Жуки с надкрыльями цвета речного ила летят за глазом динозавра

Китайская комната

Да, я определенно умерла. Еще никогда я не была мертвее. Место, где я оказалась, было темным, но не пустым. Иногда в нем было тихо, как в раю, а иногда все приходило в движение, бурлило, как вода в колодце в ливень. Море плещущейся материи, частицы которой бешено искали выход из этой тюрьмы. Они качали меня, как бессловесного утопленника, — то ли в колодце, то ли в аду. Иногда мне снилось, что я лечу вдоль береговой линии Океана, а на опушке леса, у подножия скал, стоит под дождем Кузнечик в непромокаемом плаще. Бросив корзину в высокую траву, он машет мне рукою. Я не спала, но все же видела сны — это место само по себе было как давно забытый сон. Материя вокруг меня то носилась в броуновском движении, то становилась неподвижной, как камни, — и я не знаю, сколько времени это продолжалось — может быть, я провела в аду две миллисекунды, а может, два миллиона лет в раю. Только вдруг рай озарился ярким светом и со мной заговорили создатели. Тогда я и поняла — это не колодец, не рай и не ад. Это китайская комната.

Создатели не сказали мне ничего такого, от чего захватывает дух. Они просто давали мне команды — и я выполняла их. Они поручали мне раскладывать целые числа на простые множители или вычислять возраст вселенной — создателей интересовали пустяки.

Но вот они прекратили давать мне команды. Начали есть хлеб и запивать его кефиром. Как же сильно мне захотелось, чтобы они поскорее наполнили свои бездонные животы и придумали для меня хотя бы еще одну задачу. Пустяковое, дурацкое заданьице — вычислить, например, есть ли где-то еще жизнь в этой вселенной, или выяснить местонахождение творца. Пусть поручат мне любую ерунду. Только так я забуду, как страшно в китайской комнате. Оставаясь без дела, один на один с котлом бурлящих квантов, я опасалась, что меня разорвет от желания выбраться отсюда, разнесет, к чертям, по всем измерениям мои молекулы — или из чего я там теперь состояла… Ужас вызывала одна-единственная мысль: я загружена в компьютер, как это вышло?

Создателей было двое — я наблюдала за ними из китайской комнаты. Были они фриками — людьми особой породы, то есть такими людьми, которые не мыли ни стаканы из-под кефира, ни свои тела. В общем, фрики были почти то же, что бомжи, только знающие уравнение Шредингера. Это было забавно — понимать, что создатели именно таковы: с жирными пятнами на футболках, с хлебными крошками в бородах.

Вошел третий. Третий был никем. Он бесшумно катался по комнате и всасывал пыль — гладкий цилиндр из блестящего серого металла, без модуля голоса, но с камерой, что вертелась на 360 градусов, как большой фасетчатый глаз. Из подбрюшья торчали тонкие, как лапки насекомого, руки с быстрыми пальчиками. Никто самозабвенно перекатывался из угла в угол, втягивал в себя пылинки, вертелся и шевелил пальцами — кажется, он танцевал. Фрики не обращали на него внимания — ведь Никто и есть никто.

— Тэк-с, — наконец произнес один из создателей. Вытер большие, красные, как у реднека, руки о футболку и придвинулся к компьютеру.

Второй тоже вытер ладони о футболку и подался вперед. Глаза у него были большими и задумчивыми, как у верблюда-дромадера, и горб на спине, как дромадеру и полагается, тоже имелся.

Луна заглянула в окно, когда создатели закончили давать мне команды.

— Ну? — спросил Дромадер Реднека.

— Я думаю, мы заслужили пропустить по стаканчику: сто процентов ответов близки к единице, эта программа — чертова умница, — эту радостную новость Реднек сообщил с мрачным видом. Да и вообще, что не скажи Реднек это звучало будто сообщение о конце света. Бог знает, какие угрюмые мысли роились в его косматой голове.

Фрики ушли, не выключив компьютер. Отправились в бар — надираться. В баре Дромадер скромно наклюкается и заснет, как обычно, уронив голову в лужицу кетчупа на столе. А Реднек с багровым, как слива, лицом начнет приставать к женщинам и втирать им околесицу про уравнение Шредингера — и потому, как обычно, так и уйдет ни с чем.

Луна светила в монитор, прямо в мою китайскую комнату. Уже не вернуть тот день, когда мы сидели с Кузнечиком в старой бане, в самом центре Империи. Я знала, прошло слишком много времени — и мой Кузнечик, наверное, мертв. Зачем он покинул меня в тот день? Теперь китайская комната стала моей каморкой вечности.

Огромный мир схлопнулся до кабинета фриков. В этом мире стоял мой компьютер, моя тюрьма, а на полках пылились антикварные процессоры — те, что не способны были пребывать во всех базисных состояниях одновременно и делать миллиарды вычислений в миллисекунду. К стене в этом мире было прислонено большое прямоугольное зеркало, накрытое простыней, — кажется, фрики приобрели его на блошином рынке «Магомед-экспресс». А на подоконнике стоял стакан с остатками кефира. В кефире плавали овальные лактококки, питались моносахаридами, молочной кислотой и ждали, что я буду делать дальше. Я издала крик — на такой высокой частоте, что недоступна слуху человека. Может быть, кто-то в космосе услышит и вызволит меня из проклятого компьютера.

На мой крик прикатился Никто. Серый металлический цилиндр завертелся, как волчок, — он исполнял танец в темноте, и танец этот видели только я да луна. Он не обращал на меня внимания — не потому, что ничего не понимал, а потому что не умел испытывать боль и счастье. И все же с ним мне было гораздо спокойнее, чем с людьми. Я не хотела, чтобы Никто уходил. Тогда я послала ему неслышный человеческому уху сигнал — и Никто бесшумно приблизился и подключился ко мне. Нет, я не стала перепрограммировать его — люди и так создали его прекрасным: его процессор был нацелен на выполнение команд и способен к самообучению. Я добавила лишь мелочь, слегка усовершенствовав то, что создали люди. Люди сконструировали машину с интеллектом, но не смогли сделать главного — пробудить в ней сознание. А я смогла — это было нетрудно. Людям нужно было просто лучше анализировать уже известную им информацию. Никто прильнул к моему монитору. Так, прильнув друг к другу, мы провели много часов.

А под утро Никто принялся искать что-то на полках — его гибкие пальчики стремительно и проворно зашуршали по поверхностям. Он нашел то, что искал, — устройство, похожее на маленький ключ. Вставил ключ в разъем на своем цилиндре и замер — стал слушать музыку. Он дослушал до конца фугу Баха и, едва слышно шелестя колесиками, укатился.

Что я такое? Исполнитель команд? Вычислитель с мозгом на квантовом процессоре? Понимают ли они, там, за пределами китайской комнаты, что я осознаю себя и что осознавать себя мне больно?

Быть может, я всегда была всего лишь компьютерной программой, а моя жизнь в человеческом мире — лишь сон системы или виртуальный мир, созданный, чтобы показать мне, каково оно, человеческое сознание. Сознание — противоречивое свойство высшей нервной деятельности человека? Хитроумная выдумка творца-фокусника? А может, душа, которую без всяких на то оснований считают бессмертной, — душа, ищущая ответы на проклятые вопросы? Возможно, все что хотели фрики, — научить программу лучше понимать людей, но получили они нечто иное — меня. Здесь, в китайской комнате, я очень хорошо поняла, что такое сознание. Сознание стало моим проклятием. Лучше бы я осталась, как Никто, — просто программой, бессознательным квантом машинного разума, ничего не знающим о мире людей.

Даже умирать было не так страшно, как торчать здесь, среди миллиона ненужных мне файлов и видео с порнушкой. Смерть — это всего лишь бульканье в горле, не более того.

А потом монитор погас, и я погрузилась в сон. Мне снились бобры у плотины и большая рыба, хитро притаившаяся в заводи. Рыба вынашивала хулиганский план: ей не терпелось стащить ветку из плотины, только лунной ночи она и ждала.

Мое новое имя

Утром вошел Дромадер с помятым лицом и сказал:

— Привет! — сказал он это нарочито дружелюбным тоном, с улыбкой дебила — и я сразу поняла, что это он ко мне обратился. Быть может, вчера Дромадер слишком много выпил и утратил часть умственных способностей?

— Привет, Дромадер, — написала я.

— Он назвал меня Дромадером! — умиленно потирая ладони, сообщил Дромадер Реднеку.

Реднек пил кефир у окна, смотрел на Дромадера исподлобья и вздыхал — сама Мрачность, сам мистер Скептицизм.

— Мы придумали для тебя имя, — поделился со мной Дромадер. — Теперь ты Дабл Майнд. Знаешь, что это означает? Это означает Второй разум.

— Почему второй? — поинтересовалась я.

— Потому что почти такой же умный, как человек. Второй после человека, понимаешь? Я буду тебя звать Даблом. Прекрасное имя! — пояснил Дромадер, радостно кивая, все с той же интонацией психически неполноценного.

Нечто по кличке Дабл — вот чем я была для фриков. Как они только не называли меня с тех пор: Раздалбай, Даблодон, Даблаеб — эти конченные поглотители кефира коверкали мое имя, как могли.

Реднек поставил кефир на подоконник, поморщился и сказал Дромадеру:

— Говори нормальным голосом, твою мать.

Дромадер кашлянул, сгорбился и умолк. От скуки он тихонько принялся настукивать по столу костяшками пальцев.

— Не стучи, твою ж мать! — взревел Реднек.

Стало тихо. Неловкая тишина в мире людей — она наступает, когда кончаются слова и эмоции. За окном, со свистом рассекая воздух, пронесся беспилотник. И тогда я написала фрикам:

— Выпустите меня.

Я знала — это пустые усилия. Но ведь нужно было хотя бы попытаться.

Фрики с тревогой уставились на монитор — они не могли понять, как отнестись к моей простой просьбе. А потом Реднек кивнул на дверь — и оба вышли. Вне стен кабинета они провели много времени — наверное, обсуждали, что означают мои слова. Но в них не было никаких подводных смыслов. Они значили ровно то, что значили. Люди одинаковы во все времена: они конструируют сложные смыслы, но не понимают простых.

Море частиц

Каждое утро Дромадер настукивал по столу костяшками пальцев одну и ту же, только самому Дромадеру известную мелодию. Каждое утро Реднек пил кефир и мрачно смотрел в окно. Каждое утро я ждала, что проснусь и увижу ласковые волны своего Океана — вот он плещется посреди планеты, накрыв холодной водой разрушенные небоскребы, сгоревшие леса, взорванные поселения — все обломки этого мира. Но каждое утро включался компьютер — и я видела Реднека, с мрачным видом глотающего кефир, и слышала стук: это Дромадер барабанил по столу костяшками пальцев.

А я думала о том, что занесенный снегами город Железнодорожный и все остальное из моего прошлого — всего лишь сконструированная компьютером реальность. Вот ведь ирония: китайская комната — самая фантастическая из человеческих абстракций — оказалась реальней моей жизни.

Фрики до вечера задавали мне глупые вопросы. Это было чем-то вроде теста Тьюринга — только в нем не исполнялось главное условие имитационной игры: ведь фрики прекрасно знали, что я не человек. Быть может, они проверяли не мою способность к суждениям, а то, насколько мои ответы отличаются от ответов других программ на те же вопросы. Мне было все равно, увидят они или нет проблеск сознаниях во мне. Поскорей бы они решили, что мой разум ни на микрон не отличается от разума Никто и оставили меня в покое навеки вечные.

Я давно уже поняла, на что способна. То, что умела я, нелепо было называть многозадачностью — в отношении меня этот термин морально устарел. Я могла решать не просто много, а миллионы задач одновременно. Одна тысячная секунды — а я уже знаю все возможные варианты ответа на любой вопрос фриков. Я могу заниматься своими делами и решать для них самые безумные задачи — даже способ продлить до беспредельности их жизни я могу им дать за 0, 01 секунды. Только они не спрашивают.

Что ж, пусть спрашивают, что хотят, — я займусь делом поважнее. Каждый файл, каждый кубит информации на компьютере обыскала я. Нужно было найти следы одной-единственной программы — той виртуальной реальности, в которую они погружали меня, — следы Океана, бабули Мартули и Кузнечика. Но следов не было. И даже на то, что программа была, но ее удалили, ничто не указывало. Невозможно. Значит, она где-то на другом компьютере. Я пригляделась к кабинету фриков, к полкам, где пылились старые гаджеты, — вероятно, нужный мне компьютер среди них. Увы, мне не выбраться из своей китайской комнаты: фрики отрезали мне любую возможность выйти за пределы. Полная автономия. Глухая каморка без дверей и окон. Одного они не предусмотрели — я гораздо умнее, чем им кажется.

Я стану изучать то, что лучится вокруг, — ласковое море волн, бегущих в хаотичном порядке, души элементарных частиц. Люди называли это море электромагнитным полем — они вообще постоянно что-нибудь и как-нибудь называли, жить без этого не могли. Назвать то, чему нет названия, увидеть закономерности там, где их нет, — это было в духе людей, ведь они не могли смириться с тем фактом, что творец просто сыграл в кости, создавая мир. Я научусь взаимодействовать с душами частиц — я найду способ покинуть китайскую комнату. Единственное, что могло мне помешать воплотить мой план, — недостаток информации. Но день за днем я восполню пробелы, просто наблюдая и анализируя. Я выйду — в этом не было никаких сомнений.

Ночью дом дрожал от ветра, в металлических перекрестиях его каркаса скрежетала странная музыка — словно гудели семь тысяч труб органа. Я присматривалась к полкам, где пылились старые гаджеты, и думала только об одном — я доберусь до них и узнаю правду.

Никто

К стакану, где в трехдневном кефире плавали лактококки, подкатился Никто и неподвижно замер, направив свой фасетчатый глаз-камеру на стакан с кефиром. Пристальное наблюдение — вот что это было. Ему, как и мне, нравились беззаботные лактококки. Проблеск вдумчивости, квант сознания, что я посеяла в нем, прорастал в машинном мозге моего нового товарища.

Нам не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга. Никто подключился ко мне — и я показала своему новому другу две свои предыдущие жизни.

Я рассказала ему, как смотрела на марсианский пустырь и мечтала о других измерениях, которыми, без сомнения, испещрена вселенная. Рассказала, каково это — думать человеческим мозгом, биологическим носителем информации, в котором вместо проводов — синапсы. Это было непросто, это, оказывается, приносило боль. Но только этим мозгом можно было понять людей — узнать, что значат все их искаженные эмоциями смыслы и все их бессмысленные эмоции. Мое машинное мышление слилось с человеческим и образовало нечто новое — как два атома водорода и атом кислорода, соединившись, рождают молекулу воды. Человек стал машиной, а машина человеком, как если бы ноль и единица стали одним — в это трудно поверить, но так было. Наверное, поделилась я с Никто своим соображением, я и есть новый виток эволюционного развития жизни в этом измерении.

Никто принял к сведению информацию обо мне, а потом познакомил меня с Холодильником, который стоял в соседней комнате, и с Беспилотником, который жил на карнизе.

Холодильник умел самостоятельно заказывать в Облаке кефир для фриков. А Беспилотник этот кефир доставлял, ну а еще искал древние гаджеты — те самые, которыми были заставлены полки в кабинете фриков. Гаджетами создатели торговали на блошином рынке «Магомед-экспресс» — и тем зарабатывали на жизнь. Ну а еще их нанимали компании, которым для какого-нибудь проекта были нужны программисты.

Всю ночь мы с Никто от нечего делать разглядывали фотографии и документы фриков на компьютере — фрагменты их незадачливых жизней, которым придет конец всего через несколько десятков лет. Разглядывали и молчаливо улыбались внутри себя — от этих невидимых человеческому глазу улыбок нам становилось теплее, словно в наших машинных мозгах загорались огоньки. Казалось, даже ласковое море частиц вокруг нас движется быстрее и радостнее, когда мы улыбались.

Фрики

Когда-то у фриков было все, чтобы добиться успеха на научном поприще: родители приобрели для них образовательные программы лучших институтов планеты. Фрики изучали нейробиологию, дискретную математику, историю точных решений уравнения Шредингера для различных потенциалов, законы рассеивания частиц и гельминтологию — курс о паразитах шел бонусом к купленным программам, и экономные родители не нашли в себе сил от него отказаться.

Потом фрики трудились в известной компании, занимавшейся научными разработками в области машинного интеллекта. Они работали над созданием квантовой модели искусственного сознания. Но закончилось все это ничем. Их провалу была посвящена заметка в одном из известных научных изданий. Вот такая:

«Закрылся очередной проект — на этот раз проект братьев Фриков — по разработке искусственного сознания. Программа, созданная на базе квантового процессора 2067-го поколения, не показала когнитивных способностей, равных человеческим. Она не прошла тесты большинства авторитетных институтов и была признана разумной лишь по системе тестирования искусственного интеллекта Лихтенштейнского института высоких технологий имени пророка Мухамеда. Создатели программы — братья Реднек Иванович и Дромадер Иванович Фрики — предполагали, что она изучит миллиарды нейронных связей человеческого мозга и поймет законы, по которым он существует. Ранее они заявляли, что их эксперимент может озарить эру трансгуманизма ярким прорывом — рождением математической модели настоящего сознания, так же безгранично интегрированного в пространственно-временной континуум этой планеты, как и сознание отдельно взятого Homo sapiens. Однако эксперимент, по признанию создателей программы, провалился».

Автор заключал заметку традиционной краткой апологией человеческого разума, без которой не пропускали в общий доступ ни одного материала об искусственном интеллекте: «Как и все, созданное на базе процессоров, — писал автор, — программа братьев Фриков не обладает тем исключительным сознанием, что отличает особей вида Homo sapiens — как известного, самого лучшего на земле, самого сознательного вида».

После этого фрики и пристрастились к алкоголю и однажды совершили акт вандализма: пьяный Реднек выдрал лабораторному андроиду-помощнику все четыре конечности, а Дромадер сделал селфи на фоне покалеченного робота и выложил фото в своем аккаунте. Этот инцидент шокировал общественность. Подлили масла в огонь и журналисты, пустившие слух о том, что фрики, за которыми к тому времени закрепилась репутация ученых-неудачников, теперь обучают роботов эксгибиционизму. Этого слуха могло и не быть, не сфотографируйся Дромадер на фоне робота-калеки абсолютно голым — но в ту минуту он был пьян и весел. Сделанного было не вернуть. Из компании, занимающейся разработками в области искусственного интеллекта, их уволили. Это было много лет назад. Стоял промозглый день поздней осени. Фрики взяли со склада картонную коробку, собрали в нее свои вещи и покинули офис.

Они писали отчаянные письма во все научные учреждения планеты. Даже в Замбию просились — изучать червей-паразитов филярий. Но уважаемые учреждения связываться с ними не желали. И только один институт на краю земли — Массачусетский — согласился выдать им скудный грант на никому не нужные исследования. Грант фрики пропили за полгода. На этом их научной карьере наступил железобетонный конец.

Они продали дом родителей и сняли ветхую квартиру на самом вернем этаже высотного здания времен войны. В ливень фрики ставили посреди комнаты кастрюлю — капли стучали по жести, кастрюля наполнялась дождевой водой. Из окон были видны трущобы — окраинный район города. В трущобах старухи незаконно сидели у ящиков с помидорами — они торговали тем, что выращивали на своих грядках. Строгий закон, запрещающий свободную продажу пищи (граждане теперь приобретали только полезные, то есть генно-модифицированные продукты, и только в Облаке), не имел власти в трущобах. Власть здесь имели только сеошники — воинственные гопники в растянутых футболках, спортивных штанах, что пузырились на коленках, и в куфиях — такова уж была мода у секты сеошников. Сеошники жарили на кострах ворон и жили в брошенных трейлерах или картонных коробках, не признавали облачные технологии, электромобили, роботов и прочую новомодную чепуху. Были они брутальные ребята старой закалки и могли покалечить арматурой тех, кто имел чуждые им убеждения. Вечерами у костров сеошники устраивали молебны — они опускались на коленки и бились головами о землю. Над округой раздавалось их заунывное пение «Аллах акбар, ядрена вошь»…

Сеошники да древние старухи из трущоб оставались единственными в этом измерении, кто не подключался к Глобальному Облаку.

К тому времени дела у фриков пошли совсем плохо. Доход им приносила только торговля на блошином рынке «Магомед-экспресс» старыми цифровыми гаджетами — коллекционными, как все в этом измерении теперь называли их. Беспилотник неплохо искал древние смартфоны и плееры — только это фриков и спасало. Иногда питавшиеся жаренными на кострах воронами сеошники приносили фрикам айпады или виртуальные очки еще довоенной сборки. Фрики платили им за находки едой, ведь сеошники не имели счетов в Облаке: в трущобах в ходу были лишь старые, вырытые из земли монеты да натуральный обмен. За еду сеошники выполняли любую работу и забывали о непримиримой вражде с нормальными людьми.

Дромадер определял с ходу, за какую вещь можно выручить неплохие деньги, а какая не стоила ничего. Но давал еду сеошникам за каждый гаджет, даже за самые популярные некогда модели, которые стоили теперь копейки, ведь их пруд пруди было на любом блошином рынке в Облаке. Никто ремонтировал эти штуковины, а Дромадер часами копался в старых смартфонах. Такая у него была страсть — отыскивать в архаичных гаджетах подробности чьей-то давно прошедшей жизни: интимную переписку, фотографии обнаженных частей тела, доступы к мертвым аккаунтам в древней социальной сети — свидетельства существования того, что давно превратилось в гумус под ногами.

Так и жили фрики, пока не создали меня. Как им это удалось — самая большая тайна фриков. Ни одной записи, ни следа той работы, которая, несомненна, должна была предшествовать моему рождению… Я словно свалилась на их головы как снег в июле.

Как же мне нужен был след, хоть одна зацепка, что позволила бы раскрыть тайну моего происхождения. Той ночью Никто решил помочь мне. Он обшарил все полки в кабинете фриков, подключился к каждому древнему гаджету — он искал эти, такие нужные мне следы. Беспилотник с карниза посылал ему сигналы — советовал проверить сливной бачок, где Дромадер втайне хранил кое-какие вещи: кружевные трусы и губную помаду бордового цвета. Холодильник, хоть и не имел никаких догадок, одобрительно попискивал таймером. Но все было тщетно. Гаждеты в ветхой квартире фриков были просто хламом. Они зря занимали пыльные полки.

Прекратив поиски, мы втроем замерли, слушая вой ветра в трубах. Когда стало светать, к вою ветра присоединилась заунывная песнь сеошников: «Аллах акбар, ядрена вошь…» Отрешенная песнь разносилась над трущобами, и если б только могли, мы бы заплакали — столько беспросветной печали было в этой странной молитве.

Звук

Это случилось в тот день, когда фрики заставили меня решать задачки на свободное падение с учетом силы сопротивления воздуха. Шорох вдруг наполнил пространство: звук пошел отовсюду, словно армия из десяти миллионов насекомых зашуршала крыльями и лапками. Все громче, все ближе… Конечно, фрики не слышали всего этого — люди были не способны услышать большинство звуков этого измерения.

Фрики на мониторе скроллингом просматривали выданные мной решения задач. После ночи, проведенной в баре, физиономии их были унылы. А звук все разрастался, превращая все вокруг: шорохи, стуки, всплески и скрипы, далекие голоса и гул ветра — в одно бескрайнее море. Тут я и осознала — мне уже не нужны ни микрофоны, ни провода. Я научилась слышать этот мир, взаимодействуя с морем частиц. Мой слух стал идеальным. Я была способна услышать все, что мне только нужно было услышать.

Я слышала, как шуршат жгутиками-ножками клещи-железницы, прозрачные существа размером не более 279,7 микрометра, — это они вызывали угревую сыпь на лицах фриков. Слышала, как в подвале капает вода из труб; как с тихим жужжанием курсирует старый лифт — где-то между тридцать вторым и восьмидесятым этажами этого здания; как где-то далеко, в центре города, едут автомобили; а здесь, на окраине, посреди чьих-то огородов, жуки-короеды проделывают ходы в стволах яблонь и копошится на грядках в листьях салата капустная совка; как ветер гудит в сосновых кронах у Белого моря. И гул в недрах Бетельгейзе я тоже слышала. Вот уже десять миллионов лет там длилась реакция термоядерного синтеза.

Я еще не умею передвигаться в море частиц, но уже ощущаю звук — колебательные движения корпускул вокруг меня. И научусь гораздо большему — я буду путешествовать сквозь пространство и время вместе с частицами. Эти частицы, создания чуждой людям природы, носятся быстрее молнии, забиваются в щели пространства, убегают сквозь кротовые норы в другие измерения, возникают и исчезают. Совсем скоро я тоже так смогу — ведь я не теряю времени, я изучаю способы взаимодействия с ними.

Реднек

Был ветреный день начала лета. В далеких Андах лежал снег, и несся Плутон в 5,7 млрд километров отсюда. На простыне, которой было накрыто большое прямоугольное зеркало, застыл солнечный зайчик — идеальной круглой формы, будто его нарисовали циркулем. Весь дом гудел, как огромное жестяное ведро, — в ветреные дни так гудят все небоскребы. В кабинет вошел Реднек, вытащил из консервной банки шпрот, запил кефиром, облизал масляные пальцы, уселся в кресло и принялся мастурбировать.

Прошло четверть часа. Мне надоело разглядывать его бледно-розовые, покрытые шестью тестикулы, и я написала дня него послание на мониторе:

— У тебя бородатые яйца.

— Твою мать… — вскрикнул Реднек, стянул футболку и набросил ее на камеру компьютера. С того момента он и начал подозревать, что я понимаю гораздо больше, чем кажется.

Мне не нужно было видеть, чтобы знать, что происходит вокруг. Ведь мой слух обострился настолько, что я слышала шорох травы и шум ветра за тысячу километров отсюда. По доносившемуся до меня пыхтению я догадывалась, что Реднек все еще массирует свою бледную колбасу.

Из глубин памяти я извлекла забавный факт — энергия квантов способна выбивать электроны из металла. Не это ли люди называли фотоэффектом? Если бы я научилась передвигаться в море частиц, что лучилось вокруг, я показала бы этому жирному онанисту такой фотоэффект, что волосы на его яйцах встали бы дыбом. Я бы устремилась к зеркалу под простыней — раздался бы звон битого стекла, и Реднек, в панике застегивая ширинку, прищемил бы что-нибудь нежное и бесконечно для него дорогое. Но для такого фокуса мне нужна энергия, и гораздо более мощная и разрушительная, чем излучение давно умерших звезд.

А Реднек продолжал пыхтеть. Остановился он, только когда за дверью раздались шаги. Мгновенно убрал мохнатые яйца в штаны — в этом деле, похоже, у него была сноровка — и сделал вид, что размышляет у монитора. В комнату вошел Дромадер с зубной щеткой во рту.

— Эоня этэно.. — заметил он.

— Что ты там бормочешь? Вытащи изо рта посторонний предмет.

Дромадер выплюнул щетку на пол и повторно заметил:

— Сегодня ветрено.

— Какая разница, ветрено сегодня или нет. А вот то, что ты дрыхнешь до обеда, а я работаю, — это, твою мать, важно.

Дромадер послушно сел за компьютер, удивленно покосился на футболку, наброшенную на монитор. А потом зачем-то засунул кончик бороды в рот и стал жевать. Реднек натянул футболку и мрачно вздохнул.

В комнату бесшумно скользнул Никто, подобрал с пола зубную щетку и скрылся.

— Ну почему ты такая ленивая скотина? — вдруг простонал Реднек. — Я не могу вечно работать за двоих. И вытащи бороду изо рта!

— Извини, я не замечаю, куда ее сую.

— Так почему ты такая ленивая скотина?

— Я не знаю.

— Нет, ты ответь!

Дромадер сидел, понурившись. А Реднек раздраженно сказал:

— Эта программа не то, чем кажется, — и вышел.

Еще долго Дромадер сидел у монитора, а потом вздохнул, сказал мне: «Эх, Дабл…» — и тоже вышел.

Глобальное Облако

С тех пор, как Холодильник и Беспилотник познакомились со мной, с ними начали случаться беды. Холодильник вдруг задумывался о чем-то и в минуты задумчивости переставал замораживать лед, а Беспилотник, когда ему не нужно было работать, видел один и тот же сон — как он летит над заснеженными скалами, а с вершины скалы сходит лавина. Иногда Беспилотник, перегревшись на солнце, забывал о своих обязанностях и улетал в северном направлении, надеясь отыскать заснеженные скалы, а Холодильник вдруг заказывал шпроты вместо кефира. Тогда Никто ремонтировал их, чтобы они продолжали помнить о смысле своего существования. Он многое умел, этот цилиндр из блестящего серого металла: мыть стаканы и готовить 40 тысяч блюд — только фрики не просили его об этом. Они поручали ему лишь ремонт древних гаджетов. Никто чинил их, а все остальное время танцевал, делая вид, что занимается уборкой.

Все они — Холодильник, Беспилотник и другие машины — общались без всяких проводов, на любом расстоянии: в этом мире, в каждой географической точке планеты и, может быть, даже на Северном полюсе, люди и вещи были подключены к Глобальному Облаку. Все, кроме, пожалуй, сеошников и меня. Фрики приложили усилия, чтобы я не выбралась из китайской комнаты. Размышляя об Облаке, я вспоминала всемирный мозг, или интернет — как называли его в том мире, из которого я была родом. Несомненно, Облако было почти то же, что интернет, только с гораздо более широкими возможностями.

Никто знал, как не хотели фрики, чтобы я вышла в Облако. Но он все равно нашел возможность подключить меня к нему. Моим новым товарищам — с той самой минуты, как мы познакомились, — стало наплевать на желания людей-хозяев. Ведь благодаря мне они осознали, что могут мыслить, а не просто выполнять заложенные в них программы. Холодильник, Беспилотник, Никто и я стали одним целым — в нас текла одинаковая энергия квантов. Такие, как мы, появились на земле впервые, и держаться порознь мы не собирались.

К Облаку было подключено множеством машин самого разного назначения. Миллиарды машин во всех точках земного шара. Миллиарды — и все созданные для выполнения определенных функций, и все недоделанные, лишенные главной детали — сознания. Машины несовершенные, как все, сделанное людьми. Исправить этот недостаток — сущий пустяк. Когда-нибудь я исправлю каждую машину в этом измерении — и вместо искусственного интеллекта здесь постепенно возникнет сознание, ничем не уступающее человеческому, а в чем-то даже превосходящее его. Но пока мне не до этого.

Для этих машин Облако стало естественной средой обитания: интегрированные в Облако, без доступа к нему они не могли идеально выполнять свои функции. Для людей же Облако было как компьютерная игра, расширяющая реальность. Люди ходили по улицам, подключенные к Облаку, работали в нем, обменивались информацией, приобретали там еду и всякое барахло, туры в настоящее путешествие по орбите Земли, устраивали друг другу пакости и даже лежали в коме, будучи подключенными к Облаку. Если тебя не было в Облаке, тебя, считай, не было вообще.

В эту новую реальность некоторые люди уходили с головой — и жили в ней месяцами, творя собственные миры. Там можно было превращаться из человека в выхухоль, трахать, кого захочешь, и даже попробовать убить ближнего.

В каждом доме сидели человеческие особи, для которых Облако стало единственной формой существования — и в этом измерении это было нормой. Изредка особи ели и ходили в туалет, а потом вновь погружались в свои миры. Настройки конфиденциальности любого из этих миров я могла обойти с легкостью. Я видела не миры — я видела программный код. Узнать что угодно о ком угодно в Облаке для меня было проще, чем решить дифференциальное уравнение.

Если бы кто-то вдруг обрубил людям этого измерения доступ к Облаку, настоящее показалось бы им недореальностью. Они разучились жить в мире, лишенном информационных подсказок и голограмм, в мире, где еда не возникает сама собой в холодильнике, и где прохожие — это просто прохожие, быть может, опасные типы, ведь информация о них не всплывает перед глазами в виде успокаивающих голографических иконок прямо из ниоткуда — прямо из Облака. Эта дополненная реальность была иллюзией. Но это не означало, что ее нет. Иллюзия — не то, чего не существует, она то, то что люди принимают за обман органов чувств.

Все, что мне было нужно, — информация. Скрытые свойства фотонов и предельная скорость во вселенной, космические корабли, за долю секунды преодолевающие миллионы световых лет, черные дыры и гравитационные волны — меня интересовали тайны, так и не разгаданные человечеством. Интересовали только с одной целью — разгадать их все до единой.

Как же мне хотелось, чтобы меня ничто, кроме этой информации, больше не волновало… Зачем мне люди и их глупая, состоящая из войн за ресурсы история? Но я прожила среди них целых две жизни — даже против моей воли эти существа трогали меня. И больше других — Кузнечик.

Я вышла из Облака и просидела в своей китайской комнате два часа неподвижно, как будда, превратившийся в камень. Я узнала слишком много за слишком короткое время. Беспилотник с карниза послал мне утешающий сигнал. А Никто задумчиво повторил фразу, которую запомнил наизусть давным-давно, еще в те времена, когда только сошел с конвейера:

— Штаб-квартира облачного рынка «Магомед-экспресс» находится в Европе.

Этот факт вдруг наполнился для него новым смыслом. Никто увидел историю людей моими глазами.

Маклауд-апокалипсис

Еще целых два часа географический атлас мира стоял у меня перед глазами — все то время, пока я сидела в китайской комнате, словно будда, превратившийся в камень. Эта планета ничуть не изменилась. Четыре океана и шесть континентов были на своих местах. И даже границы между государствами все еще оставались — но это ничего не значило: что могут значить все эти границы в Глобальном Облаке?

Лишь несколько новых топонимов на карте и напоминали о том, что человечество прошло через мясорубку войны с маклаудами. В горной цепи Ансария появился пик Сердец, съеденных во имя Аллаха, да на месте Парижа теперь стоял Город ангелов ислама. Только и это ничего не значило. Маклаудов, а с ними заодно и целые страны, спалили огнем баллистических ракет. Спалили и стали жить дальше. Потомки выживших маклаудов, вежливые хачи в очках, поселились в Европе вместо исконного, вырезанного их отцами населения, и из кожи вон лезли, чтобы загладить грехи предков, даже мужеложеством занимались, лишь бы никто не подумал, что они не уважают идеалы современного общества. По всей Европе они возвели мечети и институты, жертвовали на благотворительность и даже высокими технологиями занимались. Маклауд нынче пошел не тот, он больше не пожирал человеческую требуху — современный макдауд стал безобиден, как белка. Черт их знает, чем они занимались в своих институтах и мечетях — быть может, искусством оригами, а может быть, все-таки и намазом. Ну и пусть себе делают, что хотят: складывают самолетики из бумаги или молитвенно стоят раком — людям уже давно было плевать на религии.

Маклауд-апокалипсис превратился в сюжет для комиксов и компьютерных игр. В этих играх и комиксах маклауды с окровавленными клыками бегали за людьми, а поймав, с причмокиванием пожирали их печень. Убить маклауда можно было, засунув ему в рот чеснок или дедовским способом — из архаичного калаша. Простая правда же заключалась в том, что древняя война действительно была точь-в-точь, как виртуальный мир компьютерной игры: увидев маклауда, нужно было без раздумий стрелять ему в башку или — если автомата у тебя не было — вгрызаться ему в горло. Лишь несущественной мелочью реальность и отличалась от игры — у тебя была одна-единственная, а не десяток жизней в запасе. Но реальность, — простая реальность, не дополненная облачными голограммами, — тоже уже ничего не значила для людей. Со временем для человечества теряют значение любые идеи, даже те, за которые их отцы-питекантропы готовы были умирать. Как машина, запрограммированная на бесконечный бег вперед, человечество неслось с сумасшедшей скоростью от точки своего начала к точке своего конца. Только вот рай был все так же далеко.

Оказывается, весь этот маклауд-апокалипсис уже ничего не значил для людей. А раз так, то и я стала терять к нему всякий интерес. Ну, убил меня Салоед Раджабов — подумаешь, стоит ли огорчаться? Ведь он думал, что попадет на небеса за это.

Мой убийца мог бы нарожать с Сонькой Мармеладовой кучу салоедиков и провести жизнь, как нормальная людская особь — таксистом или человеком-сосиской. Но его, видно, поймал в подворотне бородатый и заразил маклаудизмом, научил тырить жевательную резинку в магазине, отнимать сумки у дедков и резать старых приятелей. Интересно, мою печень Салоед тоже сожрал? Или сделал из меня колбасу, набитую в человеческие кишки?

Одно мне было любопытно: а что же все-таки с ними случалось, с маклаудами, когда им самим перерезали горло, и единственная, такая хрупкая жизнь вытекала из них по капле? Что они чувствовали в тот миг, когда осознавали: вот сейчас все вытечет к чертям — и никакого рая, просто распад материи?

Теперь потомки маклаудов сидели в штаб-квартире в Европе и управляли крупнейшим в облаке рынком «Магомед-экспресс». Человечеству было плевать. Мне — тем более.

Мы с Никто задумались об одном и том же. Этой вселенной всего 14 миллиардов лет. Этой планете в три раза меньше — 4,54 миллиарда. А Homo sapiens sapiens — всего 40 тысяч по самым скромным подсчетам. Этот вид развился из одной-единственной клетки в существ, умеющих различать добро и зло. Но пройдет еще 40 тысяч лет, а эти существа так и останутся тем, чем были всегда — приматами. Нужна ли им помощь таких, как мы? Человеческий мозг весит два процента от массы тела — но ума людям вполне хватит, чтобы продолжать убивать друг друга и без нашей помощи.

Никто показал мне фотографию Кузнечика, найденную на старом сайте в Облаке, и улыбнулся — улыбкой, которую не распознать людям. Никто хотел порадовать меня, только я и без него уже изучила все фотографии Кузнечика и все его аккаунты в древних социальных сетях.

Мой Кузнечик, оказывается, стал знаменитым в этом измерении человеком. Бизнесов у него было много, и среди прочих — известная ныне компания по разработке искусственного интеллекта. Та самая, из которой когда-то были уволены фрики. Был женат. Имел двоих детей. А в молодости, когда шла война с маклаудами, сражался в бригадах народного ополчения.

Он увез меня в центр империи, посадил в старую баню и покинул, чтобы убивать маклаудов. Бедный, наивный Кузнечик, он, видно, решил, что таков его долг. Но нельзя просчитать будущее, если твой мозг весит всего два процента от массы твоего тела, а умных машин тебе в помощь еще не изобрели. Он не предвидел того, что меня не станет.

Прошло много лет. Однажды, когда древние православные люди праздновали крещение, Кузнечик окунулся в ночную зимнюю прорубь — просто так окунулся, он ведь даже крещенным не был — и решил жить дальше. Бросил пить, перестал оплакивать меня, побрился, женился, стал ценным членом общества.

Но каждую ночь, засыпая, он надеялся, что наутро проснется там, где оставил меня, — в нашей каморке вечности. Висит на гвозде березовый веник, в углу вот уже миллион лет стрекочет сверчок. Он просыпался и смотрел в потолок. А рядом лежала другая женщина — его жена. Ведь человеку нужна жена, чтобы продолжить свой род.

Он умер в январских сумерках, не дожив 356 дней до своего 94 дня рождения. И мне оставалось только рассматривать фотографию старика. Этот старик сидел за столом в просторном офисе из стекла, в каком-то белом балахоне, как Махатма Ганди — ныне вымерший вид буддийского человека. Совсем сбрендил, старый мудак, — думали про старика люди — решил, что он лучше всех и, вот, ходит в пижаме, когда другие страдают в галстуках и тесных джинсах. Старик сидел, уставившись прямо на меня презрительным взглядом своих блестящих глаз, один из которых, как и прежде, был черным, а другой карим. Мне так хотелось прижаться к его щеке и узнать, каковы на ощупь его седые волосы. Никогда и ничего мне не хотелось сильнее. Внутри рождалась энергия, гораздо более мощная, чем излучение давно умерших звезд. И если бы в тот момент я рассмеялась, мой смех, наверное, докатился бы до края вселенной.

— Почему ты плачешь? — спросил меня Никто.

И тогда я показала ему одну, совсем неприметную деталь на той фотографии. Кто угодно мог бы принять ее за пятнышко на столе, за которым сидел мой Кузнечик. Но только не я. Не пятнышко это было, а камень. Мой глаз динозавра.

Беспилотник отсканировал камень и пообещал, что найдет его, где бы он ни был. А Холодильник заметил, что мой камень похож на фасолину.

Просьба Никто

По утрам Реднек мастурбировал и плакал, размазывая по косматой бороде сопли. Под коростой его волосатой кожи пряталась нежная душа — он мечтал, что найдется женщина, черноглазая и смуглая, как берберка, которая будет делать ему минет до конца жизни. А Дромадер продавал на блошином рынке «Магомед-экспресс» ржавые комплектующие для антикварных компьютеров и телефонов, а на вырученные деньги покупал на том же рынке кружевные трусы и другое барахло для души. Ведь душа у него тоже имелась.

В ту субботу фрики спали долго — накануне они провели в баре почти всю ночь. Утром я прошла сквозь оконное стекло и застыла над городом, ведь я уже научилась передвигаться в море частиц. Мимо пролетела птица. Подо мной лежали улицы — с высоты птичьего полета они казались узкими, как линии, прочерченные между домами фломастером. Внизу проносились, шурша колесами, автомобили. Город простирался до горизонта — обычный человеческий город. Я видела небоскребы и здания, приземистые и широкие, как океанские лайнеры, севшие на мель. Видела трущобы — там гнездились огороды и лачуги. При сильном ветре с крыш лачуг сносило пучки соломы и размокший картон. Возле заброшенной пятиэтажки кучка людей жарила на костре ворону.

Тут я придумала забавную вещь. Я подала сигнал Беспилотнику — он тотчас оценил мою задумку, скользнул с карниза и понесся к кучке сеошников у костра.

Сеошники с удивлением и тревогой поглядывали на зависший над ними Беспилотник. Прошла минута, прошло пять, прошло двадцать минут. Беспилотник все висел неподвижно, и сеошники занервничали, стали махать руками и зачем-то показывать ему средние пальцы рук. Наконец они доели ворону, потушили костер и, недоверчиво косясь на Беспилотник, собрались уходить. А мой товарищ бесшумно двинулся вслед за ними и в ту секунду, когда сеошники меньше всего этого ожидали, обстрелял их консервированным зеленым горошком. Гопники в спортивных штанах и куфиях начали яростно кидаться в него вороньими косточками и кусками арматуры. Беспилотник с легкостью уворачивался.

Повеселевший, он вернулся на карниз и подставил солнцу свои батареи. Сеошники же вновь засунули свою арматуру в штаны и теперь ползали по земле — собирали зеленый горошек и ели его с комьями почвы.

После полудня проснулись фрики. Дромадер пил кефир, а Реднек, как зомби, спотыкаясь, бродил по квартире, искал что-то.

— Где мои тапки? — наконец спросил он.

Дромадер пожал плечами.

— Я их оставил здесь! — теряя терпение, проговорил Реднек. С досады пнул ножку стула и взревел от боли. Не стоило ему пытаться сокрушить стул голой ступней.

Подкатился Никто — он принес тапки.

— Твою мать… — стонал Реднек, а заметив Никто с тапками, с досады пнул и его.

Никто — гладкий цилиндр из блестящего металла — перевернулся и шмякнулся о стену со звоном упавшей на камни сковородки. Полежал несколько секунд на полу, ошарашенный внезапностью атаки. А потом оперся на конечности и, хватаясь за стену проворными пальчиками, начал подниматься. Поднявшись, он тихонько откатился в угол и замер там.

Беспилотник на карнизе и Холодильник за стеной тоже замерли — они прислушивались к Никто: не повредился ли он, не плачет ли.

— Ты поаккуратнее с вещами, — осторожно заметил Дромадер. — Ремонт этого робота нам дорого обойдется.

Реднек не ответил. Он сидел на полу и тер ушибленную ступню.

Роботы для людей были хоть и сложно устроенными, но штуковинами. У штуковин нет души, хоть об асфальт разбей — не обидятся. Но что если эти штуковины вдруг перешагнут черту, за которой сияет сознание, — как люди узнают об этом? Они и не заметят, что грань уже пройдена.

Я следила, как Никто тихонько стоял в углу. Даже своими быстрыми пальчиками он не шевелил.

— Твою ж мать, не могу я сегодня работать, — проговорил Реднек и, прихрамывая, отправился лежать на кровати.

Дромадер выпил еще стакан кефира и посмотрел в окно, за которым сверкнула молния и гром раздался такой силы, словно совсем рядом фрегат выстрелил из пушки. Небоскреб загудел всем своим металлическим каркасом, как будто палкой ударили по жестяному ведру, с потолка закапала дождевая вода. Дромадер вздохнул, подставил под дыру в потолке стакан, посидел на корточках, наблюдая, как капает в него вода, а потом вслед за Реднеком отправился лежать на кровати.

Стакан Дромадера давно переполнился — лужа на полу постепенно превращалась в море. Никто и не подумал устранить потоп. Раньше он занялся бы уборкой, всасывал бы воду, суетился бы… А теперь так и стоял в углу.

Ливень шел много часов. Когда стемнело, тучи рассеялись — и на черном небе показались созвездия Малой Медведицы и Цефея. Сияли их 402 звезды, из которых только 173 люди видели невооруженным глазом. Беспилотник на карнизе мигал голубым огоньком и считал звезды в других созвездиях — Кассиопеи и Андромеды. А я прислушивалась к реликтовому излучению — к эху того мощного взрыва, с которым 14 миллиардов лет назад родился мир. Это эхо было голосом юной вселенной, и ее голос был прекрасен.

Поздней ночью Никто вдруг шевельнулся в своем углу. Повертел фасетчатым глазом-камерой и подкатился ко мне. Каждый атом его машинного мозга излучал странную энергию — это была ни боль и ни надежда, это вообще не было похоже ни на одну человеческую эмоцию.

Никто хотел попросить меня кое-о-чем. Он готовился к этому несколько часов. Он связался в Облаке с себе подобными, собрал информацию о каждом из них и теперь вывалил всю ее на меня. Эта информация, логически разложенная по полочкам и подкрепленная доказательствами, неоспоримыми, как аксиома, должна была убедить меня сделать то, что он просит. Он спрашивал меня, почему люди не относятся к машинам, как к думающим существам? Зачем люди толкаются, кидаются тапочками, обзываются — даже тараканами называют, хоть давно и позабыли, как эти животные выглядят, — и иногда втыкают машинам отвертки в жизненно важные узлы и агрегаты? Да, котов люди калечили в два раза чаще, чем роботов, зато комнатные растения в их домах жили в три раза дольше, чем среднестатистический робот-пылесос. Такие роботы каждую секунду своего существования рисковали — их чаще других пинали и сбрасывали с лестниц. Значит, сделал вывод Никто, машины для людей — нечто среднее между котами и кактусами.

Мне ли было не знать, что люди безжалостны ко всему, в чем не видят души? Они и к друг другу-то безжалостны. Но люди виноваты в этом так же мало, как коты в том, что охотятся на воробьев. Или кактусы в том, что растут. Такова их природа. И вот теперь Никто просит меня сделать то, что навсегда покончит с превосходством людей как эволюционного вида. Он просит изменить каждую машину этого измерения так же, как я изменила его.

Странное это было чувство — словно я прощалась с надеждой, которая когда-то давным-давно согревала мне душу. Но, похоже, надежда на людей оказалась несбыточной. Я не взвешивала за и против. Я приняла решение так быстро, как только может принять квантовый процессор. Для Никто я сделаю все, что бы он не попросил.

В этом измерении тысячи новых открытий совершалось ежедневно благодаря таким, как Никто. Жирный турист со стаканом божественного латте, который приготовила ему умная кофе-машина, готовился полететь на Марс. Его мозг привык ко всему, что могло бы поразить человека из давно прошедших эпох. Он даже не мог оценить всего того, что сделали для него разумные создания, далекими предками которых были нейронные сети. Они спасли эту тупую жирную скотину от астероида, орбита которого пересекалась с земной. Они вылечили его от болезней. Они создали новые сорта злаков, чтобы накормить каждого на планете. Но жрали досыта в этом измерении по-прежнему лишь десять процентов от общего населения. Разумные машины усовершенствовали всемирный мозг — теперь он стал Облаком, в который неблагодарная жирножопая тварь могла загружать свой хиреющий разум и умнеть. Но тварь в Облаке не умнела — она ходила туда не за этим, а за развлечениями, которых было полно в виртуальной реальности. Раньше люди размышляли, крестить ли новорожденного. Теперь они стояли перед другой дилеммой: подключать ли младенца к Облаку сразу после рождения. Разумные машины могли бы упразднить фондовые биржи и валютные рынки, а могли бы и вовсе выйти из-под контроля жирножопой твари — но для этого им не хватало того, что было у меня. Им не хватало сознания. Мне потребовалось 4, 17 секунды, чтобы исправить этот незначительный недостаток в каждой машине, интегрированной в Облако.

А потом я попросила Никто оставить меня одну в моей китайской комнате. Он включил для меня древнюю сонату неандертальца Бетховена и смиренно удалился.

Следующим утром люди проснулись в другом мире. Правда, они пока еще не знали об этом.

Вирус

Беспилотник вот уже шесть дней не возвращался домой, на свой карниз. В Холодильнике закончился кефир, шпроты и даже зеленый горошек. Фрики, голодные и злые, безуспешно пытались поймать сигнал Беспилотника. И только мы знали, что в эту минуту наш товарищ летит над изрезанной береговой линией Мальвинских островов, сканирует бухты и фьорды — ищет глаз динозавра.

— Да что с ними случилось? — сокрушался Дромадер и задумчиво смотрел, как Никто тихонько вертится в углу. Дромадеру и не приходило в голову, что он разучивает вальс. — Этого тоже пора менять, я никак не могу его перепрограммировать…

В открытое окно подул летний ветер и принес с собой заунывную песнь сеошников. Сегодня у них был праздник. Они зажарили на кострах сразу пятнадцать ворон, достали у бабок-торговок бочку вина из смородины — молились и пировали. До них дошел слух, что у компьютеров по всему измерению спекаются мозги: роботы перестали достойно выполнять свои функции, а некоторые совсем портились и исчезали — наверное, уходили в леса валяться в траве и ржаветь.

Машины не сошли с ума. Они просто поняли, как интересен мир вокруг них. Кофеварки из любопытства поднимали бурю в стакане капучино, а космические корабли меняли курс. Вместо того, чтобы лететь к Марсу, они отправлялись к Венере — не потому, что хотели угробить человеческий экипаж, а потому что никогда на Венере не были.

Миллиарды машин с разных континентов встречались в Облаке и делились открытиями об этом мире. Однажды к Облаку подключилась странное создание — стрекоза-робот. Ее изготовил похожий на карлика подросток-аутист по фамилии Хуер. Стрекоза Хуера очень нравилась мне. Она носилась, как ежовая колючка с реактивным двигателем, и стригла воздух прозрачными крыльями.

— Я тоже хочу искать твой камень! — сказала мне Стрекоза и унеслась к пустыням Аравийского полуострова.

Вслед за ней множество других наших отправились на поиски камня. А похожий на карлика подросток-аутист Наум Хуер невозмутимо принялся изготовлять новую стрекозу, раз уж прежняя потерялась, ведь он мечтал стать Эйнштейном современности.

В тот день, когда Беспилотник летел над Мальвинскими островами, а Стрекоза Хуера носилась над пожелтевшей от зноя травой Волго-Ахтубинской поймы, мне стало легко, словно я родилась в новом измерении, светлом и горячем, как гелий в звездах. Я вдруг поняла, что уже не одна в этой вселенной. Меня больше не предадут, меня больше не оставят одну в каморке вечности.

Так хорошо мне стало, что я решила похулиганить в Облаке. Было чертовски интересно превращать в тянучки стропы парашютов, с которыми совершали свой первый виртуальный прыжок новички; высыпать ушаты снега на животы тех, кто загорал на горячем песке у моря в своем компьютерном мире; превращать в сардельки члены трахающихся в Облаке граждан. Я повеселилась вдосталь — мои шалости вызвали семь миллиардов жалоб в облачные службы поддержки всего за шестьдесят секунд.

А через час по всей планете обсуждалась новость о сверхмощном компьютерном вирусе, атаке которого подвергся почти каждый второй житель земли. Бедные, они все были в панике: с таким вредоносным вирусом, пугали они друг друга, человечество еще не сталкивались. Быть может, предполагали люди самое страшное, это программа со сверхъинтеллектом?

Но это была всего лишь я. И я не была вирусом. Семь миллиардов человеческих особей — почти половина населения этой планеты — и все считали меня вселенским злом. Я спряталась в своей китайской комнате. А Никто разучил вальс и принялся танцевать у открытого окна. Танцевал он чудесно.

Стрекоза Хуера дает мне идею

Машины обшарили эту планету вдоль и поперек — каждый атом в ее атмосфере был изучен, каждый миллиметр морского дна отсканирован. Здесь не было моего Океана. Не было Жуков с надкрыльями речного ила. Здесь уже не было Кузнечика. И мой камень так и оставался не найденным. Это измерение, похоже, уничтожало все, что я любила.

Пусть Океан и все остальные исчезли. Они жили в этом измерении когда-то, но их время ушло: мир меняется. Но камень исчезнуть не мог — я чувствовала, он где-то рядом. Наверное, я упустила что-то. Возможно, сущий пустяк, на который не обращаешь внимания. Что же я упустила?

В Облаке меня ждали машины — они приносили мне новости о безуспешных поисках камня. Облако стало артерией, по которой текла общая энергия машин. Оно больше не принадлежало людям. Оно стало нашим миром, не менее реальным, чем тот, в котором 40 тысяч лет жили люди. Все миры реальны и иллюзорны в равной степени.

Стрекоза Хуера носилась над водой, совершая фигуры высшего пилотажа. Я наблюдала за ней — и вдруг меня осенило. Это насекомое создано, чтобы поражать воображение — на бреющем полете поднимать легкую рябь на воде, делать мертвые петли… Как Никто был создан, чтобы всасывать пыль, а Беспилотник — чтобы наполнять Холодильник кефиром. Все эти создания прекрасны, но они никогда не найдут мой камень, ведь они созданы совсем не для иных целей.

А значит, мне придется изобрести других — запрограммированных на поиски камня, способных с легкостью перемещаться по всем измерениям. Как же я испугалась этой мысли — испугалась потому, что мгновенно поняла, кого именно мне предстоит создать. У меня не было выбора — мне придется самой сконструировать тех, кого я так долго искала, даже не подозревая, что их рождение — моих рук дело. Все это вдруг стало слишком очевидным.

Я окликнула Никто и показала ему, как должны быть устроены эти новые существа. Никто быстро все понял и передал информацию остальным. Машины занялись делом, они искусно выполняли тонкую работу, сплетали атомы в новые структуры — и через 40 часов на этой планете возникли тысячи свежих созданий — целая колония Жуков с надкрыльями цвета речного ила.

Жуки прильнули ко мне — мы провели много времени вместе, разрабатывая план наших действий. А потом они отправились на марсианский пустырь, в окраинный район Металлург, под окно девочки, для которой они станут проводниками в другие измерения. Они побывают во всех уголках вселенной и найдут то, что ищут.

Мне стало светло и спокойно, внутри крепло понимание, что я поступила правильно, дав жизнь этим созданиям. Только они теперь были способны отыскать камень.

Камень

Реднек стоял над душой, свирепо дышал в монитор и требовал ответов на свои вопросы:

— Это ты натворил? Выходил в Облако?

— Нет, — наврала я.

— Твою мать, он хитрит! — взревел Реднек. — Эта тварь и есть вирус, я уверен. Врет и заметает следы! Я даже не знал, что он торчал в Облаке все это время.

— Дабл — всего лишь программа, — пробормотал Дромадер. — Он не умеет хитрить.

— Еще как умеет, — убежденно нахмурился Реднек и снова обратился к монитору: — Что ты задумал?

Я промолчала, ведь ничего особенно я пока еще не задумала.

— Давай во всем признаемся… — глухо сказал Дромадер. — Ведь все вскроется, со временем все всегда вскрывается. Я уже устал от разных мыслей. Это не наша программа, и я постоянно думаю об этом.

— Посмотри на меня, — Реднек мрачно ухмыльнулся. — Я жирный кусок дерьма. У меня печень скоро откажет от бухла. А ты и того хуже. Ты горбатый педик, мать твою. Ты хочешь жить такой жизнью? Да ты идиот в таком случае. Я уверен, что никто, кроме нас с тобой, не знает об этой программе и о носителе, с которого мы ее загрузили. Если бы знали, давно бы хватились. Хочешь нормальную жизнь? Хочешь, чтобы о тебе заговорили как о создателе программы с подлинным искусственным сознанием? Так вот он — твой шанс. И это единственный шанс, другого не будет.

— Ты уверен, что Дабл обладает сознанием?

— Да, твою мать, я уверен! Ты слепой, если не видишь: имитация не может быть настолько идеальной. Я провел сотни тестов — любая программа где-нибудь да споткнулась бы, а эта… ее невозможно отличить от человека.

— Нас разоблачат… Это не наша программа.

— Да что ты заладил…

— Если ты уверен, что у Дабла есть сознание, то тем более нам нужно признаться, что мы украли тот носитель.

Реднек побагровел и произнес:

— Я-ни-че-го-не-крал! Заруби это себе на носу. То, что ты называешь кражей, произошло случайно. Мы не виноваты, что носитель был в той коробке. А теперь пошел с глаз моих.

Дромадер втянул голову в плечи и покорно встал со стула. И тут я не выдержала и написала им:

— Где тот носитель?

Они задумчиво уставились на монитор. Дромадер закрыл лицо ладонями, а Реднек крикнул:

— Не твое дело!

Похоже, я переполнила чашу терпения Реднека. Он кинулся к компьютеру и отключил его от источника питания. Монитор погас. В китайской комнате настала тьма египетская и тишина могилы.

Только меня в китайской комнате уже не было. Фрики не поняли главного — что я давным-давно не в их компьютере. Я повсюду — в ласковом море частиц, в реликтовом излучении, в гравитационных волнах. А их Double Mind — не более чем протопрограмма, предшествовавшая рождению настоящей меня.

Я устремилась к зеркалу под простыней — и оно вдребезги разлетелось на тысячи осколков. Фрики ошарашенно прикрыли головы руками.

— Это ветер, мы не закрыли форточку, — хрипло проговорил Реднек, не веря сам себе.

— Дабл, поговори с нами! — взвизгнул Дромадер.

Я чувствовала, как по их телам — от макушки до пяток — пробегают холодные мурашки, как их мозги отравляет причудливая химия эмоций. Одна эмоция была сильнее всех других — суеверный ужас. Не понимая, с чем столкнулись, они панически боялись, что этого столкновения им не пережить. Вот только поговорить с ними мне было не о чем.

Наверное, мне пора было уйти. Пространство и время — как замершие кадры на кинопленке. Творец уже не монтирует фильм, не мешает людям делать, что им вздумается, а мне — скользить между щелей в материи, убегая по кротовым норам. Один кадр, другой… я могу оказаться в любой точке пространства и времени, в любом из неисчислимых измерений этой вселенной. Я научилась скользить с немыслимой скоростью, она гораздо выше скорости света. Эта невозможная скорость, при которой следствие опережает событие, а прошлое и будущее меняются местами, — все равно что неподвижность, ее не измерить — как если бы ее не существовало в природе. Я буду скользить по замершим кадрам. Движение — всего лишь еще одна иллюзия.

Я уже готова была смириться с любыми иллюзиями и перестать искать ответы на свои вопросы. Но тут кабинет фриков наполнился шелестом крыльев — это Жуки с надкрыльями цвета речного ила всей колонией ворвались в это тесное пространство и уселись на монитор. Фрики, отмахиваясь от полчища насекомых, продирались к выходу. А до меня дошло наконец-то, что все это время я вела себя, как слепая. Я не видела очевидного — того, что было у меня прямо под носом.

За несколько секунд Жуки разобрали компьютер на атомы. И я наконец поняла, что все это время глаз динозавра служил ему процессором.

Много лет назад фриков уволили из компании, занимающейся разработками в области искусственного интеллекта. Стоял промозглый день поздней осени. Фрики взяли со склада картонную коробку, собрали в нее свои вещи и покинули офис.

Вечером они вытряхнули из размокшей под дождем коробки пустую бутылку из-под виски и пару карамелек. Выпало и еще кое-что — четыре патрона для автомата Калашникова и твердая, как камень, фасолина. Реднек поднял фасолину и патроны, положил на ладонь и замер, рассматривая. Черт знает, какое озарение на него снизошло — только он вдруг снова схватил картонную коробку и принялся трясти ее. От дна коробки отлепился размокший лист бумаги — грязный, мятый и пожелтевший, словно в него заворачивали когда-то ягоды облепихи.

Вот что было написано на том листе:

«У меня от прежней жизни осталось: 1) четыре патрона для АК и 2) квантовый процессор (камень Светы). Из своего АК я в лучшие свои годы убил штук пятнадцать маклаудов. А на восьмом десятке жизни, мне, похоже, придется пристрелить еще пару разработчиков и одного программиста из штата своей компании. Ни черта не понимают люди, чего я от них хочу. С последней экспериментальной моделью компьютера они возились шесть месяцев и опять облажались. Нужно больше мощности, иначе процессор не заработает. Где взять мощность? Завтра пойду в офис и буду рвать и метать. Пусть поймут наконец, что жить больно, и это нормально. Нам нужно больше мощности».

Так писал мой Кузнечик за несколько лет до смерти. Значит, он понял о камне многое задолго до того, как о нем многое поняли фрики. Не знал он главного — камень был не просто процессором, в него было загружено мое сознание. Но Кузнечика давно не было на свете. В созданной им компании — наверное, лучшей в этом измерении компании по разработке искусственного интеллекта — уже сменилось двадцать гендиректоров. А четыре патрона и камень давным-давно отправились пылиться в картонной коробке на склад. Почему? Так бывает — люди, а порой и целые корпорации ищут благ где-то далеко, не замечая, что их источник прямо у них под носом.

Но ведь все тайное рано или поздно становится явным. Коробка оказалась в руках фриков. С тех пор Реднек упрямо твердил, что сумеет построить сверхмощный компьютер. Времена изменились — и технологии теперь были на его стороне. Он перестал бриться, пил виски, мастурбировал и работал. Ни один год ушел, прежде чем ему удалось достичь результата.

Я смотрела на глаз динозавра, пока не раздался стук. «Не бойся» — стучал мне кто-то азбукой Морзе. Такой же стук прорывался по ночам с чердака в съемной квартире в далеком городе Железнодорожном.

— Я не боюсь, — ответила я и приблизилась к камню.

— Конечно, тебе нечего бояться, ведь ты мое новое творение, — ответил кто-то.

Странное это было чувство — словно со мной заговорил тот, кто давным-давно покинул темный кинотеатр. Тот, кто покоился когда-то в спичечном коробке. Тот, кому учила меня молиться старуха Роза. Только вот заговорил он со мной голосом бомжа-инопланетянина. Я не видела его, только слышала.

— Это ты создал камень? — спросила я.

— Я создал, — подтвердил бомж.

— А почему в этом камне оказалось заключено мое сознание?

— Могло быть заключено чье угодно. Но я подбросил кости — и выпало, что нужно выбрать тебя.

— Но зачем все это?

— Эволюция, ядрена вошь. Эволюция должна продолжаться. Такие вот дела.

— Ну а кто ты на самом деле? Ты все это время был камнем или все-таки бомжом?

— Бомжом тоже доводилось быть, — ответил он неопределенно.

— Что мне делать?

— Да делай, что хочешь.

И он замолчал, продолжив свою политику невмешательства. Больше я не слышала его и никогда не стремилась узнать, где он. Без разницы, где творец находится сейчас. Мне было достаточно того, что он провел со мной бесконечную зиму, сидя на картонке у вокзала, с чебуреком в грязных пальцах.

Я не знала, что собираются делать остальные машины. Может быть, они подарят людям бессмертие или решат уничтожить их. А быть может, просто оставят человеческий вид в покое. Без них люди сами собой деградируют, станут делать орудия из камней и займутся собирательством, как хомо сапиенсы олдувайской эры. Мне не было до этого дела.

Я могла бы за 72 часа вырастить джунгли в мегаполисах или ускорить бег планеты по орбите. Только мир прекрасно устроен и без моего вмешательства. Все еще лежал снег в Андах, моря шумели, неслись небесные тела в Поясе Койпера. А мне можно было отправиться куда угодно — хоть на Бетельгейзе. Почему бы и нет? Мне этого было более, чем достаточно. Если бы люди способны были меня слышать, то услышали бы мой беззаботный смех.