Жизнь Степана Бандеры: терроризм, фашизм, геноцид, культ

Глава 3. Убийство Перацкого. Варшавский и Львовский судебные процессы

Убийство Перацкого

Утром 15 нюня 1934 г. министр внутренних дел Польши Бронислав Перацкий попрощался с министром пропаганды Германии Иозефом Геббельсом, который находился в Польше с официальном визитом и из Варшавы улетал в Краков. Перацкий (ил. 95) вернулся в свой кабинет в Министерстве внутренних дел (ул. Новы-Свят, 69). После работы он отправился в клубный ресторан Towarzyski (традиционное место встречи политиков), расположенный по адресу: улица Фоксал, 3 (ил. 92). Министр прибыл на улицу Фоксал около 15:40 и отпустил водителя до 17:30 К ресторану Перацкий направился один, бет телохранителей. В нот момент к нему начал приближаться Григорий Мацейко, 21-летний член ОУП. Мацейко встряхнул пакет, завернутый в бумагу из кондитерской Гаевского. В пакете находилось самодельное взрывное устройство, которое Мацейко безуспешно попытался взорвать. Для активации требовался энергичный толчок детонатора, металлического Т-образного поршня, предназначенного для разрушения стеклянной трубки с азотной кислотой. Чтобы разбить трубку, нужно было приложить чуть больше усилий, чем это получилось у Мацейко. Если бы взрывное устройство сдетонировало, то от его взрыва погиб бы и министр правительства, и его убийца. Когда Мацейко понял, что его план не удался, он вытащил из пальто пистолет и побежал за Перацким, который, пройдя мимо него, уже входил в ресторан. Догнав его, Мацейко дважды выстрелил ему в затылок. Когда министр упал на землю, Мацейко сделал третий выстрел, но промахнулся. Убегая с места происшествия, молодой убийца несколько раз выстрелил в преследователей, в результате чего один из полицейских получил ранение в руку⁴⁰⁰.

Удалившись от места преступления, Мацейко избавился от орудия убийства. В общежитие, где он проживал под именем Влодзимеж Ольшанский, он не вернулся. Вместо этого он отправился в Люблин, где провел несколько дней в компании украинского студента Якова Чорния. Впоследствии Мацейко скрывался во Львове, в чем ему помогали оуновцы Иван Малюца (ил. 76), Роман Мигаль и Евгений Качмарский 5 августа другие оуновцы, в том числе Екатерина Зарицкая, помогли

Мацейко перебраться в Чехословакию, снабдив его оружием и необходимыми средствами. Позднее, воспользовавшись лиговским паспортом, он отправился в Аргентину, где поселился под именем Петр Кныш. Обосновавшись в ной стране, он женился на украинке, но гак и не сумел привыкнуть к местному климату. Позднее, пристрастившись к выпивке, он стал страдать психическими расстройствами. В 1966 г. он скончался⁴⁰¹.

В рядах ОУН Мацейко оказался в определенной степени случайно. 19 ноября 1931 г., идя по львовской улице (двумя годами ранее он переехал во Львов из маленького городка Щирец), Мацейко услышал выстрел и крики толпы: «Лови убийцу!» Люди кричали и указывали на человека, бежавшего прямо в сторону Мацейко, и ему ничего иного не оставалось, кроме как поймать беглеца. Впоследствии выяснилось, что это был оуновец Иван Мицик, только что застреливший украинского школьника Евгения Бережницкого. Чтобы искупить вину за случайную поимку Мицика, Мацейко решил стать членом ОУН. До нападения на Перацкого Краевая экзекутива уже поручала Мацейко исполнение убийств, но ему это не удавалось. Перацкий стал первой его жертвой⁴⁰².

Перацкий был польским патриотом, сражавшимся за польское государство во время и после Первой мировой. С 22 июня 1931 г. он занимал пост министра внутренних дел. Как политик, Перацкий был преданным сторонником Пилсудского и правительства санации (Sanacja)⁴⁰³ и выступал против всякого рода экстремизма, угрожавшего польскому государству. Gazeta Polska и политики режима санации называли Перацкого польским патриотом, который, подобно Тадеушу Голувко и Генрику Юзевскому, поддерживал польско-украинское примирение⁴⁰⁴. По-иному охарактеризовала Перацкого писательница Мария Домбровская, более критичный и непредвзятый наблюдатель: «Перацкий убит. Он был отвратительной фигурой, клерикальным, не в меру благочестивым... социальным паразитом - я немного знаю его, поскольку у Ст. [Станислав Стемповский, спутник жизни Домбровской] были с ним большие неприятности. Правительство делает из него великого национального героя: оно объявило официальный недельный траур и пишет панегирики. На его похоронах Епископ Гавлина выступил с одиозной речью. Но для меня - он экспонат в [моем] “музее гадостей”»⁴⁰⁵.

Язвительно выраженная неприязнь Домбровской к Перацкому, по-видимому, имела под собой серьезные основания, хотя отчасти была вызвана проблемными отношениями между ее спутником жизни и Перацким и религиозно-националистическими коммеморациями, с которыми убитого министра провожали в последний путь.

Решение об убийстве Перацкого было принято ОУН в связи с тем, что он был известным польским полигиком и считался ответственным за пацификацию украинских сел, предпринятую властями осенью 1930 г. В своем бюллетене за октябрь 1934 г. ОУН писала об этом убийстве так: «15 июня в Варшаве боец УВО убил одного из палачей украинской нации. Боец УВО убил Бронислава Перацкого, министра внутренних дел правительства, оккупировавшего западноукраинские земли»⁴⁰⁶. Особое значение имело место убийства. Перацкий был убит в центре Варшавы, столице Польши, а не на юго-восточных территориях П Речи Посполитой, которые ОУН считала «западноукраинскими землями» и которые он посетил 3-9 июня 1934 г., незадолго до убийства⁴⁰⁷.

Подозрения полиции первоначально пали не на ОУН, а на польский Национально-радикальный лагерь (ONR), который также представлял опасность для правительства и действовал в Варшаве гораздо более активно, чем украинские националисты. Среди подозреваемых, арестованных полицией, членов ONR было больше, чем членов ОУН. Однако на месте преступления Мацейко оставил важные доказательства: коробку с недетонировавшим устройством, а также шляпу и пальто, в кармане которого полиция обнаружила желто-голубую ленту. Это указывало на то, что убийца, возможно, был украинцем, если только он не был неукраинцем, намеренно оставившим ее, чтобы запутать следствие.

В 5:30 утра 14 июня 1934 г., непосредственно за день до убийства министра, в студенческом общежитии Академічного дому полиция арестовала Бандеру и двадцать других молодых членов ОУН. На момент ареста Бандеры полиция не знала, что в их руках оказался глава Краевой экзекутивы ОУН⁴⁰⁸. В ту же ночь полиция арестовала Карпинца, обнаружив на его квартире (Краков, Дембницкий рынок, 13, ил. 88) химическую лабораторию. 17 июня 1934 г. полиция доставила в эту лабораторию взрывное устройство, изъятое с места преступления в Варшаве, и установила, что оно было изготовлено в этом месте⁴⁰⁹. Это обстоятельство вывело полицию на виновников убийства Перацкого и повлекло за собой дальнейшие массовые аресты украинских националистов. В июне 1934 г. в польских городах было задержано в общей сложности около 800 членов ОУН (большинство арестов пришлись на 14, 17 и 18 июня)⁴¹⁰.

Массовые аресты были спровоцированы усилением пропагандистской деятельности ОУН и увеличением (в 1933-1934 гг.) количества терактов. Аресты, которым предшествовали длительное наблюдение и агентурное внедрение следственного отдела краковской полиции, происходили в связи с незаконными перевозками пропагандистских материалов и взрывчатых веществ (ОУН осуществляла их через чешско-польский город Цешин). По крайней мере до 17 июня даты, когда

полиция установила, что взрывное устройство, оставленное на месте Преступления, было изготовлено ОУН, - аресты осуществлялись независимо от убийства. Именно в связи с начавшимися арестами ОУН и приняла решение убить Перацкого в день 15 июня. Покушение перенесли на этот день, поскольку в ночь с 13 на 14 июня полиция обнаружила лабораторию и уже 14 июня во Львове и Кракове начались задержания⁴¹¹. Хотя 17 июня полиция уже знала, кто стоял за убийством Перацкого, публичной огласке эту информацию придали только 10 июля. Эта задержка, в сочетании с пропагандистскими и идеологическими (с мощной патриотической подоплекой) траурными мероприятиями, подтолкнула средства массовой информации к обширной спекуляции и подъему волны народного гнева⁴¹².

Идеологическое измерение убийства Перацкого

Первый этап политического культа Степана Бандеры можно рассматривать как результат политически и идеологически мотивированных эмоций, вызванных убийством Перацкого и двумя большими судебными процессами: Варшавским (с 18 ноября 1935 по 13 января 1936 г.) и Львовским (с 25 мая по 27 июня 1936 г.). Польские СМИ - особенно те, которые были близки к движению санации, - сразу после убийства стали называть Перацкого мучеником и героем, создавая вокруг него политический миф. Хотя эти усилия и были безуспешными, польский пропагандистский аппарат все же сумел возбудить в людях коллективный гнев, обрушившийся на ОУН после обнародования имени убийцы польского министра и борца за независимость Польши.

В вечерних газетах 15 июня 1934 г. смерть Перацкого преподнесли как национальную трагедию. В авангарде этой пропагандистской кампании шла Gazeta Polska, полуофициальный печатный орган крупнейшей парламентской фракции Sanacja. В выпуске за 16 июня по центру первой полосы газеты была напечатана фотография Перацкого, печальный и серьезный взор которого был устремлен прямо на читателей. Черная рамка придавала фотографии вид огромного некролога. Крупный заголовок над фотографией сообщал о том, что «вчера около 15:15 был убит министр внутренних дел». Подзаголовок информировал читателей о месте убийства и сообщал, что Перацкий скончался в больнице в 17:05. Читателям также сообщали, что убийца еще не пойман⁴¹³. Текст под фотографией Перацкого был призван возбудить гнев против неизвестной группы, ответственной за преступление. В материалах газеты заявляли, что после того, как «станет известно, где корни этого преступления..., больная часть общественного Организма должна быть выжжена каленым железом». «Время безответственности в польской истории прошло. Преступник понесет

ответственность как за физическое, так и за политическое преступление», отмечалось далее. В статье утверждалось, что Перацкий умер не зря, а пожертвовал своей жизнью во славу Полыни. Министр погиб от руки врага, достаточно трусливого и хитрого, действовавшего из-за спины, а не лицом к лицу, как на поле боя⁴¹⁴.

На второй полосе номера за 16 июня 1934 г. Gazeta Polska информировала читателей о деталях преступления, кончине Перацкого в больнице, безуспешном преследовании убийцы и общественном резонансе, вызванном этим преступлением. Согласно этой статье, новость об убийстве Перацкого разлетелась по городу с молниеносной скоростью и повсюду вызвала неподдельное горе. В знак скорби были закрыты кинотеатры, рестораны и кафе. Прямо на улицах люди читали и живо обсуждали экстренные выпуски газет. Па многих государственных и частных зданиях были приспущены флаги. Legion Mlodych, молодежная организация, близкая к движению санации, организовала маршевое шествие, которое проследовало от больницы, где скончался Перацкий, до Бельведерского дворца, резиденции маршала Пилсудского. Во время этого шествия произошли столкновения с представителями польской фашистской организации ONR. Подобные эмоциональные реакции и проявления скорби также имели место во Львове, Кракове, Люблине, Лодзи, Вильно, Белостоке и Торуне. Gazeta Polska сообщала, что соболезнования по погибшему и чувства отвращения к неизвестному убийце выразили и в других европейских столицах - Париже, Лондоне и Бухаресте⁴¹⁵.

Событие приняло форму национальной трагедии. Взывая к мести и справедливости, все проправительственные СМИ акцентировали свое внимание на поминальных мероприятиях, горе и гневе скорбящих. На следующий день, 17 июня 1934 г., Gazeta Polska посвятила Перацкому, герою и мученику, всю первую полосу своей газеты. Первая страница, как и днем ранее, так же была подана в черной рамке, что придавало ей вид некролога, но в этот раз на ней не было фотографии Перацкого (ил. 91). Вместо этого на ней крупным шрифтом были напечатаны имя Бронислава Перацкого, крест и буквы «S» и «Р» (аббревиатура слов «Вечная память»). Ниже, шрифтом помельче, были перечислены титулы Перацкого, все его должности («министр внутренних дел», «делегат Сейма» и др.), его награды (в т.ч. орден Virtuti Militari) и воинское звание «бригадный генерал», которое маршал Пилсудский посмертно присвоил Перацкому на следующий день после его гибели. Далее читателей информировали о том, что Перацкий пал, будучи «на страже». Газета сообщала, что траурное богослужение в память о погибшем состоится 18 июня в костеле Св. Креста. После службы гроб будет доставлен

на главный железнодорожный вокзал, а после этого - в Новы-Сонч (город, где ранее Перацкий проживал с семьей)⁴¹⁶.

На второй странице этого выпуска Cicizeta Polska сообщала, что на специальном траурном заседании Совета министров, которое состоялось на следующий день после убийства, премьер-министр Леон Козловский заявил, что «карающая рука» должна наказать не только прямых, но даже косвенных участников преступления. Правительство распорядилось приспустить на всех учреждениях государственные флаги и прикрепить к ним траурные лепты. Президент [мэр] Варшавы Мариан Зындрам-Косцялковский обратился к варшавянам с призывом вывесить траурные флаги на всех частных домах. Правительственным учреждениям приказали соблюдать траур восемь дней, а министерству внутренних дел и его филиалам - двадцать восемь. В обращении содержалось предписание об отмене на время траура всех мероприятий и торжеств (в том числе театральных представлений и киносеансов); всем чиновникам было приказано носить траурные ленты. Поминальные мероприятия прошли во всех городах Польши, а также в польских поселениях за пределами Польши. Польское радио обязали транслировать только специальные программы⁴¹⁷.

Свои соболезнования в связи с гибелью министра выразили видные деятели, в том числе архиепископ Август Хлонд (ил. 15), послы различных стран и представители ассоциаций трудящихся. Gazeta Polska также разместила информацию о том, что мать Перацкого, услышав по радио известие о смерти сына, упала в обморок, а тому, кто поможет поймать убийцу, министерство внутренних дел обещает вознаграждение в размере 100 тыс. злотых⁴¹⁸. На третьей странице выпуска Gazeta Polska опубликовала статью «Смерть солдата». В ней Перацкого преподнесли как авторитетного, патриотичного поляка, верного слугу польского государства, представителя поколения, которое во время и после Первой мировой сражалось за польскую независимость и активно участвовало в послевоенном восстановлении государства. Убийство Перацкого называли ударом по всем польским патриотам, а информацию о его убийстве подавали таким образом, чтобы пробудить чувство мести⁴¹⁹. Так, было отмечено, что пуля, поразившая Перацкого в 1915 г. (в годы борьбы за независимость), не сумела прервать его службу на ниве госдураства, но пуля убийцы достигла этой цели. Политическая группа, направившая эту пулю, должна быть разгромлена⁴²⁰.

Улицу, на которой был убит Перацкий, на следующий день после трагедии переименовали в честь его имени. Церемонию по этому случаю посетили ведущие политики и представители военных, общественных и рабочих организаций, в том числе президент города

Зындрам-Косцялковскнй. выступивший на ней с такими словами: «Министр польской республики, полковник польской армии, солдат маршала Пилсудского убит! Бог оскорблен убийством человека, родина оскорблена убийством министра республики»⁴²¹. Далее он подчеркнул, что улица, где был убит Перацкий, будет носить его имя, поскольку следует увековечить те усилия, которые Перацкий отдал Отечеству, н таким образом «напоминать, что каждый должен жить и усердно работать,... как завещал Вождь Народа (Wódz Narodu) [Юзеф Пилсудский], чтобы создавать ту Польшу, которую он, Вождь Народа, хотел бы видеть, и за которую мы, его солдаты, сражались»⁴²². Назвав Перацкого верным слугой государства, в котором все происходит во славу вождя и всегда так, как того желает вождь, глава города заявил, что «убийство Перацкого нанесло ущерб всему обществу, поскольку оно нанесло ущерб вождю». Примеру Варшавы последовали и другие польские города, назвав свои улицы именем погибшего министра. Муниципальный совет г. Хшанув принял такое решение 18 июля 1934 г., а руководство г. Ковель - 20 июля⁴²³.

Убийство Перацкого польские власти использовали как повод для легитимизации первого польского концлагеря, сооруженного в Берёзе-Картузской, и аннулирования Малого Версальского договора. Решения по этим вопросам были приняты ранее, но только после трагедии их предали огласке. Информацию о концлагере издания Gazeta Polska и Ilustrowany Kuryer Codzienny преподнесли как вынужденный ответ на убийство⁴²⁵.

18 июня 1934 г., наряду с соболезнованиями от различных организаций и ведомств, Gazeta Polska опубликовала первые слова скорби, выраженные и украинскими ассоциациями (в данном случае -Волыни)⁴²⁶. 17 июня 1934 г. во Львове - а в другие дни и в других городах с преимущественно украинским населением (Львовского, Тарнопольского и Станиславовского воеводств) - состоялись массовые мероприятия, на которых были приняты резолюции, осуждавшие убийцу министра⁴²⁷. На первой полосе выпуска от 17 июня газета «Ежедневный иллюстрированный курьер» (Ilustrowany Kuryer Codzienny) напечатала большую статью под названием «Кровавые руки». Эта статья была реакцией на обнаружение в Кракове лаборатории ОУН и массовые аресты членов ОУН, состоявшиеся 14 июня. Разоблачая насильственный и преступный характер ОУН, автор статьи порицал ГКЦ за освящение деятельности ОУН и призвал церковь дистанцироваться от этой организации. Автор не утверждал, что именно ОУН совершила убийство Перацкого, но он назвал ОУН террористической и преступ-

ной Организацией, которая, возможно, действительно стоит за этим Преступлением⁴²⁸.

Маршал Пилсудский распорядился о том. чтобы похороны Перац-кого прошли с отданием воинских почестей. Во всенародном траурном марше, который начался в 12:00 на площади маршала Пилсудского, приняли участие около 100 тыс. человек.

18 июня 1934 г. тело Перацкого было перевезено из Варшавы в Новы-Сонч, небольшой город в Малопольше. где проживала семья Перацких и где на 19 июня было запланировано его захоронение. Для этих целей был подготовлен специальный «траурный поезд», состоявший из вагона с гробом, вагона с венками и восьми других вагонов (для родственников, представителей органов власти и различных организаций). Перед отправлением поезда выступил с речью премьер-министр Козловский, который заявил, что убийство Перацкого «опорочило честь нашей страны, оскорбило наше чувство справедливости и общественную мораль»⁴²⁹.

«Траурный поезд» покинул Варшаву в 13:00. По пути в Новы-Сонч поезд останавливался на 10-30 минут в каждом из семи главных городов страны, предоставляя возможность местным делегациям и гражданам почтить память погибшего министра. В пути к поезду пришлось добавить еще один вагон, поскольку для новых венков не хватало места. В тех населенных пунктах, где поезд не останавливался, его встречали звоном церковных колоколов и осыпали цветами, а кое-где его сопровождали самолеты. В Тарнове поезд обступили толпы людей с факелами в руках, а крестьянские девушки, стоя на коленях и воздевая руки к небу, устроили возле него молебен⁴³⁰.

После трех с половиной дней коллективного траура похороны приняли, как и обещал вождь и самый почитаемый человек в государстве - маршал Пилсудский, очень церемониальную форму. Польское общество, охваченное националистическими и патриотическими страстями, не замечало идеологического характера этого процесса, превращавшего Перацкого в героя и мученика. На траурном богослужении в Новы-Сонче епископ Лисовский произнес проповедь, которая заставила членов правительства - «старых, закаленных в боях солдат», сражавшихся за независимость Польши, - прослезиться⁴³¹. По прибытии в город гроб с телом Перацкого установили на гужевую повозку и доставили на кладбище. Во время похорон Станислав Кар, заместитель маршала Сейма, как и многие ораторы до него, назвал Перацкого верным слугой Пилсудского («гения и вождя народа»), выразив надежду, что рука правосудия в конце концов настигнет убийцу⁴³².

К политизированным траурным карнавалам также присоединились газеты, радиостанции и министерство образования. Даже если не все они делали это так экстенсивно, как полуофициальный орган правительства санации Gazeta Polska, именно их усилия привели к формированию нового политического мифа об отважном Перацком, который пал за свою страну. Польское радио, например, отменило многие запланированные программы, чтобы вести трансляции с траурных церемоний в костелах Варшавы, Новы-Сонча и других городов. В эфире этой радиостанции также подробно рассказывалось о следовании «траурного поезда» в пути и транслировались программы, в эфире которых обсуждались убийство и вызванный ним резонанс⁴³³. Министр образования распорядился посвятить обсуждению гибели Перацкого отдельный урок в каждом школьном классе⁴³⁴. Всю первую полосу своего выпуска за 19 июня Gazeta Lwowska отдала под огромный некролог (ил. 91)⁴³⁵.

Коллективная идеологическая работа по созданию нового политического мифа увенчалась книгой «Бронислав Перацкий: бригадный генерал, министр внутренних дел, депутат Сейма, солдат, государственный деятель, человек», изданной в конце 1934 г. польским Институтом государственно-творческой пропаганды⁴³⁶. Целью данного издания было представить Перацкого верным слугой отечества и «вождя [Пилсудского], освободившего Польшу от порабощения»⁴³⁷. Убийство и побег убийцы, кончина Перацкого в больнице и обморок его матери при получении известия об убийстве сына, соболезнования со всего мира и траурные церемонии во всех польских городах, похороны и похоронные речи различных политиков - вся эта волнующая и горестная информация была подана в книге в духе агиографического нарратива⁴³⁸.

В общем контексте этого весьма стилизованного траура две основные украинские газеты II Речи Посполитой - Діло и Новий час - оставались довольно сдержанными, фактически дистанцируясь от коллективного конструирования мифа. Газета Діло, наряду с сообщениями о реакции на событие других газет, ограничилась публикациями сугубо информационных сообщений (об убийстве и траурных мероприятиях)⁴³⁹. Это издание также опубликовало соболезнования Української парламентарної репрезентації и сообщило о массовых арестах членов ОУН, информация о чем в каком-то смысле отвлекала внимание читателей от траура⁴⁴⁰.

Одновременно с этим газета Діло информировала своих читателей о судебных процессах над членами ОУН, которые проходили на местном уровне. В течение траурного периода и последующих месяцев состоялось три таких судебных разбирательства. Поскольку эти процессы считались политическими, освещение их в прессе носило

соответствующий характер. На судебном процессе в Тернополе четыре члена ОУН были привлечены к ответственности за убийство полицейских и принадлежность к ОУН. Статья на эту тему, опубликованная в Діло, называлась Великий політичний процес у Тернополі. За приналежніть до ОУН і вбивство постерункового⁴⁴¹. На этом процессе двое из членов ОУН были приговорены к смертной казни, один получил пожизненное заключение, а еще один был оправдан и освобожден⁴⁴².

В газете Новий час убийство Перацкого комментировали с куда меньшей охотой, чем в Діло. 16 июня 1934 г., в первый день после убийства Перацкого, Новий час предпочел отдать первую полосу освещению одного из местных судебных процессов над членами ОУН, не сообщив при этом ни слова об убийстве министра⁴⁴³. Аналогичной политики издание придерживалось и в двух последующих своих выпусках, посвящая первую и многие другие свои полосы новостям о судебных процессах над членами ОУН в Станиславове и Самборе и игнорируя информацию о гибели Перацкого⁴⁴⁴. Только 20 июня 1934 г., то есть на следующий день после похорон Перацкого, эта газета сообщила о факте его убийства, одновременно с этим информируя читателей о решении правительства устроить концлагерь, предназначенный для лиц, которые представляют опасность для государства⁴⁴⁵.

10 июля 1934 г., почти через месяц после убийства, Gazeta Polska опубликовала интервью с министром юстиции Чеславом Михалковским, в котором он известил общественность, что убийство, по данным следствия, спланировали и осуществили представители ОУН; три человека, причастные к убийству, уже арестованы, но убийца находится на свободе: ему удалось покинуть территорию Польши, хотя польские власти всеми силами пытались его поймать. Имена убийцы и арестованных лиц не разглашались⁴⁴⁶. Интервью не оставило сомнений в том, какая организация несет ответственность за убийство образцового польского патриота, государственного деятеля, героя и мученика. К этому моменту польское общество, будучи уже в достаточной мере осведомленным обо всех деталях этого преступления, в определенной степени подустало от показательных и политизированных траурных мероприятий.

13 июля 1934 г., сразу же после оглашения результатов расследования, с коротким заявлением, осуждающим террористическую Деятельность ОУН, выступило УНДО (обратив свое внимание и на то, что ОУН оказывает пагубное влияние на украинскую молодежь)⁴⁴⁷. Эту позицию УНДО осудила украинская газета Новий шлях (Канада), заявив, что лидеры этого объединения «подписали документ, объявляющий войну украинскому революционному национализму и ОУН»⁴⁴⁸.

Только после убийства директора украинской Львовской гимназии Ивана Бабия, произошедшего 25 июля 1934 г., украинские газеты изменили свои способы освещения деятельности ОУН. Ранее боевики ОУН уже дважды избивали Бабия: 11 и 23 ноября 1932 г.⁴⁴⁹ Само убийство было омрачено еще одной смертью: молодой оуновец Михаил Царь, убийца Бабия, осознав невозможность скрыться с места преступления, выстрелил в себя и впоследствии скончался в больнице. Редакторы газеты Новий час, которые несколько дней назад неохотно сообщали своим читателям об убийстве Перацкого, на убийство Ивана Бабия отреагировали совершенно иным образом: статья Жахливий атентат вышла на первой полосе (позднее последовал и ряд других статей на ту же тему)⁴⁵⁰.

Об убийстве Бабия и об отчаянном поступке его убийцы поспешила сообщить и газета Діло⁴⁵¹. Это убийство заставило Діло занять критическую позицию в отношении ОУН и осудить ее политику. Вскоре после этого преступления анонимный журналист Діло писал: «Его конфликты с молодежью, как управляющего филиала акад.гимназии, общество трактовало как трагическое недоразумение... когда нельзя вытянуть ее [молодежь] из подземелья, в котором рождается братоубийственное преступление»⁴⁵². 5 августа, через десять дней после убийства Бабия, на страницах того же издания это преступление также осудил и глава ГКЦ митрополит Шептицкий. Он назвал убийц Бабия «украинскими террористами» и «врагами [украинского] народа»⁴⁵³. Согласно другому источнику, в связи с убийством Бабия Шептицкий заявил: «Если хотите предательски убивать тех, кто противится вашей работе, придется вам убивать всех учителей и профессоров, работающих для украинской молодежи, родителей и матерей украинских детей...»⁴⁵⁴. Убийство Перацкого, однако, не вызвало со стороны Шептицкого подобной реакции.

Согласно расписанию событий, в 19:00 19 октября гроб с телом Перацкого перенесли в часовню старого кладбища. В воскресное утро 20 октября Франциск Лисовский (епископ из Тарнополя) провел в часовне поминальную службу. Кроме членов семьи Перацкого, на службе присутствовали: 1-й полк подгальских стрелков, представители органов власти и различных организаций, местное население. После поминальной службы гроб с телом Перацкого в сопровождении вооруженных людей, исполнявших военный марш «Мы, первая бригада» (Му, Ріеrwszа Brygada\ поместили в воинский мавзолей. В этот же день в Новы-Сонче был заложен первый камень будущего Дома стрелков (Dот strzelecki), которому присвоили имя Перацкого. Закладку первого камня благословил епископ Лисовский, а премьер-министр Зындрам-Косцялковский выступил на этом мероприятии с торжественной речью⁴⁵⁵. Месяц спустя

начал свою работу длительный судебный процесс над членами ОУН -организаторами убийства Перацкого.

Варшава. Первый судебный процесс над членами ОУН

В ходе судебного процесса, который продолжался с 18 ноября 1935 г. по 13 января 1936 г., двенадцати членам ОУН были выдвинуты обвинения в организации и осуществлении убийства Перацкого (или в оказании помощи убийце при побеге). Полный список обвиняемых был таков: Степан Бандера, Дарья Гнатковская, Ярослав Карпинец, Евгений Качмарский, Николай Климишин, Николай Лебедь, Иван Малюца, Богдан Пидгайный, Роман Мигаль, Ярослав Рак, Яков Чорний и Екатерина Зарицкая. Кроме того, всем им вменялось в вину «активное участие в ОУН, которая стремится отделить от польского государства юго-восточные воеводства». Именно последняя статья обвинения делала процесс политическим, однако власти, пытаясь «продемонстрировать справедливость», все же не стремились придавать процессу показательный характер. С одной стороны, прокуратура тщательно расследовала это преступление, подробно информируя общественность о текущих результатах. С другой стороны, власти продемонстрировали, что они намерены решительно действовать против отдельных лиц или групп, которые ставят под сомнение сам факт существования польского государства и пытаются отделить от него часть территории⁴⁵⁶.

Началу судебного процесса предшествовало расследование, длившееся почти год. На первом допросе, состоявшемся 16 июня 1934 г., Бандера отрицал свою принадлежность к ОУН. Следователю, который хотел допросить его по-польски, он сказал, что знает польский, но отвечать будет только по-украински. В связи с «невозможностью коммуникации» допрос был отложен до 26 июня⁴⁵⁷. 12 ноября 1934 г. Бандера снова отрицал свою принадлежность к ОУН. Он также утверждал, что не знаком ни с Лебедем, ни с человеком, который запечатлен на фотографии Лебедя. 16 ноября 1934 г. Бандера сказал, что он не только не принадлежит к ОУН, но и не имеет с ней ничего общего⁴⁵⁸. 10 января 1935 г. Бандера отрицал, что у него были подозрения насчет стукачества Бачинского и что он распорядился о его убийстве, впоследствии приказав избавиться и от его тела. Однако он подтвердил, что пересекался с Бачинским в Академічнаму домі⁴⁵⁹. На этом же допросе он отрицал и то, что он знал Лемика и приказал ему убить советского консула, и то, что он знал Мацейко и приказал ему убить Перацкого⁴⁶⁰. Аналогичным образом Бандера отрицал и десятки других своих преступных деяний⁴⁶¹.

Протоколы допросов Вандеры, проводившихся в период с 16 июня по 26 сентября 1934 г., отсутствуют. Согласно протоколу от 27 сентября, Бандера утверждал, что в период с 9:00 6-го августа и до 20:00 11-го августа его допрашивали без перерыва. Хотя он подписал протокол еще 7 августа (около 20:00), следователи продолжали допрашивать его еще четыре дня, не позволяя ему ни спать, ни даже отдыхать. Они заявили, что допрос не прекратится, пока он не предоставит им необходимую информацию. В субботу (11 августа), чтобы прервать допрос, Бандера сообщил сле-дователям, что в понедельник (13 августа) он сделает дополнительные признания и даже заявление для прессы, в котором изложит свои взгляды в отношении ОУН. Допрос прервали, и Бандеру отвели в его камеру, откуда он тут же криком обратился к оуновцам через открытое окно: «[Это] Бандера! Я давал показания [sic]. Полиция допрашивает меня без берерыва, днем и ночью, требуя все больше и больше показаний. Меня допрашивали с понедельника по субботу, а в понедельник будут допрашивать снова». В понедельник (13 августа) Бандера сказал следователям, что не выполнит свое субботнее обещание, так как он дал его только для того, чтобы прервать допрос и сообщить другим оуновцам о способах его ведения⁴⁶². В мемуарах другого заключенного, оуновца Климишина, упоминания о незаконных методах допросов отсутствуют. Но, в отличие от Бандеры, он с самого начала следствия принял решение не делать никаких заявлений и не отвечать ни на какие вопросы⁴⁶³.

Несколько других арестованных членов ОУН, среди которых Стецько и Янов, последовательно, как и Бандера, отрицали все, что можно было отрицать. Роман Шухевич даже заявил, что он «не согласен с идеологией ОУН. так как она не ведет к цели»⁴⁶⁴. Тем не менее в результате допросов членов ОУН Ивана Малюцы, Романа Мигаля, Богдана Пидгайного и Ев-гения Качмарского следователям все же удалось получить большое количество неизвестной ранее информации о структуре ОУН и роли Бандеры в этой организации⁴⁶⁵.

Мигаль и Малюца приняли решение давать показания, поскольку испытывали «угрызения совести» за содеянное. Оба они были причастны к убийству Ивана Бабия (25 июля 1934 г.), а Мигаль - еще и к убийству члена ОУН Бачинского (31 марта 1934 г.). Бачинский и Бабий были убиты но приказу Бандеры, который первого из названных обвинял в препятствовании деятельности украинского националистического движения, а второго подозревал в сотрудничестве с польской разведкой⁴⁶⁶. 9 мая 1934 г. Мигаль и Сенькив пригласили Бачинского вместе провести время, а заодно и выпить (ведь они были друзьями, и убить друга на трезвую голову представлялось им проблематичным)⁴⁶⁷. После убийства Бачинского Мигаль впал в глубокую депрессию, и в ОУН подумывали о его

«ликвидации»⁴⁶⁸. Из четврех человек, доносивших на своих товарищей

только Пидгайный позднее попытался отозвать свое свидетельство,

ссылаясь на то, что оно было сделано под принуждением⁴⁶⁹.

Другим важным источником информации стали «архивы Сеника», состоявшие из примерно 2500 документов ОУН, конфискованных в Праге в 1933 г. из дома Омеляна Сеника⁴⁷⁰. Материалы, предоставленные польским коллегам чехословацкими спецслужбами, помогли следователям убедить нескольких подсудимых не отказываться от дачи показаний⁴⁷¹, что впоследствии позволило прокурору Желенскому составить более мотивированное обвинительное заключение (с более развернутым и глажением сведений о структуре, действиях и финансировании ОУН)⁴⁷². Общий объем документов, собранных и подготовленных в ходе следствия, составил целых двадцать четыре тома⁴⁷³.

Согласно показаниям, полученным в ходе расследования, роль Бандеры в подготовке убийства Перацкого была значительной. Его обвиняли в том, что он предоставил Лебедю деньги на слежку за Перацким, выдал Мацейко оружие и уговорил его убить Перацкого, а также был задействован и в других частях преступления⁴⁷⁴. Однако, по словам прокурора Желенского, инициатива убийства Перацкого принадлежала не Бандере, а руководству в изгнании, т.е. ПУН. В частности, прокурор утверждал, что приказ организовать и осуществить убийство исходил от Коновальца, Ярого и Сеника⁴⁷⁵.

Двух адвокатов, которые ранее защищали интересы ОУН -Степана Шухевича и Владимира Старосольского, - вызвали на этот процесс как свидетелей обвинения, поэтому они уже не имели права выступать в качестве защитников; их заменили менее опытные Владимир Горбовой, Станислав Шлапак, Лев Ганкевич и Лев Павенцкий (ил.93)⁴⁷⁶. По словам Степана Шухевича, который являлся не только адвокатом ОУН, но и был связан с членами этой организации семейными узами, Коновалец высказался за то, чтобы еще в начале процесса ОУН взяла на себя ответственность за убийство Перацкого, но Ганкевич, передавая это сообщение другим адвокатам, извратил его содержание⁴⁷⁷.

ОУН считала убийство средством пропаганды, а судебные промессы использовала в качестве политической сцены. Судебный процесс открывал новые возможности для пропаганды дела украинского националистического движения и привлечения внимания международного сооб-Щества к положению украинцев в Польше. Часто это происходило в результате неписаного соглашения между различными представителями Украинской прессы, в соответствии с которым судебные процессы над членами ОУН считались политическими (даже если их участников обвиняли в грабеже или в убийстве полицейских). Все судебные про-

цессы, связанные с деятельностью ОУН, фактически становились политическими, так как их участников обвиняли не только в совершенных ими преступлениях, но и в принадлежности к ОУН.

Варшавский процесс, как и похороны Перацкого несколькими месяцами ранее, обернулся политическим спектаклем. Подробные репортажи о ходе всех судебных заседаний публиковали почти все польские и украинские газеты. Львовский «Утренний экспресс» (Express Роrаппу) и краковский «Ежедневный иллюстрированный курьер» (Ilustrowany Kurier Codzienny, ил. 94) снабжали эти материалы броскими заголовками: «Сенсационные данные об убийцах Перацкого», «Лидеры и бойцы ОУН, оплаченные Литвой: невероятные откровения на судебном процессе в Варшаве», «Сенсационные признания свидетелей и коварная стратегия защиты» и т.д.⁴⁷⁸ В ходе всего судебного процесса Ilustrowany Kurier Codzienny регулярно публиковал подробные материалы с рассказами о преступлении и фотографиями, взывающими к скорбным чувствам⁴⁷⁹.

Репортажи, которые делала из зала суда ведущая украинская газета Діло, имели менее сенсационный и более информативный характер (например, в этой газете были напечатаны фрагменты обвинительного заключения, переведенные на украинский язык)⁴⁸⁰. Другая популярная украинская газета Новий час выбрала более сенсационный способ освещения событий. На первых страницах этого издания размещались гигантские заголовки: «Варшавский суд назвал 12 украинцев, причастных к убийству министра Перацкого», «Боец украинского подполья в Варшавском суде», «Политический процесс века: убийство министра Перацкого» и т.д.⁴⁸¹ Один из выпусков начинался с материала о «Хорватских повстанцах», фотографию которых разместили рядом со статьями о революционерах ОУН. Усташи были причастны к убийствам короля Югославии Александра I (ил. 97) и министра иностранных дел Франции Луи Барту (ил. 98), произошедшим в Марселе 9 октября 1934 г. (ил. 99). Судебный процесс по этому делу проходил практически одновременно с оуновским⁴⁸².

Варшавский процесс начался 18 ноября 1935 г. в восьмой судебной коллегии окружного суда этого города. По соображениям безопасности зал суда был изолирован от других частей здания, а внутри него могли находиться только юристы, сотрудники службы безопасности, работники суда, родственники обвиняемых и журналисты (представители общественности допускались только при наличии специального приглашения)⁴⁸³. На всеобщее обозрение были выставлены вещественные доказательства (оружие, многочисленные приспособления и колбы из лаборатории Карпинца) и все двадцать четыре пухлых тома материалов расследования⁴⁸⁴.

Наблюдая за Бандерой, сидевшим недалеко от вещдоков, репортер издания Gazeta Polska охарактеризовал его как «лидера [обвиняемых] и руководителя террористической организации... который координировал террористическую деятельность на всей территории Польши и поддерживал связи с ведущими ее членами, находившимися за рубежом. Бандера, козырный туз террористической организации, выглядит неприметно. Маленький, худой, хрупкий, на вид не старше 20-22 лет. У него скошенный подбородок, заостренные черты лица, неприятная физиономия, острый взгляд, небольшое косоглазие, нервные движения, маленький рот, узкие поджатые губы, он довольно часто улыбается, обнажая неровные зубы, а во время общения со своим адвокатом использует красноречивые жесты»⁴⁸⁵.

Суд начался в 10 часов утра и вскоре превратился в отчаянное противостояние. После коротких формальностей председатель суда Владислав Посемкевич обратился к обвиняемым с просьбой огласить их личные данные. Первым по алфавиту был Бандера, который громко ответил, что его зовут «Степан», а не «Стефан» (полькое имя, фигурировавшее в обвинительном заключении, - именно его председатель и рассчитывал усльппать). Затем Бандера назвал имена своих родителей и дату своего рождения, но сделал это на украинском языке. Председатель напомнил Бандере, что официальным языком суда является польский, на что Бандера ответил ему: буду відповідати тільки по-українськи. Председатель спросил Бандеру, знает ли он польский, Бандера ответил «так», что означает «да» на украинском и польском языках. В этот момент адвокат Бандеры Горбовой встал со своего места, намереваясь что-то сказать, но председатель не позволил ему это сделать и напомнил суду, что не допустит никакого обсуждения вопроса о языке, поскольку использование украинского, как предусмотрено законом, допускается только в судебных производствах, осуществляемых в юго-восточных воеводствах Польши⁴⁸⁶.

Такую же тактику в отношении языка и поведения в зале суда применили подсудимые Лебедь и Гнатковская. Карпинец (студент химического факультета и изготовитель неразорвавшегося взрывного устройства), когда ему напомнили, что надо говорить по-польски, сказал: «Авторитет Организации украинских националистов заставляет меня говорить по-украински!» Следом за этим прокурор Желенский обратился в суд с просьбой о переводчике - на случай, если подсудимые, такие как Карпинец, захотят предоставить суду важные сведения. Председатель ответил, что суд рассмотрит этот вопрос позже, но при этом суд не будет принимать во внимание какие-либо показания на «непольском языке» и расценит такие действия как отказ от дачи

показаний. Биндера тут же выкрикнул по-украински: Я хочу свідчити! Председатель ответил (по-польски), что «суд примет к сведению показания, сделанные только на польском языке», и поскольку подсу-димые не последовали его указаниям, их личные данные он зачитает вслух самостоятельно⁴⁸⁷.

Адвокат Бандеры Горбовой попросил отложить судебное раз-бирательство на том основании, что для изучения материалов столь внушительного расследования у него не было достаточного количества времени, а также потому, что пятерым обвиняемым еще не удалось нанять адвоката. После этих слов Бандера встал и выкрикнул по-украински: Оскільки не у всіх звинувачених є захисники — я відмовляюся від свого оборонця! Председатель сказал, что не давал Бандере слова, и отклонил все просьбы Горбового, Затем адвокаты защиты попытались отложить судебное разбирательство, мотивируя это тем, что обвиняемый Чорний, находившийся во время следствия на психиатрическом обследовании, возможно, является психически больным, тогда как в предъявленном обвинении об этом не упоминается. Прокурор Желенский возразил: психиатры установили, что Чорний не является душевнобольным. Бандера тут же вскочил и громким голосом проинформировал суд, что отказывается от своего адвоката. Председатель снова призвал Бандеру к порядку и сообщил, что любой, кто будет прерывать заседание, подлежит удалению из зала суда. Горбовой, удивленный выходкой Бандеры, попросил суд о перерыве⁴⁸⁸. После перерыва Горбовой сообщил суду, что Бандера отзывает свою просьбу об отказе от защитника, а председатель зачитал частъ обвинительного заключения, в которой подробно излагались обстоятельства подготовки и осуществления убийства Перацкого⁴⁸⁹.

Следующий день судебного разбирательства начался с зачитывания оставшихся частей обвинительного заключения. Все подсудимые, за исключением Карп инна, выглядели апатичными. На заседание специально прибыл Василий Мудрый, политик УНДО и вице-маршалок [вице-спикер] Сейма. В качестве эксперта, но не переводчика, на процесс также был приглашен Леон Ярославский, специалист по украинскому языку⁴⁹⁰. В этот день на суде были подробно изложены обстоятельства, связанные с другими убийствами и терактами, предпринятыми ОУН. Их перечень начинался с описания неудавшегося покушения на убийство «вождя нации» Юзефа Пилсудского, предпринятого УВО (предшественницей ОУН) 25 октября 1921 г. во Львове (ил. 54), и заканчивался деталями убийств украинцев Бачинского и Бабия. Последний был убит уже после того, как в июне 1934 г. были арестованы все ведущие члены ОУН⁴⁹¹.

Некоторые члены ОУН ( польский, Макарушка и Мигалъ, чьи показания были зачитаны в зале суда, признались в том, что в отношении

ряда приказов ОУН они в свое время испытывали моральные проблемы, особенно в тех случаях, которые были связаны с убийствами украинцев. Либо во время следствия, либо еще до ареста их отношение к ОУН изменилось. В ходе расследования Спольский (член ОУН, который не входил в круг обвиняемых) заявил, что он раскроет информацию, которая позволит органам безопасности «ликвидировать ОУН, чью деятельность он считает очень вредной для украинского народа». Макарушка, в свою очередь, утверждал, что ОУН делает молодых украинцев «пессимистичными, упрямыми, недалекими, необщительными и коварными»⁴⁹², а Мигаль заявил, что готов умереть за свои показания, если это будет способствовать ликвидации ОУН⁴⁹³. В 16:30 председатель закончил читку обвинительного заключения и члены суда покинули зал, после чего Лебедь вскочил и попытался что-то выкрикнуть, но ему помешали - сначала охранник, а потом Карпинец, который велел ему сесть на место⁴⁹⁴.

Корреспондент Gazeta Polska написал в своем репортаже, что в тексте обвинительного заключения была представлена ошеломляющая информация о «деятельности ОУН в Польше и других странах, а также о поддрежке, которую украинские террористы получали от правительства Литвы»⁴⁹⁵. Свои материалы об этом ряд газет снабдил такими заголовками: «Литва подстрекает убийц из ОУН!», «Когда министры поддерживают связь с убийцами...», «Лидеров и боевиков ОУН финансировала Литва: сенсационные откровения Варшавского процесса»⁴⁹⁶.

20 ноября 1935 г., на третий день заседания, репортер Gazeta Polska заметил среди слушателей югославского журналиста, которого, судя по всему, интересовали подробности сотрудничества между ОУН и усташами. Польский репортер также упомянул, что в зале суда появилась мать Лебедя, которую он назвал «простой крестьянкой». Председатель суда Посемкевич обратился к подсудимым, начав с Бандеры. Он зачитал обвинительное заключение и спросил Бандеру, признает ли он себя виновным. Бандера начал отвечать по-украински: Мені яко українському... По словам прокурора Желенского, Бандера сообщил суду, что является гражданином Украины, и, следовательно, не подпадает под действие польского законодательства. Председатель прервал его, напомнив, что необходимо говорить по-польски. Бандера громко продолжил по-украински, еще раз объяснив, что польское законодательство не имеет к нему никакого отношения. Председатель сообщил ответчику, что, если он будет говорить на «непольском языке», суд расценит это как отказ от дачи показаний, и он будет Удален из зала суда, а соответствующая информация о нем будет взята из протокола допроса. Бандера снова начал отвечать по-украински:

Я хочу выяснити... Председатель сказал ему, что если он не прекратит кричать, то будет удален из зала суда. Бандера не понизил голос, и председатель распорядился его вывести⁴⁹⁷. В своих мемуарах Желенский прокомментировал эту сцену так: «Бандера сопротивлялся, и полиция вывела его силой. Судорожные движения руками и ногами, которые делал этот маленький человек, выглядели довольно комично... Но от него исходили невероятная энергия и фантастическая сила». В зале суда все поняли, что Бандера действительно является лидером обвиняемых и имеет над ними власть⁴⁹⁸. Репортер популярной газеты Ilustrowany Express Poranny, который также наблюдал за происходящим, написал, что Бандера хотел выступить с заранее подготовленной речью. Он охарактеризовал Бандеру как нервного и злого. Его короткая речь была невнятной, и ее было трудно понять⁴⁹⁹.

Бандеру удалили из зала суда, и председатель зачитал его показания, полученные ранее в ходе длительных допросов. По словам корреспондента Gazeta Polska, Бандера первоначально отрицал свою принадлежность к ОУН, участие в подготовке убийства Перацкого и других терактах. На вопрос следователей о его поездке в Гданьск Бандера ответил, что он ездил туда не на встречу с другими членами ОУН, а чтобы пригласить двоюродного брата на свадьбу своей сестры. В итоге на свадьбу он не попал, поскольку проболел целую неделю, простудившись после купания в Балтийском море. После предъявления свидетельских показаний Пидгайного и Малюцы, раскрывавших причастность Бандеры к террористической деятельности ОУН, Бандера заявил, что все эти обвинения являются беспочвенными⁵⁰⁰.

В языковом вопросе Лебедь применил ту же тактику, что и Бандера, в результате чего между защитой и обвинением возник спор. Прокурор Казимир Рудницкий пояснил, что если бы обвиняемые не знали польского языка, то суд обратился бы к услугам переводчика, как это могло бы быть сделано для всех не говорящих по-польски, независимо от их национальности, но поскольку обвиняемые обучались в польских университетах и очень хорошо знали этот язык, было очевидно, что они приняли решение изъясняться по-украински в связи с намерением устроить политическую демонстрацию, которую суд не потерпит. Защитник Ганкевич заявил, что Лебедь не учился в польском университете, как другие обвиняемые, и поэтому отказывается говорить по-польски, чтобы не коверкать язык. Прокурор Желенский возразил, что Лебедь, очевидно, знает польский язык еще со времени своей учебы в гимназии. По этой причине Лебедя и попросили изъясняться по-польски. Председатель предоставил ему слово, но Лебедь снова заговорил по-украински. Председатель прервал его, зачитав его показания из протокола допроса⁵⁰¹.

Подсудимая Гнатковская, также отрицавшая свою принадлежность к ОУН, сообщила председателю, что тоже будет давать показания только на украинском языке. Председатель дождался, пока она сядет на место, а затем зачитал ее показания из материалов расследования⁵⁰². Аналогичную позицию продемонстрировали Карпинец, Пидгайный, Малюца, Качмарский, Зарицкая и Рак. Председатель, по очереди перебивая обвиняемых, зачитывал их показания из протоколов расследования⁵⁰³. Климишин, как и во время допросов, на каждый вопрос отвечал молчанием⁵⁰⁴. Некоторые из обвиняемых прибегали к приему с языком и во время следствия. Например, Бандера заявлял, что он «умеет говорить и писать по-польски, но отказывается использовать этот язык»⁵⁰⁵. Другие обвиняемые также утверждали, что они знают польский язык, но не будут его использовать, так как это язык их «врагов и оккупантов»⁵⁰⁶. Об этих лингвистических перебранках в газете Ilustrowany Kurier Codzienny вышла «сенсационная» статья под названием «Провокация: подсудимые не хотят давать показания на польском языке!»⁵⁰⁷.

Первым обвиняемым, согласившимся давать показания по-польски, был Мигалъ. Он оправдал свое решение напоминанием, что Варшава находится не на территории Украины, и поэтому он, давая показания на польском языке, не причиняет ущерб украинскому народу⁵⁰⁸. Он признал себя виновным и заявил, что хочет рассказать обо всех своих преступлениях, в том числе об убийстве Бачинского, и о преступлениях, совершенных другими обвиняемыми, о чем он уже давал показания еще во время допроса⁵⁰⁹. Тем не менее в своих показаниях он не раскрыл всей информации, которой располагал, и иногда предоставлял ложные или неполные сведения, выгораживая из-под возможного обвинения некоторых членов ОУН⁵¹⁰. На вопрос адвоката защиты Ганкевича о том, «как объяснить то, что Вы с таким удовольствием акцентируете свою вину, ибо я не понимаю, как кто-то может сам отправлять себя на гильотину?», Мигаль ответил, что хочет исправить свои ошибки - гибель Бачинского и Бабия⁵¹¹. Показания Мигаля, зачитанные в зале суда 26 ноября 1935 г., вызвали у других обвиняемых удивление, озадаченность и даже нервную реакцию. Два дня спустя газета Express Ilustrowany опубликовала статью под названием «Впечатляющие откровения Мигаля: обвиняемые украинцы слушают с замиранием сердца»⁵¹².

Многие члены ОУН, вызванные в качестве свидетелей, также отказались давать показания на польском языке, последовав примеру большинства обвиняемых. Суд расценил такое поведение как политическую демонстрацию. Тем, кто знал польский язык, но отказывался давать на нем показания, присудили штраф или содержание под стражей (в случае невыплаты штрафа). Так, за выступление в суде на украинском

языке свидетельнице Ирине Хомяк присудили штраф в размере 100 злотых (или десятидневное содержание под стражей)⁵¹³. Романе Чорной, Роману Шухевичу, Александру Пашкевичу, Осипу Мащаку, Дмитрию Мирону и Осипу Нидзе были присуждены штрафы в размере 200 злотых (или содержание под стражей в течение 10 дней)⁵¹⁴. 5 декабря 1935 г. Алене Чайковской присудили штраф в размере 300 злотых (или 10 дней содержания под стражей); по распоряжению председателя она была принудительно удалена из зала суда, поскольку не переставала изъясняться с ним на украинском языке. Однако на следующий день она все же приняла решение давать показания на польском⁵¹⁵. Свидетель Адриан Горницкий заявил, что во время допроса он был вынужден свидетельствовать против своих товарищей, поскольку над ним издевались, часами удерживая на улице в морозную погоду. Несмотря на попытки прокурора его успокоить, Горницкий заявил, что он, преклоняясь перед ОУН, «был и будет» членом этой организации. За это политическое заявление он был приговорен к водворению в карцер сроком на два дня. Прокурор Желенский выяснил, что допрос Горницкого проходил 7 и 8 сентября. Прокурор Рудницкий заявил, что в эти дни «могло и не быть хорошей погоды, но уж морозов точно не было», и возбудил отдельное дело в отношении Горницкого (за дачу ложных показаний)⁵¹⁶.

Самым эффектным свидетелем этого дня заседаний была Вера Свенцицкая (ил. 100), молодая представительница ОУН. Она сообщила суду, изъясняясь по-украински, что знает польский язык, но готова давать показания только на украинском языке. За это заявление председатель присудил ей штраф в 200 злотых (или 10 дней заключения), приказав охранникам вывести ее из зала суда. Проходя мимо скамьи подсудимых, Свенцицкая обернулась к ним, подняла правую руку и воскликнула: Слава Україні! Подсудимый Карпинец встал, поднял руку и ответил ей: Слава Україні! Это был первый задокументированный случай публичной демонстрации фашистского салюта членами ОУН. За эту выходку Свенцицкую приговорили к водворению в карцер сроком на один день⁵¹⁷.

29 ноября 1935 г. начальник тюрьмы Войцех Зигала, допрошенный председателем в качестве свидетеля обвинения, предоставил интересную информацию о поведении Бандеры во львовской тюрьме «Бригидки». Зигала рассказал, что в столовой, в которой Бандера обедал, он обнаружил надпись на украинском языке «Умри, но не предавай» с подписью Бандеры под ней. Вечером он заметил такую же надпись на другом столе, за которым Бандера ужинал. Несколько дней спустя Зигала услышал, как Бандера пытается общаться с другими заключенными, что-то выстукивая по стене с использованием азбуки Морзе. Зигала простучал ему в ответ, а Бандера «спросил»: «Кто находится в соседних камерах? Назовите мне

имена». Зигеле не ответил, а подошел к камере Бандеры и сказал ему: «Бандера, пожалуйста, не стучите. Я знаю азбуку Морзе и понимаю Ваши сообщения. Я проинформирую об этом прокурора». Бандера ответил: «Я просто простукивал все вокруг»⁵¹⁸.

Со свидетельскими показаниями выступил и Энтони Фик, одно из должностных лиц, допрашивавших Бандеру. Адвокат Ганкевич спросил его, правда ли, что с 6 по 11 сентября и с 13 по 16 сентября 1934 г. Бандеру допрашивали без перерыва. Фик ответил, что он вел допросы только днем и что ему неизвестно, допрашивали ли Бандеру ночью⁵¹⁹. Член ОУН Ярослав Спольский в своем выступлении намекнул, что во время допроса сотрудники следственных органов применяли к нему силу. Когда председатель задал ему вопрос, почему его показания в зале суда отличаются от того, что он говорил во время допроса, Спольский ответил, что он подвергался избиению со стороны допрашивавшего его лица. Это заявление вызвало у прокурора Желенского недовольство, и он потребовал узнать, есть ли у Спольского какие-либо дополнительные сведения о том, о чем он заявляет: кем, каким предметом и по каким частям тела были нанесены побои, и почему он раньше об этом никому не сообщал? Спольский не смог дать правдоподобного ответа ни на один из этих вопросов. Прокурор утверждал, что Спольский решил изменить свои показания, поскольку опасался репрессий со стороны ОУН (за изобличение других обвиняемых). Далее, чтобы прояснить этот инцидент, Желенский попросил суд пригласить на заседание Лючинского, начальника львовской тюрьмы (Спольский утверждал, что именно Лючинский был ответственен за избиение)⁵²⁰. На следующий день, 3 декабря 1935 г., Лючинский предстал перед судом и заявил, что не избивал Спольского, а отправил его в карцер на два дня - в наказание за то, что тот во время голодовки нацарапал свое имя на ложке. Спольский это подтвердил⁵²¹.

Еще более обескураживающий инцидент произошел на тринадцатый день судебного разбирательства. В 10:30 обвиняемый Малюца, глава организационной референтуры Краевой экзекутивы ОУН, встал и заявил, что в связи со вчерашними показаниями Спольского, а также в связи с его, Малюцы, собственными сомнениями (как в отношении собственного поведения, так и в отношении характера деятельности ОУН), одолевавшими его с самого начала судебного процесса, он готов давать показания по-польски. Суд немедленно удалил других обвиняемых из зала заседаний и заслушал Малюцу, который предоставил новые Подробности, еще более обстоятельные, чем полученные ранее от Мигаля (в частности, он раскрыл новые имена ряда членов ОУН). Эти показания Совпадали с показаниями Мигаля и информацией, которую в ходе Расследования предоставил Пидгайный. Когда Малюца закончил, адвокат

Шлапак спросил его, почему он все-таки решился давать показания. Малюца ответил: «Я пришел к выводу, что методы ОУН не подходят для украинского народа. Мы стреляли не только в поляков, но и в своих. Директор школы Бабий был застрелен таким же образом, как и моя ближайшая соратница, Мария Ковалюкивна [Ковалюк], о чем я только что узнал»⁵²². Как только ОУН начала применять террор к близким ему людям, Малюца, как и Мигаль, изменил свое отношение к организации. Далее Малюца заявил, что во время беседы в Праге Коновалец поделился с ним своими сомнениями относительно некоторых методов, применяемых Провідником Краевой экзекутивы ОУН. Это дает основание полагать, что главными зачинщиками террора против собратьев-украинцев были Бандера и другие молодые представители Краевой экзекутивы⁵²³.

На тринадцатый день суда произошло еще одно примечательное событие. Инспектор Дугиелло рассказал о неизвестном осведомителе, предоставившим важную информацию. Адвокат защиты Ганкевич попросил назвать имя этого информатора, чтобы «примирить польский и украинский народы»⁵²⁴. Дугиелло не пожелал раскрыть это имя, поскольку такая информация является служебной тайной. Комментарий Ганкевича настолько возмутил прокурора Желенского, что последний выступил с короткой речью политического характера, чего до этого момента старался всячески избегать: «Высокий суд был свидетелем призыва, с которым я обратился к защите. Пускай господа адвокаты не подмешивают к этому делу политические элементы. Пусть не накаляют атмосферу. Это не процесс против украинского общества. Никто не должен даже на мгновение воспринимать его таковым... Мы обвиняем здесь только конкретных людей и конкретную организацию, которая, как мы слышали от самих обвиняемых, является бедой украинского общества»⁵²⁵.

Четырнадцатый день судебного разбирательства, 5 декабря 1935 г., начался с замечания председателя, который рассказал, что в предыдущий день Карпинец позволил себе выходку по отношению к сотруднику, сопровождавшему его при выходе из зала суда. Председатель попросил всех обвиняемых вести себя надлежащим образом и не заставлять его прибегать к особым мерам безопасности. Затем он зачитал показания Малюцы и попросил других подсудимых их прокомментировать. Бандера внезапно вскочил и суровым тоном что-то выкрикнул по-украински, что, по всей видимости, было «ужасным обвинением в адрес подсудимого Малюцы»⁵²⁶. Председатель попросил его замолчать, но Бандера потерял контроль над собой, становясь все более раздражительным и возбужденным. В конце концов председатель приказал охранникам удалить негодующего Бандеру из зала суда, что было сделано с применением силы, поскольку этому распоряжению Бандера не подчинился. Председатель объявил паузу.

Карпинец тут же встал и громко заговорил по-украински, в результате чего его также удалили из зала суда. После этих инцидентов председатель распорядился рассадить обвиняемых на расстоянии друг от друга и от адвокатов защиты, усадив между ними полицейских, как это было в начале судебного процесса⁵²⁷.

11 декабря 1935 г. вновь прозвучало обвинение в применении пыток. Свидетель Ярослав Штойко, член ОУН, ранее приговоренный к пяти годам тюремного заключения, попытался отозвать свои предыдущие показания, утверждая, что он находился под воздействием ослабивших его длительных допросов и что его фактически заставили сознаться в том, чего он никогда не делал. Отвечая на это выступление и косвенным образом на некоторые предыдущие, прокурор Желенский сказал, что чем больше кто-то «кры-сятничает» на своих соратников и раскрывает данные о деятельности ОУН перед судом, тем больше такой человек считает, что он имеет право критиковать весь процесс, обвинять полицию и даже прокурора в том, что они его мучают и принуждают к даче показаний⁵²⁸.

Трудно установить, действительно ли во время допросов члены ОУН подвергались пыткам. Представители ОУН использовали судебные процессы в политических целях и часто делали заявления, целью которых было привлечение внимания общественности. Заявления о пытках, безусловно, были из этого ряда. Некоторые обвиняемые, ранее предоставившие важную информацию о деятельности организации, позднее, опасаясь возможных преследований со стороны ОУН, заявили, что они сделали свои показания под пытками. По-видимому, следователи, которым было дано указание не нарушать закон и не причинять боль подсудимым, все-таки допрашивали несколько дней кряду и без перерыва как Бандеру, так и тех, кто впоследствии настаивал на опровержении своих показаний. Это явно противоречило этике допроса и было почти равносильно пыткам⁵²⁹.

В течение всего судебного процесса председатель, и особенно Прокурор Желенский, прилагали немалые усилия по предотвращению Пропагандистских выходок, которые позволяли себе обвиняемые и их адвокаты, превращая судебный процесс в политический. Несколько Другая позиция была у второго прокурора. 27 декабря 1935 г. Рудницкий выступил с длинной речью, в которой он подвел итоги судебного процесса и напомнил о недавней парламентской резолюции об отмене смертной казни. В его речи также были затронуты проблемные аспекты взаимоотношений поляков и украинцев, проживающих во II Речи Посполитой. Так, он позволил себе сравнить современное положение украинцев с положением поляков в Российской империи: «Однако существует огромная разница между польским обществом

в 1863 г. [когда произошло Январское восстание против Российской империи] и украинским обществом в 1918-м и в 1933-м. В 1915 г. лишь горстка русских отставных попечителей имений, несколько сотен полонизированных чиновников и различные символы русского господства оставались тут [на территории, на которую претендовали поляки]. В течение нескольких часов их сумели быстро устранить с польских территорий. Они исчезли, подобно тому, как вода стекает с гранитной плиты, не оставив и следа на польской земле. Однако мы [поляки] не можем уйти с территорий, на которые претендует ОУН, так как мы не колонизаторы, мы живем на них 600 лет. Даже если польская армия и администрация уйдут, польские крестьяне и образованные люди все равно останутся, как никуда не денутся польский интеллектуальный и литературный вклады. Я не говорю при этом, что украинская культура не должна развиваться, но эта страна - страна польской культуры, польского и украинского населения... Если мы уйдем и оставим польское население, оно станет национальным меньшинством, но меньшинством значительным, поскольку на этих землях поляки составляют до 50% населения. Мы знаем, что ОУН заявляет: процветание и жизнь одного народа зависит от разрушения и смерти другого. Но мы не можем оставить семьи стольких поляков в беде, мы не прекратим о них заботиться »⁵³⁰.

Приведенные Рудницким аргументы о том, почему польское государство не должно отказываться от Волыни и Восточной Галичины, весьма показательны. Помимо вопросов национальной гордости и культурного вклада Польши, он также упомянул о страхе людей перед ОУН. Под конец речи Рудницкий охарактеризовал деятелей ОУН как психически больных: «Мы понимаем, что мышление этих людей больное. Именно потому, что оно больное, мы и находимся сегодня в зале суда. Больной ум следует лечить в сумасшедшем доме. Но больное мышление не лечится иначе как предусмотренным законом наказанием. Мне легко на душе, так как благодаря любезности и великодушию моего народа, над этим процессом больше не витает угроза виселицы. Это правильно, что польский народ предоставил помилование еще до того, как было вынесено окончательное решение. Приговор должен быть и будет очень суровым»⁵³¹. За речью Рудницкого последовало трехдневное и достаточно полемичное выступление Желенского, более аналитическое, чем политическое. Желенский перечислил все преступные деяния ОУН. Он утверждал, что Бандера больше всех ответственен за преступления, поскольку он является главой Краевой экзекутивы: «Все это дело рук Бандеры»⁵³². Назвав Бандеру «двадцатитрехлетним почти ребенком... на грани патологии»⁵³³, он вместе с тем утверждал, что Бандера «руководил всеми обвиняемыми вплоть до настоящего момента, т.е. в тюрьме, где он раздавал распоряжения,

выцарапывая для них приказы на ложках и котелках»⁵³⁴. Он также добавил, что «это не только лидер [Провідник], но и один из главных виновников убийства Перацкого; именно он собрал воедино всю организацию и способствовал тому, чтобы она слаженно работала и достигала своей цели»⁵³⁵. Затем Желенский охарактеризовал других обвиняемых и дал пояснения о составе их вины перед законом. Он также рассказал о тех, кого не было в зале суда, но кто, как и обвиняемые, был причастен к убийству Перацкого и к другим терактам: «Здесь, на скамье подсудимых, еще есть место для других людей. Я не вижу тут ни Анны Чемеринской, ни Федины, ни Ярослава Барановского, ни Сеника, ни Ярого, ни Коновальца. Где вы, генералы организации, в тот час, когда судят ваших солдат, в тот час, когда виновные в покушении на министра Перацкого предстают пред судом? Они были, есть и остаются в безопасности. У нас в Польше нет заочного приговора, но мы можем установить виновность заочно. ...Несмотря на то что мы не будем выносить им приговор, мы будем судить их, так как мы не можем себе позволить оставить их безнаказанными. В противном случае мы будем несправедливы не только к ним, но и к тем, кто сидит на скамье подсудимых»⁵³⁶.

По поводу сотрудничества Литвы с ОУН Желенский отметил, что, будучи маленькой и бедной страной, которая даже не может позволить себе иметь представителя в Лиге наций в Женеве, Литва перечисляет ОУН около 1 тысячи долларов в месяц⁵³⁷. Это замечание позволяло понять, что хоть Литва и не поддерживала террористические организации своей страны, однако она финансировала иностранные -те, которые борются с их общим врагом - II Речью Посполитой. Вильнюс, который Литва объявила своей столицей, был включен в состав Польши в 1922 г., так же, как и Львов. Желенский предупредил, что все страны мира должны быть осторожны с литовскими паспортами, поскольку Литва выпускает поддельные документы, которые затем используются для организации преступлений. Наконец, он подчеркнул, что Литва поддерживала ОУН не только до, но и после убийства Перацкого⁵³⁸.

В конечном итоге Желенский охарактеризовал ОУН как «компанию», которая убивала, чтобы зарабатывать деньги. Он подчеркнул, что убийства и шпионаж в пользу других стран являются основными источниками Дохода ОУН. Кроме того, пользуясь литовскими паспортами, оуновцы посещали Сев. Америку и пытались, под видом патриотических деяний, «продавать» свои убийства украинской диаспоре. Желенский утверждал, что, согласно письму Коновальца к Сенику, которое было найдено в архиве Сеника, Коновалец принял решение об убийстве Перацкого, поскольку ОУН была близка к «банкротству», и это убийство было необходимо

«не только для демонстрации силы организации, но и для увеличения финансового капитала». Желенский отметил, что такой мотив является «пределом гнусности»⁵³⁹. В заключение прокурор попросил судей вынести вердикт, согласно которому Чорний, Зарицкая и Рак будут приговорены минимум к десяти годам тюремного заключения, а Климишин и Пидгайный - к пожизненному заключению. Несмотря на то что 2 января 1936 г. парламент запретил смертную казнь, прокурор попросил приговорить Бандеру, Лебедя и Карпинца к смертной казни, поскольку, как он выразился, это «приговор, которого польское государство настоятельно требует от вас»⁵⁴⁰.

Корреспондент газеты Новий час назвал речь Желенского «проявлением агрессии в отношении адвокатов защиты, обвиняемых и некоторых арестованных свидетелей»⁵⁴¹. Это замечание может быть связано с тем, что, помимо всего прочего, Желенский продемонстрировал суду такие уникальные документы, как письмо из конфискованного архива Сеника, в котором Бандера (в июле 1933 г.) упрекнул Горбового за пренебрежение «организационной работой»⁵⁴². Корреспондент также отметил, что Желенский, в целях дополнительной выразительности, сопровождал свое выступление различными интонациями и жестами. Подсудимые слушали его внимательно, особенно когда он показывал на них пальцем⁵⁴³.

Адвокат Бандеры Горбовой, которому дали слово после четырехдневного выступления стороны обвинения, начал свою речь с замечания о том, что такие преступления, как убийство Перацкого, «всегда рассматриваются как политические преступления, а не как рядовые. Теоретически, политическое преступление - это попытка внести незаконные изменения в существующие социальные отношения и правовую систему... в случае успешной смены власти это действие перестает считаться преступлением»⁵⁴⁴. Когда Горбовой начал рассуждать о польско-украинском конфликте 1918 г., председатель прервал его, возразив, что такие вопросы не имеют никакого отношения к процессу. Впоследствии Горбового прервали еще раз, когда он попытался изложить взгляды Бандеры на вопрос о языке судебного процесса⁵⁴⁵. Понимая, что суд не потерпит исторического или политико-лингвистического спора, Горбовой задал риторический вопрос: «Что же связывает моих клиентов с этим действием?» И сам же на него и ответил: «Короче, ничего». Он утверждал, что обвиняемые были невиновны и были арестованы и отправлены на скамью подсудимых в целях потакания общественному мнению. Обвинение было, по его словам, основано на недостоверных материалах, таких как сведения, полученные от информаторов, имена которых не были раскрыты. Когда он начал говорить о свободе как о «величайшем сокровище человека», его снова

прервали⁵⁴⁶. В конце своего выступления Горбовой попытался убедить судей в том, что они не должны верить Малюце и не должны принимать во внимание его показания, поскольку у этого обвиняемого произошел нервный срыв, и поэтому полученным от него сведениям не стоит доверять⁵⁴⁷. Наконец, он попытался опровергнуть утверждение о том, что Перацкого убил Мацейко, сославшись на кусочки табака, найденные в пальто, оставленном убийцей. По словам Горбового, Мацейко не мог быть курильщиком, поскольку, во-первых, ОУН запрещает курение, а во-вторых, он болен туберкулезом. Поэтому, как заключил Горбовой, Мацейко и не мог убить Перацкого⁵⁴⁸.

Самым абсурдным в речи Горбового было его заявление, что ОУН не убивала Перацкого, то есть не совершала преступления, в котором ее же представители сознались еще в октябре 1934 года. И все же, заключил Горбовой, если бы ОУН убила министра, то Бандера, осознавая, что будет приговорен к смертной казни, «проявил бы свое национальное чувство» и не стал бы скрывать мотивы преступления⁵⁴⁹. Он также утверждал, что ОУН не могла совершить это преступление, поскольку ОУН никогда не совершает убийств за пределами «украинских этнических земель»⁵⁵⁰. Горбовой закончил свою речь призывом оправдать всех своих клиентов, за исключением двоих: в рядах ОУН явно состоит Качмарский, кроме того, имеют место «обстоятельства, которые убеждают суд в том, что и Бандера также являтся членом ОУН». Однако он просил о смягчении приговора Бандере, так как его клиент не признает себя виновным⁵⁵¹.

Шлапак, защитник, выступавший вслед за Горбовым, попытался выдвинуть еще более своеобразную аргументацию. Он сказал, что «странная судьба, преследовавшая украинцев в течение веков, привела в зал суда этих двенадцать человек»⁵⁵². Затем он заявил, что «если в результате какого-либо стихийного бедствия все документы, кроме материалов этого процесса, будут утрачены, то по ним можно будет восстановить историю нескольких лет независимой Польши»⁵⁵³. За это высказывание он был оштрафован на 300 злотых. После этого он заявил, что двенадцать обвиняемых оказались в зале суда, так как они хотели создать украинское государство. По словам Шлапака, этому делу они посвятили свою «молодость, свободу и даже жизнь». Шлапак начал цитировать польского поэта Юлиуша Словацкого, но его снова прервали и попросили перейти к делу⁵⁵⁴. Тогда он намекнул, что у Карпинца не было навыков и средств для создания найденного полицией взрывного устройства и что прокурор Желенский знает, где оно действительно было изготовлено, но скрывает эту информацию от суда. За этот выпад он снова был оштрафован на 300 злотых⁵⁵⁵.

Выступая от имени Климишина и Зарицкой, адвокат Павенцкий ухватился за замечание Рудницкого о том, что мышление членов ОУН было больным. Он не согласился с этим комментарием, но отметил, что если это так, то обвиняемые должны быть госпитализированы, а не наказаны⁵⁵⁶. В отличие от Горбового и Шлапака, в остальной части своего выступления Павенцкий оставался верен фактам. Он признал отдельные проступки своих клиентов, в том числе контрабанду нелегальных газет из Чехословакии, и просил о мягком приговоре, поскольку, по его словам, доказательств преднамеренности действий его клиентов не выявлено. По словам Павенцкого, Зарицкая помогала Мацейко с бегством в Чехословакию, не зная, что она имеет дело с убийцей Перацкого⁵⁵⁷. За это выступление прокурор Желенский высказал Павенцкому похвалу, и он не был единственным адвокатом защиты, которого Желенский поблагодарил таким образом⁵⁵⁸. Ганкевич, следующий адвокат ОУН, утверждал, что Мацейко не убивал Перацкого. Он заявил, что такая «могущественная и процветающая организация, которую поддерживают другие страны», не будет использовать «неопытного и не вполне интеллигентного юношу», каким был Мацейко⁵⁵⁹. По словам Ганкевича, Мацейко сказал Мигалю, что убил Перацкого, поскольку он был голоден и ему некуда было идти. Мацейко понимал, что ОУН поможет ему, если он возьмет убийство польского министра на себя⁵⁶⁰.

Ганкевич также заявил, что причиной пребывания Лебедя в Варшаве с 15 мая по 15 июня 1934 г. была любовь его клиента к Гнатковской. В день убийства «эти молодые люди гуляли по городу, осматривали достопримечательности и читали»⁵⁶¹. Тот факт, что Гнатковская и Лебедь предоставили совершенно другие сведения об этом дне Ганкевич объяснил тем, что Лебедь солгал, стремясь защитить свою возлюбленную⁵⁶². Адвокат назвал Гнатковскую невинной жертвой, которая никогда не принадлежала к ОУН и оказалась на скамье подсудимых только потому, что любила Лебедя. За это они оба и поплатились, поскольку любовь, по словам Ганкевича, оказалась «цыганским ребенком». Как и Горбовой, Ганкевич утверждал, что ОУН не убивала Перацкого и что доказательств, подтверждающих вину этой организации, нет. Он также утверждал, что было бы неправильно опускать в обвинительном заключении тот факт, что «сильные эмоции были вызваны политическими мотивами, ...даже можно сказать, что психозом», и мотивировали обвиняемых совершить преступление. Ганкевич закончил свою речь призывом: «Ваши сердца, Ваша честь, должны предостеречь вас от судебной ошибки»⁵⁶³.

Когда защитники закончили свои выступления, председатель предложил подсудимым воспользоваться возможностью выступить с последним словом. Из двух обвиняемых, которые решили изъяснятся

на суде по-польски, только Мигаль принял это предложение и выступил с речью, в которой он объяснил, почему он «сломался» после убийства Бачинского. Он начал свое выступление с рассказа о 1 ноября 1919 г., когда их школьный учитель попросил учеников никогда не забывать эту дату, годовщину создания ЗУНР, и поклясться в вечной любви к своей родине. Мигаль сказал, что он всегда оставался верным этой клятве. Но что-то в нем изменилось, когда он понял, что в действительности Бачинский не был полицейским информатором, как его уверяли в этом в ОУН. Ему приснился сон, в котором он увидел себя учеником, пишущим текст клятвы 1 ноября 1919 г., а рядом с ним - тело Бачинского и плачущие дети Бабия⁵⁶⁴.

13 января 1936 г. председатель объявил вердикт. Все обвиняемые (ил. 96) были признаны виновными в принадлежности к ОУН и в совместной организации убийства (или в оказании содействия убийце при побеге). Бандера, Лебедь и Карпинец были приговорены к смертной казни, однако в связи с резолюцией об отмене смертной казни, принятой польским Сеймом 2 января 1936 г., их приговоры были заменены пожизненным заключением. Обвиняемых также лишили ряда гражданских прав, в том числе права участвовать в выборах. Климишин и Пидгайный были приговорены к пожизненному заключению и лишены гражданских прав на всю оставшуюся жизнь. К тюремному заключению и лишению гражданских прав на указанные в скобках сроки были приговорены: Гнатковская (15 и 10 лет), Малюца, Мигаль и Качмарский (12 и 10 лет каждому из троих), Зарицкая (8 и 10 лет), Рак и Чорний (7 и 10 лет каждому из двоих)⁵⁶⁵.

После того как председатель завершил чтение приговора, Бандера и Лебедь встали, слегка подняли правые руки вправо, чуть выше головы -как они обучились этому у итальянских и других фашистов, - и прокричали Слава Україні! (ил. 80). За эту выходку, подпортившую последние минуты судебного заседания, оба молодых человека были удалены из зала суда⁵⁶⁶.

Судебный процесс приобрел политический характер, хотя изначально он не являлся показательным. Обвиняемые пытались использовать суд как политическую сцену. Эти попытки строго пресекались судьями и прокурорами, которые видели назначение судебного процесса в том числе в том, чтобы дать обществу представление о разрушительном, вредном и террористическом характере деятельности ОУН. Тем членам ОУН, которые проявили готовность давать свидетельские показания о преступлениях ОУН, суд позволил высказаться подробно, пресекая лишь тех, кто пытался защитить организацию или объявить законными ее цели. Убийца Перацкого Григорий Мацейко не был осужден, поскольку его не удалось задержать. Однако ряд ведущих членов ОУН, причастных к убийству, получили строгие приговоры, в том числе три смертных, условность которых

несла в себе политическую подоплеку. Таким образом польские власти и судебная система нанесли сокрушительный удар по руководству ОУН и продемонстрировали, что власть не будет снисходительна и сурово покарает за любые действия, направленные против государства.

Членство в ОУН во II Речи Посполитой считалось преступлением -нарушением статей 93 и 97 Уголовного кодекса. Gazeta Polska сообщила, что принадлежность к ОУН - преступление, поскольку ОУН выступала за отделение «Восточной Малопольши, Волыни, Холмской области, Полесья - то есть тех территориий, которые на протяжении веков были неразрывно связаны с Польшей и на которых проживает смешанное население - поляки и русины. Обе ветви этого населения были воспитаны в традициях польской культуры и цивилизации, обе всегда предпочитати “польскость”»⁵⁶⁷.

Помимо решения, оглашенного в суде устно, были подготовлены письменные «Основания для вынесения приговора». Судьи отметили, что «обвиняемые не находились под влиянием сиюминутных эмоции, поскольку они планировали это убийство в течение весьма длительного периода времени, а затем подготовили и осуществили его со злым умыслом»⁵⁶⁸. Согласно приговору, Бандера считался «инициатором заговора»⁵⁶⁹. Он был «видным членом ОУН», получившим приказ убить Перацкого от руководства в изгнании. Само убийство совершил Мацейко. действуя по приказу Бандеры⁵⁷⁰. Примерно таким же образом о Бандере написали в статье «Дух и идея уголовного преступления: Степан Бандера», опубликованной в Ilustrowany Kurier Codzienny⁵⁷¹. Dziennik Polski в статье «Список преступлений Бандеры» назвал его воплощением ОУН и ее преступлений⁵⁷².

Исключительную ответственность за то, что такая организация, как ОУН, существует и занимается террористической деятельностью, газета Ilustrowany Kurier Codzienny возложила на украинскую общественность (в статье «После суда... Русинское общество должно отказаться от политики ненависти и преступлений»). Анализируя «украинский вопрос», издание явно игнорировало тот факт, что радикализация украинского национализма была следствием внутренней политики Польши и общеевропейского состояния дел: «Давняя тактика так называемых “умеренных” частей русинского общества оказалась провальной. Якобы осуждая ОУН, они, тем не менее, с похвалой отзывались о “героическом патриотизме” ее членов, которым все прощалось, как “доблестным, хотя и немного потерянным молодым людям”. В честь террористов, казненных во исполнение судебных приговоров, в греко-католических церквях состоялись службы. Их портреты были опубликованы в русинских газетах и официальных изданиях украинских партий - тех легальных политических групп, которые

по отношению к ОУН придерживались политики осторожного молчания, но ежедневно атаковали польские власти, поскольку те занимались ликвидацией ОУН. На совести украинских просветителей - огромная вина»⁵⁷³.

Издание Новый час обнародовало приговор на своей первой полосе, снабдив его огромным заголовком: «Два смертных приговора, три пожизненных заключения и 198 лет лишения свободы на процессе по делу ОУН». Характер публикации приговора недвусмысленно указывал на коллективное наказание и, должно быть, впечатлял читателей даже больше, чем искажение числа смертных приговоров⁵⁷⁴. В статье Наслідки присуду, опубликованной в газете Діло, было заявлено, что, несмотря на попытки суда и прокуроров не придавать процессу политической окраски, он, по сути, таковым и оказался. Газета поставила знак равенства между ОУН и всей украинской общественностью и подчеркнула, что судебный процесс был направлен не только против ОУН, но и против всего украинского народа: «[Что касается] судьбы 12 молодых украинских мужчин и женщин, то тут нет разделения на «массу» и «мы». Масса и мы в данном случае - это одно и то же: тот же самый народ, та же самая скорбь за судьбу украинской молодежи, то же самое понимание трагедии. В понедельник масса и мы пережили приговор похожим, а точнее, одинаковым образом»⁵⁷⁵. Кроме того, газета Діло прокомментировала на своих страницах вышеупомянутую статью «После суда...», ранее опубликованную в газете Ilustrowany Киrіеr Соdzіеппу. В этом комментарии говорилось, что господа (паны) из этого издания сознательно называли украинцев «русинами», чтобы оскорбить их. Совсем как в «старые добрые времена», когда русины классифицировались как «недочеловеки»⁵⁷⁶.

Віиlеtуп Роlskо-Ukraiński высказал удовлетворение по поводу того, что суд, спустя восемь недель, наконец-то закончился, и выразил надежду на то, что «с последними словами в зале суда закончился период, отмеченный кровью», и что «суд позволил открыть новый период, в котором не будет места кровопролитию». Издание также указывало на необходимость реформ в обоих обществах - такие перемены могли бы стать достойной альтернативой расстрелам и приговорам⁵⁷⁷.

В польской печати также появились статьи, в которых авторы, рассуждая о судебном процессе и о польско-украинских отношениях, не удержались от искушения романтизировать ОУН. Так, в Wiadomości Literackie были опубликованы две статьи братьев Мечислава и Ксаверия Прушинских (ил. 101), известных польских интеллектуалов. Мечислав начал свою статью с констатации того, что в польском государстве проживает около пяти миллионов украинцев и что «польские расисты отрицают даже... название их народа»⁵⁷⁸. Он писал, что существует аналогия между польским народом, каким он был до 1914 г., и украинским,

каким он стал после 1914 г. Автор также раскритиковал попытки поляков полонизировать украинцев, утверждая, что это делает украинское население необразованным и бедным. Мечислав сравнил польско-украинские отношения с британо-ирландскими и испано-каталонскими, высказавшись за украинскую автономию внутри польского государства. Он считал, что автономия пойдет на пользу не только украинцам, но и полякам: украинцы создадут собственные институты и получат равные права, а это как придаст новых сил умеренным, без ярко выраженной враждебности к полякам, украинским партиям и организациям, так и ослабит влияние радикальных, фанатичных и террористических групп, известных своей всесторонней недоброжелательностью⁵⁷⁹.

Статья Ксаверия Прушинского «Люди и преступление» в большей степени опиралась на факты, но отражала аналогичную точку зрения. В частности, он подчеркнул, что из-за суда «...все в Польше знают, которая из девушек была не только участницей заговора, но и невестой члена ОУН. Знают, с кем она встречалась и кого навещала в тюрьме. Мы слышим свидетельства отцов и тетушек обвиняемых. Мы знаем, как они провели детство и школьные годы. Мы знаем, с кем они сражались и кого любили, где жили и сколько у них денег. Мы знаем о них больше, чем о десятках наших друзей. Мы говорим о них как о людях, которых знаем наравне с попутчиками в трамвае, зрителями в театре или друзьями, которые приходят к нам домой. Трудно поверить в то, что эти люди -убийцы. Они стали убийцами, так как хотели послужить своему народу. Мы не думаем, что они сослужили ему хорошую службу. Но сейчас они на верном пути: три четверти польских изданий, не признававших слово ’’украинский” в течение семнадцати лет, выучили его за две недели, пока длился судебный процесс»⁵⁸⁰.

Мечислав и Ксаверий Прушинские справедливо критиковали польскую националистическую политику и сделали несколько дельных предложений по ее улучшению. Но они ошибались в оценке насильственного и разрушительного характера ОУН, романтизируя это, по сути, фашистское движение. Ксаверий указал на ненависть националистов ОУН к польскому языку и государству, но он не прокомментировал совершенные ими преступления и насильственную ультранационалистическую идеологию, в которую они верили: «Теперь эти люди [обвиняемые и свидетели] не хотят говорить по-польски, хотя знают польский язык. Их ненависть к польскому государству, министру и полицейскому распространилась и на польский язык»⁵⁸¹.

Поскольку все обвиняемые обжаловали приговор, 28-30 апреля 1936 г. состоялось рассмотрение дела в апелляционной инстанции. В апелляции Бандеры было указано, что мотивом его действий было желание

создать украинское государство и что, «в соответствии с этикой группировки, которую представляет Бандера», принадлежность к ОУН является актом, лишенным каких-либо признаков преступления⁵⁸². Председатель спросил Бандеру, признает ли он себя виновным и хочет ли разъяснить свои действия, но тот снова стал отвечать по-украински. Председатель прервал его и сказал, что Бандера, как мы видим, не желает воспользоваться своим правом давать пояснения⁵⁸³.

В результате рассмотрения дела в апелляционной инстанции Чорнию и Раку сроки были сокращены с семи до четырех лет, а Зарицкой - с восьми до двух лет. Чорний был оправдан по обвинению в принадлежности к ОУН. Другие приговоры остались без изменений⁵⁸⁴. Горбовой направил в суд запрос на разрешение Лебедю и Гнатковской заключить брак в тюремной часовне⁵⁸⁵. В своих мемуарах Климишин рассказал, что в конце судебного процесса, когда подсудимым предоставили последнее слово, Бандера выкрикнул: Нас розсудить залізо і кров! Ему в ответ другие обвиняемые воскликнули Слава Україні!⁵⁸⁶

Львов. Второй судебный процесс над членами ОУН

Второй крупный судебный процесс, на этот раз - с участием двадцати трех членов ОУН, шесть из которых уже были осуждены в Варшаве, начался 25 мая 1936 г. во Львове. Вместе с Бандерой на скамье подсудимых находились: Роман Шухевич, Ярослав Макарушка, Александр Пашкевич, Ярослав Спольский, Владимир Янов, Ярослав Стецько, Богдан Гнатевич, Владимир Коцюмбас, Богдан Пидгайный, Иван Малюца, Осип Мащак, Евгений Качмарский, Иван Ярош, Роман Мигаль, Роман Сенькив, Екатерина Зарицкая, Вера Свенцицкая, Анна-Дария Федак, Осип Феник, Владимир Ивасик, Семен Рачун и Иван Равлик. Всех их обвиняли в принадлежности к ОУН, а двенадцать из них - в причастности к убийствам Бачинского и Ивана Бабия, подготовке убийств Антона Крушельницкого, Владислава Коссобуцкого, Генрика Юзевского, Алексея Майнова (сотрудника советского консульства во Львове), семиклассника украинской гимназии Королишина, а также в установке взрывного устройства в редакции газеты Праця. Защищали членов ОУН адвокаты Варшавского процесса, а также Степан Шухевич, Семен Шевчук, Филипп Евин и Владимир Загайкевич (ил. ЮЗ)⁵⁸⁷. В связи с тем, что процесс проходил во Львове, обвиняемым и их адвокатам было разрешено использовать украинский язык. Благодаря этому преимуществу некоторые из обвиняемых предоставили более развернутые свидетельские показания и задавали вопросы свидетелям. Самым нетерпеливо вопрошающим и разговорчивым был Бандера.

Здание на львовской улице Батория, где проходил процесс, находилось под усиленной охраной полиции. В зал суда по специальным пропускам было допущено около 70 человек. Последним обвиняемым, который вошел в зал суда незадолго до начала заседания, оказался Бандера. Войдя, он отдал фашистский салют: поднял правую руку и выкрикнул Слава! (или Слава Україні!). Все подсудимые ответили ему соответствующим образом⁵⁸⁸. Вскоре после этого жест-поступка заседание суда объявили открытым⁵⁸⁹.

Все обвиняемые заявили председателю Дысевичу, что они являются украинцами по национальности и, за исключением православной Свенцицкой, греко-католиками по вероисповеданию. Более того, Бандера, Мащак, Спольский, Янов и Стецько заявили, что они имеют украинское гражданство. Макарушка заявил, что он «по сути украинский гражданин, но временно польский». Когда председатель сообщил ответчикам, что украинского государства не существует, и спросил, хотят ли они зарегистрировать свое гражданство как «советский украинец», они ответили, что они отнюдь не советские.

В самом начале заседания обвиняемые снова заявили, что во время допросов применялись пытки. Так, Спольский сказал, что прежде чем он станет отвечать на любые вопросы, он хочет отметить, что полиция «приковывала его цепями, душила за шею, выкручивала руки и била ногами». Стецько также заявил, что и его заковывали в цепи. На вопрос, призывался ли он в армию, Бандера ответил так: «Да, в украинскую военную организацию». Стецько, Мащак и Бандера потребовали, чтобы председатель зачитывал обвинительное заключение на украинском языке. Их требование отклонили, поскольку ранее они не обращались с такой просьбой, а заниматься переводом в настоящий момент было уже слишком поздно⁵⁹⁰.

До начала судебного заседания Бандера, Янов, Стецько, Макарушка и Пашкевич условились, что все обвиняемые должны признать свои правонарушения и преступления, оправдывая их сложной ситуацией, в которую польское государство поставило украинский народ⁵⁹¹. Янов, отвечавший на вопросы суда на третий день (27 мая 1936 г.), попытался действовать в рамках этого плана и начал с полемики с председателем. В ответ на предъявленные обвинения в принадлежности к ОУН, Янов ответил, что его обвиняют только «на основе субъективных фактов и “неофициального” волеизъявления украинского народа»⁵⁹².

Стецько, которого допрашивали в тот же день, принялся отвечать в той же манере. В самом начале своего выступления он стал объяснять, почему он является членом ОУН и украинским гражданином. Он заявил, что в ходе допросов он признался в принадлежности к ОУН, так как

в течение трех дней его подвергали пыткам. Обвиняемый также сказал, что вступил в ОУН, так как «в данный момент обязанность каждого украинца -содействовать образованию независимого украинского государства». Это заявление было прервано прокурором. Адвокат Старосольский заявил, что, поскольку Стецько обвиняется в попытке отделить часть территории от польского государства, он должен иметь возможность объяснить, почему он хотел это сделать. Прокурор ответил, что Стецько хотел отделить территорию, так как он является членом ОУН, и в дальнейших пояснениях он не видит смысла⁵⁹³.

В своем выступлении Стецько произнес слова «Западная Украина», после чего председатель сразу же предупредил, что вышвырнет его из зала суда, если тот повторит это еще раз. Затем Стецько попытался объяснить, почему ОУН устроила антишкольную кампанию, и почему эта организация стала на революционный путь, но председатель снова его прервал. Затем он попросил Стецько разъяснить, воюет ли ОУН против СССР. Когда Стецько заявил, что борьба «на Востоке Украины идет точно так, как и здесь», председатель удалил его из зала суда. Перед выходом Стецько повернулся к публике, поднял правую руку и прокричал Слава Украіні! Поскольку это был уже третий случай демонстративного акта в зале суда, прокурор попросил удалить из зала суда журналистов и других наблюдателей. Адвокаты защиты выразили протест, но суд его отклонил, предупредив обвиняемых, что если подобное повторится, то суд снова вернется к этому вопросу и ужесточит свои меры. За свой фашистский жест Стецько был наказан водворением в карцер сроком на сутки⁵⁹⁴. Следующим ответчиком, допрошенным председателем, был Ивасик. Его показания в зале суда отличались от показаний во время допроса, что он объяснил применением к нему насилия (его заставляли сидеть на стуле девять дней и восемь ночей). Председатель заявил, что, хотя показания, возможно, и были получены с применением силы, они не обязательно являются недостоверными (это заявление было явным одобрением нарушения этики допроса). Далее он позволил себе сравнить человека, ведущего допрос, с отцом, наказывающим ребенка за проступок, который тот не хочет признавать⁵⁹⁵. После председателя выступил прокурор Юлиуш Прахтель-Моравянский, который задал Ивасику несколько подробных вопросов о пытках. Из ответов Ивасика стало очевидно, что его обвинения в применении насилия, вероятнее всего, преувеличены. Тем не менее прокурор не потрудился довести разъяснение этого вопроса до логического конца, как поступал в таких случаях Желенский в Варшаве⁵⁹⁶.

Последним обвиняемым, дававшим показания 27 мая 1936 г., был Спольский. Его свидетельства были краткими. Председатель заявил, что

Спольский обвиняется в принадлежности к ОУН, на что тот ответил: «Я допускаю, что изложенные в обвинительном заключении предположения относительно моего участия в преступлении, за некоторыми исключениями, верны. Я признаю, что состоял в ОУН, будучи полностью согласным с целесообразностью и адекватностью ее методов, ибо считаю ее правовой статус, оправданный самим фактом существования украинского государства с его тысячелетней историей...» На этих словах Спольского прервали и удалили из зала суда. Вероятно, он собирался сослаться на провозглашение украинского государства в 1918 г.⁵⁹⁷

На следующий день подсудимый Мащак попытался оправдать свои действия одним тем фактом, что он принадлежал к ОУН. Он расценивал членство в ОУН как патриотический долг и предполагал, что это превращало его действия в невинные и даже достойные восхищения поступки. Он начал свое выступление с того, что назвал себя украинским националистом. Затем он объяснил, что, поскольку Бабий был предателем, приговорить его к смерти было правильным решением. Отвечая на вопрос адвоката Загайкевича о «деле его жизни», он сказал: «Служить моему народу и отдавать ему все силы было заданием всей моей жизни. Я мог сделать это только в ОУН, куда я и вступил». Адвокат завершил это заявление аргументом, что Мащак выбирал не личное благосостояние, а благосостояние народа, и спросил его, почему он выбрал ОУН. Мащак ответил: «Я считаю, что идеология ОУН является единственной, которая может помочь мне освободить мой народ». В ответ на это заявление прокурор выразил протест и сказал, что «принадлежность к ОУН является отдельно наказуемым уголовным преступлением»⁵⁹⁸. Макарушка продолжил: «Я признаю, что принадлежал к ОУН и занимал должность главы контрольно-разведывательной референтуры, но я не признаю, что это была моя вина. Моя деятельность была законной в свете украинских актов и законов». В этом месте председатель прервал его комментарием: «Однако мы судим с позиции закона, который имеет силу здесь и сейчас»⁵⁹⁹.

Линия поведения, которую избрал Шухевич, отличалась тем, что он предпочел давать ложные показания и делать патриотические заявления, которые, по мнению его адвоката и родственника Степана Шухевича, могли бы найти понимание у судей и уменьшить меру наказания⁶⁰⁰. Председатель предъявил Шухевичу обвинения в принадлежности к ОУН и, согласно показаниям Пидгайного, подстрекательстве Лемика к убийству советского консула. На это подсудимый патетически ответил: «Я признаю свою принадлежность к ОУН. Я вступил в ОУН по зову сердца! Но я не приказывал Лемику убивать советского консула»⁶⁰¹. Далее ответчик солгал, сказав, что он не имеет ничего общего с боевой референтурой Краевой экзекутивы ОУН, а связь с этой организацией он утратил примерно с 1928 г.

Он заявил, что в ряды ОУН вступил только в 1933 г., и его изначальной задачей было посредничество в разрешении конфликта между радикальными и менее радикальными фракциями ОУН⁶⁰².

Подсудимый Пидгайный, еще один клиент и родственник адвоката Степана Шухевича, также предоставил суду ложные показания, целью которых было придать большую достоверность показаниям Романа Шухевича. Так, Пидгайный заявил, что в действительности главой боевой референтуры Краевой экзекутивы был он, тем самым пытаясь освободить от ответственности настоящего рукодителя этого сектора Романа Шухевича⁶⁰³. Пидгайный также утверждал, что это он, а не Шухевич или Бандера, предоставил Лемику пистолет, которым тот убил Майлова⁶⁰⁴. В дополнение к этому «акту милосердия», проявленному по отношению к Шухевичу, Пидгайный, как и ряд других обвиняемых, заявил, что он состоит в ОУН, но ни в чем не может быть виновным, так как пребывание в ОУН является для него патриотическим долгом⁶⁰⁵.

Бандера давал показания 5 июня 1936 г. Он говорил более подробно, чем другие обвиняемые. На этот раз председатель не прерывал Бандеру каждый раз, когда тот позволял себе пропагандистские выпады, так как ему, возможно, было интересно услышать, что сочтет нужным сказать Провідник Краевой экзекутивы. Председатель ознакомил Бандеру с предъявленными ему обвинениями, на что подсудимый ответил: «Я не признаю никакой вины, и я ни в чем не виновен, так как все мои революционные действия были исполнением моего долга». Затем он попросил председателя предоставить ему возможность разъяснить все «факты, обстоятельства и мотивы» дела⁶⁰⁶. Председатель спросил Бандеру, является ли одним из его мотивов стремление отделить Восточную Малопольшу от польского государства. В ответ Бандера сказал: «Общим мотивом ОУН является возрождение и образование независимого украинского государства... в том числе на украинских землях, которые сегодня принадлежат польскому государству»⁶⁰⁷.

Продолжая свои показания, Бандера назвал себя «главой ОУН на западноукраинских землях и комендантом УВО», что вызвало недовольство у председателя⁶⁰⁸. Бандера признал, что это он приказал убить Бачинского, поскольку расследование, проведенное ОУН, установило, что Бачинский был информатором⁶⁰⁹. Он также завил, что Бабий был приговорен судом ОУН к смертной казни за «предательство народа». Он сказал, что Бабий, «как директор филиала украинской гимназии, пытался обучать школьную молодежь в духе подчинения польскому государству, -подвергал гонениям украинских националистов и зашел в этом так Далеко, что брал на себя роль полицейского агента. Однажды он поймал Украинского ученика, раздававшего листовки ОУН не в помещении

гимназии, а во время церковной службы, и вызвал полицию»⁶¹⁰. Бандера объяснил, что он был зол на Бабия, поскольку тот учил своих учеников, что украинский патриотизм совместим с лояльностью к польскому государству. У Бандеры с Бабием были личные счеты. Однажды Бандера помогал своему однокласснику обмануть Бабия на экзамене, на чем был пойман. За это Бабий отобрал у Бандеры удостоверение личности и передал его в полицию⁶¹¹.

Бандера также подробно рассказал о покушениях на убийства советского консула и редактора газеты Антона Крушельницкого (ил. 75), а также о подрыве редакции газеты Праця. Он подчеркнул свою решающую роль как в этих делах, так и в приказе об убийстве советского консула⁶¹². Лемик, в свою очередь, подтвердил, что распоряжение об убийстве он получил от Бандеры⁶¹³. Бандера также утверждал, что «действия против большевиков» были необходимы, поскольку «большевизм - это форма и система, которыми Москва поработила Украину, и он как движение противоположен национализму в общественной и мировоззренческой плоскостях». Далее обвиняемый утверждал, что «на восточных украинских землях идет жестокая борьба буквально за все, что только можно, поскольку большевики уничтожают украинские территории». По словам Бандеры, об этой борьбе никто не знал, поскольку «Советская Украина отделена от цивилизованного мира не только китайской стеной, но и поясом коммунистов, чекистов и красноармейцев»⁶¹⁴. Продолжая рассуждать о коммунистах, Бандера утверждал, что, «поскольку большевики используют физические методы борьбы, мы также должны применять такие же методы к ним»⁶¹⁵.

Бандера с гордостью заявил о том, что именно он отдал приказ об убийстве Коссобуцкого, ибо, «будучи комиссаром тюремной стражи во львовской тюрьме [«Бригидки], последний преследовал и притеснял украинских политзаключенных». Глава Краевой экзекутивы также приказал убить Юзевского, поскольку «он был представителем польского государства... и фактически лидером польской политики на Волыни»⁶¹⁶. С помощью адвоката Горбового Бандера сделал показания о поступках, в которых его не обвиняли, в том числе об антишкольной кампании лета 1933 г. Вероятно, это было сделано по просьбе Бандеры или ОУН, с тем чтобы эта информация попала в заголовки газет и как можно большее количество людей узнали об «освободительной борьбе» ОУН⁶¹⁷. Горбовой также попросил Бандеру «изложить свою биографию и ключевые аспекты, повлиявшие на его мировоззрение»⁶¹⁸. В своих заявлениях Горбовой допускал, что мотивом, который побуждал его клиента отдавать приказы об убийствах, могла быть месть⁶¹⁹.

На 16-й день заседания (16 июня 1936 г.) некоторых членов ОУН вызвали в суд в качестве свидетелей, на процессе вновь возникла проблема фашистских приветствий. Первым был Лебедь, который по-прежнему не признавал свою принадлежность к ОУН. Выйдя из зала суда, он поднял правую руку в сторону подсудимых и выкрикнул Слава Україні! Стецько и Янов ответили ему таким же фашистским приветствием⁶²⁰. Следующим был Лемик, убийца Майлова. Закончив давать показания, Лемик направился к выходу и также поприветствовал других подсудимых поднятой рукой и словами Слава Україні! Последним свидетелем в этот день был Александр Куц. По примеру Лебедя и Лемика, он также продемонстрировал украинский фашистский салют. Прокурор вновь предложил закрыть процесс от общественности, но суд отклонил это ходатайство⁶²¹. По цензурным соображениям любые упоминания о фашистских приветствиях снова были удалены из газетных репортажей⁶²².

24 июня 1936 г., на 21-й день судебного разбирательства, с речью выступил прокурор Прахтель-Моравянский. Ссылаясь на Копsріracjа, брошюру ОУН, изданную на польском языке в 1929 г., он заявил, что ОУН не всегда скрывает свои преступные деяния, а иногда, наоборот, обнародует их, чтобы привлечь внимание общественности, как это и происходит на данном судебном процессе⁶²³. Он задал риторический вопрос: кого же представляют такие члены ОУН, как Шухевич и Бандера? И сам же на него ответил: «Они всего лишь члены террористической организации, и они не представляют украинский народ. ОУН не может представлять народ, так как эта организация осуждается большинством украинского общества, что в данном случае является правильным решением»⁶²⁴. Прахтель-Моравянский заявил, что родственники обвиняемых также не испытывают симпатии к организации; ее деятельность вызывает у них только одно чувство -сожаление. Наконец, он сказал, что обвиняемые, возможно, совершили свои преступления исключительно по политическим мотивам, но «это Польша, и действующий польский закон не допускает превознесения преступлений»⁶²⁵.

26 июня 1936 г. выступление Прахтель-Моравянского было приостановлено, с тем чтобы предоставить возможность высказаться обвиняемым. Подсудимый Малюца сказал, что «каждая идея должна сдать свой экзамен перед лицом смерти. ОУН это сделала, а я нет. На Варшавском процессе я действовал предосудительно, но я сделал это в расстроенных чувствах, а не потому, что идея была плохой»⁶²⁶. Стецько сказал, что «цель его жизни - свободная Украина, и он не предаст ее даже под пытками»⁶²⁷. Янов заявил, что он действовал осознанно и был уверен, что у него только один путь. Он сказал, что его позиция связана с верой. Ссылаясь на Освальда Шпенглера, он сказал, что наступает момент, когда Украине

понадобится новая религия - украинский национализм. Только эта религия, по мнению Янова, может позволить украинцам пережить угрозу коммунизма и другие невзгоды⁶²⁸.

Следом за Яновым выступил Бандера, который то изображал из себя Робин Гуда, защищавшего бедных украинцев от подлых поляков и «советских русских», то заявлял, что он является фашистским лидером порабощенного народа и Проводником всех украинцев, объединенных национализмом и борьбой за независимость (согласно принципу, в соответствии с которым ОУН представляет украинскую нацию, а Бандера - ОУН). Эта речь стала одним из самых важных публичных выступлений Бандеры. Она вдохновляет украинских националистов и в наши дни (они считают ее главным интеллектуальным достижением Бандеры): «Прокурор сказал, что группа украинских террористов и их главари заняли свои места на скамье подсудимых. Я хочу сказать, что мы, члены ОУН, не террористы, так как ОУН осуществляет свою политическую деятельность по всем направлениям национальной жизни»⁶²⁹. Бандера выразил недовольство тем, что ему никогда не позволяли изложить «всю программу организации или рассказать обо всех аспектах ее деятельности». Такое ограничение может привести к тому, что его будут воспринимать как террориста, но он не считает себя таковым. Он также объявил, что ограничится «только теми фактами и моментами революционной деятельности ОУН, которые являются предметом данного процесса»⁶³⁰.

Фактологическую часть своего выступления Бандера начал с рассказа о деле Коссобуцкого. Соратники, находившиеся в тюрьме «Бригидки», осенью 1933 г. сообщили ему, что к украинским политзаключенным применяются «особые методы запугивания и притеснения». Он приказал провести расследование и пришел к выводу, что именно Коссобуцкий несет ответственность за эти издевательства⁶³¹. Бандера добавил, что он запретил политзаключенным организовывать голодовку, поскольку: «Вслед за этим месть обрушилась бы на моих беззащитных товарищей, с которыми администрация тюрьмы могла бы сделать все, что пожелает. Я считал, что организация должна взять на себя ответственность за судьбы этих товарищей, и поэтому я приказал убить Коссобуцкого. Никакого суда не было. Я уже говорил, что организованные ОУН судебные процессы имеют отношение только к украинцам, а не к полякам. Мы считаем, что между Украиной и Польшей идет война, и поскольку военное право никто не отменял, то революционная борьба с помощью физических методов -это часть нашей вечной борьбы»⁶³².

Бандера также утверждал, что он лично приказал убить Гадомского, Перацкого и Юзевского. Вероятно, он сделал это заявление, чтобы

подчеркнуть свою роль в ОУН и представить себя в качестве смелого лидера безжалостного «освободительного движения», а не просто проинформировать суд о том, как были приняты решения об этих убийствах. Он заявил, что отдал приказ убить Гадомского и Перацкого как «представителей польского государства», а Юзевского - за то, что тот хотел примирить две нации, что противоречило концепции «перманентной революции» ОУН⁶³³. Решение убить украинцев Бабия и Бачинского было связано с тем, что они совершили преступления как «национальные предатели», и оно было принято, по словам Бандеры, «революционным трибуналом», а не лично им⁶³⁴. Трибунал приговорил их к смерти, поскольку: «Все украинцы обязаны подчинить свою личную жизнь благу нации, и если кто-то добровольно и сознательно сотрудничает с врагом... в этом случае мы считаем, что такая мера национального предательства должна караться только смертью»⁶³⁵.

В конце своей речи Бандера смешал понятия фанатизма, мученичества, национализма, фашизма и сентиментализма, а также высказал мысли, которые впоследствии украинские националисты заучивали наизусть на протяжении десятилетий, как они делали это ранее со словами из Декалога українського націоналіста: «Поскольку в ходе этого судебного разбирательства расследовался вопрос о многочисленных убийствах, организованных ОУН, может показаться, что организация не дорожит человеческими жизнями, в том числе жизнями ее членов. Я отвечу на это очень кратко: люди, которые понимают, что могут расстаться с жизнью в любой момент, умеют ценить ее достоинства. Мы осознаем Ценность своей жизни и жизни других людей, но наша идея, насколько мы ее понимаем, настолько велика, что для ее реализации приходится жертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней. ...Так как я прожил год с уверенностью, что лишусь своей жизни, я знаю, что испытывает человек, перед которым открывается перспектива потерять свое величайшее сокровище - жизнь. И все же, несмотря на это, я все это время не испытывал того, что чувствовал, когда отправлял других на верную смерть, когда я отправлял Лемика в консульство или того, кто убил министра Перацкого. Наша идея измеряется не тем, что мы готовы пожертвовать своей жизнью, а тем, что мы готовы пожертвовать жизнями Других»⁶³⁶.

В этой речи примечателен бездоказательный и идеологически структурированный нарратив, нацеленный на мобилизацию эмоций и демобилизацию ума. Эта манера сохранится в речах и сочинениях Бандеры До самой его смерти и заставит его последователей считать его лидером Украинского «освободительного движения» и даже полубогом. Будучи образцом классической пропаганды, речь Бандеры полна неверных, но

громких заявлений. Например, он заявил, что решение отправить Мацейко на смерть далось ему тяжело, тогда как на самом деле к Мацейко он относился плохо, поскольку на счету последнего было содействие полиции в поимке члена ОУН Мицика и «непрофессиональное отношение» к убийству Перацкого⁶³⁷.

Самым примечательным моментом в выступлении Бандеры стал его посыл о том, что «наша идея, в нашем понимании, настолько велика, что для ее реализации придется пожертвовать не сотнями, а тысячами человеческих жизней». Это утверждение является продолжением мизантропической и параноидальной идеологии Михновского, усиленной крайним национализмом Донцова и приверженностью ОУН к этническому и политическому массовому насилию - неотъемлемой части «перманентной» или «национальной революции», эвфемизированной как «освободительная борьба».

Когда Бандера завершил свое выступление, слово снова взял Прахтель-Моравянский. Он обратился к присяжным заседателям с патриотическим призывом «продемонстрировать родителям Бачинского и семье Бабия - жертвам украинской организации, - что поляки не одобряют зло, которое эта организация сотворила с ними и с украинским обществом»⁶³⁸.

После выступления Прахтель-Моравянского начались выступления адвокатов защиты. Член ОУН Горбовой, который защищал Бандеру не только как своего клиента, но и как своего Провідника, сказал, что «любовь к Родине была тем мотивом, которым подсудимый руководствовался в своих действиях». Затем он заявил, что, поскольку Бандера признал поступки, в которых его обвиняли, но не признал себя виновным, он не может считаться виновным⁶³⁹. Далее член ОУН Горбовой, защищавший своего Провідника, утверждал, что Бандера не может быть виноват, так как он преследовал не свои частные интересы, а выполнял национальную миссию, обусловленную украинской традицией⁶⁴⁰.

Защитники закончили свои выступления 27 июня 1936 г., и суд огласил приговор. Бандера и Мигалъ были приговорены к пожизненному заключению; Пидгайный, Малюца, Качмарский, Сенькив и Мащак -к пятнадцати годам тюрьмы; Спольский - к четырем годам и восьми месяцам; Макарушка - к четырем годам; Зарицкая, Пашкевич, Янов, Стецько, Ярош, Феник, Ивасик и Равлик - к двум с половиной годам; Шухевич, Гнатевич и Коцюмбас - к двум годам заключения. Федак, Свенцицкая и Рачун были оправданы⁶⁴¹.

Своими действиями польские власти стремились не только заключить в тюрьму ведущих членов ОУН, но и нанести удар по структурам самой организации. На этом процессе, в отличие от первого, суд

не пытался нарочито продемонстрировать общественности, что он заказывает отдельных лиц или организацию, которые нападают на государство, организовывают заговоры или совершают убийства

по политическим мотивам. Тем не менее Львовский процесс, как и Варшавский, был пронизан политическими мотивами и проиллюстрировал всю сложность польско-украинских отношений. Обвиняемые пытались бросить вызов суду, судебной системе и польской власти, настаивая на том, что они не являются гражданами Польши и польское законодательство к ним не применимо, поэтому они и имеют право убивать людей, являющихся частью той политической системы, которая «оккупировала» Украину. Право говорить по-украински позволяло им чувствовать себя более комфортно и четче формулировать свои убеждения и цели, хотя судьи и прокуроры часто этому препятствовали.

Бандера и последствия судебных процессов

Варшавский и Львовский судебные процессы придали Бандере известности среди украинцев Польши и диаспоры. Оба процесса превратили главу Краевой экзекутивы ультранационалистической террористической организации в важный символ украинского «освободительного движения». Молодые украинцы II Речи Посполитой следили за каждым днем судебного процесса и восхищались Бандерой. Они читали газетные репортажи и обсуждали их в тесном товарищеском кругу. Бандера стал известен как национальный революционер, который борется за независимость Украины.

Важным элементом «освободительной борьбы» ОУН стал фашизм, который эта организация приняла на вооружение еще в начале тридцатых годов. Демонстрируя фашистский салют и признавая Бандеру вождем движения, которое стремилось «освободить» народ и образовать государство, подсудимые подразумевали, что следом за своим «освобождением» украинское государство должно стать фашистской Диктатурой. В своем выступлении Бандера отметил, что для достижения целей своего движения ОУН готова пожертвовать «тысячами человеческих жизней». Такая готовность, как и приверженность массовому насилию, стала неотъемлемой частью повестки движения⁶⁴².

Оба судебных процесса сыграли существенную роль в создании культа Бандеры. Так или иначе, это были политические процессы, в ходе которых задействованные в них лица обсуждали ряд актуальных вопросов — например, к какому государству должны принадлежать территории с неоднородным населением (Волынь и Восточная Галичина), Или какую роль играет ОУН в польско-украинских отношениях. Благодаря Пестрым и подробным газетным репортажам Варшавский процесс привлек

значительное внимание к положению украинцев в Польше и к молодым националистическим террористам, которые пытаются «освободить» свою нацию. Отголоски этого суда были услышаны во многих других странах, в том числе в Германии, Италии, Литве и Чехословакии, правительства которых либо поддерживали ОУН в финансовом отношении, либо сотрудничали с ней⁶⁴³. Освещение Львовского судебного процесса в польских газетах, в том числе в Gazeta Polska, было менее значительным и сенсационным, чем в случае с Варшавским, но в украинских и польских львовских газетах, среди которых был и Lwowski Ilustrowany Express, все же вышел ряд резонансных материалов («Тактика ОУН: руководство» и «Пьяная вечеринка, финансируемая ОУН, как поощрение и награда за убийство Бачинского»)⁶⁴⁴. Отдельные эпизоды Львовского процесса оказали сильное влияние на актуальный националистический дискурс. К ним относятся речь Бандеры, произнесенная им 26 июня 1936 г., фашистские салюты и эпизод, когда Бандера вошел в зал суда и все присутствующие, подражая поведению обвиняемых, также встали, как утверждают, со своих мест, чтобы поприветствовать своего Провідника⁶⁴⁵. В статье, опубликованной 21 июля 1936 г. в газете Українське слово, идеолог ОУН Сциборский назвал молодых оуновцев, оказавшихся на скамье подсудимых, товарищами Бандеры [Бандера і товариші]⁶⁴⁶. Эпизоды судебных процессов стали частью украинского фольклора, произведения которого быстро обрели популярность в среде галицких украинцев. В одной из песен были такие слова:

Тридцять п’ятий рік минає, Ми його минали,

Як в Варшаві в трибуналі Присуд відчитали.

Де дванадцять українців, Великих героїв,

Що хотіли здобувати Україні волю. Перший герой - то Бандера, другий Лебідь зветься, Вони кайданів не бояться, З кайданів сміються.

Тих дванадцять засудили

Поляки прокляті

На їх місце прийдуть інші Герої завзяті.

/Тридцать пятый год уходит/ /Миновал он и для нас,/ /Как в Варшаве в трибунале/ /Огласили приговор./ /Где двенадцать украинцев,/ /Великих героев,/

/Которые хотели осводобить Украину./ /Первый герой - Бандера,/

/А второго - Лебедем кличут,/ /Они кандалов не боятся,/ /Смеются над кандалами./

/И таких - двенадцать - засудили/ /Проклятые поляки/.

/На их место придут другие/ /Стойкие герои/⁶⁴⁷.

Бандера в польских тюрьмах

С 14 июня 1934 г. и по 13 сентября 1939 г. Бандера находился в польских тюрьмах. Согласно автобиографии Бандеры, в период своего тюремного заключения он провел три голодовки. Первая длилась 9 дней, вторая - 13 дней, третья - 16 дней⁶⁴⁸. По словам Климишина, после ареста Бандеры (утром 14 июня 1934 г.) его, как и Стецько и других оуновцев, доставили в тюрьму в Кракове, в которой Климишин находился с момента задержания. Через десять дней Климишин и Карпинец были переведены в Варшавскую тюрьму (ул. Даниловичовска, 7). В своих мемуарах Климишин не сообщает, был ли Бандера доставлен в это пенитенциарное учреждение⁶⁴⁹. Войцех Зигала, начальник тюрьмы «Бригидки», сообщил на Варшавском процессе, что одно время Бандера находился в этом заведении, но не уточнил, когда именно⁶⁵⁰.

В апреле 1935 г. Климишин был доставлен в другую Варшавскую тюрьму - Мокотув (ул. Раковецка, 37), где его и других заключенных ОУН, в том числе Бандеру, Лебедя и Пидгайного, содержали в камерах-одиночках (с водопроводом и туалетами со сливом). Заключенные также могли посещать тюремную библиотеку, в которой насчитывалось более 12 тысяч книг; часть узников регулярно этим пользовались. Климишин не мог установить контакт с Бандерой, поскольку до Варшавского процесса тот находился в камере, расположенной в другом крыле тюремного здания. Однажды Климишин встретил Бандеру в коридоре: тот был одет в обычную одежду, а на его запястьях были наручники⁶⁵¹.

В тюрьме Мокотув Бандера находился несколько недель. Остается неизвестным, в какой из тюрем он находился во время Варшавского процесса: в Мокотув или в тюрьме на улице Дзельна, 24⁶⁵². По окончании суда Бандере разрешили пообщаться с членами ОУН, находившимися в тюрьме Мокотув. В один «прекрасный зимний день», спустя несколько недель после суда, Бандеру вместе с Пидгайным, Карпинцом, Качмарским, Лебедем и Климишиным доставили в тюрьму Свенты Кшиж (под Кельце), одну из самых суровых и неблагоустроенных тюрем II Речи Посполитой⁶⁵³. Тюрьма Свенты Кшиж (Святой Крест) находилась в бывшем монастыре, в ней было 35 камер с общей вместимостью на 600-1000 человек. Удаленное месторасположение делало это заведение неудобным для посетителей; большинство заключенных этой тюрьмы считались особо опасными преступниками⁶⁵⁴.

Всех оуновцев, влючая Провідника, по прибытии в тюрьму Свенты Кшиж подстригли. Им выдали неуклюжие деревянные башмаки и ветхую тюремную одежду. По словам Климишина, после такого «перевоплощения» Бандера выглядел жалким образом: «Бандера пострадал больше всех. Он пришел в камеру последним. Он дольше всех

ждал, чтобы его «оформили», и очень замерз в ожидании своей очереди. Ему выдали широкие брюки и огромную рубаху, которая была ему очень велика; все было изношенным и рваным, на него было страшно смотреть. Еще его подстригли!... Насколько я помню, у него всегда были красивые темно-русые волосы, зачесанные на одну сторону. А теперь - это было глумление над человеком. Его страшно изуродовали. У него был вид страшно униженного человека. Но тогда мы отнеслись к этому легко, с юмором»⁶⁵⁵.

Пятеро оуновцев обменялись между собой «новой» одеждой, чтобы подобрать каждому более подходящую по размеру. Сначала их разместили в изоляторе, в котором не было кроватей. Им пообещали, что, как только они усвоят правила тюремного распорядка, их переведут в нормальные камеры с кроватями и выдадут одежду получше. Однако они получили более качественную одежду и одеяла намного раньше, чем это было предусмотрено тюремным регламентом. Им помог украинский охранник, которого об этом попросил украинский заключенный, сидевший в тюрьме еще с конца Первой мировой. Санитарные условия в тюрьме были крайне плохими: отсутствовал водопровод и туалетная бумага. Кроме зловонного туалета, находившегося в коридоре, в каждой камере была бочка для фекалий и мочи, которую опорожняли только утром. Заключенных, когда они покидали пределы камеры, заставляли ходить с заложенными за спину руками и смотреть при этом себе под ноги, что причиняло им неудобство и выглядело как очевидное унижение. Тюремный подъем сопровождался исполнением религиозной песни польского поэта Франтишека Карпинского «Когда встает утренняя заря» (Кіеdу rаппе wstajq zоrze), звучавшей из уст заключенных. Член ОУН и сокамерник Бандеры Кныш вспоминал, что «досадно было каждое утро слушать это рабское пение»⁶⁵⁶.

На десятый день изолятор посетил начальник тюрьмы; его сопровождали охранники и охотничья собака. Кныш вспоминал, что начальник обратился к ним с такими словами: «Студенчество и времена, когда вы играли в «героев», закончились раз и навсегда. Теперь вы останетесь в тюрьме до самой смерти. Все зависит от того, как вы будете себя вести. Если будете «правильными» заключенными, я буду относиться к вам как к интеллигентным людям, а не как к обычным злодеям. Если нет, то вас будут бить, бить по морде, а потом карцер, и на этом - конец»⁶⁵⁷.

Сразу после этого визита Бандеру перевели в камеру, где, кроме Лебедя, не было ни одного члена ОУН. В обычных камерах находилось по 15-20 заключенных, отличавшихся по социальному положению, характеру и интересам. Эти различия и ограниченное жизненное

пространство приводили к конфликтам, а иногда и к дракам⁶⁵⁸. 25 или 26 апреля 1936 г. Бандеру доставили в Варшаву (в связи с рассмотрением дела в апелляционной инстанции). Он, Лебедь и Климишин все это время находились в тюрьме Павяк (ул. Дзельна, 24/26). 30 апреля рассмотрение апелляции завершилось, но неизвестно, отвезли ли после этого Бандеру обратно в тюрьму Свенты Кшиж, или оставили в тюрьме Павяк. Возможно, его отвезли сразу во Львов, в тюрьму на улице Казимира Великого, в которой он находился во время Львовского процесса⁶⁵⁹. 2 июля начальник Львовской тюрьмы снова приказал отправить Бандеру в Варшавскую тюрьму Мокотув, поскольку боялся, что Бандера и другие заключенные могут быть освобождены из тюрьмы своими соратниками. На следующий день их снова перевели в тюрьму Свенты Кшиж, где еще в апреле начальник получил указание улучшить меры безопасности и перевести ряд украинских заключенных, которые могут быть связаны с ОУН, в другие тюрьмы⁶⁶⁰.

В тюрьме Свенты Кшиж Бандера настоял на том, чтобы его вместе с товарищами - Пидгайным, Карпинцем, Качмарским, Лебедем и Климишиным — поместили в камеру №21, где сидели еще трое оуновцев - Григорий Перегиняк, Юрий Батиг и Петр Луциняк. В этой камере им разрешили читать свои книги (у Бандеры был с собой трехтомник Української загальної енциклопедії, ил. 104) и украинские газеты, подписку на которые оформили Бандера и Лебедь. В этой камере также отбывали свое наказание два неграмотных украинца и еще двое, имевшие только начальное образование. Заключенные оуновцы обучали своих сокамерников грамоте и занимались их всесторонним образованием. Климишин проводил занятия по грамматике и литературе, Пидгайный - по математике, физике и химии, а Бандера - по истории и идеологии. Самым способным украинцем, которого обучали Климишин, Пидгайный и Бандера, был Григорий Перегиняк - кузнец из Ст. Угринова. В марте 1935 г. Перегиняк убил Василия Илькова, за что через полгода был приговорен к пожизненному заключению. В тюрьме Перегиняк тесно сблизился с главой Краевой экзекутивы. Уроки истории и идеологии, которые ему преподавал Бандера, по-видимому, оказали на него значительное влияние: в годы Второй мировой он сыграл важную роль в процессе создания УПА на Волыни и в организации этнических чисток польского населения⁶⁶¹.

В этой же камере находились заключенные, не принадлежавшие к ОУН, среди которых были и поляки. Один из них, Войцицкий, был информатором. Хотя все в камере об этом знали, никто не брался это обсуждать. Раз в неделю заключенные ели капустняк, суп из квашеной или сырой капусты, популярный в Польше, Украине и ряде других

стран. Однажды, стоя в очереди за супом, Бандера оказался за спиной у Войцицкого. В камере было тихо, внезапно Бандера громко проговорил «капусь», а затем добавил «нячек» (сариs по-польски означает «стукач»)⁶⁶².

Накануне Рождества 1937 г. Бандеру и других оуновцев посетил священник Осип Кладочный. Впервые за годы своего трехлетнего тюремного заключения они получили возможность исповедоваться. В своих мемуарах Кныш вспоминает, что в каждом из случаев исповедь длилась достаточно долго, в связи с чем можно предположить, что заключенные жили не без греха, или они использовали время, отведенное на исповедь, для обсуждения других вопросов. Кладочный провел в камере и церковную службу. На Рождество оуновским заключенным также разрешили заняться хоровым пением. Хором руководил Бандера, самый талантливый вокалист. Климишин вспоминал Рождество 1937 г. как «необычайно духовное» событие⁶⁶³.

Однако после Рождества заключенных снова развели по разным камерам. Скорее всего, Бандеру и Лебедя перевели в ту камеру, с заключенными которой он ранее пытался установить контакт. Ему удалось это сделать, оставив под унитазом клочок бумаги, о чем он сообщил заключенному из камеры Климишина. Используя этот метод обмена информацией, заключенные ОУН устроили голодовку, которая продолжалась пятнадцать дней. С восьмого дня их начали насильно кормить измельченной едой, проталкивая пищу через трубку, всунутую в нос. К концу голодовки Бандера стал настолько худым и слабым, что во время перемещения по коридору прислонялся к стене. После голодовки оуновцы еще около трех месяцев находились в своей прежней камере, однако затем их рассредоточили по другим камерам и тюрьмам⁶⁶⁴.

Несмотря на то что в тюрьме Свенты Кшиж были высокие стандарты безопасности, администрация все равно опасалась, что Бандеру попытаются освободить. Руководство тюрьмы истратило значительную сумму средств, чтобы усилить меры безопасности и предотвратить потенциальный побег. Особенно опасался побега начальник тюрьмы. Он даже предполагал, что тюрьма может оказаться в осаде, а вызвать подмогу будет невозможно, так как телефонные линии будут перерезаны. Во избежание такого развития событий он решил построить четыре сторожевые башни.

Группа в составе двадцати оуновцев действительно занималась планированием побега Бандеры. Общение сторон происходило через адвоката Горбового, в том числе по переписке, которая перлюстрировались тюремной администрацией. К попытке освободить Провід-ника мог быть причастен и капеллан Кладочный, которому Бандера

исповедовался «час и дольше». Оуновцы планировали, что, переобла-чившись в монахов, они через монастырь выведут Бандеру в лес. Тюремная охрана и полиция, получив сигналы от своих информаторов, раскрыли этот план еще на ранней его стадии. Инцидент не стали придавать огласке, стараясь избежать излишней шумихи. Все то время, пока Провідник ОУН находился в тюрьме Свенты Кшиж, ее начальник не чувствовал себя комфортно. В конце 1937-го (или в начале 1938-го) Бандера был переведен в тюрьму во Вронках, на западе Польши⁶⁶⁵.

23 мая 1938 г., вскоре после перевода Бандеры в другую тюрьму, в Роттердаме был убит лидер ОУН Коновалец (ил. 38). Мы не знаем, как Бандера отреагировал на эту новость. Его близкий друг Климишин (ил. 69) был глубоко растроган этим происшествием и написал по этому поводу стихотворение⁶⁶⁶.

Меры безопасности были во Вронках более строгими. Кроме того, эта тюрьма, в отличие от тюрьмы Свенты Кшиж, находилась на существенном отдалении от регионов традиционной активности ОУН. Это, однако, не помешало ОУН в августе - сентябре 1938 г. снова выстроить планы по освобождению Бандеры. Вторая попытка спасти Бандеру, возможно, была связана с внезапным убийством Коновальца. Многие молодые члены ОУН хотели, чтобы новым лидером руководства ОУН в изгнании (или ПУН) стал Бандера. В случае успешного побега Бандеру планировали переправить в Германию, граница с которой находилась всего в 10 км от тюрьмы. В ПУН не возражали против идеи побега Бандеры, но и не стремились содействовать ее реализации. При этом даже Краевая экзекутива ОУН не поддержала этот план, и он оставалася более или менее частной инициативой группы боевиков ОУН: Ивана Равлика, Романа Шухевича и Михаил Куспися, бывшего узника тюрьмы во Вронках. Содействие побегу оказывал и Зенон Коссак, также бывший узник этой же тюрьмы. По неподтвержденным данным, значительные средства на подкуп охранников выделила украинская диаспора⁶⁶⁷.

Куспись подкупил бывшего тюремщика по имени Петр Забо-ровский, который помог ему наладить связь с дежурным тюремным охранником. Тот, в свою очередь, согласился освободить Бандеру за соответствующую плату. Помощь в пересечении германо-польской границы должен был оказать еще один доброжелатель⁶⁶⁸. Побег был назначен на 7 сентября 1938 г., но операция почему-то не состоялась. По свидетельству Куспися, в самый последний момент в ОУН решили, что этого не стоит делать⁶⁶⁹. Одной из причин могло быть то, что в ОУН не доверяли подкупленным охранникам и опасались, что Бандера попадет в засаду, где, скорее всего, будет убит. Возможно,

побег не состоялся, поскольку ОУН не удалось собрать необходимое количество средств на оплату своих подельников, или решение было отменено из опасений, что побег Бандеры ухудшит положение других украинских заключенных⁶⁷⁰. Детали предполагаемого побега Заборовский доверил своему другу, а тот сообщил о них в полицию, в результате чего было арестовано одиннадцать человек⁶⁷¹. Одна из задержанных, Мария Белецкая, в тюремной камере покончила жизнь самоубийством. Полиция, как и во время предыдущего разоблачения, действовала очень осторожно, стараясь не допустить излишней шумихи и раскрытия имен полицейских информаторов, находившихся в рядах ОУН. Куспись был приговорен к восьми годам тюремного заключения, Заборовский - к трем.

В начале 1939 г. Бандеру перевели в пенитенциарное учреждение в Бресте, городе на Востоке Польши. Согласно его краткой автобиографии, он сбежал из этой тюрьмы 13 сентября 1939 г., воспользовавшись суматохой первых дней войны и помощью украинских заключенных⁶⁷².

Заключение

Убийство министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого было самым значительным терактом, совершенным ОУН в межвоенный период. Это убийство и два последующих судебных процесса, в Варшаве и Львове, внесли значительный вклад в формирование культа Бандеры. Варшавский процесс привлек внимание международной общественности к положению украинцев в Польше. На обоих судебных процессах ОУН заявила о себе как о фашистском движении, которое ставило своей целью освобождение Украины. Обвиняемые демонстрировали фашистские салюты и уже видели в Бандере своего Провідника. При этом они также считали Бандеру лидером украинской нации и будущим лидером украинского государства. Даже польские интеллектуалы не избежали искушения романтизировать поведение молодых революционных идеалистов, готовых умереть за идею независимости своей страны.

Со дня ареста (14 июня 1936 г.) и вплоть до начала Второй мировой Бандера находился под стражей. Попытка спасти его свидетельствует о том, что после гибели Коновальца определенные круги ОУН хотели сделать его лидером всего движения.

Глава 4. «Украинская национальная революция»: массовое насилие и политическая катастрофа

Одним из наиболее значимых понятий идеологии ОУН была «революция». Украинские националисты считали, что им удастся создать государство только в ходе революции, которую они иногда называли восстанием. В межвоенный период ОУН овладела идея «перманентной революции», в контексте которой они и готовили украинцев II Речи Посполитой к последнему ее акту - «национальной революции». В ОУН считали, что для начала такого последнего акта должна представиться удобная возможность - война или другой международный конфликт, который может вспыхнуть между «оккупантами». Однако лидеры этой организации все же не были уверены, что с вторжением Германии в Польшу для этого «кровавого восстания» наступил подходящий момент. Возникшие политические изменения не внушали им доверия, но благодаря Германии - в частности, абверу - ОУН все же была втянута в разворачивавшуюся крупную экспансию на восток (войну против СССР), в контексте которой, как надеялись оуновцы, и появится возможность для начала «кровавого восстания» и установления авторитарного государства фашистского типа. Конфликты и расколы внутри движения не помешали украинским националистам выстроить новые революционные планы. Так, в ОУН(б) разработали наиболее действенный и подробный план того времени - «Украинскую национальную революцию», архитектура которого соответствовала этосу «Новой Европы», с ее фашистским и расистским политическим порядком⁶⁷³.

Начало Второй мировой войны

Степан Бандера сбежал из Брестской тюрьмы 13 сентября 1939 г., через тринадцать дней после начала войны. Вместе с другими Украинскими заключенными он отправился во Львов, где, по словам очевидцев, остановился в помещениях собора Св. Юра (ил. 89) и, разумеется, встречался там с Шептицким. В эти же дни (17 сентября) СССР напал на Польшу, что, как и нападение Германии, было обусловлено германо-советским Пактом о ненападении, подписанным 23 августа 1939 г. Молотовым и Риббентропом (ил. 112). После нескольких дней пребывания во Львове Бандера понял, что Восточная Галичина останется

в советской зоне влияния, и поэтому он принял решение перебраться из этого города на ту часть территории Польши, которая была оккупирована Германией и стала называться Генерал-губернаторством. Бандера перешел образовавшуюся советско-германскую границу, разделявшую земли уже несуществующей II Речи Посполитой, и направился в Краков. С ним были и другие члены ОУН, в том числе его брат Василий (ил. 115), ранее сбежавший из польского концлагеря Берёза-Картузская⁶⁷⁴.

В промежутке между нападением Германии на Польшу и советским вторжением в Западную Украину на этих территориях возник хаос и политический вакуум. На протяжении нескольких недель, предшестовавших приходу Красной армии, некоторые территории Западной Украины были заняты подразделениями немецкой армии. В этой связи в ОУН раздумывали, стоит ли им в этих ситуативных условиях начинать «национальную революцию». В ряде населенных пунктов оуновцы создали подразделения милиции, которые нападали и иногда убивали их политических врагов - евреев, поляков и украинцев⁶⁷⁵. Однако очень скоро в ОУН поняли, что к «национальной революции» организация еще не готова, а политическая ситуация, возникшая в результате заключения германо-советского пакта, не вполне благоприятна для такого шага; планы по захвату власти на местах и созданию государства пришлось отложить. В этот короткий промежуток времени силы ОУН уничтожили около трех тысяч поляков (две тысячи человек в Восточной Галичине и одну тысячу человек на Волыни), а также неустановленное количество евреев и других лиц, которых они посчитали своими политическими врагами⁶⁷⁶. В эти же дни польские солдаты, действовавшие в ответ на насилие ОУН, уничтожили неустановленное количество украинцев, среди которых были и те, кто приветствовал Красную армию (ил. 111), устанавливал в ее честь триумфальные арки и исполнял «коммунистические песни, перемежающиеся религиозными гимнами»⁶⁷⁷. Евреи в эти дни стали жертвами нападений с обеих сторон⁶⁷⁸. Например, в Яворове, небольшом городке, расположенном примерно в 50 км к западу от Львова, немецкие войска и украинские милиционеры (с желто-голубыми нарукавными повязками) уничтожали местные синагоги и унижали, пытали, избивали и убивали евреев⁶⁷⁹. В текстах и выступлениях Бандеры, чьи перемещения в этот период совпадают с датами первых насильственных акций ОУН, эти события не упоминаются, как не упоминаются и другие крупные злодеяния ОУН и УПА, связанные с военными и послевоеными годами. В краткой автобиографии (1959 г.) Бандера писал, что в сентябре 1939 г. ОУН «начала создавать партизанские отряды, которые занимались защитой украинского населения, и обзаводилась оружием и военной техникой, необходимыми для предстоящей борьбы»⁶⁸⁰.

По прибытии в Краков Бандера встретил многих своих соратников. Около 30 тыс. украинцев, включая бывших узников польских тюрем и концлагеря Берёза-Картузская, перебрались в то время в Генерал-губернаторство, чтобы избежать конфронтации с советским режимом⁶⁸¹. В своих мемуарах Климишин вспоминал, что в этот период ОУН уже была самой популярной украинской организацией, которая, в силу всеобщего недовольства советской оккупацией Украины, «питала надежды всех и каждого»⁶⁸². Учитывая последующий ход событий, стоит отметить, что в Кракове оуновцы стали свидетелями еврейского погрома, произошедшего в декабре 1939 г.⁶⁸³

В Кракове немцы основали Украинский центральный комитет (УЦК) - благотворительную и гуманитарную организацию, учредившую в Генерал-губернаторстве сеть украинских кооперативов, школ и молодежных организаций. Во главе УЦК стал географ Владимир Кубийович (ил. 120), который не был членом ОУН, но относился с симпатией к представителям старшего ее поколения. Как и многие украинцы, он испытал на себе этническую дискриминацию режима II Речи Посполитой и считал Германию самым важным партнером украинцев, разделяя многие нацистские политические убеждения, в том числе антисемитизм и расизм. 18 апреля 1941 г. он обратился к генерал-губернатору Гансу Франку (ил. 134) с просьбой очистить украинские этнические территории Генерал-губернаторства от «польских и еврейских элементов»⁶⁸⁴.

В Кракове Бандера сначала жил на ул. Лоретанской, в одном из пяти лагерей, обустроенных для украинских переселенцев. Позднее, вместе со своими братьями Василием и Богданом (ил. 107), он переехал на квартиру на улице Стражевского⁶⁸⁵. В конце сентября Климишин встретился с Бандерой на краковских военных курсах, что было их первой встречей после побега из тюрьмы. Бандера выглядел худым и заросшим. По словам Климишина, на Бандере была одежда, которую ему выдали еще в тюрьме. На следующий день они прошлись по магазинам, расположенным между рыночной площадью и университетом. Бандера, всегда предпочитавший серый цвет (таким же было и одно из его прозвищ), купил себе серый костюм, а Климишин - черный⁶⁸⁶.

В Кракове Бандера познакомился с Ярославой Опаровской (1917-1977), состоявшей в рядах ОУН и до войны обучавшейся во Львовской политехнике⁶⁸⁷. То ли 3 июня 1940 г. в Кракове, то ли 5 июня в Саноке Вандера и Опаровская поженились⁶⁸⁸. Климишин в своих мемуарах отметил, что свадебная церемония была очень скромной: присутствовало не более десяти человек⁶⁸⁹. После свадьбы Ярослава (ил. 105) взяла Фамилию мужа. В конце 1940 г. супруги переехали в Варшаву, где

по соображениям безопасности им до начала 1941 г. пришлось жить на квартире, которую им подыскал Лебедь⁶⁹⁰. 26 мая 1941 г. в Саноке родилась их первая дочь - Наталья (ил. 108). В Берлине, в 1939 или в 1941 г., Бандера перенес операцию на носу. Его носовая перегородка была либо сломана, либо повреждена вследствие принудительного кормления во время голодовки в тюрьме Свенты Кшиж⁶⁹¹.

Раскол в ОУН

В своей автобиографии Бандера писал, что в ноябре 1939 г. он на две недели ездил на лечение в словацкий курортный город Пьештяны (ил. 106), где встречался с другими оуновцами⁶⁹². Оттуда он отправился в Вену, в которой также общался с новыми соратниками, среди которых был Владимир Тымчий (Лопатинский), действующий глава Краевой экзекутивы ОУН (ил. ПО). Бандера и Лопатинский договорились о совместной поездке в Рим, с тем чтобы встретиться там с новым главой ОУН и ПУН Андреем Мельником и обсудить недопонимание, возникшее между Краевой экзекутивой и руководством в изгнании (между ОУН в Украине и ПУН, как тогда называли эти организации). Приехав в Рим в первой половине января 1940 г., Бандера также встречался там со своим братом Александром (ил. 109), проживавшим в этом городе с 1933 г. и защитившим в нем степень доктора политэкономии⁶⁹³.

На переговорах с Мельником достичь компромисса не удалось. Бандера потребовал, чтобы Мельник включил в руководство организации новых людей и отстранил Ярослава Барановского и Омеляна Сеника. Последнего он подозревал в сотрудничестве с поляками⁶⁹⁴. Лопатинский и Бандера также попросили нынешнего лидера ОУН переехать в Швейцарию. За этой просьбой стояло стремление ослабить влияние Мельника на ОУН⁶⁹⁵.

В автобиографии Бандера писал, что на этой встрече он настаивал на большей независимости политики ОУН от внешних факторов (т.е. от сотрудничества с нацистской Германией)⁶⁹⁶. Однако это утверждение, сделанное в 1959 г., не соответствует ни действиям ОУН(б) 1940-1941 гг., ни политическим предпочтениям Бандеры, которые он высказывал в недатированном письме к Мельнику, написанном в августе 1940 года. В этом письме Бандера возмущался распространяемыми Барановским слухами о том, что якобы он, Бандера, враждебно настроен к нацистской Германии⁶⁹⁷.

С высокомерными требованиями Бандеры Мельник не согласился, однако предложил ему пост советника; от Лопатинского, как от краевого рувокодителя, Мельник потребовал полного подчинения. В ответ на это Бандера и другие члены ОУН - Стецько, Янов, Ленкавский и Шухевич

(члены Краевой экзекутивы тех лет (1933—1934), когда ее возглавлял Бандера) - собрались 10 февраля 1940 г. в Кракове и провозгласили образование Революційного проводу. Новый политический орган возглавил Бандера⁶⁹⁸. Впоследствии эта фракция стала называться ОУН(б) -по фамилии Бандеры, чтобы таким образом отличаться от прежней, точнее, действующей ОУН, которая с этого момента стала называться ОУН(м) - по фамилии Мельника. Лопатинский вез эту новость на Украину, но был убит на немецко-советской границе советскими пограничниками⁶⁹⁹.

Вплоть до 5 апреля 1940 г. - даты, когда Бандера встретился с Мельником, - две группы не оставляли надежд на возможное примирение. Свои письма, в которых они сообщали об образовании Революційного проводу ОУН, Бандера и Стецько передали Мельнику в этот же день⁷⁰⁰. Видимо, письма оскорбили Мельника, так как уже 8 апреля он распорядился отдать Бандеру и Стецько под суд Революционного трибунала. В тот же день Бандера и Стецько опубликовали заявление, в котором сообщили всем членам ОУН, что, согласно решению Революційного проводу, Мельник больше не является руководителем организации. Новым руководителем ОУН стал Степан Бандера⁷⁰¹. Революционный трибунал, в свою очередь, 27 сентября исключил Бандеру из ОУН⁷⁰². Впоследствии Стецько заявлял, что в те дни Мельник отдал распоряжение об их, его и Бандеры, убийстве, в связи с чем они оба временно переехали в Варшаву⁷⁰³.

Детали раскола раскрывают интересную информацию о том, как Бандера и его товарищи обращались со своими противниками. В более подробном письме к Мельнику от 10 сентября 1940 г. Бандера сообщал, что 10 февраля ему «пришлось урегулировать вопросы, связанные с руководством, поскольку те, кто за это отвечал, ничего не сделали»⁷⁰⁴. Бандера уверял, что ему пришлось делать это не ради себя, а ради националистов, которые ценят его авторитет и ожидают от него активных действий⁷⁰⁵. Он утверждал, что Мельник не прислушивается к мнению тех, кто пытается давать ему конструктивные советы, отстаивает только свои решения и злоупотребляет статусом руководителя. Поскольку Мельник, по мнению Бандеры, являлся лишь игрушкой в руках Сеника и Барановского, «в руководстве воцарилась атмосфера предательства, позерства, фальши и обмана»⁷⁰⁶. Кроме того, он сообщил Мельнику, что покойный Лопатинский отказывался отдавать фашистский салют Вождеві слава!, так как разочаровался в Мельнике и считал, что у ОУН нет вождя (приветствие Вождеві слава! стало обязательным после II Великого збору ОУН, который состоялся в Риме 27 августа 1939 г.)⁷⁰⁷.

В письме к Мельнику Бандера также объяснял, что 10 февраля 1940 г. Революційний провід ОУН «прекратил обсуждение и начал

Сеника и Барановского. В Революційному проводі понимали, что у них нет репутации и авторитета ПУН, но считали, что на их стороне -«правда, чистые помыслы, вера и нерушимая воля, чтобы довести дело до успешного конца»⁷⁰⁸. В этом же письме Бандера, пытаясь дискредитировать ведущего члена ОУН(м) Сциборского, использовал антисемитские аргументы. Он писал, что Сциборского нужно исключить из ОУН, поскольку тот живет с «подозрительной русской еврейкой» и является «предателем и большевистским агентом»⁷⁰⁹. По словам Бандеры, Мельник был окружен предателями (речь о Барановском), а также «коварными большевистскими агентами» (речь о Сциборском), и не делал ничего, что могло бы укрепить его авторитет как вождя. Мельник стал вождем, «унаследовав» эту должность от Коновальца, что было закреплено решением ПУН. Мельник и ПУН, утверждал Бандера, рассчитывали, что все согласятся с назначением Мельника на этот руководящий пост. Однако этого не произошло, поскольку предатели -Барановский и Сеник - превратили Мельника в марионетку, а это, согласно логике Бандеры, означало, что организация контролировалась «врагами» и «большевистскими агентами»⁷¹⁰. В такой ситуации Бандера посчитал логичным установить над ОУН свой контроль и «очистить» ее от «предателей» и «врагов»⁷¹¹.

Раскол ОУН на ОУН(б) и ОУН(м) был результатом разногласий между двумя поколениями, обусловленными различиями в их опыте и видах на будущее, а также выдвижением Мельника на пост руководителя ОУН и ПУН на II Великому зборі ОУН, которое, по неподтвержденным данным, произошло в соответствии с завещанием, оставленным Коновальцем. Уже само выдвижение Мельника на должность руководителя предвещало перспективу захвата власти молодым поколением. Мельник не обладал ни авторитетом Коновальца, ни его энергией. В тридцатые годы он работал управляющим в имении Шептицкого и был плохо известен в кругах ОУН. По словам Кныша, в первые дни после начала войны план захвата власти в ОУН был предметом обсуждения между Иваном Габрусевичем, Рико Ярым (отвечавшим за финансовые вопросы руководства в изгнании), Бандерой, Шухевичем, Лебедем и Стецько⁷¹². В последовавшее за расколом время ОУН(б) стала гораздо более могущественной, чем ОУН(м), поскольку ее лидеры имели более тесные связи с подпольем ОУН в Восточной Галичине и на Волыни. Многие молодые украинцы, сбежавшие в Краков после начала войны, также сделали свой выбор в пользу ОУН(б)⁷¹³.

Во взглядах на экстремистский национализм, насилие, фашизм и антисемитизм две фракции не сильно отличались друг от друга. В 1948 г. член ОУН(б) Владимир Порендовский заявил (во время допроса), что

к моменту германского вторжения в Польшу украинские националисты были «настоящими фашистами, боготворившими Гитлера, Муссолини, Донцова и им подобных»⁷¹⁴. В статье, опубликованной 8 мая 1939 г., ведущий член ОУН(б) Стецько утверждал, что евреи были «кочевниками и паразитами», народом «материалистов и эгоистов... лишенных героизма и идеи, которая способна вдохновить их на самопожертвование». Он писал, что их интересует только «личная выгода» и они полны решимости «разрушить героическую культуру народов-воинов». По его словам, еще столетия назад украинцы, избрав путь «духовной чистоты и культуры», отличали себя от евреев⁷¹⁵.

Раскол ОУН на ОУН(б) и ОУН(м) был еще одним значительным шагом в развитии политического культа и мифа Степана Бандеры. Большинство членов ОУН, в основном молодые украинцы, отдали предпочтение фракции ОУН(б). С конца 1940 г. их стали называть «бандеровцами» - в честь их лидера⁷¹⁶. Члены ОУН(м) стали называться «мельниковцами»⁷¹⁷. Присвоение организации или партии имени ее лидера не было редкостью для политических и военных движений Центральной и Восточной Европы этого периода. В Польше, например, сторонников маршала Пилсудского называли «пилсудчиковцами». Слово, производное от «Бандера», использовалось носителями нескольких языков и звучало по-разному: «бандеровцы» (рус.), «бандерівці» (укр.), «banderowcy» (пол.) «Вапdеrа-lеиtе» или «Вапdеrоwсi» (нем.). В разговорах между собой члены ОУН(б) также называли себя «бандеровцами». 5 октября 1941 г. украинский учитель Александр Повшук написал в своем дневнике: «Теперь у нас война. Наш украинский провод разделился на две группы: бандеровцы и мельниковцы, и они вредят друг другу. Нация раскалывается на две части. Бандеровцы - это ОУН под проводом Степана Бандеры, а мельниковцы - те, цель которых пока что неизвестна, - под проводом Мельника»⁷¹⁸.

Название «бандеровцы», будучи в ходу еще со времен Варшавского и Львовского судебных процессов, широкое распространение получило только с 1940 г. (после раскола ОУН). Это слово фигурирует в отчетах энкаведиста Серова, датированных этим же годом, однако «бандеровцами» в этих документах названы не только представители ОУН(б), но и члены ОУН, находившиеся с 1935 г. в оппозиции к Коновальцу («молодое поколение ОУН»)⁷¹⁹. В статье, опубликованной 21 июня 1936 г. в газете Українське слово, Сциборский назвал молодых оуновцев, которые были подсудимыми Варшавского и Львовского процессов, товарищами Вандеры [Бандера і товариші]⁷²⁰. Поскольку люди были хорошо осведомлены о том насилии, которое совершали «бандеровцы», за этим Разговорным словом закрепились отрицательные коннотации, особенно

среди евреев и поляков. Члены ОУН(б) использовали это название реже, чем их жертвы или противники.

После раскола обе фракции ОУН вели между собой непримиримую борьбу и стремились дискредитировать друг друга. Осенью 1940 г. ОУН(м) опубликовала брошюру Біла книга ОУН про диверсію-бунт Яри-Бандера, в которой рассказывалось о том, как Бандера, Ярый и Стецько пытались незаконно захватить власть в организации, а Мельник и другие ведущие члены ОУН этому препятствовали, тем самым защищая организацию от порочных аморальных личностей - «диверсантов»⁷²¹. Редактором этого издания был Сциборский⁷²².

В мае 1941 г. Стецько написал большую ответную статью под названием Чому була потрібна чистка в ОУН. Он назвал законным решение ОУН(б) отделиться от ОУН, в руководстве которой, по его словам, было полно предателей, не заботившихся о будущем организации и не способных организовать революцию. Стецько также защищал Ярого, которого ОУН(м) называла «монгольско-еврейским гибридом» и «советским агентом». ОУН(м) утверждала, что лучшим доказательством этого является тот факт, что Ярый женат на еврейке. Аналогичную антисемитскую стратегию применял и Стецько, когда пытался дискредитировать Сциборского. Он утверждал, что автор «Белой книги ОУН» является предателем их общего дела, поскольку тот женат на еврейке⁷²³. ОУН(м), в свою очередь, в июне-июле 1941 г. - в ответ на инвективы Стецько - опубликовала брошюру Чорна книга бунту Яри-Бандера-Горбовий. ОУН(м) назвала ОУН(б) «большевистскими агентами», готовившими «марксистско-еврейскую революцию». Мельниковцы утверждали, что Ярый и его еврейская жена живут «на наши деньги»⁷²⁴.

Сциборский и другие члены ОУН(м), которых Бандера обвинял в предательстве или в близких связях с евреями, были убиты во время войны, по всей вероятности, силами ОУН(б): Сциборский и Сеник -30 августа 1941 г. в Житомире, Барановский - 11 мая 1943 г. во Львове⁷²⁵.

II Великий збір ОУН (Краков)

С 31 марта по 3 апреля 1941 г. в Кракове состоялся II Великий збір ОУН, на котором ОУН(б) «легитимизировала» себя и «делегитимизировала» ОУН(м). ОУН(б) дала своему съезду название, которое ранее представители старшего поколения использовали при созыве II Великого збору ОУН в Риме (27 августа 1939 г.). Постановления, принятые на съезде в Кракове, были опубликованы в брошюре Постанови II Великого збору Організації українських націоналістів¹²⁶. Тезисы о причинах раскола, приведенные в брошюре, очень напоминают аргументы Бандеры, которые он использовал в своем письме к Мельнику. Так, они начинаются с заявления о том, что

«после смерти полковника Евгения Коновальца фактический контроль над зарубежной частью ОУН перешел в руки людей, причиняющих ОУН вред». Авторы брошюры усматривали в этом «опасность для украинского национального движения». Они посчитали необходимым «вылечить организацию», но Мельник не сумел этого сделать, и тем самым не только «продемонстрировал полную неспособность возглавить революционное движение», но и «открыто встал на сторону предателей и вредителей организации»⁷²⁷.

На этом основании авторы брошюры утверждали, что «полковник Мельник стал незаконным лидером ОУН», а «Збір українських націоналістів, состоявшийся 27 августа 1939 г., не соответствовал принципиальным требованиям ОУН»⁷²⁸. Кроме того, они заявили, что завещание вождя (Коновальца), назвавшего Мельника своим преемником, было «выдумкой Ярослава Барановского», в то время как акт от 10 февраля 1940 г., провозгласивший главенство Революційного проводу ОУН, авторы назвали «исторической необходимостью». Этот акт и II Великий збір 1941 г. якобы спасали ОУН от «оппортунизма и разложения», а также от «опасности распада организации». Всех, кто участвовал в кампании Мельника против Революційного проводу, объявили предателями, подлежащими исключению из ОУН⁷²⁹. Наконец, авторы брошюры запретили Мельнику предпринимать от имени ОУН какие-либо действия и призвали всех националистов покинуть ОУН(м) и вступить в «ряды революционно-освободительного движения ОУН под руководством Степана Бандеры»⁷³⁰.

По тексту Постанов можно понять, каким образом ОУН(б) позиционировала себя в это непростое время. В первом абзаце организаторы краковского Збору заявили, что «идея Суверенної Соборної Української Держави в наш век превратилась в идею нового украинского мировоззрения и нового политического движения, націоналістичного движения, которое, в огне борьбы с оккупантами, приняло форму политической организации - организации украинских националистов»⁷³¹. Тем самым они указывали на то, что национализм был единственным приемлемым украинским политическим движением, а ОУН - единственной украинской организацией, олицетворяющей это движение. Такой подход к политике был основным принципом фашистских систем. В частности, он предусматривал, что одной нацией может управлять только одна Радикальная националистическая партия, представленная одним-единственным человеком - символом всей нации: фюрером -в Германии, дуче - в Италии, каудильо - в Испании. В другом документе ОУН(б) того времени написано: Один нарід - один провід -

одна влада! — что было своего рода украинской версией концепции «Один народ, одна империя, один фюрер» (нем. Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer)¹³².

Во втором параграфе брошюры авторы представили свою версию истории движения. Во-первых, они назвали Михновского отцом того типа национализма, который они хотели бы видеть в своем государстве. При этом авторы не указали, что это Михновский снабдил их такими идеями, как не бери собі дружини з чужинців, бо твої діти будуть тобі ворогами¹³³. Точно так же они никогда не называли себя фашистами или расистами, всегда подчеркивая только национальную, патриотическую, и героическую стороны своего движения. Они ссылались на Коновальца, УВО и I Великий збір українських націоналістів, состоявшийся в Вене, а не на II Великий збір українських націоналістів, состоявшийся в Риме⁷³⁴. Они назвали себя «новым поколением националистов-революционеров», взращенных «вражескими тюрьмами и партизанскими лесами»... «среди успехов и неудач революционной борьбы с врагами Украины»⁷³⁵. При этом они достаточно честно заявляли, что их борьба против СССР является (из-за внешних факторов) менее успешной, чем против Польши⁷³⁶. Однако они отрицали, что традиции Коновальца предусматривают развитие сотрудничества с неукраинскими организациями или странами, и утверждали, что ОУН «рассчитывает на собственные силы украинского народа и в принципе отказывается от ориентации на иностранные державы»⁷³⁷.

Относительно решений, принятых на Зборі, авторы брошюры написали, что «борьба за мощь и благо украинской нации является основой нашего мировоззрения» и что «только путем революционной борьбы с захватчиками украинская нация добьется образования своего государства». В части, касающейся социального порядка будущего государства ОУН, они утверждали, что ОУН борется за то, чтобы «перед нацией и государством у всех украинцев были равные права и обязанности». Неукраинцы, проживающие на тех «украинских территориях», где будет создано государство ОУН, в тексте не упоминались, но из текстов других документов следовало, что представителей этих групп ОУН планировала устранить или убить⁷³⁸. При этом авторы специально отмечали, что «украинская нация и ее государство» станет «собственником всех земельных и водных, подземных и надземных ресурсов, промышленности и коммуникаций». Они также регламентировали вопросы собственности: «Украинская земля - для украинских крестьян, фабрики и заводы - для украинских рабочих, украинский хлеб - для украинского народа». Однако в этом официальном документе они не объясняли, что произойдет

С сотнями тысяч евреев, поляков, русских и многих других неукраинцев, которые были собственниками земель и заводов, вели торговлю в Украине или просто ели «украинский хлеб»⁷³⁹.

Подражая нацистам и другим расистским движениям, авторы использовали категорию расы. Как и нацистские идеологи, ОУН заявляла, что хочет иметь сильную и здоровую «украинскую расу»: «ОУН выступает за плановую организацию народного здравоохранения усилиями украинской государственной власти, а также за рост и укрепление украинской расы». Как в каждом настоящем народном государстве, представители «украинской расы» должны быть защищены своей организацией «от коммунистического мировоззрения, от интернационализма и капитализма, от всех мыслей и структур, которые ослабляют жизненные силы народа». ОУН(б) утверждала, что в целях создания такого государства она борется «за ликвидацию рабства, за уничтожение московской тюрьмы народов, за распад всей коммунистической системы», «за свободу всех народов, порабощенных Москвой, за их право жить собственной государственной жизнью». С этой целью ОУН(б) объявила о своем стремлении «объединить всех украинцев в единый освободительный фронт Украинской Национальной Революции, который мог бы организовать военно-политическую силу, способную осуществить вооруженную акцию, добиться образования украинского Государства и руководить им». С точки зрения традиции, это «будет борьба за реализацию завещания великого украинского пророка Тараса Шевченко революційним шляхом Коновальця»⁷⁴⁰.

ОУН(б) была уверена в том, что на ее стороне - наследие Богдана Хмельницкого, Тараса Шевченко, Николая Михневского и Евгения Коновальца. Она заявляла о готовности не только создать государство для «украинской расы», но и бороться за другие «народы Восточной Европы и Азии, порабощенные Москвой, за новый порядок на руинах Московской империи - СССР». По этой причине «Украинскую национальную революцию» планировалось осуществлять не только на «жизненном пространстве», предназначенном для «украинской расы». ОУН(б) выдвинула лозунг Свобода народам! Свобода людині! и стремилась вдохновить на «освободительную борьбу» против СССР другие «народы, порабощенные Москвой»⁷⁴¹.

Поскольку в ОУН(б) осознавали, что их собственных сил для борьбы с СССР недостаточно, они стремились объединиться с другими аналогичными движениями. Эта идея восходит, как минимум, к «Нациократии» Сциборского, написанной в 1935 г.⁷⁴² Украинские националисты считали стратегически выгодным сотрудничество как с праворадикальными движениями, связанными с другими республиками

СССР, так и с государствами, для которых СССР также представлял собой опасность. ОУН(б) особенно была заинтересована в сотрудничестве с «Литвой, Латвией, Эстонией, Финляндией и Белоруссией»⁷⁴³ и рассчитывала, что после того как СССР будет уничтожен, в других странах также будут установлены правые диктатуры, в которых, как и в государстве ОУН(б), соответствующие движения «завладеют ...всеми сферами общественной жизни»⁷⁴⁴.

Кроме того, авторы заверяли, что они намерены ликвидировать все украинские демократические партии и организации, которые они называли «оппортунистическими»⁷⁴⁵. Этим партиям предстоит исчезнуть, а «украинские территории» должны быть зачищены от неукраинских жителей. ОУН(б) надеялась, что нечто подобное произойдет и в других государствах, приобщенных к революционной борьбе против СССР⁷⁴⁶. Поэтому среди украинцев и жителей всех других «порабощенных государств, которым угрожает Москва», ОУН планировала развернуть пропагандистскую деятельность, рассчитывая, что это ускорит их участие в революции⁷⁴⁷. Руководство ОУН(б) полагало, что такая пропаганда обеспечит «контроль над всеми украинцами... в особенности над молодежью Красной армии и рабочими», и «продемонстрирует порабощенным Москвой народам, что в этой борьбе у них общие с Украиной интересы»⁷⁴⁸.

Важными аргументами, способными мобилизовать «украинские народные массы» на революцию, были идеи прекращения деятельности колхозов, обещание отдать землю в собственность крестьян и «перестройка рабского большевистского хозяйства в свободное хозяйство украинского народа». Предполагалось, что обещание именно этих перспектив способно пробудить в людях желание жить в управляемом ОУН украинском государстве, вождем которого будет Провідник Бандера⁷⁴⁹. По мнению авторов брошюры, эти лозунги и обещания были выдвинуты для того, чтобы повлиять на умы украинских и других солдат Красной армии, призванных в нее с территорий «порабощенных стран», а также крестьян и фабричных рабочих, и в конечном счете привлечь всех этих людей на сторону ОУН(б) и немцев в сражении против СССР⁷⁵⁰.

Две взаимосвязанные антисемитские концепции авторы брошюры позаимствовали у Дмитрия Донцова - их главного авторитета в вопросах радикального национализма, антисемитизма и ненависти к России. Первая заключалась в том, что «евреи в СССР являются главной опорой большевистского режима и авангардом московского империализма в Украине». Вторая гласила, что ОУН «борется с евреями как с опорой московско-большевистского режима»⁷⁵¹. В том же параграфе Постанов они отрицали насильственный характер украинского национализма и тот

факт, что антисемитизм был интегральным элементом этого движения, в то же время предъявляя СССР и России обвинения за распространение антисемитизма в Украине и ОУН: «Московско-большевистское правительство эксплуатирует антиеврейские настроения украинских народных масс, чтобы отвлечь их внимание от реального источника зла и в период восстания спровоцировать их на погромы»⁷⁵².

В этой брошюре был также представлен ряд фашистских принципов и ритуалов, которые должны были стать обязательными для всех участников движения, а после создания украинского государства - для всех граждан. Одним из таких символов был красно-черный флаг, символ крови и почвы⁷⁵³. Эти цвета были связаны с расистской и прото-фашистской немецкой идеологией «крови и почвы», которая предусматривала нераздельность людей (расы или народа) и их «жизненного пространства» (нем. lеbепsrаит) друг от друга, а также тяготение к «почве», которая наделялась особыми духовными и мифологическими коннотациями. Кроме того, ОУН(б) использовала фашистский салют - поднятие правой руки «чуть правее и чуть выше макушки», с одновременным восклицанием Слава Україні! — Героям Слава!⁷⁵⁴ Впрочем, начиная с римского II Великого збору ОУН словами Вождеві слава! приветствовали уже и Мельника⁷⁵⁵.

День соборності (22 января), День Героїв Революції (23 мая) и День боротьби (31 августа) были объявлены официальными праздниками⁷⁵⁶. Принцип фюрерства был реализован через понятие Провідника, а не «вождя», так как термин «вождь» уже был зарезервирован за Мельником согласно решениям римского II Великого збору ОУН⁷⁵⁷. На II Великому зборі ОУН(б), состоявшемся в марте-апреле 1941 г. в Кракове, Провідником ОУН (естественно, единогласно) избрали лидера бандеровцев Степана Бандеру⁷⁵⁸. По словам Даниила Шумука (ил. 118), назначить Бандеру предложил Мирон Орлик⁷⁵⁹. Подпольные подразделения, находившиеся в Украине и возглавляемые Иваном Климовым, не были проинформированы о том, что руководство решило использовать титул Провідник исключительно по отношению к Бандере, по причине чего ОУН(б) продолжала некоторое время печатать и распространять плакаты, на которых Бандера именовался вождем⁷⁶⁰.

Молодые оуновцы, официально избравшие Бандеру лидером ОУН(б) и, следовательно, руководителем будущего украинского государства, считали его харизматической личностью. Однако это вовсе не означает, что Бандера таким харизматичным человеком в действительности являлся. Скорее, именно ожидания «харизматического Движения» и «харизматического сообщества» привели к харизматизации Бандеры и восприятию его как харизматического лидера. Впрочем, не следует забывать об очевидных ораторских способностях Бандеры.

Член ОУН Михаил Билан, который несколько раз встречался с ним в Англии в пятидесятые годы, признавался в своем интервью, что Бандера «мог загипнотизировать любого. Все, что он говорил, было интересно. Вы не могли перестать его слушать»⁷⁶¹.

Сильное влияние на последующую фашистизацию ОУН(б) и позитивное отношение к нацистской Германии оказало провозглашение Словакией (в марте 1939 г.) и Хорватией (в апреле 1941 г.) независимых государств, каждое из которых находилось под руководством организаций, аналогичных ОУН: Словацкой народной партии Глинки (HSLS) и Хорватской революционной организации (HRO), известной как усташи. Кость Паньковский, обозреватель ОУН того периода, писал об этом так: «Из всех “независимых” народов, нам ближе всего была судьба словаков и хорватов. В то время мы думали, что они находятся в гораздо лучшем положении, поскольку и Гитлер и Муссолини не только “признавали”, но, по правде говоря, предоставили им “независимость”. Ни первого, ни второго они не добились бы самостоятельно»⁷⁶².

Сразу же после соответствующего официального сообщения руководство ОУН(б) незамедлительно отправило хорватскому вождю Павеличу поздравительную телеграмму. Политики ОУН(б) восприняли хорватские события как своего рода доказательство того, что в актуальных условиях может быть провозглашено и украинское государство. Они верили и надеялись, что «Новой Европе», находившейся под эгидой нацистской Германии, будет необходима и независимая Украина - так же, как ей необходимы независимые Хорватия и Словакия⁷⁶³.

Практическая подготовка к «Украинской национальной революции»

Чем ближе приближался день вторжения Германии в СССР, тем конкретнее становились планы ОУН(б) в отношении украинского государства, которое планировалось создать в результате осуществления «Украинской национальной революции» под руководством ОУН(б). В мае 1941 г., в контексте подготовки к революции, ОУН(б) выпустила в свет документ принципиальной важности: Боротьба й діяльність ОУН під час війни. Над текстом этого документа Бандера, Ленкавский, Шухевич и Стецько работали в течение нескольких недель⁷⁶⁴. Назначение этого документа состояло в том, чтобы дать революционерам методические ориентиры и конкретную информацию о перспективах революции. Согласно документу, ОУН використає як пригожий момент для повного розгорнення визвольної революційної боротьби за самостійну соборну Українську державу, піднімаючи загальний збройний зрив цілого українського народу та ініціюючи такий зрив інших поневолених

Москвою народів . Целью революции было установление тотальної влади українського народу на УЗ [українських землях], а предпосылкой обретения безраздельной власти была сильна політична і мілітарна організація по всій українській території, то есть такая организация, какой была ОУН(б)⁷⁶⁶.

Большой проблемой, стоявшей на пути революции и образования государства ОУН(б), были меньшинства, которых авторы Боротьби и діяльності разделили на: а) приязні нам, себто членів досі поневолених народів; б) ворожі нам - москалі, поляки, жиди. Представителям первой группы отводилась роль помощников ОУН в ее революционной борьбе против СССР, поэтому в будущем украинском государстве ОУН(б) они должны мати однакові права з українцями. Вторая группа должна быть уничтожена в боротьбі, зокрема тих, що боронитимуть режіму: переселювання в їх землі, винищувати головно інтелігенцію... Это соответствовало принципу: Наша влада мусить бути страшна для її противників. Терор для чужинців-ворогів і своїх зрадників⁷⁶⁷. К украинцам, не согласным с политикой ОУН(б), также следовало относиться беспощадно. Украинский народ должен понять, что ОУН(б) станет единственной властью в Украине. Чтобы убедить народные массы стать на их сторону, члены ОУН(б) пытались запугать сопротивляющихся, предупреждая их, что кожну спробу саботувати плани й директиви націоналістів-зверхників, або вводити партійну політику в державні установи належить з місця і безоглядно ліквідувати⁷⁶⁸.

По замыслу авторов, после начала революции активистам, прибывающим в Украину из Генерал-губернаторства, прежде всего необходимо связаться с подпольем ОУН и взять под контроль радіо-надавчі станції, яких захоплення й використання ... переважна справа на початку збройної боротьби; с помощью этих средств велика фанатична ідея пірве народ до боротьби¹⁶⁹. Очень важным пунктом Боротьби й діяльності был призыв сконцентрироваться на здобутті таких війських пунктів, які стратегічно: а) легкі до боротьби; б) мають велике моральне й пропагандивно-політичне значення (Київ-Львів-радіо); в) дадуть товчок до вибуху й скріплення революційної боротьби до ОСУЗ...; г) промислові осередки⁷⁷⁰. Если это окажется возможным, ОУН не должна вступать в боевые столкновения с подразделениями Красной армии⁷⁷¹ или НКВД⁷⁷², а знайти контакт з українцями та поневоленими народами в армії ... господарському апараті, вести аналогічну акцію, тиху підривну¹¹³. Вероятно, ОУН(б) рассчитывала, что немцы сделают эту работу за них. Более важным для ОУН(б) было воспользоваться политическим вакуумом, который возникнет вслед за уходом советской власти, так как ОУН(б) планировала создать государственные органы именно благодаря

открывающимся ситуативным возможностям. Как полагали авторы, официальные лица государства и рядовые граждане будут приветствовать приход немецкой армии и выразят желание сотрудничать с нацистской Германией: Машеруючі німецькі війська приймаємо як війська союзників. Стараємося перед їх приходом самі упорядкувати життя як слід. їм заявляємо, що вже створилася українська влада, її перебрала ОУН під кермою Степана Бандери, всі справи українського життя ладнає ОУН та місцева влада готова ввійти у приязні взаємини з союзними військами для спільної боротьби з Москвою та для співпраці [с нацистской Германией]⁷⁷⁴.

В другом месте даются рекомендации следующего характера: німецькі війська як союзні у війні України з Москвою, вітати від імені ОУН і її провідника Степана Бандери та від представників Української Державної влади, що завела лад, а не від незорганізованого населення...¹¹⁵. Поскольку евреи, согласно постановлениям II Великого збору ОУН, были найвідданішою підпорою балыиевицького режиму та авангардом російського імперіялізму в Україні, деятели ОУН(б), как и немцы, считали их агентами СССР⁷⁷⁶. В 1941 г. в ОУН(б) был популярен стереотип «еврейского большевизма». В представлении украинских националистов евреи означали то же самое, что и «советы», и, как и в случае с «советскими оккупантами», они подлежали устранению с «украинских территорий».

План ОУН(б) предусматривал захват власти и установление диктаторского режима, с последующим назначением в городах и селах новых руководителей, сотрудников органов власти и милиции. Все эти официальные лица должны будут дать присягу-приречення відданості Степану Бандері⁷⁷⁷, а все важные посты должны оказаться в руках членов ОУН⁷⁷⁸.

Другой важной целью революционной пропаганды было убедить украинский народ в том, что провозглашение или «возрождение» государства является реальным и очень важным делом. Для этого членам ОУН(б) предписывалось организовывать во всех городах и селах собрания, чтобы відчитати їм (при відкритих головах) маніфест ОУН про відновлення Української Держави⁷⁷⁹, который гласил: Волею Українського Народу, Організація Українських Націоналістів під проводом Степана Бандери проголошує відновлення Української Держави, за яку поклали свої голови цілі покоління найкращих синів України.

Організація Українських Націоналістів, яка під проводом її Творця й Вождя Євгена Коновальця вела в останніх десятиліттях кривавого московсько-більшовицького поневолення завзяту боротьбу за свободу, взиває весь український нарід не скласти зброї так довго, доки на всіх українських землях не буде створена Українська Суверенна Держава.

Суверенна Українська Влада запевнить Українському народові лад і порядок, всесторонній розвиток усіх його сил, та заспокоєння всіх його потреб⁷⁸⁰.

По замыслу авторов, все участники таких собраний должны вверить себя руководству Степана Бандеры, жінки і діти, складають присягу на вірність Українській Державі аж до смерти ...усім майном, своїм життям та боронити її до останньої краплі крови. После принятия присяги каждого боеспособного украинца необходимо спрямувати зараз -за вказівками повстанчого проводу - на загрожений відтинок, а коли в даній околиці бою нема, до міст на допомогу нашим відділам⁷⁸¹.

Одна из задач мобилизованных милиционеров и солдат, которые дадут клятву верности Бандере, состояла в том, чтобы, коли грозитъ наскок ворожих відділів (недобитків і марудеров) виводить частину з оселі ближче закритого і недоступного місця (ліси й гори і т.п.), звідки переводить поодинокі завдання (ліквідування менших ворожих відділів...)⁷⁸². Членам ОУН(б) и, в частности, милиционерам ОУН(б) было рекомендовано следовать правилу: В часі хаосу й замішання можна дозволити собі на ліквідацію небажаних польських, московських та жидівських діячів особливо приклонників більшовицько-московського імперіялізму⁷⁸³. Более того, украинских повстанцев обязывали составлять Чорні листи с личными данными всех визначніших поляків, всіх ревних комуністів, НКВД-истів, сексотів, провокаторів... всіх визначних українців, що у відповідальний час пробували б вести “свою політику”, розбиваючи цим одностайну поставу українського народу⁷⁸⁴. В части документа, обозначенной как инструкции для Службы безопасности ОУН(б), были сформулированы недвусмысленные рекомендации, касающиеся неукраинцев: Ми мусимо пам’ятати, що існують чинники, які як головна підпора сили НКВД та совітської влади в Україні, мусять бути, при творенні нового революційного ладу в Україні, унешкідливлені. Такими чинниками є:

1. Москалі, надіслані на українські землі для закріплення влади Москви в Україні.

2. Жиди, так індивідуально, як і національна група.

3. Чужинці, переважно різні азіяти, якими колонізує Москва Україну...

4. Поляки на західньо-українських землях, що не зреклися мрії про відбудову Великої Польщі...⁷⁸⁵.

Аналогичные стандарты выявления «врагов украинской нации» ОУН(б) предписывала использовать и в восточноукраинских колхозах. Так, ОУН(б) относила к врагам всіх чужинців, що прибули на колектив для пильнування експлуатації сколективізованих селян,... жиди, затруднені

на колективі, як різні наганяні большевицької влади, всі представники большевицької влади <...> сексоти⁷⁸⁶.

Решающую роль в уничтожении врагов ОУН и установлении новой власти предстояло сыграть не СБ, а Народній міліції, в ряды которой належить покликати всіх мужчин від 18-50 року життя, що є здібні носити зброю⁷⁸⁷. Поскольку в ОУН(б) не было униформы, всех членов милиции обязывали носить на лівому рамені жовто-блакитні опаски, а як таких нема, то білі опаски з написом «Народна міліція»⁷⁸⁸. Руководителем каждого местного подразделения милиции должен быть знаний націоналіст, верный ОУН(б)⁷⁸⁹, а на будинку, де міститься станиця, має бути уміщений синьо-жовтий прапор⁷⁹⁰. В ОУН(б) настороженно относились к территориям провінційних міст, в яких проживають чужонаціональні елементи. В таких случаях личный состав подразделений украинской милиции должен формироваться из представителей населения окрестных сел⁷⁹¹; эти люди и установят лад та порядок в місті, по переведенні чистки між енкаведистами, москалями, жидами й іншими....⁷⁹².

Последовательный процесс регистрации всех евреев в милиции был частью плана их уничтожения или устранения с территории Украины после создания государства⁷⁹³. Предполагалось, что на первом этапе революции регистрация упростит процесс отправки евреев и других асоціальних елементів і полонених в табір інтернованих¹⁹⁴', а ... Всі громадяни села (місцевості, коглгоспу, фабрики) є обов’язані зголосити на команді НМ захованих червоноармійців, енкаведистів, жидів (євреїв), сексотів, одним словом всіх, що належить до громадян села і прийшли тут унаслідок окупації укр. Земель червоною Москвою, як і громадяни, що були донощиками НКВД¹⁹⁵.

Особая роль в ходе революции отводилась пропаганде, поскольку, что хорошо осознавали авторы брошюры, именно пропаганда способна мобилизовать массы на революционные действия. Активистов ОУН(б) обязывали использовать все виды пропаганды: распространение слухов, исполнение революционных песен, брошюры и газеты, трансляцию «национально-революционной» агитации по радио⁷⁹⁶. Основным содержанием пропагандистких материалов должны стать идеи «возобновления» украинского государства силами ОУН(б) и необходимости войны против московсько-жидівської комуни и других врагов украинцев⁷⁹⁷; лозунгу Вбивайте ворогів, що між вами — жидів, і сексотів⁷⁹⁸ предстояло стать одним из ведущих призывов.

Лозунги ОУН(б), предназначавшиеся специально для украинцев Красной армии, часто содержали антисемитские и националистические

выражения. Так, призывая солдат перейти на другую сторону, авторы лозунгов часто использовали стереотип «еврейского большевизма». Вот только некоторые из таких призывов: Смерть московсько-жидівській комуні!, Сталінські й жидівські комісари - перші вороги народу!, Марксизм - жидівська вигадка!, Московсько-жидівська комуна - то ворог народу!, Без московсько-жидівської комуни кожен буде хазяїном, Вбийте ворогів, що між вами — жидів і сексотів!

Помимо антисемитских, ОУН(б) выдвинула ряд радикальных националистических, популистских и расистских лозунгов, таких как: Україна - для українців!, В українській землі -українська влада!, Українське майно в українські руки, Смерть грабіжникам України!, Краще навіть знищити народне майно, як віддати його московським грабіжникам!, Український хліб і золото тільки українцям!, З народом - проти ворогів народу⁷⁹⁹. В листовках, подготовленных для проведения «Украинской национальной революции», использовались, среди прочего, и лозунги из Боротьби й діяльності, в том числе такие, в которых комбинировались националистические и антисемитские мотивы (ил. 122).

Особым образом украинские националисты были обеспокоены тем специфическим положением дел, которое сложилось в городах, имевших, с их точки зрения, мало общего с украинской культурой, большей частью укоренившейся, как известно, в сельской местности. Об этом наглядно свидетельствует, например, такой лозунг: Селянська Україна здобуває міста і нищить ворогів України!⁸⁰⁰ Для действий в космополитичных городах на осередньо-східних землях, в которых, по словам авторов Боротьби й діяльності, проживало большинство врагов украинцев, лидеры ОУН планировали знайти підхід до місцевого елементу⁸⁰¹.

Среди других составляющих деятельности ОУН(б) во время «Украинской национальной революции» были: водружение на всех административных зданиях желто-голубых и красно-черных флагов, нанесение черных изображений трезубцев на стены домов, размещение плакатов в общественных местах, организация рабочих демонстраций, массовок и митингов, распространение слухов о смерти Сталина и начале революции в Москве⁸⁰², приветствие членов ОУН(б), прибывших из Генерал-губернаторства, поддержка и приветствие немецких войск от имени Степана Бандеры, организация похорон погибших революционеров с применением пропагандистких элементов и т.п.⁸⁰³ Кроме того, революционеры ОУН(б) призывали население поборювати серед Українців почуття милосердя до недобитків ворожих банд; при этом также был сформулирован призыв не допускати жодної ласки до тих, хто не послухав наказів ОУН і розпорядків Української Влади⁸⁰⁴.

В Боротьбі й діяльності также содержится подробная информация о том, как лидеры ОУН(б) представляли себе управление украинским государством. Предусматривалось, что политическая и этническая «чистка» станет необходимым предварительным условием для создания государственных институтов: на очищені з ворожих сил території ОУН творить міліцію, парамілітарні організації та стабільні військові частини і всі необхідні для нормального фукнціонування державного життя установи⁸⁰⁵. Бандера и другие авторы документа взяли за отправную точку своих политических планов принцип Сила народу - в ОРГАНІЗАЦІЇ взагалі⁸⁰⁶. Как и в Постановах II Великого збору (Краков), они тем самым приравнивали государство и народ к организации: В українській Державі ОУН повинна стати одинокою організацією українського народу. Усі, що схочуть працювати для добра української нації, та відповідатимуть вимогам, що їх ставить ОУН до своїх членів - повинні станути в її лавах⁸⁰⁷. Другими словами, Український нарід - це ОУН - ОУН - це український нарід! Всі під бойові стяги ОУН!⁸⁰⁸

Бандера и другие авторы Боротьби й діяльності были обеспокоены настроениями украинцев на Осередніх і Східних Землях, которые, как они предполагали, не в полной мере были осведомлены о деятельности ОУН и на которых позиции ОУН были під оглядом організованої сили много слабим⁸⁰⁹. С одной стороны, авторы заявляли, якщо на Осередніх і Східних землях постав скорше інший самостійний центр, який з успіхом зорганізує визвольний зрив і будову держави, опанує своєю владою більший простір України, та дійсно стоятиме на платформі повної суверенності і соборності України - тоді ОУН визнає його центральною владою Украни і йому підпорядкується державна влада⁸¹⁰. С другой стороны, и на Востоке Украины они хотели внедрить монопартійний принцип и заставить восточноукраинские организации и партии подчиниться ОУН. Молодые украинские радикальные националисты-революционеры считали, что многопартійна політична система та розподіл державної влади за міжпартійним ключем уже виказали свою шкідливість як в Україні, так теж в інших державах. Тому ОУН відкидає і поборює таку систему. Как и в любом авторитарном государстве, следует применять не партійний принцип, а принцип авторітетності. ... Головою Української Держави має бути чоловік, що має авторітєт і повне довір’я цілого українського народу, свобідно вибраний цілим народом... Організація Українських Націоналістів перебирає завдання кермування українською політичною думкою, виховуванням і виколюванням провідницьких кадрів та виховування цілого народу⁸¹¹.

В Боротьбі й діяльності также подчеркивали необходимость взяття ініціативи виховання та організації всієї молоді студентської,

робітничої і селянської в наші руки⁸¹². Самый высокий приоритет в проекте государства ОУН(б) отводили военным и парамилитарным формированиям, хотя авторы брошюры иногда упоминали и невоенные организации⁸¹³. ОУН(б) планировала воспитывать своих новых членов и будущих граждан государства с помощью ряда молодежных организаций, которым предстояло взять на себя заботу о каждом ребенке с шестилетнего возраста. Так, с этого возраста дети будут иметь возможность стать Вірлятами; с возраста десяти лет — Степовими орлами; с четырнадцати лет - Пластунами; а с восемнадцати лет - Запорожцями. Предполагалось, что к 21 году, после пятнадцати лет националистического «промывания мозгов» и парамилитарной подготовки, эти молодые люди будут готовы к членству в ОУН. Общественным активистам, которые не будут состоять в рядах ОУН, предстоит войти в загальнонаціоналістичні ...парамілітарні, спортивно-виховні, культурно-освітні, професійно-вишкільні, громадської праці, науково-мистецькі, жіночі... організації, каждая из которых, тем не менее, все равно будет находиться под контролем ОУН⁸¹⁴. Предусматривалось, что эта система позволит ОУН самовоспроизводиться во всех последующих поколениях, обеспечивая возможность контролировать украинское государство не только при жизни революционных лидеров, но и на протяжении последующего периода, для чего и должен быть организован контроль за воспитанием молодежи, пополняющей ее кадровые ресурсы. В идеале такое положение вещей должно было оставаться неизменным в течение неограниченного периода времени, и тем более оно должно быть таким, когда ОУН удастся достичь этапа, на котором каждый гражданин украинского государства станет ее членом. По замыслу идеологов ОУН, в будущем граница между украинским обществом и ОУН будет размыта, общество будет состоять только из БОРЦІВ і ФАНАТИКІВ⁸¹⁵.

Одна из основных задач «Народных Судов» будущего украинского государства ОУН(б) будет связана с тем, чтобы ...безоглядно карати національних і суспільних шкідників. Зн. [значить] не тільки ворогів, національних зрадників, але й усіх злодіїв народного майна, спекулянтів і т.д. каратимуть смерть⁸¹⁶. В целом, лидеры ОУН(б) не хотели Менять советское правосудие на более демократичное, считая, что будет проще и эффективнее заменить термин «класс» понятием «нация», во всем остальном сохраняя советскую систему неизменной:... існуючий [радянський] кодекс будований під кутом класової боротьби, винищування клясового ворога та національної екстермінації українців можна буде хіба переставити окреслення і все те [методи], всі ті розстріли й Чека, стасувавши на ворогах за все це, що шкодить Україні⁸¹⁷.

К процессу строительства государства ОУН(б) планировала приобщить и церковь, полностью восстановив ее деятельность, а в отношении

свободы слова был выработан следующий подход: допускається остільки, оскільки це доцільно з погляду добра народу, что означало, что церкви не стоило покушаться на «славное имя» ОУН. В частности, на ЗУЗ [західноукраїнських землях] може бути лише преса націоналістичного змісту, як загалом видавнича діяльність, це саме дотичить усіх других засобів пропаганди (радіо, театр, фільми і т.д). Рівно ж публічні зібрання, де були би поширювані ненаціналістичні ідеї й кличі, забороняється. В школах необходимо навчати тоді передусім про волю, революцію, історію України і т.п.... Її Героїв, про гідність людини, про ОУНрозказувати учням⁸¹⁸.

Кроме методических рекомендаций, предназначенных для осуществления революции, и разработки планов по установлению будущего украинского государства, ОУН(б) провела ряд подготовительных мероприятий (с абвером - в Генерал-губернаторстве, с подконтрольным подпольем - в советской Западной Украине). В Генерал-губернаторстве ОУН(б) сотрудничала с офицерами абвера Вильгельмом Канарисом⁸¹⁹, Теодором Оберлендером⁸²⁰, Гансом Кохом⁸²¹ и Альфредом Бизанцем⁸²². Абвер предоставил оуновцам ресурсы, необходимые для обучения и вооружения. Немцы рассчитывали, что после начала «Барбароссы» подпольщики нападут на советскую армию с тыла⁸²³. Кроме того, результатом этого военного сотрудничества стало формирование батальонов абвера «Нахтигаль» (350 солдат) и «Роланд» (330 солдат). Оба подразделения состояли из украинских солдат, возглавляемых немецкими и украинскими офицерами. Украинцы называли эти батальоны Дружинами українських націоналістів. В интересах абвера ОУН(б) занималась и шпионской деятельностью, используя для этих целей свою организационную структуру западноукраинского подполья; оуновцы также служили в абвере солдатами и переводчиками⁸²⁵. ОУН(б) взаимодействовала как со Школой полиции безопасности в Закопане, так и с другими полицейскими академиями (в Кракове, Хелме и Рабке-Здруй), выпускники которых пополняли ряды украинских полицейских сил или СБ ОУН⁸²⁶.

Члены ОУН(б), которые не попали в ряды батальонов «Нахтигаль» и «Роланд», в течение 3-4 месяцев проходили военную подготовку в военной школе им. Евгения Коновальца в Кракове и были задействованы в похідних групах⁸²⁷. В составе указанных групп числилось около 800 членов ОУН(б)⁸²⁸. Походные группы представляли собой небольшие подразделения, продвигавшиеся вглубь оккупированных территорий в хвосте немецкой армии. Задачами походных групп были: организация органов власти и распространение пропагандистских материалов ОУН(б). Для членов ОУН, прибывавших в Генерал-губернаторство из Вос-

точной Галичины и Волыни (территорий, которые к тому времени уже являлись частью советской Украины), абвер организовал местные военные курсы. По завершении подготовки выпускники таких курсов возвращались в Украину и обосновывались там в подполье. Поскольку члены ОУН пытались пересекать германо-советскую границу крупными вооруженными группами, многие из них были обнаружены и ликвидированы советскими пограничниками. В советских документах содержатся сведения об обнаружении 38 таких групп, общей численностью 486 человек⁸²⁹.

На территории Украины ряды подполья ОУН(б) были шире, чем в Генерал-губернаторстве. По оценкам Ивана Климова, ближе к началу революции силы ОУН(б) насчитывали в своем составе около 20 тыс. человек (в 3 300 населенных пунктах)⁸³⁰. 5 тыс. человек из этого числа находились на Волыни, 13 тыс. человек - в Восточной Галичине и 1200 человек - во Львове⁸³¹. Кроме того, к апрелю 1941г. в рядах референтуры Юнацтва ОУН(б) насчитывалось до 7 тыс. человек действительных членов и неустановленное количество симпатиків⁸³².

В среднем в каждом населенном пункте у ОУН было по шесть представителей, но во Львове таких людей было значительно больше, чем в любом другом городе. В целом этого было достаточно, чтобы мобилизовать население на «Украинскую национальную революцию», захватить власть во многих западноукраинских населенных пунктах и подвигнуть население на этническое и политическое насилие. На Востоке Украины структура ОУН(б) варьировалась от слабой до нулевой. В начале мая 1941 г. курьер Бандеры доставил Климову десять экземпляров Боротьби й діяльності. Этот документ обеспечил Климова и других ведущих членов ОУН(б) Восточной Галичины и Волыни рядом подробных и всеобъемлющих директив, связанных с предстоящим восстанием⁸³³. К 20 марта 1941 г. Климов завершил выдвижение кандидатов в революционные органы власти — Обласні та Районні Українські Національні Революційні Проводи*³⁴. 7 июня 1941 г. курьер Бандеры сообщил Климову точную дату немецкого вторжения в СССР⁸³⁵.

Незадолго до своего отъезда в Украину член ОУН(б) Богдан Казаковский встречался с Бандерой на территории Генерал-губернаторства. В своих воспоминаниях Казановский отметил, что его начальник, обладая аурой украинского Провідника, был живым пропагандистским оружием: «В его словах не было ни утешения, ни обещаний комфортной жизни в подполье. ...Хотя его мировосприятие отнюдь не было радужным, приказ Провідника был для нас святым, и ради великой идеи освобождения Украины мы готовы были пойти в огонь. Слова Провідника “Я верю,

что вы не обманете моих ожиданий!” вели нас в пути и придавали нам сил»⁸³⁶. Казановский вспоминал, что никогда в жизни он не был так впечатлен кем-то, как это случилось при встрече с Провідником. Примерно с тем же периодом времени связано и воспоминание члена ОУН(б) Луки Павлишина, согласно которому даже высокопоставленный член ОУН(б) Рико Ярый называл Бандеру «вождем» и не осмеливался при нем сидеть во время разговора. По словам Павлишина, Ярый однажды сказал Бандере: «Нам нужно создать сильную и дисциплинированную национальную организацию, которая будет способна “держать Украину в своих руках”... Украинцы по своей природе анархисты, склонны к казацкой свободе, вольнице, с такими людьми мы не сможем построить независимую нацию. Нам нужен “авторитетный вождь” и самоотверженные “исполнители воли вождя”»⁸³⁷.

Бандера рассчитывал, что вторжение Германии в СССР создаст условия для создания украинского государства, вождем которого ему предстоит стать. В это же время в беседе с другими членами ОУН(б) он высказывал мысль, что «война - это продолжение политики другими средствами»⁸³⁸.

В то же самое время, когда ОУН(б) готовилась к «Украинской национальной революции», на Западной Украине, на всех культурных, политических и социальных уровнях, шел процесс советизации, растянувшийся на период двадцати одного месяца. Стремясь легитимизировать свою оккупацию (ил. 113), советская власть называла ее «освобождением Западной Украины от польской оккупации». 22 октября 1939 г. состоялись (сфальсифицированные) выборы Народних Зборів Західно'і Украіни, по итогам проведения которых советские власти присоединили Западную Украину к УССР (ил. 114)⁸³⁹. Советским политикам в итоге удалось добиться того, что украинские националисты называли словом соборність и в чем они претерпевали неудачу с самого начала своей деятельности. Многочисленные польские государственные и католические символы (портреты Пилсудского и распятия), украшавшие стены школ и учреждений, советские власти заменили на портреты Ленина и Сталина. К этим новым символам украинские националисты испытывали неприязнь в неменьшей степени, чем к прежним⁸⁴⁰.

Советская политика базировалась на классовом подходе, но понятие «класса» было тесным образом связано с «этничностью»: параллельно с советизацией Западной Украины шел процесс украинизации. С сентября 1939 г. украинский язык стал официальным языком Львовского университета. Среди студентов и профессоров увеличилось количество украинцев, а число поляков - сократилось. Все административные и высо-

неоплачиваемые должности заняли, сменив на них поляков, приезжие из советской Украины, местные украинцы, евреи и беженцы с оккупированных немцами территорий. В 1940 г. Львовский горсовет состоял из 476-ти человек, в том числе из 252-х украинцев, 121-го поляка, 76-ти евреев и 27-ми представителей других национальностей⁸⁴¹.

Советизация сопровождалась террором и репрессиями, направленными против различных социальных, политических, экономических и этнических групп, таких как бывшая польская политическая элита, польские военные поселенцы, еврейские беженцы с польских территорий, оккупированных немцами, еврейские бундовцы и сионисты, а также поляки и украинские националисты⁸⁴². В результате трех крупных депортаций, осуществленных в 1940 г., и одной - в 1941 г., из восточных районов бывшей II Речи Посполитой во внутренние районы СССР были депортированы 309-327 тыс. человек. Из них не менее 140 тыс. человек были депортированы из Восточной Галичины, в том числе 95 тыс. постоянных жителей Восточной Галичины (80% поляков, 10-15% украинцев и 5-10% евреев) и 45 тыс. еврейских беженцев из Центральной и Западной Польши. Кроме того, в Восточной Галичине советские власти арестовали 45-50 тыс. человек⁸⁴³. Многих из них во время следствия подвергали пыткам⁸⁴⁴. Жестокость советского режима испытали на себе и восточные украинцы. В 1932-1933 гг. они пострадали от искусственного голода, а в 1937-1938 гг. многие из них стали жертвами Большого террора⁸⁴⁵.

Политика массовых арестов политических врагов, которую практиковал НКВД в Западной Украине, не прекратилась и после вторжения Германии в СССР. Немецкая армия быстро продвигалась на восток, в связи с чем советские власти приняли решение расстрелять заключенных, которых они не успевали эвакуировать из местных тюрем (ил. 143). Согласно советским документам, в этот период в УССР были казнены 8 789 заключенных⁸⁴⁶, в том числе 2 800 человек во Львове⁸⁴⁷. Приказ о расстреле был отдан Лаврентием Берией, руководителем НКВД⁸⁴⁸; Утром 24 июня 1941 г. начальник львовского НКВД получил его в виде радиотелеграммы, поступившей от Никиты Хрущева, первого секретаря компартии Украины⁸⁴⁹.

Будучи реальным врагом СССР, украинские националисты, в частности ОУН, вынуждены были перейти на подпольное положение. Только с октября 1939 г. по декабрь 1940 г. советские власти арестовали 4 435 националистов, убили 352 из них и конфисковали сотни принадлежавших им единиц оружия. В целях устрашения советские власти устраивали показательные процессы, пытаясь таким образом ослабить поддержку

ОУН со стороны украинского населения. На первом таком судебном процессе, состоявшемся в ноябре 1940 г., 10 из 11 осужденных членов ОУН, среди которых были и руководители местных экзекутив, были приговорены к смертной казни и казнены. В январе 1941 г. во Львове к смертной казни приговорили 42 националистов (из 59 обвиняемых). Среди них было 11 женщин. Из 42 приговоренных к смертной казни 20 человек были казнены, а остальные отправлены в ГУЛАГ. Среди этих людей был и Дмитрий Клячковский (ил. 165), который в 1943 г. сыграет одну из ключевых ролей в подготовке и проведении этнических чисток поляков на Волыни. На одном из процессов в Дрогобыче было осуждено 62 человека, из которых 20 человек были казнены. В результате другого процесса, тоже в Дрогобыче, были осуждены еще 33 человека⁸⁵⁰.

Советский террор затронул и семью Бандеры. 23 марта 1941 г. советские органы арестовали Андрея Бандеру, отца Степана, и его дочерей Марту и Оксану. Причиной ареста могла быть как родственная связь со Степаном Бандерой, так и тот факт, что член ОУН Стефанишин, которого разыскивали советские власти, скрывался в их доме. Подробная информация об отце Бандеры была предоставлена агентом НКВД «Украинцем», шпионившим за ОУН(б) на территории Генерал-губернаторства. Пять дней Андрей Бандера находился в тюрьме Станиславова, после чего его доставили в тюрьму в Киеве, где 8 июля 1941 г. военный трибунал приговорил его к смертной казни (ил. 129); расстрел состоялся через два дня. Марта и Оксана были депортированы в Сибирь⁸⁵¹.

Среди украинских политиков, оказавшихся на территории Генерал-губернаторства непосредственно перед вторжением Германии в СССР, единого мнения относительно целесообразности провозглашения в актуальный момент украинского государства не наблюдалось. Ни Гитлер, ни другие немецкие лидеры не наделяли ОУН(б) или какую-либо иную украинскую группировку правом на образование государства на территориях, которые будут освобождены от советской оккупации. Возможно, в абвере такие политические вопросы и обсуждали с представителями ОУН(б) или ОУН(м), но у этого ведомства не было полномочий предоставлять кому-либо право на реализацию подобных планов. В документе гестапо от 21 июня 1941 г., касающемся деятельности украинских политиков, отмечается, что украинские эмигранты, находившиеся в Генерал-губернаторстве, пытаются объединиться и создать орган, который станет основой для будущего украинского правительства. Однако, по словам немцев, украинские эмигранты были разделены как минимум на два лагеря: один - близкий к Владимиру Кубийовичу, главе УЦК, который склонялся к позиции Мельника и ОУН(м), другой -

близкий к Бандере. Кубийовича немцы считали более лояльным и, следовательно, более уместным в качестве украинского лидера, но сам Кубийович видел на этой позиции Мельника. Что касается Бандеры, то немцы не были уверены в том, признает ли он их главенствующее положение. Во избежание политических осложнений гестапо запретило ведущим украинским политикам, находившимся в то время в Генерал-губернаторстве, перемещаться на «новые оккупированные территории» (те, которые были заняты после 22 июня)⁸⁵². Этот запрет касался и Бандеры.

«Украинская национальная революция»

«Украинская национальная революция» началась одновременно с операцией «Барбаросса». В ранние часы 22 июня 1941 г. нацистская Германия (при поддержке войск Финляндии, Венгрии, Италии, Румынии и Словакии) напала на СССР. Следом за немецкой армией вглубь украинских территорий продвигались и четыре походные группы ОУН(б), общей численностью 800 человек; каждая из групп, в свою очередь, была разделена на отряды по 5-12 человек. Находясь в это время в Генерал-губернаторстве (видимо, вблизи к границам «новых оккупированных территорий»), Бандера контролировал деятельность этих подразделений с помощью курьеров⁸⁵³. Около 20 тыс. западноукраинских подпольщиков ОУН(б), действующих, как им то предписывала Боротьба й діяльністъ, совместно с участниками походных групп, приступили в эти дни к захвату власти на местах. Климов, называвший себя главнокомандующим Украинской национально-революционной армии, также действовал в соответствии с директивами этого документа. Один из приказов, отданных Климовым незадолго до или сразу после вторжения Германии в СССР, гласил: «Я ввожу общую (родовую и национальную) ответственность за все преступления против украинского государства, украинской армии и ОУН». Учитывая трактовку того, что в то время ОУН(б) понимала под «преступлениями против украинского государства», то этот и аналогичные приказы должны быть истолкованы как прямые подстрекательства к этническому и политическому насилию, которое во время «Украинской национальной революции» приняло в основном форму еврейских погромов⁸⁵⁴.

Отступающим советским войскам оуновцы иногда устраивали засады, как это случилось, например, 25 июня во Львове⁸⁵⁵. Чаще, однако, они выдерживали паузу, дожидаясь, пока советские солдаты полностью Удалятся, а уже после этого начинали действовать по своему плану. При Вступлении в населенные пункты оуновцы в первую очередь созывали общий сбор местного населения, на котором ознакамливали людей

со своими целями, провозглашали образование государства и призывали собравшихся принести клятву верности украинскому государству и Провідник⁸⁵⁶. На агитационные мероприятия они приносили с собой портреты Степана Бандеры и раздавали их среди украинцев⁸⁵⁷.

Одновременно с формированием государственных органов власти оуновцы также организовывали подразделения Украинской народной милиции, задачей которых была защита новых органов власти и ликвидация «нежелательных польских, московитских и еврейских активистов», фамилии которых были им известны «из черных списков, составленных еще до начала революции»⁸⁵⁸. Как и операция «Барбаросса», «Украинская национальная революция» вскоре превратилась в массовое насилие, в частности в насилие против евреев. Предлогом для погромов, организованных немцами и представителями ОУН(б), стали расстрелы заключенных советских тюрем, предпринятые подразделениями НКВД перед своим отступлением. Тела убитых заключенных были обнаружены непосредственно около тюрем, в тюремных камерах или в братских могилах. Ответственность за эти массовые убийства возложили на плечи местного еврейского населения. Установление органов государственной власти и погромы частично совпадали друг с другом во времени. В эти дни Ярослав Стецько, находившийся 25 июня 1941 г. в составе походной группы в с. Млыны (близ Львова) и обуреваемый антисемитскими настроениями, писал Степану Бандере: Робимо Міліцію, що поможе жидів усувати і охоронить населення... Отець Согор Лев вже зорганізував Міліцію, має писану від ОУН повновласть до того і село це приняло. Отже хай всюди ідуть на зустріч Міліції, то вона тих жидів усуне і т.д.⁸⁵⁹

Данное письмо подтверждает, что ОУН(б) действовала в соответствии с планом Боротьби й діяльності, текст которой предусматривал, что по отошению к евреям милиция будет применять насилие, вовлекая в это и местное население. 17 июня 1941 г. руководитель RSНА Рейнхард Гейдрих (ил. 130) дал указания сотрудникам СС и полиции о поощрении «самоочищающих акций» (Selbstreinigungsaktionen), а 29 июня руководители айнзацгрупп (Einsatzgruppen) получили от него инструкции об использовании в этих целях передовых отрядов (Vоrkоттапдоs)⁸⁶⁰. Гюнтер Германн, командир зондеркоманды 4, получил, по словам Эрвина Шульца (ил. 131), руководителя айнзацкоманды 5 из айнзацгруппы С, приказ Отто Раша (ил. 141), командира айнзацгруппы С, оказывать поддержку украинской милиции⁸⁶¹. Даже если эти меры не были скоординированы с ОУН, немцы и украинцы, так или иначе, имели по отношению к евреям сходные планы.