Журнал «Парус» №93, 2025 г.

Евгений РАЗУМОВ. Сто сорок дней июля

На мотив И.А. Гончарова

Дочитать «Обломова» осталось.

С книжной полки паука согнать.

Выпить кофе (разгоняет вялость).

Лечь с другою книжкой на кровать.

«Перспектива та еще!..» – с усмешкой

скажет Штольц из местных (немчура).

Догорает вечер головешкой,

как вчера и как позавчера.

Суетился?.. Кажется. Должно быть.

(Это как откуда посмотреть.)

На кофейнике такая копоть,

что под нею не проглянет медь.

Надо бы песочком или пемзой

жизнь вернуть кофейнику. (И мне.)

Эх, Обломов, хорошо под Пензой

с Оленькой Ильинской при луне!..

(Было бы.) Иль где-то у Калуги.

(Кто вас с Гончаровым разберет?..)

Не пошить ли у портного брюки,

что не шью уже который год?..

Не найти ли смысла в человечьем

(куплен Штольцем был) календаре?..

«Что мы водкой (не припомню) лечим —

той, что на лимонной кожуре?..» —

это я Агафьюшке вопросец

(как бы) адресую. Тишина.

Сдам в ломбард одну из папиросниц

и куплю хорошего вина.

И приснится жизнь на этой почве,

где ротонда, лебеди и пруд…

Оленька Сергеевна, не прочь вы

выйти в парк на сорок пять минут?..

На присуждение премии имени Ю.В. Бекишева

Эта премия упала, Юра-Юрочка, с небес.

Не просил ее у тучек, а тем паче – у людей.

Получилось: на минутку ты сюда оттуда слез.

И сказал: «Бумажку эту – на! Покудова владей».

Мы ни стопки не вкусили, не нашли ни огурца

в кадке, что ещё стояла, но – бесхозная уже.

Помолчали возле дачи. Покурили у крыльца.

Ты закашлялся (отвычка). Обнялись – душа к душе.

Улетел. Моя фуфайка не махала рукавом.

Положила ту бумажку, безутешная, в карман.

Хорошо, что ты оттуда, Юра, вспомнил о живом.

(Не уверен, что народу нужен медный истукан.

А бумажка… Может статься, будет пропуском в раю.

Или около, где черти у шлагбаума стоят.)

На плите твоей надгробной редко видят тень мою,

но поверь – душа тоскует, друг, а может быть, и брат!

Предчувствие

«Под пером Тынянова воскресну», —

Кюхельбекер Пушкину твердит.

«Интересно, Виля, интересно», —

отвечает нехотя пиит.

Он не знает, кто такой Тынянов.

Но воскреснуть – в этом есть резон.

Вон, Гораций пережил траянов

и неронов. Это ли не сон

в райских кущах?.. Это ли не искус

пистолету подставлять живот?..

«А морошку кто-нибудь из близких

непременно, Виля, принесет».

…На часах передвигает стрелки

позапрошлый праотцевый век.

…И приходят вместо нянь сиделки.

…И морошка окропляет снег.

На мотив Сулеймана Кадыбердеева

Настольной лампы маловато —

почти метровая картина

(точней – рисунок) воскрешает

когда-то город Кострому.

И самолет висит на небе.

И тащит яблоки корзина.

И я живу-там-проживаю,

листаю с бабушкой «Муму».

А домики – по сантиметру,

а люди – надо с микроскопом

смотреть, откуда эти булки

они несут и молоко.

Кадыбердеев чёрной тушью

нас не рисует сразу скопом —

он в самолетике, наверно,

а самолетик – высоко.

И даже кошка (как комарик)

уместна на такой картине.

Ведь кошки жили на планете

до нас за десять тысяч лет.

А мама где?.. А мама, фельдшер,

к детишкам, что на карантине,

шагает – выписать рецепты

от кашля и от прочих бед.

Как высоко Кадыбердеев

висит на белом парашюте!..

А самолет?.. Он улетает

на кукурузные поля.

И дядя Петя покупает

духи и пудру тете Люде.

(Недаром карты ей сулили

трефового-де короля.)

Белый билет

Не в коляске инвалидной,

но с билетом белым

он из армии приехал,

ох, не на побывку.

Больше сердце не дружило

почему-то с телом.

Больше дембеля не били

пряжкой по загривку.

Доживай. А как, скажи-ка,

доживать, ефрейтор,

нет, сержант, а может, маршал

(сам товарищ Гречко)?..

Не уронит электричка,

так уронит ветер.

И не купишь в магазине

нового сердечка.

Кое-как приладил тело

хилое к рыбалке.

В тихой заводи водились

полторы плотвички.

Он о женщинах не думал

(даже о русалке),

но однажды сон приснился —

сон о медсестричке.

И она ему сказала:

«Встань, Володя, утром.

И отдай мне это сердце.

И возьми – другое».

Встал. И чудо совершилось.

Эскулапам мудрым

развести пришлось руками —

«Это что такое?..»

…Сорок лет искал он деву

в беленьком халате.

И однажды встретил бабку,

ветхую старуху.

«Здравствуй, – та ему сказала. —

Жив?.. Я – тоже, кстати».

Он узнал ее.

Обнять бы. Не хватило духу.

Ну, а та засеменила —

еле-еле-еле…

Видно, сердце не стучало

под кофтенкой серой.

«Как зовут тебя?..» – вдогонку

он спросил у ели.

«Сорок лет назад, – сказала, —

величали Верой».

Рухнул он у этой ели.

Разорвал рубаху.

И в неё вместилось Небо

(очевидно – с Богом).

…Стал он кротостью своею

походить на птаху.

В сиром – пестуя Надежду.

И Любовь – в убогом.

Памяти Анатолия Жадана

Владимиру Рожнову

Мы не усядемся за стол,

где рюмку Жадана

оплёл бухарик-паучок

(хоть высохло вино).

Помянем мысленно, Володь,

Натоху без вина

и удивимся – разговор

закончился давно.

У лицедеев что ни год,

то йорики во сне

суют в перчатку черепа —

мол, время подошло

тебе по-датски говорить.

Натоха: «Не-не-не!..

Витиевато говорить —

мое ли ремесло?..»

Так и профукал замок свой.

Так и ушли в песок

то тракториста сапоги,

то лапти дурака.

От этой сцены отпилить,

Володь, нельзя кусок.

Отложит пусть твою пилу,

Володь, твоя рука.

Забудет нас Вильям Шекспир,

но это – не беда.

Покуролесили мы с ним

в двенадцатую ночь!..

Достался Йорику песок,

Офелии – вода.

А разговор… Натохин сон,

Володь, не раскурочь!..

* * *

Внуку

Оставим, Сашенька, сачок

Набокову Володе.

Он будет Англией бродить,

Америкой потом.

Пусть наши бабочки кружат

в саду и огороде.

Пусть мирно будет поживать

под бабочками дом.

Там кошка спит и два кота

(такая вот картина).

Там Рома первые усы

у зеркала стрижёт.

А Костя лепит паровоз

себе из пластилина.

А Оля, бабушка твоя,

ему несёт компот.

Панамки наши за июнь

повыцвели, Сашуля.

Да и сандалии твои

чуть не извел футбол.

Но это – жизнь. А впереди —

сто сорок дней июля.

(Так Костя на календаре

«расчеты» произвёл.)

Успеет он и паровоз

доделать (с кочегаром).

Успеет новые усы

приобрести Роман.

И мы обзаведёмся, Саш,

по-сочински загаром.

И Оля, бабушка твоя,

довяжет сарафан.

Лишь только бы хватило сил

у бабочек кружиться

над этим домиком среди

антоновок и груш.

И пусть на фото, что висит,

не выцветают лица.

И пусть на плюшевом коте

не выцветает плюш.

Обрывок сна

Память, присядь на скамейку Тверского

(это – бульвар, если ты позабыла)

и посмотри, не проходит ли снова

девушка Лэйла (а может быть, Лила).

Прошлого века история эта

так надоела, что снится ночами.

Ночь, изведёшь ты любого поэта

письмами девушек с их сургучами!..

Лэйла не пишет. Но в саване белом

все-таки кто-то стоит на балконе.

«Это – любовь?..» – я спрошу между делом,

бром (две таблетки) держа на ладони.

«Это – причуда капроновой шторы,

лунная пыль где осела, наверно», —

сон возвращается из коридора

с томиком Пушкина или Жюль Верна.

«Спи, – говорит, – и не трогай старуху

(память, а может быть, Лэйлу и Лилу)».

… По тополиному – с Лэйлою – пуху

тихо приходим к любви на могилу.

На мотив Саши Соколова

Для того, чтобы книга имела начало,

надо ветку спилить и наделать бумаги,

чтобы ветка потом эту жизнь означала

и смотрела на лес и лесные овраги.

Где сидела на ней не единожды птица.

Где по ней пробегали порою бельчата.

Неплохая на ветке открылась страница.

Не единожды жизнь там бывала зачата.

Даже Пляскину Вите хвататься за ветку

приходилось, когда оттопыривал уши

юго-западный ветер, сдувая соседку

с огорода её, где посажены груши.

И Норвегов, имея на местности дачу,

мог завидовать ветке, а стало быть, птице,

стрекозе, бумерангу, новеллам Боккаччо,

из которых торчат итальянские лица

(и не только)… «Увижу ль последнюю точку

на последней странице?..» – висит над рекою

знак вопроса. Вода набирается в бочку.

Огурцы воскрешаются из перегноя.

«Так воскреснем и мы!..» – утешает кадило

в этой книге, где щепочка вместо закладки.

… Не сошли мы с ума – по всему выходило.

… Просто были в судьбе кое-где опечатки.

* * *

П. Корнилову

Павел, к исходу лета стала ясней картина:

сад провожает лейку (ну, и меня в придачу),

даже вокруг лопаты – новая паутина…

Значит, эклога эта скоро покинет дачу.

Бекишев Юра как-то лейку хвалил и грабли —

дескать, хозяин цепко держит руками почву.

Ноги мои устали. Руки мои ослабли.

Время присесть на лавку. Для тишины и прочего.

А в тишине – комарик. А в тишине – прохожий.

Спросит: туда ли эта, дескать, ведёт дорога?..

Что я ему отвечу?.. Я, человек хороший,

может, уже не местный (если подумать строго).

Мне ли указку делать, мил человек, из пальца?..

Сам я плутал годами в трёх, почитай, берёзах.

Павел, молчу как рыба. Ну, а прохожий – пялится.

Что – дураков не видел в рыбах таких тверёзых?..

Не наступлю на грабли ночью – уже отрада.

Чай на веранде горек. (Не от последней мысли?..)

«Заколотить бы дачу завтра, – подумал, – надо».

«Надо», – вода вздохнула в вёдрах на коромысле.

Григорий ГАЧКЕВИЧ. У жизни на руках

Весеннее

Разлететься семенами,

Прорасти бы мне травой,

Был хотя бы временами

В прошлой жизни я живой.

Взмыть бы криком в небеса,

В чистый ветер обернуться

И услышать голоса:

Времена ещё вернутся.

Выше боли

Выше боли – только небо,

Где слова и облака,

С кем я был и с кем я не был —

Умолчит моя строка.

Не вернуть, не объясниться,

Не проститься, не простить.

Это даже не приснится,

Непривязанная нить.

Выше неба взмыла птица,

Выше слов легла печаль,

Я ворочаюсь, не спится.

Мне не больно. Просто жаль.

Дым

Тонко скрученным платочком

Из трубы выходит дым,

Время движется по точкам,

Мысль идёт по запятым,

Чувства прыгают пунктиром,

Где-то в скобках, где-то без,

Дым уходит к чёрным дырам

Сквозь прозрачный свет небес.

Отражение

Мир в душе отражается,

Как в реке – небосвод.

Кто-то c чем-то сражается,

Кто-то просто плывёт.

Дни, лишённые отчества.

Память – в чёрных кострах.

Страх внутри одиночества -

Это больше, чем страх.

Жизнь на грани забвения

Выручает строка,

Где плывут без сомнения

Над рекой облака.

Ответ

Нет, я совсем себя не мучаю,

Когда от случая я к случаю

В свою тоску, тоску дремучую

Спускаюсь, как шахтер в забой.

Мне в темноте той легче дышится,

Там пенье птиц совсем не слышится,

И ветвь под ними не колышется,

И можно быть самим собой.

Не осталось

От терзавшего душу надлома

Не осталось уже и следа,

Боль моя, ты, как звук, невесома,

Ты с годами ушла в никуда.

Анонимно строчившим доносы

Я отвечу, что почерк не скрыть,

Но меня не тревожат вопросы:

Я сумел поседеть и остыть.

Я спокойную жизнь примеряю

И бокал поднимаю с вином,

Только что-то одно я теряю

И жалею о чём-то одном.

Память

Осыпается память словами,

Будто память – изменчивый лес,

Где чернеют деревья ветвями

На сереющем фоне небес.

Мне свинцовый оттенок всех ближе,

Я его добавляю в слова,

И становится небо всё ниже,

И кружи́тся быстрее листва.

Сон тяжёлый на грани рассвета,

Не дающий покоя вопрос,

Как забыть то далёкое лето,

Тихий шёпот и запах волос.

Коты

Коты молчаливые – на голых осенних ветках,

Коты невесёлые, будто бы заперты в клетках,

Жмутся плотнее друг к дружке, мёрзнут, но всё же сидят,

Взглядом ищу их глаза, коты на меня не глядят,

Котам не нужно смотреть, они всё чувствуют шкурой,

Коты понимают: я – просто прохожий понурый.

Песня

Человек поёт про счастье,

Про деревья во дворе,

Про любовь к соседке Насте,

Что случилась в сентябре.

Человек поёт про счастье,

Вы послушайте его,

Но, пожалуйста, не сглазьте

Человека моего.

Он не то чтоб полон страсти,

Это было бы смешно,

Человек поёт про счастье,

Просто выглянув в окно.

На берег вытащены лодки

На берег вытащены лодки,

Лучом пульсирует маяк,

Плесни в стакан хотя бы водки,

С тобой допили мы коньяк.

Ты прав: не знали мы расклада,

Не в наших силах было знать,

Но «осторожностью» не надо

Мужскую трусость называть.

Живи и дальше осторожно,

Но годы светлые не тронь,

Тогда за дружбу было можно

Легко и в воду, и в огонь.

Среди снегов

Среди снегов, среди теней,

Летящих птиц над полем белым,

Уйду я прочь в один из дней

Непонятым, обледенелым.

Потянут птицы тени ввысь,

Я на снегу оставлю строки,

И будут в спину мне нестись

Людей привычные упрёки.

Уйду на поиски тепла

Туда, где дышится весною,

Очисти, снег, всё добела

И тихо скрой следы за мною.

С тобой

За окном сыплют снежные хлопья,

Льётся свет тишины изнутри,

Только ты не смотри исподлобья,

Ты с надеждой в окно посмотри.

Повернись ко мне ровной спиною,

Погляди на кружащийся снег,

Если снова ты рядом со мною,

Не замыслю уже я побег.

И готов я с судьбою смиряться

И прожить еще жизней штук пять,

Чтобы в каждой из них повторяться,

Чтобы имя твоё повторять.

Ледоход

Нарезается ломтями

На реке весенний лёд.

Всё, что было между нами,

Вряд ли вновь произойдёт.

Устремились к морю льдины,

Им до моря не дойти.

Были мы с тобой едины,

Но теперь не по пути.

Душный шарф, натёрта шея.

Ненавижу холода.

На реке сквозь лёд, синея,

Прорывается вода.

Стало легче

Стало легче, стало веселее

И спокойней стало на душе,

Словно моряком висел на рее,

А теперь я – в новеньком «Порше́».

Пусть качал меня колючий ветер,

Прокачусь я снова с ветерком,

Я уже свой страх последний встретил

И умру счастливым моряком.

Постарев за несколько мгновений,

Прочь скорей гоню тоску-печаль,

За борт тех, кто ищет сожалений,

Жму я до упора на педаль.

Родом из растений

Мне кажется, я – родом из растений,

Я близок с распустившимся листком,

И радуюсь тому, что в день весенний

Обласкан буду солнечным лучом.

Стою́

Твержу себе, что я чего-то сто́ю

За то, что я не падаю – стою́,

И этой в общем истиной простою

Я перепроверяю жизнь свою.

Каталась дочка на коньках

Каталась дочка на коньках,

А я кричал ей «Ох!» и «Ах!»,

Кричал, переживая.

Переживал за скользкий лёд,

За то, что вдруг да упадёт,

Вся хрупкая такая.

Но нет, она неслась вперёд,

И был надёжным чистый лёд,

И смолк я, не мешая

Ей дальше мчаться и кружить,

В себя поверить, просто жить.

Она уже большая.

Успокоение

Успокаивает мир

тем, что есть моря и волны,

Есть приливы и отливы,

и воды круговорот,

Мы бежим к волне с тобой

ожиданий светлых по́лны,

И летит волна от нас,

а затем наоборот.

Погружаемся в неё,

веря в то, что дна коснёмся,

И ногами ощутим

мы с тобой земную твердь,

И по морю мы пойдём,

ты не бойся: мы вернёмся,

Мы по кругу обогнём

поджидающую смерть.

Картине Рене Магритта «Влюблённые»

Нам стал не нужен белый свет,

Для нас без нас пространства нет,

Нас невозможно разомкнуть,

А только в саван обернуть.

Так и живём с тобой вдвоём,

Молчим и больше не поём,

И от весны с тобою мы

Дошли бездумно до зимы.

Пролетали журавли

Горизонт синел вдали

Ниточкою тонкой,

Пролетали журавли

Над родной сторонкой.

Пролетали журавли

Вровень с облаками,

По твоим щекам текли

Слезы ручейками.

За тебя и за страну,

И за всех, кто с нами,

Уходил я на войну

С лютыми врагами.

Уходил я на войну

И тебе дал слово:

Обязательно верну

Я себя живого.

Я дорогою в пыли

Уходил с котомкой,

Пролетали журавли

Над родной сторонкой.

На реке

Всё, как всегда. Невозмутимо

Направо движется река,

На небе еле уловимо

Плывут налево облака.

В траве оставлен старый «велик»,

Стою, разутый, на песке,

Есть берег здесь и там есть берег,

Пусть через реку, вдалеке,

Любить мне хочется всё это,

И даже что-то написать

Не в гигабайтовость планшета,

В котором «облако» есть где-то,

А в пожелтевшую тетрадь.

В тетради многое затёрто,

Местами чуть ли не до дыр,

Но есть слова другого сорта,

Другой объём имеет мир.

Ты, пристёгнутый ремнями

…ты, пристёгнутый ремнями

Средневозрастной тоски,

Пролетаешь над домами

Вдоль извилистой реки,

Где друзья есть по соседству, —

Все такие же, как ты,

Где не знаешь цену детству,

И с тобою все мечты.

Всё воздушно, невесомо,

Ты – у жизни на руках,

И у старенького дома

Рядом речка в двух шагах.

Да сдалась тебе та речка:

Еле видно с высоты! —

Но в окошко, как в колечко,

Неотрывно смотришь…

Начало

Возможно, всё когда-нибудь

Придёт к гармонии начала,

Ты просто рядом где-то будь,

Там, где в лесу сова кричала.

Но, может, не было совой

То, что взлетело с тёмной ветки,

Не думай больше головой,

Не расставляй на сердце метки.

В начале будь, в начало верь,

Ищи тот миг неуловимый,

Когда ещё закрыта дверь,

И ты почти неуязвимый.

Облако

Повисло облако сосной,

Проросшей в небо вверх корнями,

Укрытой снегом в летний зной,

С едва заметными ветвями.

Сосну на небе удержи

Ты, как угодно: мыслью, взглядом,

Но чертят линии стрижи

Своим таинственным обрядом.

На миг всего лишь пропадёшь

Ты в лабиринте птичьих линий,

И ощутишь на сердце – дрожь,

И вместо снега – лёгкий иней.

Сестра-тоска

Приведи, тоска-сестра,

К водам медленным Днестра.

Там под тополь усади,

Пусть утихнет боль в груди.

Пусть соседний шумный клён

Приглушит мой горький стон.

А потом веди меня

Вдоль реки к закату дня.

И в шуршание песка

Брось меня, сестра-тоска.

Осенние костры

Люблю костров осенних запах —

Уютно в поле, словно в доме,

И я, как пёс на сильных лапах,

Ступаю с хрустом по соломе.

Иду к давно опавшей роще,

Иду, вдыхая ветер с дымом,

Хочу мечтать сегодня проще:

О чём-то сбыточном и зримом.

И наслаждаться сном природы,

Оставив боль кострам горящим,

И не считать ни дни, ни годы,

А жить спокойно, настоящим.

Пустое сердце

Ты с блеском в глазах

через тонкую соломинку

Наслаждалась щедростью

горячего сердца,

Может, тебе это было в диковинку,

А может быть, просто хотелось согреться.

И когда не осталось

ни капли на донышке —

Обычное дело

для питейной ёмкости —

Ты, улыбку стряхнув, вычистив пёрышки,

Тихо ушла, но к чему эти тонкости.

Жестяное сердце

Сердце моё покрывается жестью,

Чёрные слёзы по жести стучат.

Всё, что хотел я – с тобою быть вместе,

Дом у реки и за окнами – сад…

…Ветви колышутся, тихо роняя

Пахнущий свежестью «белый налив»,

Было легко жить вначале, родная,

Сердце своё для тебя отворив…

…Что ни строка, то написана плохо.

Серый рассвет. Без пятнадцати шесть.

Сил не найти для глубокого вдоха,

Падают слёзы и бьются о жесть.

Полуденное

Небо давит, солнце душит,

И в руках сомкнулась книга,

Клонит к медленному сну.

Зной полудня сердце глушит

На скамейке в парке тихом,

В вязком воздухе тону.

Сквозь ресницы солнце вижу,

Погрузившееся в небо,

Словно свет от маяка,

Забытьё всё ближе, ближе,

И успеть запомнить мне бы

Эту жизнь и облака.

Николай РОДИОНОВ. Светящиеся точки

Восьмого марта о войне

«Мир спасёт красота» – на фронтах эта фраза звучит

В адрес женщин сурово, да нет – издевательски даже.

Красота наших женщин, конечно, не меч и не щит.

Почему же они в эти дни у Отчизны на страже?

С автоматами, в касках и бронежилетах они

Защищают гражданских – детей, стариков и старушек.

Рядом враг, рядом бой, рядом рвутся снаряды… Храни

Их Господь, их красивые, нежные лица и души.

Гибнут женщины, гибнет на наших глазах красота.

Гибнут с ними, родными, ещё не рождённые дети.

Не стихает война в женский день и во время Поста —

Неужели никто за убийства людей не ответит?

Говорят, люди бьются за веру, во имя любви

То ли к Родине, то ли к навеки покинутым семьям.

Может быть, но ведь кто-то амбиции тешит свои,

Кто-то в бой ради денег идёт, отметая сомненья.

Было время – вожди возглавляли войска на конях

И с мечами в руках, демонстрируя честь и отвагу.

А теперь разве только колено вожди преклонят

Перед памятью тех, кто от фронта не сделал ни шагу.

Жаль погибших мужчин, молодых и бесстрашных парней,

Но ещё больше жаль красотою увенчанных женщин.

Надо каждую холить, с колен не вставать перед ней,

А не в бой посылать, где противник зубами скрежещет.

8.03.25

Всего одна лишь

Вот и вечер, вот и солнце наклоняется к земле.

День прошёл, и остаётся согласиться с этим мне.

Соглашаюсь, дни – как дети, беспокойны и шустры.

В цель с поправкою на ветер целился и глаз прикрыл,

Но – промазал, так уж вышло. Видно, цель не для меня

Установлена Всевышним, как всегда, в начале дня.

Цель простая – золотая, яркая – ну как мечта.

Утром, в спальню залетая, ходит-бродит вдоль луча.

Правда, ждёт совсем недолго, не успеешь – улетит.

И останется тревога – как тяжёлый монолит.

Не успеешь – не узнаешь и не сможешь в цель попасть.

Для тебя – всего одна лишь, пусть и всей вселенной, часть.

Попадёшь и станешь с частью этой ты непобедим,

А не дашь свободу счастью, так и будешь жить один.

8.03.25

Мы матерели

Мы, ремонтируя мартены,

На домны глядя сверху вниз,

Ох, матерились, матерели,

Но подлости не поддались.

Стальная, мощная закалка

Спасла рабочий мой настрой,

Когда всех чувств велась огранка

И мыслей жизнью непростой.

Неблагодарным быть негоже,

И я забыть о том не смог,

Где мой характер был заложен

В начале пройденных дорог.

Не мне судить, насколько ярким

И честным был мой долгий путь,

Но горд я тем, что после варки,

Проката трудно сталь согнуть.

Она звенит, она пружинит,

Когда сгибают, и во мне.

Мы с нею Родине служили,

Закалку получив в огне.

9.03.25

Достаточно улыбки

Всё здесь, всё здесь, передо мной,

Но мне сейчас всего не надо —

Достаточно улыбки, взгляда

Вон той, красивой, молодой.

Блестит улыбка, взгляд открыт

И бесконечно мил, приветлив,

Притягивает, как магнит,

Но вот кого? – кто мне ответит?

Нет, отвечать не надо – сам

Я, к сожаленью, догадался:

Взгляд, устремлённый к небесам,

Искать не может ловеласа.

А если нужен ей жених,

И утруждать себя не надо:

Вокруг так много страстных их

Исполненных надеждой взглядов.

Сам говорю себе: раскрой

Глаза свои – причина в том лишь,

Что взгляд, исполненный тоской,

И ей претит, коль юность вспомнишь.

Сам возмущался всякий раз,

Сверкая искорками злыми,

Когда вдруг замечал призывный

Взгляд утомлённых жизнью глаз.

9.03.25

Никуда мне не надо

И сегодня идти никуда мне не надо.

Слава Богу, еда в холодильнике есть.

Мне не надо какие-то рушить преграды

И отстаивать чью-то свободу и честь.

Да никто и не ждёт от меня этих действий,

Даже мненья мои не нужны никому.

Вот сижу, множу вымыслы так же, как в детстве

На печи в неказистом своём терему.

Никуда не пойду, буду рыться в бумагах,

Пропитавшихся пылью, похоже, насквозь.

Завтра, может быть, всё же дойду до продмага

И куплю – вспомнить вкус – виноградную гроздь.

А сегодня, устав, полежу на кровати,

Теленовости с тех же фронтов посмотрю.

Кровь парней и мужчин снова к горлу подкатит,

И замечу я сам, что чрезмерно угрюм.

И стихи, говорят, у меня безотрадны,

Беспросветны, как слёзная ночь в октябре.

Слёз хватает, и тех же реляций парадных,

Причиняющих боль, а кому-то и вред.

Не пойду никуда, мне на фронт уже поздно,

Поздно даже гулять по бульвару вдвоём.

Из окна посмотрю на луну и на звёзды,

Насмотревшись в окно телевизора днём.

10.03.25

Свет строки

Устал. Стихия одолела

Меня, слепившая меня

Из крохотных души и тела,

Чтоб на свою судьбу пенял

И полагал, что занят делом.

А коль не делом, чем же занят?

Кому стихи мои нужны?

Нужны как гимн или как знамя,

Важны как атрибуты лжи?

Пишу, в чём смысл стихов не зная.

Кого-то чувством разволнуют,

Кого-то в чувство приведут?

Нет, цель преследовал иную,

Дыханье не считал за труд,

Духовным полня плоть земную.

Кто наделил меня таким,

Как люди говорят, искусством,

Чтоб не впустую дни текли

И, даже если было грустно,

Сиял призывно свет строки?

Но – что поделаешь! – устал

Всецело исчерпавший душу.

Волшебный потускнел кристалл,

И свет померк, и звуки глуше

Вокруг Голгофы и креста.

11.03.25

Никудышный пророк

Март сегодня удивляет и пугает:

Неужели он предвестник жутких дней —

Летних дней по измывательской программе,

Что покончат с жизнью суетной моей.

Всё, конечно, может быть совсем иначе,

Могут летом разгуляться холода,

Вспомнив будто бы о зимней неудаче

И решив за это грешным нам воздать.

Был бы рад я, если б так вот всё и было,

Ветер северный к нам тучи нагонял

И меня все дни от холода знобило,

Как в ущелье тёмном между голых скал.

Зря надеюсь – лето снова будет жарким,

Буду снова задыхаться и потеть,

И не только я измученным и жалким

Буду выглядеть, ведя подсчёт потерь.

Впрочем, что я так безудержно пророчу?

Март прекрасен, ласков легкий ветерок,

День длиннее с каждым днём, а ночь короче.

Всё ж надеюсь, никудышный я пророк.

11.03.25

Светящиеся точки

Во тьме светящиеся точки не зёрна ли, не звёзды ли?

Не те ли светлые годочки, что нынче прячутся вдали?

И звёзды, и, конечно, зёрна моей темнеющей души,

С которыми держался скромно, но как-то раз раздать решил.

И раздавал, рассыпал много помимо рук, помимо глаз,

Но ничего не скрыв от Бога в душе, что делом увлеклась.

Судите строго, отвергайте всё, что ни предлагал бы вам

На старте жизни, на закате, но я внимал Его словам.

Мне самому порой казалось, что зёрна гибнут, гаснет свет.

И мной овладевала вялость и даже лень в расцвете лет.

Воспрянул – звёзды засияли, посыпались со всех сторон.

Толкнул ли душу Бог, сама ли очнулась, знает только Он.

Что б ни случилось, я доволен: не просто так живу – творю

Согласно с той великой долей – путь ко Всевышнему торю.

12.03.25

Первого апреля

Словно первоапрельский обман –

Ранним утром звучит голос чайки:

«Не скучайте, вставайте, встречайте!..»

Солнце тоже торопится к нам.

Настаёт замечательный день –

Тёплый, первоапрельский, весенний,

Подходящий вполне для веселья,

С серой тучкой слегка набекрень.

Соглашаюсь: скучать ни к чему.

И послушно встаю встретить солнце,

А оно уже встало, смеётся,

А над чем – я никак не пойму.

То ли шутит само, то ли с ним

Шутят чайки, звеня голосами,

И смеются над шутками сами,

Шумно радуясь утру весны.

Это раннее утро во мне

Тоже тихий восторг пробуждает.

У всего, что я вижу, душа ведь

Тоже есть, и разумна вполне.

Понимает природа – апрель

Наступил, всех к любви призывает.

Время чувственных сладостных мает —

И в душе – соловьиная трель.

1.04.25

* * *

Разгорается рассвет,

Вьются в чистом небе чайки.

Нет любви – и счастья нет.

Исключения случайны.

Ну, допустим, как сейчас:

Нет любви, а сердце радо,

В нём слова, в ответ лучась,

Яркой вспыхнули тирадой.

Солнце, солнышко встаёт

Над моим родимым краем!

Неоглядный небосвод

Взору настежь раскрывая.

Взору, страждущей душе,

Утомлённой жизнью мрачной.

Как же мир похорошел

В сфере солнечно-прозрачной.

Розовеют тополя,

На ветвях набухли почки.

Все печали утолят

Дни, что так вот непорочны.

Щедро делится апрель

Синевою, теплотою.

Соловей в душе запел

С целью явно не пустою.

3.04.25

Нет справедливости

Нет известий, что дети чиновников

Погибают сейчас на фронтах.

Фронтовая причудлива хроника:

Лишь во вражьих войсках смерть и страх.

И бегут, и сдаются, и каются…

Кто же нашим войскам не даёт

Украинцам, полякам, британцам

Дать от наших ворот отворот?

Почему продвигаются медленно,

Будто нехотя наши полки?

Почему – и кому это ведомо? —

Славе русских штыков вопреки?

Мы как будто забыли историю.

И оружия нашего мощь

Вражью спесь сбить не может, которую

Охладить мог бы проклятый вождь.

Пол-Европы прошли наши воины

С грозным именем в жарких сердцах,

На победу лишь были настроены

От начала войны до конца.

Трудно многих понять, трудно вынести

Боль за наших бойцов, за страну:

Нет в ней нынче былой справедливости,

И не все ощущают войну.

4.04.25

Лютует север

Лютует север за окном, лютует ветер,

Пылят обочины, покрылись лужи льдом.

Не сразу в воздухе снежинку я заметил,

Наш вдруг толкнувшую пятиэтажный дом.

И вздрогнул я, и, съежившись, отпрянул

От напитавшегося сумраком окна.

Весна явилась, прилетели чайки рано,

Как неожиданная радость, нынче к нам.

Но, как обычно, радость долгой не бывает.

Сменился ветер – отступила благодать,

Мечта исчезла о земном цветущем рае,

Который я напрасно тщился увидать.

Набухли почки, кое-где зазеленели,

Пробилась свежая и нежная трава,

И детский смех наполнил двор, и вновь качели

Взлетают к небу за моим окном с утра.

Еще вчера я это видел, это слышал,

Сияло солнце целый день позавчера.

Конечно, это было щедрым даром свыше,

Иная версия душой исключена.

Но вот прервал своё затворничество север

И налетел, как ворог, посреди весны,

И весь запал её как будто бы растерян,

И крики чаек в эти дни весьма грустны.

6.04.25

Мне казалось

Между нами, увы, непроглядные годы:

Между мною и тем озорным пацаном,

Что обиды легко забывал и невзгоды,

Потому что мечтал каждый день об одном.

А верней – об одной – о любви неразлучной.

И мечтал, и украдкой глядел ей в лицо.

Мне казалось, что нет ничего в мире лучше,

Но молчал, хоть и не был ничуть гордецом.

Как я сильно страдал! Но сказать не решался…

Да какое там!.. – близко не мог подойти.

И судьба не смогла предоставить мне шанса,

Мимо счастья провёл и пути серпантин.

Позже, встретив её, был я разочарован:

В бледном лике её – ни красы, ни тепла.

Неужели других я не видел девчонок?

В юном сердце огонь, затмевая, пылал?

Но и позже любовь оставалась мечтою.

Находил и терял, и опять находил.

А теперь не ищу, не страдаю, не строю

Планов счастье найти. Бог ведь тоже один.

Мне казалось, что жизнь без любви невозможна,

Как без солнечных ярких и тёплых лучей.

Сила плотской любви, лишь страдания множа,

Не запомнилась мне больше, право, ничем.

7.04.25

Подул норд-ост

Снег запоздалый укрывает землю,

Притормозил восшествие весны.

И я поник, простужен вместе с нею,

Сограждане не менее грустны.

И чайки замолчали, не летают,

Не будят громким криком по утрам.

И даже голубей не вижу стаю,

По южным так скучавшую ветрам.

Но вот подул норд-ост и снег нагрянул,

Как будто ждал, когда взойдёт трава,

Чтоб нанести и ей такую рану,

Как мне, когда собою укрывал.

Я этот снег стряхнуть теперь не в силах,

Мне не разгладить старческих морщин.

И кажется, что в жилах кровь застыла,

А голова, как лёд, с утра трещит.

Свой снег не называю запоздалым.

Дождался – поседела голова.

Дождался – и весна опять настала.

Зачем же снег и грустные слова?..

8.04.25

Всё опровергли

Что этот день привнёс в мои раздумья?

Всё те же мысли мучают меня:

Шёл напролом, менял столы и стулья,

Казалось, сам себе не изменял.

Спешил взойти, но вскоре нарывался

И по наклонной скатывался вниз.

Всё, что и как ни делал, – всё напрасно,

А годы ждать не могут – вдаль неслись.

Как делают карьеру, стало ясно

Мне вовсе не вчера – давным-давно.

Но я не мог копировать всевластных,

Им подражать, быть с ними заодно.

Но – был, поскольку всё – и власть, и деньги —

У них, дают работу и жильё.

Честь, совесть, доброта… – всё опровергли

Борцы за счастье личное своё.

Жалею ли, что жил под их пятою,

Что не сумел всевластных обойти?

Я сам в себе такие замки строю —

Не снились им на их кривом пути.

Как ни рядились в тоги лихоимцы,

Останутся в народе навсегда

Мои не приголубленные птицы,

Летящие сквозь мрачные года.

14.04.25

* * *

Опять живу и снова верю в чудо,

Не разольюсь, ныряя сквозь песок.

Моя судьба, пробившись отовсюду,

Удержит мой возок за волосок.

Мой скит не спит, таращит зенки в небо,

Зовёт Любви облапанную весть.

А вид мой жуток, вид мой непотребен

Ни для небес, ни для земных невест.

Но нет креста и, значит, воскресенья,

И кровь моя лишь пачкает бинты:

Нельзя сойти с пути прощённым всеми,

Не пережив гнобившей всех беды.

Я одинок, и с тем уже смирился,

И тем живу, роняя лепестки

На берег, где ни лайнера, ни пирса

И дальше носа не видать ни зги.

Душа

Склеротичный хребет,

а душа… В ней же – шторм

и мечты о полёте —

свободном, высоком!

Я всё время терялся в догадках: за что

мне судьба испытаний

подбросила столько?!

С этой мрачной, могучей,

мятежной душой

устоять на ногах

нелегко и непросто.

А душа: «Успокойся, пройдет всё…»

Прошло:

вот он – тихий

и необитаемый остров.

Пигмалион

Живёт, творит Пигмалион

за невозвратными веками,

и так же, как когда-то он,

я полюбил красотку в камне.

Пусть Галатея не жива,

не слышит и не ощущает,

меня и это не смущает:

к чему слова,

к чему слова —

пустые наши обещанья?

Зачем движенья рук и ног,

которым всё уже не ново?

Всему свой срок,

всему свой срок…

Как это мне, увы, знакомо:

ничьей я верностью не скован.

Любить живых – какая блажь!

Устав от женского коварства,

я стал другим. Готов поклясться,

что это вовсе не кураж.

Мне в сердце каменном её

ни счастья не найти, ни горя:

я вовсе не её герой.

Как хорошо не быть героем!

Её одну, её одну

я ждал на дальнем побережье,

и, сбросив робости одежды,

я вместе с ней пойду ко дну.

Осенний вальс

Летит осенний лист,

и вальс Шопена

звучит в янтарном солнечном восторге,

и до того душа моя блаженна,

что ей в груди теснее, чем в остроге.

Сорвался с ветки лист,

но дальних странствий

осенняя пора не обещает.

В её сквозном,

до самых звёзд,

пространстве

Шопен звучит, как будто на прощанье.

Пришла пора —

и жёлтый лист сорвался,

и солнечные струны зазвучали,

но даже в этом,

лёгком ритме вальса

любой итог – и жест, и взгляд —

случаен…

Суета сует

И мы с тобой застали времена,

и нас с тобою времена застали,

своими православными крестами

о бренности напомнившие нам,

об искупленьи, смысле бытия

среди соблазнов истинных и мнимых,

но, как и прежде, мы проходим мимо

Голгофского Креста, душа моя.

24.04.2025.

Евгений ЧЕКАНОВ. «С Отчизною своей, права она иль нет…»

Стихи недавнего времени

Очевидец

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые…

Ф.И. Тютчев

И снова гудят небеса от огня

И хлещет железо по лицам…

Спасибо, Господь, что сподобил меня

Стать новых времен очевидцем!

Но что предлагаешь Ты мне созерцать

В жестоком Твоём мирозданье?

Что нового, Боже? Всё то же опять

Страданье… страданье… страданье…

Орфей. 2024

Жужжат беспилотники, ухает тяжкий фугас,

Сжимается сердце от женского вопля истошного.

Грохочет эпоха – и с визгом вонзаются в нас

Забытые звуки, осколки великого прошлого.

Бессонный Орфей, разрывая родной окоём,

Мелодию времени ищет вслепую: не эта ли?

Но тщетны попытки. И мины скулят о своём,

И те чудаки, что себя называют поэтами.

Разломы

Снова темная магма кипит,

Снова смерти, раненья, увечья…

Из разломов этнических плит

Плещет алая кровь человечья.

То ли хмель в той крови, то ли яд,

Не изведаешь, не изувечась.

Над разломами ведьмы висят

И лютует полночная нечисть.

Погружается мир в темноту

И гадают эксперты испуга:

Это трется плита о плиту,

Или плиты ползут друг на друга?

Что впустую гадать! Всё равно

В темной магме мы тонем и сами.

То, что глазу увидеть дано,

Каждый видит своими глазами:

На развалинах братской любви

Буйно пляшут алчба и свобода,

И отходит, купаясь в крови,

Однокровный народ от народа…

Огненный вал

Окруженная огненным валом,

Вдалеке от земных пустяков

Ты стоишь – и во взоре усталом

Бродят тени минувших веков.

То коричневый отблеск, то красный

Промелькнет – и уйдет в никуда.

А во лбу, словно призрак ужасный,

Полыхает, не гаснет звезда.

Но стоишь ты за огненным валом,

Своим собственным светом светя,

И в мечтанье своём небывалом

К небесам воздымаешь дитя.

На скрещении счастья и горя

Там, где прадед пахал и певал,

Ты стоишь – и от моря до моря

Простирается огненный вал.

Дверь

Слышны нам через щель

хвалы вину и хлебу,

но дышит смрадом пасть

того, кто всех лютей:

он рвется в мир земной —

и сполохи по небу

мелькают тут и там,

как проблески когтей.

Но не ворвется он

в наш бренный мир, о други!

Упёршись что есть сил

ногами в шар земной,

вздыхая и сопя,

краснея от натуги,

Россия держит дверь

могучею спиной.

С Отчизною своей

С Отчизною своей, права она иль нет,

Быть должен заодно любой большой поэт,

А маленькие – пусть кидают укоризны.

Кто прав, кто виноват, потомки разберут

И беспристрастный суд свершат… Но высший суд

Поэту не простит предательства Отчизны.

Мы больше не колония!

Мы больше не колония!.. Гуляйте

Без нашей нефти, газа и зерна.

Рятуйте, критикуйте, нападайте,

Но всё равно не выйдет ни хрена.

Мы больше не колония!.. Советы

Отбросим прочь – от слова насовсем,

А долларом оклеим туалеты…

Твоим путем шагаем, дядя Сэм!

Устрашившийся Иван

И пошли они, солнцем палимы…

Н.А. Некрасов

Что задумался ты над судьбою страны,

Свет-Иван, колесящий по свету?

Горизонты вперед века на три видны:

У империи выбора нету.

Вот такая страна, вот такая судьба,

А не хочешь – меняй без оглядки.

Все сомненья стирая со взмокшего лба,

Салом бегства намазывай пятки.

Этим салом намазали жирно тебе

Горизонты иные. Давай-ка,

Убегай, уезжай!.. По широкой судьбе

Колеси, устрашившийся Ванька!

Будешь жить на земле, как безродный бурьян,

Обжигающим солнцем палимый.

По душе ль тебе отчее имя, Иван?

Поменяй его срочно, родимый!

И лицо поменяй, и зашей себе рот,

Чтоб не вякнуть чего по секрету…

Горизонты видны века на три вперед,

У империи выбора нету.

Инопланетянин

Снег, освещённый солнцем, щуриться заставляет

Дремлет седая ива, в синь окуная тень.

Где-то рыдает горе, где-то война стреляет,

А на твоей планете – мартовский яркий день.

Люди твоей планеты молча бредут по парку,

Щурятся, поглощая тающий теплый свет.

Скоро придёшь домой ты, тихо пройдясь по марту,

И поглядишь с экрана вести с других планет.

Что там, на тех планетах? Крики, пожары, взрывы,

Кровь на бетонных плитах, битые кирпичи…

А на твоей планете дремлют седые ивы

И на сугробы марта солнышко льет лучи.

Кто-то убит при штурме, кто-то осколком ранен,

Кто-то опять вернулся в тающий батальон…

Что тебе эти вести? Ты – инопланетянин.

Кликнешь своей лентяйкой – и погрузишься в сон.

Может быть, в яму взрыва скатишься в этом сне ты

И побежишь по грязи, плача и матерясь,

Может быть, там слетишь ты с мирной своей планеты,

Может быть, там наладишь с нашей планетой связь.

Слизни

Поналезли кругом

Слизни лжи и подвоха…

Проходным сапогом

Растопчи их, эпоха!

А потом, покривясь,

Сбрось навеки с дороги

Эту склизкую грязь,

Чтоб не пачкала ноги.

Если ж ныне тебе

Жалко всякую душу,

Предоставь их судьбе —

Брось в обочную лужу.

Пусть уходят на дно —

Переждать суматоху…

Слизнякам не дано

Обездвижить эпоху.

Во время войны

Во время войны разделяется мир

На сущих – и стёртых судьбою,

На тех, кто сбежал через тысячи дыр,

И тех, кто заткнул их собою.

Во время войны голосит в темноте

Всё та же слезинка ребенка

И стынут в глухом онемении те,

К которым пришла похоронка.

Во время войны заполняется морг

Телами, что были любимы.

…А после войны начинается торг,

Кому там и сколько должны мы.

Кукушка

У нас военная страна:

Всё Ломоносовы да Пушкины.

Но наступает тишина

И вопрошаем у кукушки мы:

«Сколь жить осталося, скажи,

Нам в этом мире, злом и суетном?»

И с замиранием души

Ждём, что она там накукует нам.

Висит над миром тишина,

И сердце жжёт догадка тёмная.

И вдруг: «Ку-ку!» – и допоздна

Она кукует, неуёмная.

Как будто вымолвить она

Желает сквозь густые заросли:

«У вас военная страна,

Сражайтесь, чтоб дожить до старости!»

Солдатские императоры

Где друг, где враг? Что хорошо, что плохо?

О, Русь моя! Мой милый Третий Рим!

Солдатских императоров эпоха

Маячит за сомнением твоим.

В солдатских сапогах своих шагая

По головам, всходя на тёплый трон,

Они увидят, как торговцев стая

Империю грызёт со всех сторон,

Они поймут, где хорошо, где плохо,

Где друг, где враг… Всё ближе, всё видней

Солдатских императоров эпоха.

И я ещё пожить успею в ней.