кивнул проходившей по коридору жене. Та вошла и принялась убирать со стола посуду. Филипп Харитонович поднялся, собираясь уходить. Хозяин примирительно произнес:

— Приятно было побеседовать, но время бежит.

Райкомовская машина принялась глотать километры. Филипп Харитонович сидел подавленный. Он видел цель этой поездки в том, чтобы наладить взаимопонимание с начальником стройки. В последнее время он отчетливо ощущал необходимость такого шага. Начальник должен понять, что стройка не может жить обособленной от районной парторганизации жизнью. Вопрос стоял не об авторитете райкома или его первого секретаря, а о нормальных контактах и общей работе. Похоже, что на сей раз его постигла неудача. Возможно, он не нашел правильной позиции в этом вопросе, не сумел подойти к начальнику стройки? Тимофей Терентьевич обладал большим авторитетом и сам знал об этом. Он был намного старше Филиппа Харитоновича, старый член партии, фронтовик-ветеран. Все это надо принимать во внимание в своем отношении к человеку. И надо уважать его. за немалую помощь району и возможную помощь в будущем по многим вопросам. Он человек умный и наверняка сам поймет необходимость взаимопонимания и взаимодействия с районной парторганизацией.

Филипп Харитонович пытался разобраться, какие же разногласия возникли у Архипова с руководством предприятия. Этот человек тоже знает, чего хочет. Просил подождать. Подождем. Однако райкому, несмотря на это, придется углубиться в дела стройки через инструкторов и членов райкома.

Но поездка в целом произвела на Филиппа Харитоновича сильное впечатление. Красивая была картина, которую с края перемычки, почти от границы воды, он наблюдал глубоко внизу, в котловане, где работали машины. Настанет день — и вода ринется с огромной силой на турбины. Эту силу измеряют десятками тысяч киловатт или лошадиных сил. Даже этот маленький автомобиль, в котором он устало сидел сейчас, вел мотор в полсотни лошадиных сил. Филипп Харитонович не забыл еще обыкновенную живую лошадь. Когда-то лошадь была почти у каждого. Они и сейчас встречаются кое-где как редкость, их разводят в племенных совхозах и на конных заводах, лучшие из них становятся участниками бегов на ипподромах.

Филипп Харитонович привык к лошадям с детства. Вспомнилась старая кобыла, где-то раздобытая колхозом после войны. Хилиппя, тогда еще молодой неокрепший парень, и отработавшая малосильная лошадь выполняли легкие работы. Лошадь вроде бы скучала по прежней своей родной стороне, но не знала, где она. Летом, выпущенная на пастбище, порой надолго исчезала. Она избегала даже конюха, у которого было несколько воспитанниц и который не успевал с каждой ласково поговорить и погладить по гриве. Хилиппя был единственный, кого лошадь не боялась. Уже издалека она узнавала знакомого возчика по голосу, ждала его или шла навстречу. По привычке сразу тянулась губами к руке парня, хотя у него не всегда был с собой кусок хлеба. Вместо хлеба она довольствовалась пучком свежего сена, а если и сена не было — не обижалась. В знак дружбы стоило ее похлопать по шее, и кобылка отправлялась в путь.

Хилиппе было лет пятнадцать, когда в Лохиранту приехал начальник лесопункта звать его обратно в лес, откуда его выпроводили по милости Якова Львовича.

— Но ведь вы уволили меня из-за нарушения дисциплины, — ответил Хилиппя с горечью.

— Ты еще так молод, что не стоит старое вспоминать, — сказал начальник, похлопав Хилиппу по плечу. — Нам нужны такие ребята, как ты.

— Но мне ведь нет еще и шестнадцати лет.

— Запишем тебя шестнадцатилетним, — обещал начальник.

В этом не было сложности: предвоенные архивы разбросало неизвестно куда.

Начальник попросил его стать возчиком и обещал дать лучшую лошадь, на выбор. На лесопункт как раз привезли новую партию. Хилиппя присматривался долго. Раз он приехал сюда добытчиком своей семьи, надо взять такого коня, на котором можно заработать. Он облюбовал самого крупного коня, который высоко держал голову, точно хвастаясь, мол, вот каков я, настоящий перевозчик кубометров.

Новый мастер не возражал, лишь высказал некоторое сомнение:

— Да, это хорошая скаковая лошадь, настоящий боевой конь. Но если ему не понравится возить сосны — сменим.

Хилиппя еще не знал, какая между ними разница. Он радовался хорошему коню. На следующее утро он приступил к работе. Конюх дал ему тяжелый, русского образца, хомут, который не кладут на лошадиную шею по карельскому обычаю, а надевают через голову. Конь гордо задрал голову, и Хилиппе пришлось встать на самый передок. Сначала он продел поводья, пригнул ими лошадиную голову и сумел натянуть хомут до ушей. Тут произошло непредвиденное. Эта громадина так резко вскинула голову, что парень, держа хомут, прочертил дугу в воздухе и шлепнулся на землю. Вокруг захохотали. Но Хилиппе было не до смеха. Колени и локти пронизывала острая боль, из носа шла кровь.

Ехидней всех смеялся мастер соседней делянки Яакко. Его злило, что выгнанного им парнишку приняли обратно на работу и что начальник покровительствует ему.

— Хо-хо-хо!.. Вот видишь, парень... Много шишек еще от жизни получишь, помяни мои слова.

Смех и слова Яакко так разозлили Хилиппу, что он, несмотря на боль, зашипел на лошадь:

— Все равно я тебя одолею.

— Возьми другого коня, — деловито посоветовал Хилиппе его мастер.

— Нет, не возьму! Не стану кланяться лошадям!

— Ну, тогда держись.

С помощью других рабочих коня удалось запрячь, и парень сел в сани с поводьями в руках. Конь рванулся с места так стремительно, что снегом из-под копыт облепило лицо, а куски льда полетели прямо в глаза. Дорога к нижнему складу пересекала небольшой залив. На берегу Хилиппя дернул за вожжу, чтобы конь повернул на бездорожье, где снегу на льду было по колено. Потом хлестнул концами вожжей: покажи, мол, теперь, на что ты способен. Лошадь лягалась, вскидывала круп и мчалась галопом, временами переходя на рысь. Хилиппе было трудно удержаться в санях, тем более что конь делал неожиданные повороты. Натягивая изо всех сил вожжи, Хилиппя ругался:

— Лягайся, перкеле[5], сколько влезет, но покажи силу!

Наконец лошадь устала и сбавила темп. Парень повернул ее на дорогу. Там конь снова поскакал галопом и стал лягаться, но возчик направил его обратно на снежную целину озера. Так Хилиппя проделал несколько раз.

На передних санях сидел мастер, и до пария донесся его голос:

— Похоже, наскочила коса на камень и черт на валун. Правильно, Хилиппя!

В лесу вальщики хотели помочь ему загрузить сани, но Хилиппя отказался от помощи. Скрипя зубами, он взгромоздил два крепких бревна в основу воза, а на них стал накладывать деревья поменьше.

— Послушай, парень, может, хватит! — крикнули ему, потому как он все добавлял и добавлял хлысты. — Ты что, хочешь коня угробить?

— Я научу его работать! — пригрозил он.

Воз получился невиданной высоты, и доехать до нижнего склада оказалось делом нешуточным. Лошадь старательно тянула, лишь изредка показывая норов, но возничий, крепко держась за вожжи, укрощал ее. Конь остановился, тяжело дыша. Хилиппя дал ему немного отдохнуть и скомандовал идти вперед.

Когда вконец взмыленная лошадь дотянула воз до лесобиржи, от нее шел пар.

— Что, заключаем мир? — спросил возчик у коня и похлопал его под гривой.

Следующий воз он сделал поменьше, но к вечеру конь совсем выбился из сил. Хилиппя распряг его, однако не отдал конюху, хотя и сам устал.

— Ты что задумал? — удивился конюх.

— Еще раз запрягу.

Когда он стал надевать хомут, лошадь вскинула голову, но не так резко, как утром, и с помощью поводьев он заставил ее быть послушной. Он распряг ее, снова запряг и снова распряг. Лошадь уже была готова ко всему. Наконец ее отвели в конюшню. Парень сходил в общежитие за куском хлеба. Когда она ела с его ладони, он расправлял ее гриву и приговаривал:

— Ну, вот и хорошо. Мы с тобой еще подружимся.

Интересно было вспоминать те времена. Тогда хватало уверенности и энергии: «Я заставлю ее слушаться!..», «Я ее укрощу!..», «Я этого добьюсь!»

Все последующие годы потребовали от него твердости характера. В более сложных делах, чем укрощение скакуна. Порой, решая тот или иной вопрос, он испытывал неуверенность. Но когда находил правильное решение, добивался выполнения его настойчиво и энергично.

— Впереди Сенозеро, — сказал как бы между прочим шофер, хотя до деревни оставалось километра полтора. С возвышения при сумеречном свете прикрытой тонкими облаками луны было далеко видно. Дорога шла под уклон в густой лес, за которым просматривался новый подъем, заросший редколесьем. Дальше справа виднелось большое открытое озеро, казавшееся совсем черным на фоне присыпанного первым снегом леса.

— Ну что ж, завернем, если хочешь, — ответил Филипп Харитонович.

Деревня Сенозеро, хотя и стояла близ широкого шоссе, входила в число тех деревень, жители которых переселились в большие поселки, поближе к электричеству, к магазинам и клубам. Здесь жили еще в двух домах. В одном — пожилая чета, сторожившая совхозное сено, сложенное в деревенские сараи и пустые дома. Эта государственная «служба» носила довольно формальный характер. Кому бы пришло в голову тащиться сюда воровать сено? Когда совхозные машины приезжали за сеном, старики даже не всегда интересовались, откуда грузовики. В другом доме жила мать райкомовского шофера, которая не захотела покинуть свой дом. И что ей было не жить в нем? Сын приезжал летом накосить сена корове, наловить рыбы матери и себе и проводил в родной деревне отпуск вместе с семейством. Он же заготовлял дрова на зиму. С весны до поздней осени в просторном материнском доме всегда кто-нибудь жил. Туристы и отпускники из Москвы и других дальних мест любовались красотой северной природы. Постоянные гости оставляли у матери на зиму свои моторные лодки. Если матери становилось скучно, она шла к шоссе, садилась в автобус и ехала к сыну. А когда сын спрашивал разрешения привезти мать в райкомовской машине, ему почти никогда не отказывали.

Филипп Харитонович всегда был желанным гостем в этом доме, как и ее сын. Для хозяйки он был не просто секретарь райкома. Ведь она знала его еще маленьким мальчиком и называла просто Хилиппой.

— Садитесь чаю попить, сейчас самовар принесу.

— Спасибо, я только что пил, — отозвался Хилиппя.

— Никуда вы не уедете, пока чаю не попьете! — твердо объявила хозяйка и прибавила со смехом: — Не бойся, Хилиппя, сейчас тебя не выгонят.

Мужчины засмеялись. Хилиппя был однажды довольно грубо изгнан из этого дома.

Ему было тогда десять лет. Семья вернулась из эвакуации. Хотя война на Карельском фронте к тому времени, к осени 1944 года, уже кончилась, в Лохиранту они попали не сразу, остались пережидать в этой деревне. Хекла работала на хлебопекарне, там же помогал Хилиппя, которого все называли маленьким пекарем. Жили они с матерью по соседству. Все собрания проводились в доме Макара, где они сейчас сидели. Той осенью людей в деревне Сенозеро было больше, чем когда-либо: вернувшиеся из эвакуации жители других мест, рыболовецкая артель, лесорубы, заготовлявшие дрова для железной дороги.

Был поздний вечер, шел сильный дождь. В деревню приехал тогдашний секретарь райкома партии, еще в военной форме, и с ним заведующая отделом здравоохранения Ирина Михайловна, известная активистка райкома. Все население собрали в дом, чтобы подписать открытое письмо по короткому, но очень знакомому адресу: Москва, Кремль... В те времена подобные письма посылались часто. Собрание открыл председатель сельсовета. Он еще не познакомился с вновь прибывшими, но знал, что один из них — секретарь райкома.

Начали произносить речи. В комнате было тесно и жарко. На собрание пришло много детей. Дети затеяли игру в прятки и так расшумелись, что взрослые потребовали: «Ребятню — вон отсюда!» Но это не произвело на шалунов никакого впечатления. Ирина Михайловна, рослая строгая тетя, схватила за шиворот спрятавшегося под столом президиума баловника и без церемоний выпроводила на улицу. Тогда остальные ребята поскорей улизнули за дверь.

Сейчас Ирина Михайловна уже на пенсии. Вспоминая этот случай, хотя прошло почти тридцать лет, она посмеивается:

— Откуда мне было тогда знать, что выставила за дверь будущего первого секретаря райкома.

Хозяйка закончила свой рассказ словами:

— Такие вы оба были, первые озорники. И Макар не лучше. Летом протягивал через тропинку веревочку, чтобы прохожие падали. Никак не верила, что из вас люди выйдут. Пейте чай, разбойники.

Она достала с жерди над печкой противень с калитками и рыбниками. Невестка и внуки любили ее выпечку, и она, с кем могла, посылала им гостинцы. На этот раз рыбники оказались с налимьей печенкой, лакомством поздней осени. Хозяйка выпекала их по всем правилам. Один рыбник она положила сыну, другой Хилиппе и обоим по несколько калиток. Филипп Харитонович не отказался, не хотел огорчать хозяйку. Вернувшись в машину, он попытался отдать свой пакет шоферу, но Макар сухо сказал:

— Мама послала это твоей семье. — Затем, повеселев, добавил: — Не бойся. У мамы нет никакой нужды давать тебе взятку. Она угостила тебя от чистого сердца.

5. В ГОСТЯХ У ДЯДИ

С возвышенности на миг показалась прямая лента шоссе, как черная нитка на белой ткани. Но машина плавно нырнула вниз, чтобы снова подняться на другой холм. Мчались все прямо и прямо. С двух сторон уплывал назад заснеженный лес, ровные поля, ламбы. Посреди поляны стоял современный деревяный дом, рядом с ним — большой коровник. К ним вели дорожки, но они были не такие черные, как шоссе. Их не посыпали солью.

Дорога была выпрямлена даже на малейших поворотах. Людям всегда некогда. Короткий свист означал пронесшуюся мимо встречную машину. Хотя спидометр показывал сто километров в час, сзади иногда слышались нетерпеливые гудки. Кто-то еще больше торопился. Кто куда: кто на службу, кто на собрание, кто в гости, кто на свидание, кто в баню. А кто и в аварию со смертельным исходом. У каждого своя спешка.

Но не все были на колесах. Древняя старушка с палкой в руке передвигалась, держась ближе к придорожной канаве. Ей еще хотелось жить. Она свое отспешила и думала, наверное, что бог сам знает, когда прибрать ее. Молодая девушка в красном лыжном костюме и юноша в синем шли смелее и дальше от канавы. Государственное шоссе принадлежало им тоже, равно как любовь и будущее. Юноша держал девушку за плечи и смотрел на нее, не видя ничего вокруг. Девушка насмешливо смотрела на проносившиеся автомобили: о эти чудаки, у которых нет других радостей, кроме скорости. Пусть мчатся, если мотор тянет, хотя бы тысячу километров в час, но им все равно не догнать молодость, если незаметно проскочили мимо нее.

Государственное шоссе вело прямо на север. Оно не сворачивало ни в поселки, ни в маленькие города, оно устремлялось мимо них, куда-то далеко. Высокие многоэтажные дома и заводские трубы оставались позади по обе стороны дороги. Кое-где на поворотах удавалось заметить такие дома и деревни, к которым не были расчищены дорожки, где из труб не поднимался дым, а окна были закрыты ставнями.

— Что это такое? — спросила Импи у шофера.

— Покинутые дома и пакетированные[6] участки.

— Как это понимать?

— Мы такая богатая страна, что государство платит за то, что поля остаются необработанными.

— А где жители?

— Кто где. В городах, в Швеции, в Австралии, на дороге... Там, где можно получить работу и еду.

Когда они остановились возле бензозаправочной станции, пополнить запасы горючего, Импи от нечего делать смотрела, как трое рабочих строили какой-то ларек. Во всех их движениях — в измерении досок, в прикидке их, в распилке — ощущалась неторопливость. Но она отметила, что в этом была четкая продуманность. Ни один ни минуты не стоял без дела. Любое движение оставляло какой-то след. Через каждые пару взмахов рубанком рабочий оценивающе приглядывался к доске, проводил третий раз и одобрял ее готовность. А прикинутая к месту доска оказывалась в самый раз, и ее прибивали.

Поехали дальше. Шофер спросил:

— Примерно тысяча марок в месяц, это сколько будет в ваших деньгах?

Импи вопросительно взглянула на него, снова приметив что-то карельское в его широком лице:

— Что ты имеешь в виду?

Он пояснил:

— Я видел, как ты наблюдала за этими рабочими. Столько они заработали бы, если бы были на постоянной работе. Наверно, взяли подряд. Здесь, на севере, с работой трудно. Вот откроют работы в Костомукше, тогда другое дело.

Шофер был разговорчив. Но спрашивал больше, чем рассказывал. Не дожидаясь ответа, часто отвечал сам:

— Хотя откуда нам знать все про Костомукшские дела. Их решают большие господа. Наше дело строить. И людей они отберут для работы. Не всем повезет, желающих много. Особенно наша северная Финляндия перенаселена рабочей силой. Да, слишком перенаселена. Многие жители покидают свои дома и деревни. Смотри, вот там хотя бы, за тем мысом. Даже ребятишек рожать едут в Швецию. Вся эта Суоми, по мнению господ, уже до того отстроена, что тут негде и гвоздя вбить. Не осталось ничего недоделанного. В охотничьих домиках и то стоят телики, холодильники, бани и все прочее, что требуется господам. Ничего не позабыли, кроме одной малости: где взять хлеба рабочему человеку и мелкому землевладельцу? Раньше были хоть топор и лучковая пила у ятки[7] верными инструментами. Сейчас, если кошелек выдержит, надо покупать бензопилу. Да-а, так-то вот у нас на севере, не знаю, как у вас. У нас эту Костомукшу ждут, как крестьянин — нового урожая. Лишь бы заморозок не вычернил надежду. Не о себе я говорю, — продолжал он, — но я бы тоже поехал в Костомукшу. Автозаправка долго не прокормит, если отсюда все уедут. Туристы приезжают только летом.

— Заправочная станция... твоя собственность? — не без труда давалось Импи «ты» в обращении к мужчине, с которым она только что познакомилась. Но так они условились.

— Какое там! Это лавочка твоего дяди. Я в ней помощником. Эта машина — моя, для разных небольших разъездов. Но если туристов станет меньше, то и разъезды кончатся. Просто так не поедешь, да и бензин дорогой.

Импи охватило легкое беспокойство. Чем закончится этот рейс? Она приехала в Финляндию туристкой, но откололась от группы на станции Коувола, чтобы побыть пару дней у своего дяди. Платить за транспорт она должна теперь сама, но хватит ли ее туристских денег, чтобы оплатить за проезд по всей Финляндии с юга на север. Шофер, видимо, угадал ее мысли:

— Госпоже не надо думать... На этот раз за провоз я не возьму и пенни. Ни с тебя, ни с твоего дяди.

— Почему же? — удивилась Импи.

— Потому... Ты ведь родилась в Лохиранте?

— Верно.

— Я тоже.

— Правда? — воскликнула Импи, позабыв даже поблагодарить за бесплатный проезд. — В самой-самой Лохиранте?

— Точнее говоря, я родился здесь, в Финляндии, но родители мои из Лохиранты. Они уехали оттуда в феврале тысяча девятьсот двадцать второго, а я родился здесь в марте. Твой дядя считает меня земляком и немного вроде бы опекает. У него сильно в крови чувство землячества. Сама увидишь.

— Кто были твои родители в Лохиранте?

— Отца, кажется, звали там сыном бабки Якимахи, он был сиротой. Маму звали Анни, дочерью Тийта. Была, говорят, в молодости самой красивой, но самой бедной девушкой в деревне. Так что дворянства в моем роду маловато и богатства тоже, — сказал он, посмеиваясь. — Поэтому у меня пенни с пенни не уживаются, удирают друг от друга, как одинаковые электрические заряды. Родители уже умерли.

При приближении к дядиной бензозаправочной станции все чаще стала попадаться реклама бензокомпании «Е88О». Около станции стояло несколько машин, заправляющихся бензином и тех, чьи хозяева заправлялись чашкой кофе в баре.

Шофер остановил машину перед баром и сказал Импи, выходя:

— Одну минутку, и мы продолжим путь. Твой дядя ждет у себя дома. А-а, вот идет молодой хозяин, твой двоюродный брат Тауно.

К машине спешил крепкий мужчина с непокрытой головой. Импи никогда не видела своего финского кузена, равно как и дядю, но в Тауно было что-то знакомое: широкое, чуть скуластое лицо, круто сужающееся к подбородку. В открытом взгляде и искренней радости, освещавшей его лицо, сквозило тоже что-то настолько домашнее, что его можно было бы принять за жителя Лохиранты.

— Добро пожаловать, сестрица!

Он рванул на себя автомобильную дверцу, едва не сорвав ее с петель. Схватив Импи за обе руки, он выволок ее из машины.

— Как по-карельски приветствуют дорогих гостей?

— Да обнимают, — засмеялась Импи, попав сразу же во власть карельской непосредственности.

— Вот так? — кузен обхватил ее длинными руками за плечи.

— Неплохо у вас получается, — смеялась Импи, высвобождаясь из братских объятий.

— Господи боже мой, неужели нам надо говорить друг другу «вы»! Меня зовут Тауно..

— Меня Импи.

И союз кузенов на «ты» был заключен.

— Уж мы и ждали! — говорил Тауно. — Я и не предполагал, что у меня такая красивая сестра!

— И старая, — поправила Импи.

Вокруг них собрались знакомые посмотреть на родственницу молодого хозяина. Тауно словоохотливо продолжал:

— Поверите ли вы, что это моя кузина?

— Почему бы им не поверить, — засмущалась Импи, ставшая объектом всеобщего внимания.

— Потому что рубанок старого господа бога сильно притупился, когда он меня мастерил... Один момент. Отдам кое-какие распоряжения.

Он сказал что-то парнишке в комбинезоне и снова обратился к Импи, которую повел осматривать здешние помещения:

— Посмотри-ка, что у нас здесь есть. Вот контора, как любит говорить папаша, чтобы громче звучало. Тут разное барахло. Пойдем теперь к Хилкке. Отец, наверно, писал тебе, кто такая Хилкка?

Он открыл дверь бара, где в папиросном дыму виднелось за столиками несколько человек. За стойкой сидела маленькая хрупкая женщина, которую на первый взгляд можно было принять за девочку. Тауно представил:

— Вот эта Хилкка, которую я должен слушаться.

Вернувшись во двор, Тауно показал Импи низкое строение заправочной станции и саму бензоколонку:

— Это вот хлебное дерево нашего семейства. — В автомобиле он продолжал в том же духе: — Если финские коммунисты примутся свергать капиталистический строй, то вряд ли они начнут с меня, или как, Ойва? Скажи как коммунист.

Импи с любопытством взглянула на водителя, который вез ее от Коувола. Значит, он коммунист?

— Вряд ли, — усмехнулся Ойва. — Потом, когда весь капитализм уже будет свергнут, посмотрим, что сделать с тобой. Вышлем хотя бы в Саво.

Импи смешило это шутливое зубоскальство.

— Импи, ты, наверно, тоже коммунистка? — спросил Тауно.

— Да, только... — Импи подыскивала шутливый ответ. — Только я сюда приехала не затем, чтобы свергать капиталистический строй. Об этом пусть позаботятся сами финны.

— Так что в этой тележке я один капиталист, — заключил Тауно.

— Да, и очень крупный, — поддел Ойва.

— Ну, не столь крупный, сколь страховидный. Приехали!

Машина остановилась перед приземистым широким частным домом.

— Наш дом построен по последней моде, — рассказывал Тауно, помогая Импи выйти из машины. — Такие дома в шутку называют блинами. — Затем вполголоса прибавил: — Папаша немного того... сама увидишь и поймешь. Но в остальном еще бодрый и по-своему ясно мыслящий старикан. Девятый десяток пошел... Нет, ни в коем случае, — запротестовал он, когда Импи хотела взять свой чемодан из багажника. — Ойва принесет.

Двери дома открылись, и на пороге появился высокий худой старик. Длинная узкая седая борода свисала на грудь. На голове блестела лысина, но на висках седели густые пряди.

То был дядя Импи, Симана из Лохиранты, или, как теперь следовало писать на конверте, — Симо Унтамо, вместо прежней фамилии Ундозеров. Он протянул руки обнять гостью, но отступил шаг назад, чтобы не приветствовать через порог.

— Терве, дитя мое, проходи с богом!

Старик трижды обнял ее.

Тауно стоял позади гостьи, а Ойва с чемоданом — поодаль. Старик благоговейно продолжал:

— Здесь теперь мой дом, ох-хой! На чужой земле и под чужим небом. — Затем перешел на более будничную интонацию: — Тут тебе приготовлена комната. Назвал бы горницей, да это обидит горницу. Нет у меня уже горницы.

В комнату вела дверь прямо из прихожей. Два окна, кровать, стол, кресла и сравнительно большая библиотека. Неплохо для тех дней, которые она собиралась погостить у дяди.

Ойва вслед за ней внес в комнату чемодан, поставил на пол и удалился. Пока Импи поправляла перед зеркалом прическу, Тауно говорил Ойве, ей было слышно:

— Ну что ж, спасибо тебе! Об оплате сговоримся потом.

— Ни одного пенни, — решительно ответил Ойва. — Твоя гостья и мне приходится землячкой.

— Благодарю тебя. Может, завернешь еще на заправочную станцию? Скажешь Хилкке, чтобы накормила тебя с дороги за наш счет.

— Кофе и бутерброды, — уточнил старик.

Ойва уже уходил, когда к нему подоспела Импи:

— Особая благодарность, конечно, от меня. Так хорошо доехали... У меня есть... Сейчас.

— Вы еще увидитесь, — вмешался старик, но Импи уже раскрыла чемодан и вынула оттуда завернутый в бумагу сверток. По его весу и бульканью Ойва догадался о содержимом и поблагодарил ее пожатием руки. Тауно одобрительно кивал, словно подарок исходил также и от него. В голосе старика прозвучало сожаление: — Такого подарка ты еще не получал.

Ойва поклонился и торопливо вышел, точно опасаясь, что подарок придется вернуть.

— Ему сгодилось бы и что-нибудь поменьше, — сказал старик.

— У меня еще есть гостинцы, — утешила его Импи, — но сначала это. — Она протянула дяде второй такой же сверток.

Старик развернул бумагу и удовлетворенно кивнул:

— Настоящий русский коньяк.

— Армянский, — поправила Импи.

— Значит, и они научились делать его?

Тауно предположил:

— Скорее всего, армяне знали это дело с незапамятных времен. Во всяком случае, раньше финнов.

Он проследил взглядом за бутылкой, которую отец не поставил на стол, а унес в свой шкаф, в ту комнату, где расположилась Импи.

Направляясь мыться, Импи разглядела, что называемый блином дом был внутри намного вместительней, чем казался снаружи. Даже высоты хватало.

С крыльца попадали в прихожую с вешалкой на правой стене. Из прихожей не было двери, лишь большой проем, через который входили в просторную столовую. Направо было три двери. Из столовой был выход, тоже без двери, в комнату с камином, за которой помещалась кухня. Все под одной крышей. Из подвала во все комнаты поднималось ровное тепло. Там работало автоматическое отопительное устройство, заправляемое мазутом.

Стол был накрыт по-праздничному не в столовой, а в комнате с камином. Садясь за стол, Импи в окно увидела, что машина еще стоит во дворе. Ойва поднял капот и что-то поправлял в моторе. Тауно намекнул отцу:

— Ойва все еще здесь. Мы могли бы пригласить его на обед после такой дороги. Он ведь тоже из Лохиранты.

— Этого еще не хватало, — буркнул отец. — И так слишком хороший подарок получил.

Импи сделала вид, что не слушает. Вспомнила, что в Карелии земляки не поступили бы так. Когда Максим устроил вечер на новоселье матери, водитель грузовика и гребцы сидели в числе гостей, да иначе просто и быть не могло.

Прежде чем сесть за стол, старик помолился по старинному карельскому обычаю. Сын и Импи в это время сидели молча. Богатая икона украшала комнату. По двум ее сторонам висели кресты: справа православный, слева, подальше и пониже, — лютеранский крест. Окончив молитву и усевшись за стол, старик объяснил:

— В Финляндии, по лютеранскому обычаю, перед трапезой молятся, сидя со скрещенными руками. Они не почитают богом данную пищу настолько, чтобы стоя возблагодарить за нее. Атеисты вообще не молятся. Этот Тауно не верит ни в православного, ни в лютеранского бога. Но он и в атеисты не годится. У тебя, Импи, и спрашивать не буду, сам догадываюсь, что неверующая.

Импи в ответ кивнула, подтвердив дядину догадку, она — атеистка. Старый хозяин поймал взгляд сына и указал глазами на буфет, стоявший в этой комнате. Сын поднялся и достал оттуда рюмки и бутылки.

— Возьми портвейн и ту, свою, — велел старик.

«Своя» означало финскую водку «Коскенкорва».

— Ну, дети, выпьем за приезд Импи. Двоюродные вы брат с сестрой, а редко видитесь друг с другом, вместе часто не сидите, в этой местности печальной, в бедных северных пределах. Ешь, дитятко, чего бог послал. Налейте себе по рюмочке. Не стесняйся, Импи, выпей. На меня не обращай внимания, я уже десятки лет не принимаю ни капли. Кабы бог простил мне те грехи, те выпивки в молодые годы. Но за бутылку спасибо, или я уже поблагодарил за подарок? Она мне пригодится. При случае могу угостить настоящих карел от твоего имени.

Импи дала налить себе немного вина. Тауно налил себе «своей».

— Нет здесь даров карельского стола, — с огорчением произнес хозяин, угощая Импи. — На манер руочи[8] все приходится готовить. Но помнят ли еще у вас настоящие карельские лакомства: калитки, каккара, калакукко?.. Гляди, названия звучат совсем как в «Калевале».

— У нас умеют делать карельские угощения. Их любят не только карелы.

— Вот как, — задумчиво произнес старик. — В Карелии есть много такого, что сгодится другим — Финляндии, России, всем. А что останется самим карелам? У нас, попавших сюда, нет даже родины.

— Нам осталось все, что есть в Карелии, — ответила Импи и хотела продолжать, но Тауно прервал ее, добродушно поглядывая на отца:

— Таков он, наш папа. Импи может подумать, что отец здесь в чем-то нуждается.

— Прежде всего я нуждаюсь хотя бы в сыне, который молчал бы, пока отец говорит. Так было принято испокон веков у карел.

Старого хозяина оскорбило снисходительное добродушие сына в присутствии гостьи. Сын это почувствовал и сказал примирительно:

— Не сердись, отец. Я только хотел сказать, что ты ни в чем не нуждаешься. Хотелось бы послушать, что Импи расскажет.

— Во-первых, мне не хватает много чего другого, — гнул свое отец, словно сын послушался его и замолчал. — Мне не хватает Костомукши, почти самой богатой в мире железорудной сокровищницы. Она тоже не достанется карелам.

— Дорогой дядя, — не удержалась от возражений Импи, хотя не хотела спорить в гостях, да еще и за первым обедом, — кто может отнять у нас Костомукшу?

— Россия отнимет, вот кто! — подчеркнул ее дядя.

— Россия? — Импи забыла, что она в гостях. — Даже в согласных семьях делят вещи по принадлежности — братьям, сестрам, родителям. В семье народов, как у нас, не может быть и речи о дележе природных сокровищ или их владении. Когда у нас еще ничего не знали о железной руке в Костомукше, мы в Карелии получали машины, заводы, нам с помощью России и других народов построили целые города. Ты хорошо помнишь Утуёки? Недалеко от Лохиранты.

— Конечно. Там красивый и могучий водопад, — вспомнил старик.

— Был водопад, и нет его.

— Как нет? Этого уж никто не может увезти.

— Там теперь плотина. Строится крупная гидростанция.

— Смотри-ка! Значит, в вашей Мянтувааре будет электричество?

— Боже ты мой! — ахнула Импи. — Давно уже есть.

— Зачем тогда надо портить такой красивый водопад?

— Включается в общесоюзную государственную высоковольтную линию.

— Значит, и Утуёки — в общий котел, — сердито заключил старик.

Импи продолжала:

— Смешно думать, будто азербайджанцы, татары или башкиры вдруг заявят, что перестанут давать нам нефть, поскольку она принадлежит им. Правда, не знаю, поймем ли мы друг друга.

— То-то и оно! — констатировал Тауно со смехом, разливая по стаканам пиво. — Трудно прийти к взаимопониманию в таких вопросах в течение одной трапезы. Нас тут три человека родственников, но и здесь столкнулись три, нет, четыре... целых пять мировоззрений.

— Откуда ты взял пять? — удивилась Импи. — Я всегда думала, что существуют два противоположных мировоззрения.

— Попробуем-ка сосчитать, — Тауно начал загибать пальцы. — За этим столом представлено коммунистическое мировоззрение. Капиталистическое. Карельское. Трезвенное. Православная вера. Если прибавить еще лютеранство... У нас с десяток партий, сотни обществ и других организаций.

— Так много?

— Самое последнее, недавно основанное общество называется «Каждой Кошке — Дом!». С восклицательным знаком.

Старый хозяин вздохнул:

— Не знаю, за какие грехи господь наказал меня таким сыном. Ничто не свято для него. Сразу будем пить кофе или отдохнем немного?

Импи не дали помочь собирать посуду и накрывать стол для кофе. Ей предложили сесть в кресло-качалку. Старый хозяин не доверил накрывать стол даже сыну, хотя давно передоверил ему руководство бензозаправочной станцией. Грязную посуду он все-таки разрешил сыну отнести, предупредив, чтобы он не разбил ее. Сам же накрыл стол для кофе. Когда все было готово и все снова сели за стол, он продолжал беседу:

— Хватает разных партий, обществ, мировоззрений, да и новые рождаются. Пока в один прекрасный день всему не придет конец. Этот день наступит. И воцарится одна вера, будет полное единомыслие.

— Ты, отец, имеешь в виду кладбище? Там — единомыслие полное.

— Замолчи. Я не с тобой разговариваю, а с Импи. Есть такая ясновидица, предсказательница Жанна Диксон...

— Ты хочешь сказать — Никсон?

— В конце-то концов закрой рот. Она предсказала много событий, которые сбылись.

Импи слушала, пряча улыбку, но с любопытством, Тауно перелистывал какой-то старый иллюстрированный журнал, закрывая им от отца усмешку. Отец вещал:

— У нее есть хрустальный шар, в котором появляются видения будущего всего человечества... Тауно, перестань гримасничать! Ты слушаешь, Импи?.. Самое чудесное то, что она увидела пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Над пустыней простиралось ярко-синее небо и блистало солнце.

Тауно нашел под столом ногу Импи и стал легонько ее подталкивать. Чтобы не рассмеяться, он кусал губы. Старый хозяин с таинственным видом рассказывал о ясновидице. Так, Импи помнила, рассказывали сказки на печке в Лохиранте, когда становилось темно и ветер завывал в углах и в печной трубе.

— С солнца спустилась царица Нефертити и фараон. На руках у нее лежал мальчик, завернутый в тряпье.

— Через тряпье просвечивало, что он мальчик?

— Тауно, неужели тебе не стыдно! Слушай, Импи. Этот ребенок вырастет и перевернет весь мир. Он соединит все расы и всех людей всех наций одной верой...

— Жаль, что мой сын Хейкки родился не в тот день.

— Родители ребенка, который изменит мир, не похожи на тебя. Но этот день, когда все народы и расы объединятся в одной вере, грядет после большой войны. Война тоже была видна в хрустальном шаре. Верь, Импи, так будет. Гляди, в тот день, пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года, звезды располагались в таком соотношении друг к другу, какое повторяется только через каждые две тысячи лет.

— Извини, отец, — Тауно постарался вежливостью смягчить отца, — откуда родом эта прорицательница?

— Из Соединенных Штатов Америки.

— Это меняет дело, — почти серьезно сказал Тауно. Но отец знал своего сына.

— Тауно, будь добр, исчезни. Уйди на заправочную станцию. В этом деле ты хоть что-то смыслишь. Пусть Хилкка оставит бар на девушку и придет домой. Она-то может сидеть по-человечески.

Тауно пришлось уйти, хотя и без охоты. Старый хозяин после ухода сына пожаловался:

— Такой он всегда, Тауно. В нем нет ничего карельского, ничего святого.

— Дядя, могу я спросить?

— Спрашивай, дитя мое, спрашивай.

— Ты говоришь о финнах, как о чужих. Ты ведь приехал сюда больше пятидесяти лет назад. Говоришь на том же языке...

— Ты хочешь знать, не слились ли мы с ними, карелы с финнами, так ведь?

— Именно. У нас в Карелии мы говорим на разных языках, но нет никаких различий между русскими и карелами. В Карелии живут люди около пятидесяти национальностей.

— Так, так, — уныло покачал головой старик. — Можно себе представить, что будет с карелами. Здесь тоже младшее поколение слилось с финнами. Возьми хотя бы Тауно. Что в нем карельского? Только происхождение.

Но нам, старшему поколению, это не так легко дается. Карелия для нас... Как лягу отдохнуть, она сразу вспоминается. Иногда и во сне. Только окутана какой-то дымкой. А эти предметы — прялка, веретено, самовар, икона... Они для меня не просто реликвии. Они — как живые существа. Сейчас и финны их собирают. У них мода на старину. В ответ на всякий модерн. Что они искали в нашей Карелии? Они там искали не прялки и веретена. Они искали природные богатства, рынки, новые границы, выгодные с военной точки зрения. Что им было до духовных богатств карел, они лишь говорили о них! Красивые слова, словесный мусор. У них и национальный характер совсем другой. Карелы очень гостеприимны! Карелы готовы отдать гостю все. В праздники, особенно осенью, была и рыба, и мясо, и ягоды — все. В праздники из-за гостей спорили, кому удастся зазвать их больше в свой дом. Хотя знали, что зимой настанет голодное время. Такие мы, карелы... Ага, вот и Хилкка идет. Она финка, но разговорчивая, как карелка. Вот увидишь.

Хилкка вошла в комнату раскрасневшаяся от мороза и ходьбы.

— Простите, что не смогла раньше прийти, — начала она с порога, снимая пальто. Чтобы повесить его, ей пришлось встать на цыпочки. В баре за стойкой она казалась повыше. Глаза ее сейчас тоже казались не такими, как в баре, а были большими и карими. Они смотрели на Импи с открытым дружелюбием, доверчивостью и каким-то детским любопытством. Быстро умывшись, она подошла к Импи: — Не поздороваться ли нам снова, в баре была такая спешка. Значит, я Хилкка. Надеюсь, нам не надо звать друг друга на «вы»?

Обняв Импи по-карельски, как ее, наверное, успел научить Тауно, она продолжала:

— Дед, похоже, покормил тебя. Это он умеет.

Хилкка была как ртуть, все время в движении. Она спросила, видела ли Импи баню, и, не дожидаясь ответа, потащила гостью за собой смотреть ее. Баня была под той же крышей, в нее попадали из кухни.

Парилка и моечная были маленькие и уютные. Печка тоже была миниатюрная. Маленькие березовые поленья, как только Хилкка поднесла к ним спичку, весело затрещали.

Импи пришлось снова выпить чашку кофе с Хилккой. Ее удивило, когда уже через полчаса она получила приглашение пойти попариться.

Хилкка, словно знала, что старик говорил о ней, сама поведала Импи:

— Девчонкой я была угрюма и неразговорчива. Но с Тауно невозможно молчать. Он сам много говорит и в первое время спрашивал, почему я такая замкнутая, неужели и любви никакой нет? Уверял, что ему нравится слушать меня. Теперь-то жалеет. Начал говорить обратное, что, мол, хватит, дай и мне слово вставить. Но вообще мы с Тауно живем в согласии. Он такой веселый, шутник и насмешник. Подбросим еще пару?

Импи мылась с удовольствием, по нескольку раз парилась, споласкивалась и отдыхала.

— Дед мне рассказывал, но, может, он не в курсе... Позволь спросить тебя, ты замужем, или вдова, или...

— Или старая дева? — улыбнулась Импи. — Не угадала. Я разведена. У меня есть уже взрослая дочь, Галя.

— Ой, как я тоже хотела бы дочку!

Хилкка все время тараторила:

— Дед старый человек, его тоже надо понять. Всю жизнь надрывался. Прошел три войны, одну там, в молодости, и две эти последние. Но в деловой жизни офицерское звание и награды ничего не стоят. Если не повезет, так не повезет. Говорил ли он тебе, что эта заправочная станция — уже третье его предприятие, если ее вообще можно назвать предприятием. Два раза он попадал под молоток. Ты ведь знаешь, что это аукцион, когда предприниматель не в состоянии уплатить долги. Мелкие фирмы не выдерживают конкуренции, а на большую капитала не хватает.

— Но ведь капитал требуется и для мелкого предпринимательства, — вставила слово Импи, пытаясь быть «на уровне» в беседе. — Если все равно приходится брать заем, то разве нельзя сразу взять крупную сумму?

— Ну конечно, можно и так. Но при этом нужны поручители и прочая всякая всячина, большой капитал непросто получить и не всякому дадут. Поручитель еще посмотрит, стоит ли давать. Есть у человека сила грести в маленькой лодке или он может вести большой корабль в сильный шторм. В деловой жизни надо обладать хладнокровием, суровостью, расчетливостью и безжалостностью. А дед не такой, он просто идеалист. Своеобразный, конечно. Он получил в здешних банках небольшие суммы на свои предприятия: надо же помочь соплеменникам. Как бы из благотворительности. Но и за это надо было кланяться и красиво благодарить, да еще до пенни выплачивать высокие проценты. В деловой жизни нет соплеменников и родственников, это одни лишь разговоры. Если отец поможет сыну встать на ноги, то и тогда считают с готовностью до пенни все: наследство, гарантия, проценты, сроки уплаты. Такая здесь жизнь. Если не пробьешься, то ожесточишься. Поэтому дед сердит на финнов и на карел-коммерсантов.

Импи только успевала поддакивать.

Когда женщины вернулись из бани, Тауно уже был дома. Хилкка затопила камин, Тауно с отцом пошли мыться. Импи заинтересовалась Хейкки, который только что вернулся из школы. Она поразилась, глядя на него, как могут передаваться фамильные черты через поколения. Хейкки был копией покойного деда Импи. На круглом мальчишеском лице выделялся тонкий нос, глаза были посажены близко к нему. В походке Хейкки тоже было что-то от деда. Он поворачивался всем корпусом, переступая с ноги на ногу.

Мальчик поклонился Импи, пристукнув сдвинутыми пятками, уставился на нее с любопытством своими маленькими, унаследованными от дедушки глазками. Ответы его были односложны.

— Как идет учеба? — первым делом спросила Импи как учительница. — Много пятерок?

— Ну, не очень, — покраснел мальчик.

— Он все же неплохо учится, — вступилась за сына Хилкка. — Хотя мог бы и получше. Правда, Хейкки?

Импи засмеялась:

— Я все перепутала. Забыла, что у вас десятибалльная система, а у нас — пятибалльная.

Мальчик удивился, но ничего не спросил.

— Иногда у Хейкки появляются десятки, но редко, — сказала мать. — По математике он успевает лучше, чем по другим предметам.

— Ты, значит, любишь математику? — спросила Импи.

— Не знаю. Просто считаю, и все.

— Какой предмет ты любишь больше всего?

— Не знаю.

— Ты же говорил, что географию, — помогла мама.

— Ну-у.

— Почему же ты по географии не получаешь десяток? — строго спросила мать.

— Названия такие трудные, и все надо показать на карте.

— Да, конечно, — поддела она сына. — Хейкки не виноват, что картографы обозначили реки и города не там, где наш мальчик их искал. Хочешь есть или сначала пойдешь в баню? — спросила она сына.

— В баню.

Мальчик выбрал баню, очевидно, во избежание новых вопросов. Он с такой скоростью рванулся туда, что Импи не успела достать предназначенный ему подарок. Хилкка сидела перед камином, суша волосы в бигуди. Вдруг она рассмеялась:

— По всему видно, что к деду приехал желанный гость.

— Откуда видно?

— Нанес в баню и в камин березовых дров. Обычно мы сжигаем, что подешевле. Иной раз он так скаредничает, что смех берет, дрожит над каждым пенни. Якобы ради накопления капитала. С таким характером в коммерсанты не выйти. Беречь в силу необходимости должен бедняк, а предприниматель этим не наживется. Крупный делец умеет широко жить и беспечно брать там, где только сможет. Только имея острый ум и наглость, можно стать богатым.

— Ты, Хилкка, так хорошо знаешь деловую жизнь. Ты сама из очень богатой семьи?

— Это я-то? Дорогая Импи, о чем ты говоришь! Ха-ха-ха-а! Вот так номер! Спроси-ка у Тауно, он тоже рассмеется. Смех удлиняет жизнь. Ой-ой, из какой я богатой семьи! В нашей избушке было столько богатства, что мы его не сумели растратить дома. Пришлось отправиться тратить в деревню. В шестнадцать лет я попала на курсы по домоводству, чтобы научиться прислуживать своему капиталу. В одном платье поздней осенью, чтобы не изнашивать шелков и мехов. Такая я была богачка.

— Не могла же я этого знать, — удивилась Импи. — Значит, ты начала зарабатывать в роли горничной?

— Очень недолго. Я была плохой горничной.

— Хотя прошла курсы? Эта работа требует большого опыта?

— Не только опыта. Тебе не надоело слушать? Я попала домработницей в одно богатое семейство. В высоком стиле — горничной. Хозяйка была очень капризная, а мне надлежало быть послушной и покорной. Однажды госпожа в очередной раз повздорила с мужем и ворвалась на кухню разрядить злость на мне. Я испугалась и уронила на пол блюдце. Конечно — вдребезги. Госпожа начала кричать, поминая сатану и перкеле, что я должна сейчас же уплатить за это блюдце. Она швырнула на пол второе блюдце и сказала, что это тоже за мой счет. Тут я забыла о покорности и сказала ей, что если в этом доме заведено одному платить за то, что бьет другой, то пусть так и будет. Хватила тарелкой об пол и говорю: эта за счет госпожи, и эта, и эта, и еще эта... Кажется, успела до шестой тарелки, когда госпожа испугалась и начала умолять: дорогая Хилкка, хватит. По мне — пожалуйста, могу и прекратить, если госпожа хочет. Сам хозяин поспешил на кухню. Я указала ему на пол и сказала, что госпожа начала эту игру и я немножко ей помогла. «Вот как», — отозвался он и вышел. Кажется, поверил. Знал повадки своей жены.

Хилкка дала Импи вдоволь посмеяться и продолжила:

— Хочешь верь, хочешь нет, но вот чем все кончилось. Госпожа сразу же принесла мне расчет и добавила к нему сотенную — в тех деньгах — и попросила не разбалтывать, как мы расстались, но тотчас велела уйти. Второе условие я выполнила, а с первым получается и так и сяк.

— А потом?

— Потом начались обычные нудные поиски работы. Попросилась в одну столовую официанткой, а там потребовали рекомендацию с предыдущего места работы. Я взяла и ради смеха позвонила госпоже.

— Она, конечно, не дала?

— В том-то и дело, что дала. Позвала к себе. Я-то думала, что она «отрекомендует» меня, но решила бумажку взять и сохранить на память. Позвонила в дверь. Рекомендация была уже написана. Госпожа с порога сунула ее мне и проворчала, чтобы я убиралась и чтобы больше никогда не звонила. Я без лишних слов вышла и на улице сразу остановилась почитать рекомендацию. Можешь ли ты представить, что там было написано?

— Что-нибудь, разумеется, очень грубое.

— Я так и знала, что не угадаешь. Представь, я глазам своим не поверила. Из рекомендации следовало, что я очень способная, очень честная, очень исполнительная, с полуслова понимала желания госпожи и незамедлительно их исполняла и так далее и тому подобное. И ей якобы было очень жаль расставаться со мной, и подобную домработницу она, к сожалению, вряд ли когда-нибудь еще найдет.

— Невероятно! Такой человек способен раскаяться!

— Импи, милая моя, ты глубоко ошибаешься. Эта рекомендация показывает худшую сторону ее зловредности. Она так всех не любит, что решила: пусть катится беда дальше по свету. Пусть, мол, и другие хлебнут горя от такой горничной, которая бьет посуду. Ты смеешься. Но разве это смешно, когда у нее такая злость и бешенство против всех людей, против всего человечества. Если бы она была мужчиной, да еще наделенным властью и оружием, чего бы только она не натворила.

— Нет, я не смеюсь. Как хорошо, что ты так думаешь. А после этого? Было ли новое место работы лучше старого?

— Такое, какое у официантки в столовой может быть. В известном смысле это было примечательное место работы. Рассказать? Хорошо. Там я заметила, что несколько вечеров подряд обслуживала одного молодого человека. Все приходил и приходил, ну каждый вечер. Смотрит на меня, пьет кофе и заказывает новый. А расплачиваясь, пытается дать больше, чем нужно. Я, конечно, рассердилась и сказала, что если господин нанялся следить за честностью официантки, то лучше пусть отдаст лишние деньги какой-нибудь другой женщине. Он попросил прощения и перестал переплачивать. Я стала гадать, что он задумал. Пришлось спросить. Что-то у него было на уме, оказывается. Если барышня не возражает, он хотел бы проводить ее. «Барышня» не возражала, хотя бы один раз и если господину угодно подождать до конца смены. Я-то хотела сказать ему прямо, чтобы он в дальнейшем провожал бы других барышень. Но в тот вечер не сказала, как и в другой. Раз это осталось невысказанным, он потом проводил меня к венцу.

— Как дядя отнесся к этому?

— Это еще одна долгая история. Они скоро выйдут из бани. Не поможешь ли мне накрыть стол для кофе, заодно услышишь эту историю.

Об этом она рассказала коротко и быстро. Симо Унтамо, конечно, упорно был против подобной женитьбы, когда невестка не приносит в дом ни пенни. Грозился лишить сына наследства. Как раз в те времена Унтамо нужна была богатая невестка. Его магазинчик обанкротился, и предстоял аукцион. Но Тауно угроз не испугался, тем более что у старика и не было ничего, что стоило бы наследовать. Родители Хилкки никогда и не пытались стать близкими Симо Унтамо, как принято между родственниками. С Хилккой в роли невестки старику пришлось примириться. А Хилкке было безразлично, доволен он или нет. Она явилась в дом и стала хозяйничать. Потом появился их сын Хейкки, который еще не сталкивался с иными проблемами в жизни, кроме школьных уроков. Если бы у него спросили, доволен ли он своей судьбой и карело-финским происхождением, мальчик, вероятно, ответил бы в своей обычной манере — «ну-у».

Первым из бани вышел Хейкки.

— Не правда ли, замечательный там был пар?

— Ну-у.

— Вот тебе маленький подарок от меня, — Импи раскрыла пакет и протянула мальчику игрушечный автомобиль. — Он ходит от заведенной пружины. Заводят вот так. На нем горят и фары, так их зажигают.

Мальчик сразу же стал пробовать. Машина кружила по полу с зажженными фарами.

— Какой интересный подарок, не правда ли, Хейкки? — похвалила мать.

— Ну-у.

— Больше ничего ты не можешь сказать?

— Спасибо.

Отец и сын, красные и полуодетые, вышли из бани. На их лицах светилось блаженство.

— Дядя там стал совсем молодым, — похвалила Импи.

— Баня омолаживает, хе-хе.

Старик разрешил Тауно:

— Теперь ты можешь выпить пива и другим предложить.

Камин пылал по-домашнему, разливая по комнате желтоватый свет. Все огни были погашены. Горели только фары игрушечного автомобиля. Мальчику игрушка понравилась. Его ход и резиновые колеса не производили шума. Дед проговорил:

— В моем детстве таких не было. Детям делали деревянные лошадки. Обычно их вырезали из ольхи. Да, Импи, когда же ты расскажешь новости о родной Карелии?

— С чего мне начать?

— С Лохиранты и ее жителей.

— В Лохиранте больше никто не живет.

— Как там дошли до этого?

— А что, из Карелии тоже отправлялись в поисках работы в Швецию или в Австралию? — вставил Тауно, подмигнув Импи.

— В этом смысле Карелию лучше сравнивать со Швецией или Австралией, — ответила Импи. — К нам приезжают рабочие отовсюду.

— Кто из жителей Лохиранты еще жив? — поинтересовался дядя.

— Все разъехались кто куда. Больше всего их в Мянтувааре.

— А где это? На восток от Лохиярви была возвышенность с таким названием. Но там же никто не живет.

— Теперь живут. По этому адресу ведь ты мне послал письмо. Там есть клуб, библиотека, три магазина, столовая и детские ясли, сотни три домов.

— Расскажи о жителях Лохиранты. Начнем от Лехтониеми, — вспомнил дядя. — Не Геттоева ли дом стоял первым с той стороны?

— Его. Матвей, сын Николая, сейчас в Мянтувааре начальник лесопункта. Два сына и дочь живут в Петрозаводске и Кондопоге. Следующий дом был тоже Геттоевых. Сын Левы, Яакко, уже в годах, живет тоже в Мянтувааре. За ним...

— Дом Пуксу-Петри, — вспомнил дядя. — Его фамилия тоже была Ундозеров, но его все звали Пуксу-Петри[9].

— Этот дом пустовал с тех пор, как я его помню, — сказала Импи. — Не знаю, жив ли кто-нибудь из всего семейства.

— Неважно же ты знаешь земляков, — усмехнулся старик. — Родители, конечно, умерли, а дочь Наталие, теперь Найми Хонканен, живет в Финляндии богатой торговкой.

— Вот как? — изумилась Импи.

— Та, которая тебя надула? — спросил Тауно.

Старый хозяин смущенно ответил:

— Эта ведьма надула многих. Начиная со своего покойного мужа. Вышла замуж за старика, старше на сорок лет. Он владел небольшим текстильным магазином. Через пару недель после свадьбы старик был вынужден перевести имущество на имя молодой жены. А после этого жил всего с месяц. Очень темная история. Хотя у жены тоже кое-что имелось, наследство из Лохиранты.

— Какое наследство из Лохиранты? — спросила Импи. — Там не было ни купцов, ни магазинов.

— Были. Тот самый Пуксу-Петри. Он в своем амбаре кое-чем торговал. Отвешивал на старинных весах муку и соль, отмеривал самодельным аршином ситец и другие материалы, какие имелись. В деревне смеялись, если какой-нибудь предмет был короче обычного, что это, наверно, как аршин Пуксу-Петри.

— Да, я слышала об этом, — вспоминала Импи. — Когда говорили о какой-нибудь лжи, прибавляли, что это такая же правда, как аршин Пуксу-Петри.

— А слыхала ли ты, как он разбогател однажды в новогоднюю ночь?

— Расскажи, отец, — засмеялся Тауно.

— В присутствии женщин нельзя.

— Расскажи, — просил Тауно. — Я-то слыхал, но Хилкка и Импи тоже хотят послушать.

— Импи может спросить и дома, только у женщин. Старые жители помнят эту историю. Коротко говоря, Пуксу-Петри разбогател за одну ночь, а наутро отправил дочь Наталие распродавать нежданно доставшийся товар по карельским деревням. Но дочь не лыком шита. Она повернула коня к финской границе и после этого знать ничего не знала о родителях, будто их и не было. Такая тетя эта Найми Хонканен.

— Когда это произошло? — спросила Импи.

— До революции.

Они вспоминали дом за домом, разматывали клубки судеб одной, другой, третьей семьи. Деревня Лохиранта была невелика, но там были заложены начала жизней весьма примечательных людей. Судьба жителей маленькой деревни за полвека переплелась с крупными событиями. Многих уже не стало. Покоятся не только в родной земле, по и далеко от Карелии. Жители Лохираиты были среди тех, кто сражался на берегах Одера и кто от имени своих земляков расписался на стенах германского рейхстага весной Победы в 1945 году. Жители Лохиранты вложили свою долю во взаимоотношения Советской Карелии и Финляндии.

— Скажи-ка, Импи, допускают ли русские карел на административные должности или на руководящие посты коммунистической партии?

— Батюшки! — Импи не могла не поразиться. — Начиная с первого секретаря Карельского обкома партии и председателя Президиума Верховного Совета. Много карел в руководстве районных комитетов партии. Партийной организацией нашего района руководит житель Лохиранты, сын Хариттаны, Хилиппя Кюнтиев.

Импи рассказывала о земляках — вальщиках, инженерах, врачах, журналистах...

Старик задумчиво кивал, слушая Импи. Потом сказал:

— Я тут думаю, и прямо не верится, что на Утуёки строится гидростанция, в таком глухом месте. Туда ведь даже трудно добраться.

— На любой машине по асфальту.

— А кто там строит?

— Как кто? Строители. Среди них и наши земляки из Лохиранты и из других деревень. Но одним карелам не под силу такие стройки. Там люди с разных концов страны.

— А начальство? Кто руководит? Тоже карел?

— Почти. Воевал за Карелию. Строит Карелию.

— Ты что. знакома с ним? Хорошо знаешь его?

— Да. — Импи грустно усмехнулась и загадочно посмотрела на Хилкку. Та от удивления округлила глаза, поняв, о ком Импи сказала ей в бане.

— Наши земляки и другие карелы живут и в Финляндии, — вспомнил дядя. — Но мало кому повезло, только нескольким ухтинским и вокнаволокским торговцам.

— Как это карелам не повезло в Финляндии? — возразила Хилкка. — Например, тот учитель, как его фамилия? Чье семидесятилетие недавно отмечали. Сотни бывших учеников и их родственников поздравляли его.

— Тоже мне деятель — учитель. Кхм, кхм, — смущенно закашлял старик. — Хорошая профессия, безусловно, и я горжусь, что в нашем роду тоже есть учительница, да к тому же на родине.

— Что, если бы все бывшие жители Лохиранты вернулись в свою деревню? — загадал Тауно.

— Красивая была деревня, — мечтательно произнес старик. — Хотелось бы вернуться туда хотя бы умирать.

— Тауно, наверное, имел в виду, чтобы жить, — поправила Хилкка.

— Раз дома еще сохранились, — продолжал старик, — Что там еще надо? Ничего.

— Да, чего же там не хватает, — попыталась вообразить Импи. — Там надо построить большую школу. И несколько профессиональных училищ. Театр не мешало бы организовать.

— Приличный универмаг и другие магазины, — присоединился к пожеланиям старый хозяин.

— Для меня бар, а для Тауно — пивную, — сказала Хилкка.

— И бензозаправочную станцию, — напомнил Тауно.

— Если заправочную, то туда надо провести приличную дорогу. Лучше всего железную и станцию при ней. Мы забыли о хорошей библиотеке, — перечисляла Импи.

— И гостиницу для туристов, — спроектировал старый хозяин. — Наверняка туда хлынет поток туристов.

— А чего пожелал бы Хейкки? — спросила Хилкка у сына.

— Стадион и мороженое.

Старый хозяин спросил:

— А какую церковь мы там учредим, лютеранскую или православную? Какую власть мы там установим — сельский Совет или муниципалитет?

Импи задумчиво ответила:

— Мы же не собираемся менять ход истории.

— Да, — вздохнул старик и сказал словами старой песни: — Тучи останутся тучами, сколько бы их ни золотил закат.

Угли в камине стали гаснуть. Хилкка спросила:

— Подкинем дров или зажжем свет? — Сыну она велела: — Иди в свою комнату. Домашние задания тебе заданы?

— Ну-у, — мальчик завел игрушечный автомобиль и с ним вышел. Дверь осталась приотворенной. Оттуда тускло светили фары его машины.

— Погоди-ка, Импи, — прервал ее старик. — Карелия имела возможность развиваться не только с помощью русских. Ты об этом забыла?

— Не забыла. Когда училась, получала хорошие оценки по истории. В 1919 году англичане приходили навязывать нам свою помощь. В 1941 году пришли немцы.

— Кто еще? — улыбнулся Тауно.

— В 1920 году войска белого русского генерала Миллера. Карелы и их прогнали прочь. У нас признают не всяких русских.

— А еще? — допытывался Тауно.

— Много разных, — улыбнулась уже и Импи.

Тауно не отставал от нее:

— Послушай, Импи, ты же оскорбляешь финнов. Мы постарались оставить в Карелии такой след, чтобы нас, по крайней мере, не забывали. Маленький пример, хотя бы деревня Луусалми. Пытались делать такую чистую работу, чтобы даже от старых бань не осталось ни щепочки. Не говоря уже о более крупных поселках и городах.

— Заткнись! — рассердился старик.

— Это вас тоже не устраивало? — не унимался Тауно.

— Нет, не устраивало, — ответила Импи.

— Ох-хох, — вздохнул старый хозяин. — Значит, ты считаешь, что вся помощь, которую отсюда пытались оказать карельскому народу, — не что иное, как злодеяние?

— Я этого не говорю, — ответила Импи. На немой вопрос других она добавила: — Мы с радостью приветствуем такие походы, какой финны недавно совершили в Пяозеро, например, и намереваются совершить в Костомукшу.

Хилкку и Тауно разбирал смех.

— Так, так, так, — старик встал. — Вся беседа превратилась в политику и пропаганду.

— Но кто начал эту политику и пропаганду? — издевался Тауно.

— Что мы будем делать завтра? — спросила Импи.

— Ты можешь отдыхать, знакомиться с местностью, читать, — что тебе больше нравится, — ответила Хилкка. — Я попытаюсь устроить себе на завтра выходной. И Тауно.

— Ойва, который доставил меня сюда, приглашал нас к себе, — сказала Импи.

Старый хозяин выразил недовольство:

— Что ему в голову взбрело? Будто у нас нет более важных визитов. Ойва такой, слишком простой. Родился сыном Анни Тийтовны и таким остался. Он, вероятно, надеется попасть на ответный визит к нам.

— Ойва хорошо работает, — заметил Таупо.

— Еще бы он не работал!

Старику постелили в комнате с камином, так как его комнату отдали Импи. Провожая ее туда, дядя порекомендовал:

— Можешь почитать. Это моя библиотека. Уверен, тут много такого, чего ты никогда не читала. Здесь издания «Карельское племя», тут переплетенная газета военного времени «Свободная Карелия». Здесь духовная литература. Есть и ваша литература на финском языке, по крайней мере произведения карельских писателей. Ну что ж, спи с богом и в мире.

Когда дядя повернулся, чтобы уйти, Импи заметила, что спина у него сутулая и плечи совсем опущены, хотя по первому впечатлению он показался высоким и подтянутым мужчиной. Ходил он короткими, спотыкающимися шагами.

Прошел день, подумала Импи, собираясь лечь в постель. Она выехала в десятидневную туристскую поездку для знакомства с Финляндией и ее школами, а первый вечер прошел в спорах о Карелии. Как будто тут есть о чем спорить. Жизнь решила этот спор. Только один старый человек не решил этого для себя. Чего можно ждать от старика, в голове которого мешанина противоположных и противоречивых представлений. Верит ясновидице и выдумкам астрологов. Крестится на православную икону и на лютеранский крест. Карельский дух для него превыше всего, а карела Ойву не захотел пригласить на обед, хотя тот проделал долгий путь. Восхищается карельской щедростью и завидует карелу, тоже получившему в подарок бутылку коньяка.

Сон не приходил. Она поднялась, чтобы посмотреть библиотеку. Журналы «Карельское племя» ровной пачкой лежали ближе всего. Страницы помяты от частых прикосновений. Импи перелистывала их, лежа в постели, придвинув поближе настольную лампу. В изданиях встречалось много фотографий карельских коммерсантов и других известных личностей, которым исполнялось столько-то круглых лет или о смерти которых извещали близкие. Родились там-то, на территории нынешней Советской Карелии. Воспоминания и воспоминания о временах полустолетней давности. Воспоминания о военных походах в Карелию. Написаны с теплом, с каким обычно описывают прошедшие времена. «Кукует ли еще в Карелии кукушка и возвращаются ли еще туда весною лебеди?» Что им сделается, почему бы им не возвращаться? На этот вопрос существовал ответ: надо жить в надежде на их возвращение. Импи уставилась глазами в потолок. Кукование кукушки и первые весенние лебеди и в ней пробуждали теплую волну. Но этот красиво сформулированный вопрос и ответ на него разрушал настроение.

Так это и есть дядин карельский дух? Не просто старческое помешательство. Подобный журнал издают не для одного читателя. Пропало желание перелистывать его. Она взялась за пачку потолще, переплетенные номера «Свободной Карелии». Военная пропаганда. Победы, в описании которых не хватало логики. Ненависть и ложь. Клевета. Внезапно взгляд Импи наткнулся на что-то, приковавшее ее внимание. Лейтенант Симо Унтамо дает интервью. На снимке Симо Унтамо в офицерской форме, намного моложе нынешнего, но узнать можно легко. Лейтенанта Симо Унтамо представляли как начальника концлагеря...

Да ведь это тот самый концлагерь, в котором находилась Варвара Степановна! Совсем молодая тогда еще женщина. Ее били и жестоко истязали...

Она встала и начала ходить по комнате. Было такое чувство, словно ее били и мучили, — так живо вспомнилась Варвара Степановна.

Импи приняла валидол. В последнее время у нее вошло в привычку всегда носить его с собой. Она постаралась успокоиться. Прошло почти тридцать лет. На войне мужчины должны делать то, что им прикажут. Но эта мысль не давала ей покоя. На войне тоже выбирают, кому какое задание дать.

Из интервью явствовало, что Симо Унтамо 20 июля 1941 года был на празднике в Вокнаволоке, где отмечали начало «освободительных» боев за Карелию. Речи держали такие-то и такие-то северные карелы. В списке имен — знакомые фамилии, которых и сейчас много в северных карельских деревнях. Симо Унтамо тоже выступил.

Из кипы газет выпало иллюстрированное издание. Оно было раскрыто на том месте, где помещалась фотография Симо Унтамо, уже пожилого. Снова отвечает на вопросы журналиста. После заключения перемирия он бежал в Швецию, где прожил год, прежде чем решился вернуться в Финляндию. Значит, ему было чего бояться.

Утром она проснулась, когда Хилкка входила в комнату.

— Доброе утро. Как спалось? Утренний кофе готов.

— Доброе утро, все хорошо, — ответила Импи. — Сейчас приду.

Когда она кончила одеваться, вошел дядя:

— Доброе утро, как спала, дитя мое?

— Спасибо, хорошо.

— Это — газета общества «Карельского просвещения», — сказал он, поправляя сложенные Импи пачки подшивок.

— Что это за общество?

— Оно основано еще при русском царизме. Оно ратует за братство по крови и просвещение восточных карел.

— Значит, оно участвовало в походах 1921 — 1922 годов?

— Как же иначе. Оно было у нас как бы идейным руководством, если можно так выразиться.

— Тогда на острове Ухутсаари расстреляли учителей. И это было сделано во имя карельского просветительского общества? — Импи не пожалела о сказанном.

— Общество не может за все отвечать. То было время войны и политики.

За столом дядя угощал Импи тортом и продолжал вчерашние расспросы:

— Чем живут старые карелы и как они проводят свое время?

— Старики у нас тоже размышляют о прожитом и сделанном. По мере сил участвуют в делах.

Больше дядя не спрашивал ни о чем.

После завтрака Тауно сказал, что они с Хилккой пойдут показывать Импи поселок и магазины. Не мог бы отец это время посмотреть за бензозаправочной станцией?

В поселке была только одна улица, да и та застроенная с одной стороны, по другую ее сторону текла река. Низенькие частные дома, несколько магазинов и небольших киосков — вот и все достопримечательности. Посреди поселка возвышалось здание с большими окнами. Во дворе играли дети. Школа заинтересовала бы Импи больше всего, но она подумала, что здесь ей не совсем удобно войти в нее. Неожиданное появление иностранки могло помешать школьной работе. Она еще успеет познакомиться со школами по программе своей туристской группы.

Тауно повернул на боковую улочку.

— Куда мы теперь идем? — спросила Импи.

— К Ойве, — пояснила Хилкка.

— А что скажет дядя? — засмеялась Импи.

— Мы обещали погулять по поселку и дальше него не пойдем.

Домик Ойвы был скромнее, чем у Унтамо, но тоже светлый и опрятный. Стол для кофе был уже накрыт. Хозяйка приветствовала их и поблагодарила далекую гостью, нашедшую время навестить вместе с родственниками скромный дом простых людей.

— Эта гостья как раз из такой страны, где высоко ценят простого человека, — заметил Ойва своей жене. — Так что прошу за стол, хоть он и скромный.

— Но мы только что от стола, — засомневалась Импи.

— Можно в таком случае немножко передохнуть.

Хозяйка понесла кофейник на кухню, чтобы поставить его под теплый колпак. Импи предложили кресло-качалку. Ее взгляд остановился на комбинированном стеллаже с телевизором. Там стояли матрешки и другие советские сувениры. Библиотека была поменьше, чем у Симо Унтамо, но книги не стояли в таком порядке, не все на своих местах, а некоторые лежали поперек других, — видимо, их читали. Между страниц виднелись бумажные закладки.

— Их можно рассматривать и поближе, — сказал Ойва. — Обычное чтение рабочего человека. Это знакомое тебе имя. Собрания сочинений еще не смог купить, только отдельные издания. Сейчас читаю эту — «Государство и революция» — пытаюсь конспектировать. Художественную литературу читаю, когда позволяет время и марки.

— Нашел чем хвастаться. Как будто учительница не видела лучших библиотек, — упрекнула мужа жена.

— Здесь есть кое-что и кроме книг.

Ойва вынул из шкафа привезенную Импи бутылку коньяка. Открыв пробку, он стал разливать, начиная с рюмки Импи, но она прикрыла рюмку рукой. Ойва налил Тауно и себе. Импи задумалась, какие разные люди живут почти рядом. Перефразируя известную поговорку, можно сказать: «Покажи мне свою библиотеку, и я скажу, кто ты».

— О чем это серьезном, задумалась наша гостья? — спросил Тауно. — Не тоска ли по дому овладела ею?

— Нет, — очнулась Импи. — Не совсем тоска по дому, но... вспомнила нашу туристскую группу. Сегодня вечером они приезжают из Лахти в Тампере.

— И завтра ты там их найдешь.

— Да, но... — Импи еще колебалась, хотя решение почти оформилось в ее голове. — Я подумала, что не увижу многого завтра в Тампере, потому что дорога туда отнимет какое-то время. Не успею в музей Ленина, в Рабочий театр... Хотела еще повидать одну учительницу, которая приезжала в Петрозаводск, где мы с ней познакомились...

— Ойва отправится завтра пораньше, если ты хочешь, — сказал Тауно. — Выпьем, Ойва, за Импи.

— Погоди-ка, — Ойва поставил рюмку на стол.

— Отсюда ведь идут поезда до Тампере? — спросила Импи.

— Я тебя привез, я и увезу, — твердо заявил Ойва.

— Спасибо, Ойва, но я хотела бы уехать сегодня.

— Вот как, — не спросил, а подтвердил Ойва и подвинул свою рюмку к Тауно. — Отправь-ка по тому же пути и эту.

— Ты не хочешь выпить за Импи? — спросил Тауно, не веря, что Импи говорит всерьез.

— Похоже, что сегодня мне надо сесть за руль.

— Импи, что это на тебя нашло? — не понял Тауно.

— Тауно, дорогой, пойми. Мне было очень приятно встретиться с вами. Баня такая чудесная. Поселок посмотрели. Сидим в гостеприимном доме. Но... Я хотела бы увидеть побольше Финляндии.

— Так неожиданно! — вздохнула Хилкка.

— Но, Хилкка, дорогая, пойми... — Импи просила от всего сердца.

Больше всех недоумевал и огорчался дядя. Он по-своему понял причину твердого решения Импи:

— Примерно этого я и боялся, когда услышал, что вы пошли к Ойве. Об этом мы поговорим после. Куда идет этот мир? Дети не слушаются родителей. Родственники совсем отчуждаются друг от друга.

— Мне правда нужно ехать, — не отступала Импи.

— Здесь собрались остатки нашего рода. А ты не хочешь провести здесь один, последний вечер. Тебя манит ветер странствий. Ветер разносит и разрушает все, ничего не выращивает, не согревает. Попомни мои слова.

После обеда Ойва въехал во двор. Тауно и Хилкка проводили Импи к машине. Дядя остался стоять на пороге открытой двери, как при встрече. Старик был ростом почти с дверь. Длинная седая борода удлиняла и делала строгим его лицо. Он держал поднятой правую руку: хотел ли он таким образом пожелать ей господнего благословения или помахать на прощанье? Но Импи от этой позы стало не по себе. Она напомнила позу тех, кто остался в памяти старшего поколения советских людей кошмаром.

Иное воспоминание осталось у Импи от Тауно и Хилкки. С ними она по-карельски обнималась, смеялась, шутила. В последний момент из школы подоспел Хейкки.

— Приедешь когда-нибудь в Карелию с папой и с мамой?

— Ну-у, приеду, — серьезно обещал мальчик.

— Ты заметила, Импи, что сейчас он сказал на одно слово больше, чем обычно? — засмеялась Хилкка.

Когда выехали с узкой улицы поселка на широкое шоссе, Ойва, словно прочитав ее мысли, сказал:

— Крепкий был мужик твой дядя, а сейчас он просто старик. Старый и одинокий человек в этом мире.

— Так-то уж и одинокий?

Ойва не ответил.

Задумчиво глядела Импи на шоссе, которое протянулось по неровной лесистой местности мимо поселков и городов. Поселки поменьше и побольше, старые и новые дома проносились мимо. Финляндия тоже изменяется. Ее строят и обновляют. Так же, как меняются люди.